Book: Завоевание империи инков. Проклятие исчезнувшей цивилизации



Завоевание империи инков. Проклятие исчезнувшей цивилизации

Джон Хемминг

Завоевание империи инков.

Проклятие исчезнувшей цивилизации

Купить книгу "Завоевание империи инков. Проклятие исчезнувшей цивилизации" Хемминг Джон

ПРЕДИСЛОВИЕ

Причиной для написания книги, которую вы держите в руках, послужило любопытство. Почти год я провел в разных районах Перу за изучением исторических памятников. Меня увлекла тема испанского владычества, в особенности взаимоотношения испанцев и коренных жителей Перу. Таким образом, в книге уделено внимание контактам обеих наций, охватившим все слои перуанского общества, начиная с правящих кругов и заканчивая бедными крестьянами и рудокопами.

Моей целью не было рассмотрение социального уклада инков: этой теме посвящено множество прекрасных книг. Я решил описать образ жизни инков, а также испанское общество и трагические последствия гражданской войны, разгоревшейся между завоевателями.

У меня появилась возможность прояснить некоторые неточности, встречающиеся в повествованиях некоторых историков. Было принято считать, что инки сдались испанцам без борьбы. К чести инков должен сказать, что в стране постоянно вспыхивали восстания местных жителей. Захват Кито и второй мятеж Инки Манко ранее не получали подробного освещения в исторической литературе. Мало упоминалось и о Вилькабамбе, где Инка Манко и его сыновья предпринимали попытки сопротивления или сотрудничества с испанскими завоевателями.

Сведения о поведении испанцев в Перу также отличаются противоречивостью. Миф о зверствах испанцев по-прежнему находится под вопросом. Я попытался найти золотую середину между совершенно противоположными мнениями. Этот вопрос предоставляет ученым обширное поле деятельности для исследований и дискуссий. Точная картина жизни Перу в период установления колониального ига появляется после тщательного изучения правительственных и законодательных актов.

Судьба последних инков также представляет большой интерес. Я решил описать жизнь наследников королевского дома Инков и проследить их генеалогическое древо.

Захваченное испанцами Перу было последней высокоразвитой цивилизацией, полностью скрытой от внешнего мира. Но хотя история завоевания кажется поистине фантастической, ее участниками были реальные люди. Я поставил перед собой задачу показать не наследников блистательной и богатейшей империи, а обычных людей, борющихся с врагами. Насколько успешно ее удалось осуществить, судить вам.

Глава 1

КАХАМАРКА

25 сентября 1513 года отряд измученных испанских путешественников пробился через леса Панамы и вышел к океану: это было Мар-дель-Сур, Южное море, или Тихий океан. Эту экспедицию возглавлял Васко Нуньес де Бальбоа, и одним из старших офицеров у него был тридцатипятилетний капитан по имени Франсиско Писарро. Спустя шесть лет после открытия испанцы основали на Тихоокеанском побережье перешейка городок Панаму. Панама стала базой для постройки кораблей, которые предназначались для исследования и использования в своих интересах этого неизвестного моря.

В эти годы развитие Испании происходило как взрыв. На протяжении Средних веков рыцари-крестоносцы Кастилии изгоняли мусульман с Иберийского полуострова. Окончательная победа реконкисты произошла в январе 1429 года со сдачей Гранады кастильцам, которыми командовал король Фердинанд Арагонский. Спустя несколько месяцев в том же году Христофор Колумб вышел на кораблях в Атлантический океан, поплыл на запад и высадился на островах Карибского моря. Последующие годы прошли в установлении испанского присутствия на островах Вест-Индии и в исследованиях северного побережья Южной Америки. Франсиско Писарро принимал участие во многих из этих экспедиций, которые, в сущности, были жестокими, не сулящими награды набегами на племена, жившие в лесах Америки.

Точка зрения европейцев на обе Америки — или, как их тогда называли, Вест-Индию — резко изменилась, когда в 1519 году Эрнан Кортес открыл и вторгся в могущественную империю ацтеков в Мексике. У Кортеса в отряде было только около 500 человек и 16 лошадей, но опыт помог ему одержать победу над союзом восставших против него племен. Благодаря искусной дипломатии, выдержке и безжалостной храбрости своих солдат Кортес завоевал империю, полную экзотического великолепия. Испания, страна с населением менее 10 миллионов человек, захватила территорию, по своему населению и богатству равную себе. Достижения Кортеса развеяли романтические представления испанцев. Младшие сыновья феодалов и испанцы, принадлежавшие ко всем слоям общества, подстегиваемые нетерпением, поплыли через Атлантику в поисках приключений и богатств.

Пока Кортес завоевывал Мексику, испанцы начали исследовать Тихоокеанское побережье Южной Америки. В 1522 году Паскуаль де Андагойя проплыл около 200 миль вдоль побережья Колумбии и поднялся по реке Сан-Хуан. Он искал племя, которое называлось «виру» или «биру»; и название этого племени, изменившееся до «перу», стало названием страны, лежащей далеко к югу.

Три компаньона приобрели корабли Андагойи, и им удалось достать деньги на снаряжение еще одного плавания. Этими тремя были: Франсиско Писарро, Диего де Альмагро — оба они жили в Панаме и являлись там владельцами некоторой собственности — и священник Эрнандо де Луке, который, очевидно, действовал как доверенное лицо судьи Гаспара де Эспинозы, оказавшего финансовую помощь этой троице. Писарро отплыл в ноябре 1524 года с 80 солдатами и 4 лошадьми. Эта первая экспедиция не была успешной: она достигла места, которое испанцы назвали — по понятным причинам — Порт Голода, а Альмагро потерял глаз в стычке с местными жителями у сожженной деревни. Никаких богатств не было найдено вдоль побережья, и путешественникам с трудом удалось уговорить Эспинозу финансировать их следующую попытку.

10 марта 1526 года три компаньона заключили формальный контракт, и Писарро отплыл спустя восемь месяцев. Он взял с собой 160 человек и несколько лошадей, разместившихся на двух небольших кораблях, которые вел опытный лоцман Бартоломе Руис. Экспедиция разделилась: Писарро встал лагерем у реки Сан-Хуан, Альмагро отправился за подкреплением, а Руис поплыл на юг. Впервые корабли Руиса пересекли экватор в Тихом океане, и затем, неожиданно, произошел первый контакт с цивилизацией инков.

Испанские корабли встретили в океане и захватили бальсовый плот, снабженный превосходными парусами из хлопка. Все, кто видел этот плот, не сомневались в том, что он был продуктом развитой цивилизации. Судно плыло по торговым делам с целью обмена изделий инков на темно-красные раковины и кораллы. Поспешное донесение об этом плоте было отправлено королю Карлу I, который также являлся императором «Священной Римской империи» Карлом V. «Они везли много изделий из золота и серебра в виде личных украшений, „…“ включая короны и диадемы, пояса и браслеты, латы для ног и нагрудники; щипцы и погремушки, нити и гроздья бисера и рубинов; зеркала, украшенные серебром, бокалы и другие сосуды для питья. Они везли много накидок из шерсти и хлопка и мавританские туники… и другие предметы одежды красного, малинового, голубого, желтого и других цветов, украшенные разнообразными вышитыми орнаментами с фигурами птиц, животных, рыб и деревьев. У них были крошечные весы, чтобы взвешивать золото… В мешочках для бусин находились небольшие камни: изумруды, халцедоны и другие драгоценные камни и кусочки хрусталя и камеди. Они везли все это, чтобы обменять на морские раковины белого и красного цвета…» Одиннадцать из двадцати человек, находившихся на плоту, прыгнули в море при попытке их захватить, а остальных шестерых лоцман Руис отпустил на берегу. Но троих он предусмотрительно оставил, с тем чтобы, научившись испанскому языку, они стали переводчиками для завоевателей этой загадочной страны.

Руис присоединился к Писарро и повез экспедицию на юг, чтобы исследовать побережье Эквадора. Они приплыли к необитаемому острову Исла-дель-Гальо, острову Петуха, в устье реки Тумако. Это были бесплодные, с влажным климатом берега, изобилующие гибельными мангровыми болотами. Испанцы ужасно страдали. От голода и болезней умирало в неделю по 3-4 человека. Когда экспедиция уже потеряла значительную часть людей, отчаянный вопль о помощи от тех, кто уцелел, достиг губернатора Панамы. 29 августа 1527 года он начал всестороннее расследование и распорядился, чтобы любому, пожелавшему вернуться, была предоставлена такая возможность. Экспедиция продолжалась главным образом благодаря фанатической решимости Франсиско Писарро. На песке острова он провел линию и бросил своим людям вызов: кто хочет, пусть пересечет ее и останется с ним. Тринадцать смельчаков сделали это. Они остались с Писарро на острове и обеспечили продолжение экспедиции.

На следующий год упорство Писарро было вознаграждено. Он поплыл на юг только с горсткой солдат, имея своей целью лишь исследование, а не вторжение, для чего не было взято почти никакого оружия. Экспедиция вошла в залив Гуаякиль, и взорам открылся первый город инков Тумбес. Благородный инка посетил корабль, и испанец Алонсо де Молина сошел на берег с подарками: поросятами и курами. Высокий и стремительный грек Педро де Кандия высадился вместе с ним и подтвердил описание Тумбеса Молиной как города, в котором царит установленный порядок. Здесь наконец-то искатели приключений нашли развитую цивилизацию, которую они искали с таким пылом. Кандия сильно поразил воображение местных жителей, выстрелив в цель из аркебузы, но эта первая встреча между испанцами и инками была очень сердечной.

Писарро проплыл вдоль побережья Перу до реки Санта, как она и теперь называется. Две другие высадки на берег подтвердили важность открытия и необычность этой загадочной империи. Экспедиция вернулась с доказательствами. Это были ламы, керамические и металлические сосуды, прекрасная одежда и мальчики, которых предстояло обучить испанскому языку и сделать переводчиками. Люди из экспедиции Писарро мельком увидели краешек великой цивилизации, развивавшейся в течение веков в полной изоляции от остальной части человечества.

Исследователи были возбуждены своими открытиями и масштабом возможных завоеваний, но они не смогли вызвать энтузиазма у губернатора Панамы. Они решили послать Писарро назад в Испанию, чтобы заручиться одобрением короля и достать еще денег и людей. Король Карл хорошо принял Писарро в Толедо в середине 1528 года. Писарро повезло, что его приезд совпал с возвращением Кортеса, который очаровал придворных дам щедрыми подарками из мексиканских сокровищ и был пожалован титулом маркиза и другими почестями. Кортес воодушевил Писарро; только благодаря этому бьющему через край восторгу от мыслей о будущем завоевании Мексики Писарро легко удалось завербовать жаждущих приключений молодых авантюристов в своем родном Трухильо-де-Эстремадура. Король Карл должен был покинуть Толедо, но 26 июля 1529 года королева подписала соглашение, в котором она разрешала Писарро открыть и завоевать Перу. Писарро был объявлен губернатором и генерал-капитаном Перу, Альмагро — комендантом Тумбеса, а Луке был назначен протектором индейцев, и в дальнейшем ему был обещан сан епископа Тумбесского.

Писарро отплыл из Севильи в январе 1530 года на кораблях, полных будущих завоевателей, среди которых были его единокровные братья Эрнандо, Хуан и Гонсало Писарро и Франсиско Мартин де Алькантара. В Панаме Диего де Альмагро выразил — по вполне понятной причине — решительное неудовольствие своим незавидным назначением согласно договору в Толедо. Он согласился продолжить предприятие только после того, как ему было обещано звание маршала и должность губернатора земель, лежащих за пределами владений Писарро.

Третья экспедиция Писарро отплыла из Панамы 27 декабря 1530 года, но по необъяснимой причине высадилась на побережье Эквадора, не достигнув Тумбеса. Потянулись тяжелые месяцы: утомительный поход вдоль тропического побережья, эпидемия бубонной чумы, остановка на мрачном острове Пуна в Гуаякильском заливе и многочисленные стычки с местными жителями. Самое серьезное столкновение произошло при попытке экспедиции пересечь на плотах залив от острова Пуна и высадиться на материке, на территории перуанских инков. Наконец, конкистадоры начали вторжение в империю инков, но они были еще в ее отдаленном уголке, далеко от ее сказочных городов и богатств. Тумбес, место обещанной епархии, находился в руинах, и не было видно никаких признаков присутствия там испанца, который предпочел остаться там на жительство. Местные жители сказали, что это разрушение произошло в результате междоусобной войны между инками.

Закончился 1531 год, и прошло уже несколько месяцев 1532 года с того дня, когда третья экспедиция покинула Панаму, но Писарро продвигался вперед с осторожностью. Он оставил Тумбес в мае 1532 года и отправился в район Поэчос на реке Чира. Следующие месяцы он провел в исследованиях пустынной северо-западной части Перу. Было потрачено несколько недель на то, чтобы переправить по морю часть людей из Тумбеса в Тангарару, на 120 миль к югу. Чтобы поднять дух людям Писарро, к ним приплыли корабли с подкреплением: закаленный в боях Себастьян де Беналькасар привез 30 человек из Никарагуа, а отважный Эрнандо де Сото прибыл еще с одним отрядом. Писарро убил местного вождя по имени Амотапе, очевидно, с целью запугать местных жителей этой отдаленной провинции. Затем он выбрал место для первого испанского поселения в этой чужой стране: в середине сентября небольшой церемонией было отмечено основание поселка Сан-Мигель-де-Пьюра недалеко от Тангарары. Около 60 испанцев остались жить в поселке, а Писарро стал поспешно продвигаться в глубь империи инков с крошечной армией, состоявшей из 62 всадников и 106 пеших солдат. Закончились месяцы колебаний.

24 сентября 1532 года отряд Писарро вышел из поселка Сан-Мигель. Десять дней он провел в Пьюре, ненадолго остановился в Саране (современный Серран), Мотуксе (Мотупе) и 6 ноября достиг Саньи. До сих пор испанцы оставались на прибрежной равнине, узкой пустынной полоске суши между Тихим океаном и Андами, но 8 ноября они решили повернуть в глубь страны и подняться в горы. Инки привыкли жить в горах, их легкие в ходе эволюции приобрели больший объем, чтобы можно было дышать разреженным воздухом. И хотя ими были завоеваны многие цивилизации, расположенные в жарких прибрежных долинах, настоящая империя инков лежала вдоль горных цепей Анд, и именно там любой завоеватель должён был встретиться с инками лицом к лицу.

Сопутствуемые поразительным везением, испанцы из отряда Писарро вторглись в Перу именно в тот момент, когда война за престолонаследие была в самом разгаре. Когда несколько лет назад Писарро впервые плыл по Тихому океану, империей инков безмятежно правил один, почитаемый всеми, Великий Инка Уайна-Капак. Его владения простирались почти на 3 тысячи миль вдоль Анд, от Центрального Чили до юга современной Колумбии. Это больше, чем расстояние от Западного до Восточного побережья США, и больше, чем расстояние от Атлантического побережья Европы до Каспийского моря. Тихий океан омывал границы империи инков на западе, а леса бассейна Амазонки простирались на востоке, и инки пребывали в уверенности, что их империя поглотила почти весь цивилизованный мир.

В течение многих лет Уайна-Капак стоял во главе профессиональной армии империи, которая воевала с племенами на ее северных границах, в Пасто и Попаяне в Колумбии. Борьба была упорной, и военная кампания затягивалась. Инка и его приближенные давно уже не жили в Куско, столице империи, и Уайна-Капак подумывал о том, чтобы создать вторую столицу на севере, в Кито или Томебамбе. Именно во время этой военной кампании Уайна-Капаку впервые донесли о появлении высоких чужестранцев с моря. Но ему не было суждено увидеть европейцев. Его армию и двор внезапно охватила сильная эпидемия, и Уайна-Капак умер в горячечном бреду в период между 1525-м и 1527 годом. Возможно, болезнью была малярия, но могла быть и оспа. Испанцы привезли с собой оспу из Европы, и она неудержимо распространилась по Карибскому бассейну среди народов, не имевших к ней иммунитета. Она легко могла передаваться от племени к племени по всей Колумбии и настичь армию инков задолго до того, как сами испанцы приплыли к побережью. Эпидемия скосила большую часть приближенных Инки. В их число попал и вероятный наследник Уайна-Капака Нинан Куйучи. «Умерло и простого народа без счета».

Преждевременная смерть Великого Инки Уайна-Капака и его наследника создала неопределенную ситуацию. Наиболее вероятным преемником был сын Инки Уаскар, который принял бразды правления в столице Куско. Другой сын, Атауальпа, остался во главе имперской армии в Кито. Вероятно, он исполнял обязанности губернатора этой провинции от имени своего брата, хотя некоторые летописцы отметили, что умирающий Инка решил разделить огромную империю на две части, одну со столицей в Куско, а другую — в Кито. Мы никогда не узнаем правду о том, каким в действительности было завещание Инки. Известно лишь, что после нескольких лет спокойной жизни между двумя братьями вспыхнула междоусобная война. Некоторые испанцы вели в этом походе путевые заметки и дали различные объяснения причин этого конфликта в зависимости от личных симпатий тех местных жителей, которые их информировали. Будучи европейцами, испанцы изо всех сил старались доискаться, притязания кого из братьев, Уаскара или Атауальпы, на трон были самыми «законными». Но это было бесполезно, так как для инков право первородства не имело значения. Для них было важно только, чтобы новый Инка был королевской крови и мог править. Если старший или любимый сын, назначенный наследником, оказывался слабым или неспособным к управлению государством, то в ходе междоусобной войны или дворцового переворота его вскоре смещал более агрессивный брат. Большинство из 11 Инков, которые правили страной до этого времени, пришли к власти только после некоторой борьбы, в результате чего выдающиеся правители сменяли один другого.



Когда началась междоусобная война, Атауальпа обладал профессиональной армией, которая все еще вела бои на севере под командованием полководцев Чалкучимы, Кискиса и Руминьяви. Уаскару осталась верна большая часть его подданных. Всего за несколько лет отношения между двумя братьями развились в открытый конфликт. Народное ополчение Уаскара предприняло попытку вторгнуться в Кито, но после начального успеха было отброшено на юг, через Анды, закаленными в боях регулярными частями, верными Атауальпе. Серия сокрушительных побед китонцев завершилась поражением и взятием в плен Уаскара в генеральном сражении у Куско. Многие народы империи считали одерживающих победы китонцев врагами и захватчиками, и профессионалы отвечали им жестокостью, которой они научились во время походов на север. Атауальпа подвергнул опустошению провинцию, где жило племя каньяри, в наказание за интриги его вождя. Полководец Кискис, захвативший Куско, вознамерился истребить всех членов семьи Уаскара, чтобы избавиться от любых других претендентов. Он отослал пленного Инку на север под сильной охраной. Чалкучима, верховный главнокомандующий Атауальпы, удерживал район в центральных Андах вместе с еще одной армией, находившейся в Хаухе, в то время как полководец Руминьяви был оставлен командовать войсками в Кито. Сам Атауальпа совершал триумфальное шествие на юг вслед за своими военачальниками.

Писарро начал свой поход вдоль перуанского побережья как раз тогда, когда эта яростная гражданская война подходила к концу. Его люди увидели достаточно свидетельств недавних боев. Тумбес был разрушен. Когда Эрнандо де Сото отправился в глубь страны на разведку, он достиг города Кахаса, «пребывавшего в руинах после сражений, которые вел Атауальпа. В горах на деревьях во множестве висели тела индейцев, потому что они не согласились сдаться: ведь все эти деревни изначально принадлежали Куско [Уаскару], которого они признавали своим господином и которому они платили дань».

Когда Писарро узнал о междоусобице, он тут же понял, как полезна она ему может оказаться. Двенадцатью годами раньше Кортес блестяще сыграл на сопернических разногласиях во время завоевания Мексики. Писарро надеялся сделать то же самое.

Другим исключительным совпадением было то, что лагерь победителя — Атауальпы — случайно оказался в горах у Кахамарки, недалеко от линии движения Писарро. Донесения достигли Атауальпы, как только испанцы высадились на материке. В них сообщалось, что они занимаются грабежами и жестоко обращаются с населением. Но Атауальпа был слишком поглощен междоусобной войной, чтобы особенно беспокоиться о передвижениях 150 чужестранцев. Он был полностью занят делами своей армии, оккупированием вновь завоеванной империи, планированием своей поездки в Куско и ожиданием донесений от своих военачальников с юга. Когда Писарро со своими людьми вышел из поселка Сан-Мигель, Атауальпа еще не знал, выиграл или проиграл полководец Кискис сражение за Куско. Но он послал одного из своих близких советников все разузнать про чужестранцев. Этот благородный инка прибыл в Кахас в то время, когда там находился разведывательный отряд Сото, и сразу же произвел на испанцев впечатление своей, властью. Они отметили, что местный вождь «сильно испугался и встал, так как он не смел сидеть в его присутствии». А когда посланник прибыл в лагерь Писарро, «он вошел так непринужденно, как будто он воспитывался и всю жизнь провел среди испанцев. Выполнив свою дипломатическую миссию, он с охотою пробыл с нами два или три дня». В качестве подарков посланец Атауальпы привез фаршированных уток и два керамических сосуда в форме крепостей. Недоверчивые испанцы заподозрили, что утки, с которых была снята кожа, символизировали ту участь, которая ожидала захватчиков, а сосуды в виде крепостей должны были указать им на то, что впереди они увидят еще много крепостей на своем пути.

У посланника был также приказ доложить о численности и вооружении отряда Писарро. В течение двух дней он находился среди испанцев, ходил по лагерю, осматривая каждую деталь их вооружения, лошадей и ведя счет. Он попросил испанцев показать ему их мечи. «С этой целью он подошел к одному испанцу и коснулся рукой его бороды. Тот испанец ударил инку несколько раз. Когда дон Франсиско Писарро услышал об этом, он заявил, что никто не должен трогать этого индейца, что бы он ни делал». Посланник пригласил Писарро проследовать в Кахамарку для встречи с Атауальпой. Писарро принял приглашение и послал Инке в подарок прекрасную голландскую рубашку и два кубка из венецианского стекла.

Небольшой отряд захватчиков повернул в глубь страны и, поднимаясь в Анды, оставил позади Тихий океан. Вероятно, испанцы шли по дороге инков, двигаясь вверх по течению реки Чонгойяпе. От песков прибрежной пустыни они дошли до плантаций сахарного тростника и хлопка. По мере того как они поднимались по предгорьям Анд, долина сузилась в каньон, склоны которого были покрыты полями и террасами. У истока реки Чанкай отряд Писарро, вероятно, повернул на юг и двинулся вдоль водораздела, пересекая безлесую саванну на высоте около 13 500 футов. Испанцы испытывали тревогу, возбужденные быстрой сменой высоты; вид укреплений и сторожевых башен инков, лежащих на их пути, лишал их покоя. Но Атауальпа решил позволить чужестранцам проникнуть в горы, и его воины не предпринимали ничего, чтобы задержать их продвижение.

Испанцам повезло, что Атауальпа решил не препятствовать их переходу через горы, так как они двигались по чрезвычайно пересеченной местности; этот регион и сейчас труднодоступен. Эрнандо Писарро писал: «Дорога была так плоха, что они легко могли бы захватить нас или там, или на другом перевале по пути в Кахамарку, так как мы не могли воспользоваться лошадьми на дорогах даже при известном умении, а сойти с дороги не могли ни кони, ни пешие солдаты». Эта оценка была разумной: спустя четыре года менее профессиональная армия инков уничтожила такой же по величине отряд в схожих условиях местности.

Наконец, в пятницу 15 ноября испанцы спустились с гор, и перед их глазами открылась долина Кахамарка. Это красивая плодородная долина всего несколько миль шириной, но она удивительно плоская, что очень редко встречается в Андах, где мир состоит из вертикалей, где почти все реки несутся по обрывистым каньонам, а ровная горизонтальная поверхность находится высоко, и это бесплодные почвы саванн. В наши дни в эвкалиптовых рощах долины Кахамарки пасутся коровы; ее гордость — шоколадная фабрика. Земля долины усеяна миллионами глиняных черепков, расписанных замысловатыми геометрическими узорами, относящимися к доинковскому периоду. А на пустынных склонах гор над городом пролегают причудливые каналы и видны непонятные рисунки, вырезанные на обнаженных скальных породах. Современная Кахамарка — это очаровательный испанский городок: здесь и домики с красными крышами, и замечательный собор, и прекрасные монастыри в колониальном стиле.

Писарро остановил своих людей у края долины, чтобы дождаться арьергарда, а затем четким маршевым строем, разбившись на три эскадрона, отряд двинулся вниз. Атауальпа приказал, чтобы его армия встала лагерем за пределами города. И армейские походные палатки усеяли склоны окрестных гор. «Лагерь индейцев выглядел как очень красивый город. Было видно так много палаток, что сердца наши поистине охватила тревога. Мы никогда не думали, что индейцы могут поддерживать порядок в таком большом лагере и так хорошо содержать свои владения. Ничего, подобного этому, мы здесь еще не видели. Это зрелище наполнило нас, испанцев, страхом и смятением. Но нам не подобало выказывать страх, а тем более поворачивать назад. Так как если бы они почувствовали в нас хоть малейшую слабость, то те же самые индейцы, которые сопровождали нас, убили бы нас. Итак, проведя тщательное наблюдение за городом и лагерем, мы спустились в долину и вошли в город Кахамарку, всячески показывая свое бодрое расположение духа».

Оказалось, что в самой Кахамарке на тот момент было только 400 или 500 человек из 2 тысяч ее жителей. На ее окраине за оградой был расположен храм Солнца и несколько зданий, предназначенных для священных дев. Эти избранные являлись частью официальной религии империи: поклонения солнцу. Стать одной из них было привилегией правящей верхушки инков. В юном возрасте девочек отбирали либо по их знатному происхождению, либо благодаря необычайной красоте. Затем их отправляли в закрытые школы при монастырях в столицах провинций, таких, как Кахас или Кахамарка. В течение четырех лет эти избранные девушки, аклья, ткали тонкое полотно или занимались приготовлением чичи (кукурузного пива) для Инки, его жрецов и приближенных. Некоторые из них затем становились жрицами. Они сохраняли целомудрие, и их жизнь протекала в служении богу солнца и другим святыням. Других аклья отдавали в жены благородным инкам или вождям племен, а самые красивые становились наложницами самого Инки.

Испанцы впервые увидели аклья и жриц в «женском монастыре», когда Эрнандо Писарро проводил разведку в районе Кахаса. Легко себе представить, какое действие произвело на мужчин, которым приходилось обходиться без женщин месяцами, зрелище такого «монастыря», полного прекрасных девушек. Диего де Трухильо вспоминал, что «женщин привели на площадь, где их собралось больше пятисот. Капитан [Сото] отдал многих из них испанцам. Посланник Инки пришел в негодование и сказал: „Как вы смеете делать это, когда Атауальпа находится всего лишь в 20 лигах отсюда! Ни один из вас не останется живым!“

Франсиско Писарро собрал своих людей на площади Кахамарки, которая с трех сторон была окружена длинными постройками, в каждой из которых было по нескольку дверей. Пошел град, и люди укрылись в пустых зданиях. Испанцы были полны опасений, но стремились вести себя корректно. Поэтому Писарро послал Эрнандо де Сото нанести визит Атауальпе. С ним отправились 15 всадников и Мартин, один из переводчиков, появившихся во время второго похода испанцев. Посланные должны были спросить Атауальпу, как он желает, чтобы чужестранцы разместились. Вскоре после отъезда Сото Эрнандо Писарро встревожился. Он объяснял: «Я пошел поговорить с губернатором, который отправился осмотреть город на тот случай, если индейцы нападут на нас ночью. Я сказал ему, что, по моему мнению, мы совершили ошибку, послав 15 лучших всадников… Если Атауальпа решится на что-то, эти пятнадцать не смогут защитить себя; а если их постигнет поражение, то это будет очень серьезная потеря. Поэтому губернатор приказал мне взять еще 20 всадников, стоявших наготове, и отправиться вслед, а там действовать, как я сочту нужным». К счастью для нас, среди посланных нанести визит Атауальпе испанцев в тот первый вечер нашлись такие, которые в своих дневниках оставили свидетельские отчеты об этом событии. Это были Эрнандо Писарро, Мигель де Эстете, Хуан Руис де Арсе, Диего де Трухильо и, возможно, Кристобаль де Мена и Педро Писарро.

От Кахамарки до резиденции Инки вела мощеная дорога длиной несколько миль. Атауальпа находился в небольшом здании, расположенном рядом с купальней, — горячие природные источники Коноха и по сей день все ещё шипят и булькают. Испанцы с трепетом продвигались сквозь безмолвный строй армии инков. Им пришлось переправляться через две речки, так что основная часть всадников осталась у второго водного потока, а их военачальники поехали дальше, чтобы найти Атауальпу. «Над домом наслаждений… возвышались две башни. В нем было четыре зала и дворик посередине. В этом дворике был сделан бассейн, к которому были подведены две трубы: с горячей и холодной водой. Эти две трубы шли от источников… расположенных один возле другого. Бассейн предназначался для купания Инки и его женщин. У двери этого здания была лужайка, на которой он и находился вместе со своими женщинами». Наконец, наступил момент, когда первые испанцы должны были предстать перед лицом правителя Перу. «Это был великий властитель Атауальпа… о котором мы знали из донесений и о котором нам столько рассказывали». «Он сидел на небольшой, очень низенькой скамеечке, как обычно сидят турки или мавры, во всем своем величии, окруженный всеми своими женщинами и многими вождями. Еще раньше, не доезжая до него, мы видели другую группу вождей, и еще, и еще — и так далее, по старшинству».

Атауальпа носил королевские знаки отличия. Каждый знатный перуанец носил льяуту, то есть несколько шнуров, обвязанных вокруг головы. Но только у Инки с этого обода на голове спереди свешивалась бахрома. Она была сделана из «очень тонкой шерсти алого цвета, очень ровно подстриженной и хитроумно скрепленной посередине маленькими золотыми зажимами. Шерсть была скручена в нити, но ниже зажимов она имела распушенные концы, и эта часть спадала на лоб… Эта бахрома была толщиной в дюйм. Она свешивалась до бровей и закрывала весь лоб». Из-за этой челки Атауальпа не поднимал глаз, и де Сото не смог добиться от него никакой реакции. «Эрнандо де Сото возвышался над ним на своем коне, но тот оставался неподвижным, не сделал ни малейшего движения. Сото подъехал так близко, что дыхание коня задевало бахрому, надетую на голову Инки. Но Инка так и не пошевелился. Капитан Эрнандо де Сото снял с пальца кольцо и подал его Инке в знак мира и дружбы со стороны христиан. Тот взял кольцо почти равнодушно». Сото выступил с заранее приготовленной речью, в которой назвал себя посланцем губернатора, и сообщил, что губернатор был бы счастлив лично предстать перед ним. От Атауальпы не последовало никакой реакции. Вместо него ответил один из вождей. Он сказал, что у Инки — последний день церемониального поста.

В этот момент появился Эрнандо Писарро и выступил с речью, схожей с речью Сото. Атауальпа, очевидно, догадался, что вновь прибывший был братом губернатора, так как он поднял глаза и начал говорить. Он сказал, что первое донесение о христианах он получил от Маркавильки, вождя из области Поэчос на реке Сурикари (в настоящее время — Чира), что находится между Тумбесом и Сан-Мигелем. Этот вождь «прислал мне сообщение о том, что вы плохо обращаетесь с вождями, надеваете на них цепи; и он прислал мне железный ошейник. Он сообщает, что сам он убил трех христиан и одну лошадь». Эрнандо Писарро запальчиво ответил ему на это: «Те мужчины в Сан-Мигеле были совсем как женщины. А одной лошади было бы достаточно, чтобы завоевать всю ту землю. Когда вы увидите нас в бою, вы поймете, какие мы воины». Чтобы смягчить ответ, Эрнандо Писарро стал говорить дальше. Он сказал Атауальпе, что «губернатор [Франсиско Писарро] относится к нему с искренней любовью; и если у него есть какой-либо враг, то стоит ему лишь сказать об этом [губернатору], и тот пошлет людей захватить этого человека». Атауальпа сказал, что в четырех днях пути обитает племя очень свирепых индейцев, с которыми он никак не может сладить: христиане должны отправиться туда и помочь его людям. «Я сказал ему, что губернатор пошлет 10 всадников, и этого будет вполне достаточно, а его воины понадобятся лишь для того, чтобы отыскать тех, кто спрятался. Он улыбнулся так, как будто был о нас невысокого мнения».

Атауальпа пригласил испанцев спешиться и отобедать с ним. Они отказались, и тогда он предложил им выпить. После некоторых колебаний — испанцы опасались быть отравленными — они согласились. Немедленно появились две женщины, неся золотые кувшины с национальным напитком из кукурузы, чичей, и испанцы церемонно выпили его вместе с Инкой. Солнце уже садилось, и Эрнандо Писарро попросил разрешения вернуться к своим. Инка захотел, чтобы один из испанцев остался с ним, но они сказали, что у них не было такого приказа. Поэтому они уехали, получив от Инки разрешение разместиться в трех домах на площади, оставив главную крепость для его собственной резиденции. Он также уверил их в том, чего они больше всего добивались: на следующий день он сам отправится в Кахамарку, чтобы встретиться с Писарро.

Во время встречи с испанцами Атауальпа «внимательно осматривал лошадей, которые, несомненно, понравились ему. Увидев это, Эрнандо де Сото вывел небольшого коня, который был выдрессирован вставать на дыбы, и спросил [Инку], не желает ли тот, чтобы он [Сото] проехался на этом коне по двору. Инка дал понять, что желает этого, и [Сото] какое-то время демонстрировал на коне разные маневры, сохраняя замечательную выправку. Конь разгорячился, и у него изо рта пошла пена. Инка этому немало удивился. Живость, с которой двигался конь, также произвела на него впечатление. Но у простых инков это вызвало еще большее восхищение, и они начали перешептываться. Воины из одного отряда отступили назад, когда увидели приближающегося к ним коня. Все они заплатили за это своей жизнью в тот же вечер: Атауальпа приказал убить их всех, потому что они показали свой страх».



У испанцев теперь было время поразмыслить над серьезностью ситуации, в которой они оказались. «Между собой мы обсудили многие точки зрения относительно того, что нам следует делать. Все были охвачены страхом, так как нас было так мало и мы так далеко углубились в эту страну, что не могли надеяться ни на какое подкрепление… Все собрались у губернатора, чтобы решить, что делать на следующий день. Мало кто спал. С нашего наблюдательного пункта на площади хорошо были видны огни костров в военном лагере индейцев. Это было зрелище, вселяющее страх. Большинство огней находилось на склонах гор близко один к другому. Все это выглядело как небо, густо усеянное яркими звездами». Кристобаль де Мена вспоминал, как эта опасность разрушила все классовые различия между испанцами: «Не было различия между знатными и простолюдинами, между пешими солдатами и кавалеристами. Той ночью все несли караульную службу в полном вооружении. А наш старый добрый губернатор обходил посты, подбадривая людей. В тот день все были рыцарями».

Теперь испанцы осознали — впервые! — всю сложность своего положения после проникновения в эту империю. Они оказались отрезанными от моря многодневными переходами через труднодоступные горы. Вокруг них стояла победоносная армия в полном боевом порядке, численный состав которой Сото и Эрнандо Писарро оценили как 40 тысяч человек — «но они сказали так, чтобы ободрить людей, так как у него [Атауальпы] было более 80 тысяч». В добавление ко всему тут был страх перед неизвестностью, «так как испанцы не знали, как воюют эти индейцы, каков их боевой дух». Увидев самого Атауальпу, его дисциплинированную армию и жестокость, с которой велась недавняя междоусобная война, они не могли надеяться на дружелюбный прием в течение более или менее длительного времени.

Люди, которых возглавлял Писарро, были опытными, закаленными воинами. Многие из них приобрели свой опыт в завоевательных походах в Карибском бассейне, Мексике и Центральной Америке. Сам Писарро первый раз прибыл в Вест-Индию в 1502 году, и теперь, в свои пятьдесят с лишним лет, он был одним из самых богатых и влиятельных жителей Панамы. Хоть он и не умел читать и был в прошлом бедным конюхом, его право командовать экспедицией никогда не ставилось под вопрос. Все трения, которые имели место, происходили между Диего де Альмагро, Эрнандо де Сото, Эрнандо Писарро и Себастьяном де Беналькасаром. Другие члены экспедиции получили боевой опыт в Северной Италии и Северной Африке, в результате чего Испания заняла главенствующее место в Европе, а испанские солдаты стали для всех самыми страшными противниками. Даже самые молодые члены экспедиции — а большинству испанцев было за двадцать — компенсировали недостаток боевого опыта искусностью в военных упражнениях, смелостью и удалью. В феодальной структуре испанского общества амбициозный человек мог занять более высокое положение, только женившись на богатой наследнице или приняв участие в войне. Над этой экспедицией витал дух золотой лихорадки, в какой-то степени подкрепленный убежденностью в том, что это своего рода крестовый поход.

Несмотря на свой опыт, 150 человек из отряда Писарро оказались в безвыходном положении и пребывали в страхе и отчаянии. Все, что они могли решить в ту неспокойную ночь, — это пользоваться своими преимуществами и применять различную тактику, имевшую успех в Карибском бассейне. Они могли неожиданно напасть первыми и воспользоваться тем преимуществом, что противнику неизвестны их способы ведения боя. Их вооружение — лошади, стальные мечи и латы — значительно превосходило все, виденное ими до сих пор в Вест-Индии, хотя, что касается вооружения инков, испанцы не были столь уверены. Они помнили тактику, принесшую такой успех в завоевании Мексики: похищение главы государства. Они также могли попытаться нажить капитал на внутренних распрях в империи инков: Эрнандо Писарро уже предлагал Атауальпе услуги испанцев в борьбе с непокорными племенами. Возможно, их самое главное преимущество заключалось в том, что они были абсолютно уверены в своей принадлежности к более развитой цивилизации и знали, что их цель — завоевание. Для индейцев же испанцы все еще были чужеземцами неизвестного происхождения с неопределенными намерениями.

Договорились, что губернатор Писарро решит, что следует предпринять, непосредственно исходя из обстановки, когда на следующий день, 16 ноября, Атауальпа прибудет в Кахамарку. Но при этом был тщательно разработан план неожиданного нападения и пленения Инки. «Губернатор указал на возвышение, на котором должен будет сидеть Атауальпа. Было решено заманить его туда ласковыми речами с тем, чтобы он потом приказал своим воинам вернуться в лагерь, так как губернатор опасался вступать в схватку, когда вокруг столько индейских воинов, а нас так мало». Нападение должно было произойти только в том случае, если его успех окажется возможным или если индейцы сделают что-либо угрожающее. Было еще два, более мирных, варианта. Атауальпу, возможно, удастся убедить совершить какой-нибудь акт политического или духовного повиновения. Или, если индейцы покажутся слишком сильными, испанцы могут поддерживать с ними видимость дружбы и надеяться на более благоприятный случай в будущем.

Площадь Кахамарки идеально подходила для осуществления плана испанцев. С трех сторон она была окружена низкими длинными зданиями, каждое длиной около 200 ярдов. В двух из них Писарро разместил три отряда кавалерии по 15-20 всадников в каждом под командованием лейтенантов: Эрнандо де Сото, Эрнандо Писарро и Себастьяна де Беналькасара. В каждом из этих зданий имелось около двадцати выходов на площадь, «как будто они специально были построены для этого». «Все, в том числе и всадники верхом на лошадях, должны были напасть из своих укрытий». Будучи неважным наездником, сам Писарро должен был оставаться в третьем здании с несколькими всадниками и 20 пешими воинами. Перед его отрядом стояла задача «захватить Атауальпу в плен при первом признаке того, что он что-то заподозрил».

Дороги вели из города на площадь. Они входили в нее между этими тремя зданиями. Группы пеших и конных испанцев были скрытно расположены на дорогах, чтобы отрезать пути к отступлению. Нижняя часть площади была ограничена длинной глиняной стеной, посредине которой возвышалась башня; войти в нее можно было лишь снаружи. За стеной лежала открытая равнина. Посреди площади, в ее более возвышенной части, находилась крепкая каменная постройка, которую испанцы считали своим фортом. По приказу Писарро остатки пехоты должны были охранять его ворота. Возможно, он призван был сыграть роль последнего прибежища. Внутри его расположился Педро де Кандия с «18 или 19 мушкетерами и 4 аркебузами». Выстрел из этих аркебуз был для испанцев сигналом к атаке.

Атауальпа не торопился совершить свою короткую поездку через равнину в Кахамарку. У него только что закончился пост, и в честь этого события, а также в честь победы его армии в сражении под Куско должно было состояться празднество. Утро прошло без каких-либо признаков движения из лагеря индейцев. Нервное напряжение среди испанцев нарастало. От Атауальпы прибыл уже знакомый им благородный инка с сообщением о том, что Атауальпа и его люди намереваются приехать вооруженными. «Губернатор ответил: „Скажите своему господину, чтобы он приезжал, „…“ как он того пожелает. В любом случае я приму его как друга и брата“. Гонец, который прибыл позже, сообщил, что индейцы будут безоружны. Испанцы усмотрели в этом знамение Божие и вручили себя Господу, моля его не оставлять их. Наконец, в полдень армия Атауальпы пришла в движение, и „вскоре вся равнина была полна перестраивающимися воинами, ожидающими появления Инки“. Испанцы не были видны в своих зданиях-укрытиях, имея приказ не высовываться, пока не прозвучит артиллерийский сигнал. Молодой Педро Писарро вспоминал: „Я видел, как многие испанцы писались от ужаса, не замечая этого“.

Было ясно, что Атауальпа решил превратить свою поездку к необычным чужеземцам в церемониальное шоу. «У всех индейцев на головах были надеты, как короны, большие золотые и серебряные диски. Очевидно, все они были в своих парадных одеждах». «Впереди шел отряд индейцев, одетых в клетчатые, похожие на шахматную доску ливреи. По мере своего продвижения они подбирали с земли солому и подметали дорогу». «Они указывали руками на землю, чтобы убрать все, что попадалось на пути, — это едва ли было необходимо, так как городские жители содержали дороги в чистоте… Они пели песню, которая всем нам, кто ее слышал, показалась не лишенной мелодичности».

Напряженность возрастала, когда Атауальпа остановился в полумиле от города. Дорога была все еще полна людей, а новые воины продолжали выходить из лагеря. Произошел еще один обмен гонцами. Воины Атауальпы начали ставить палатки, так как близился вечер. Атауальпа повелел передать, что он намерен остаться там на ночь. Этого Писарро хотел меньше всего, потому что испанцы особенно боялись нападения ночью. Отчаявшись, Писарро послал одного Эрнандо де Алдано «сказать Инке, чтобы он пришел на площадь и встретился с ним до наступления ночи. Когда гонец прибыл к Атауальпе, он поклонился и сказал ему с помощью знаков, „что ему нужно поехать туда, где находится губернатор“. Он уверил Инку, „что ему не нанесут ни вреда, ни оскорбления, поэтому он может ехать не боясь — правда, Инка и не выказывал никакого страха“.

Атауальпа уступил. Солнце уже было совсем низко, когда он продолжил свое движение в город. Большую часть своих вооруженных воинов он оставил на равнине, а с собой «взял 5 или 6 тысяч невооруженных человек, при которых были только боевые топорики, пращи и мешочки с камнями под туниками». Вслед за передовым отрядом «на очень красивом паланкине, украшенном серебром, появился сам Атауальпа. Восемьдесят индейцев благородного происхождения, одетых в богатые голубые одежды, несли его на своих плечах. Сам он был очень богато одет: на его голове была корона, а на шее — ожерелье из крупных изумрудов. Он восседал на роскошной подушке, положенной на небольшую скамеечку, установленную на паланкине. Когда паланкин достиг середины площади, они остановились; Атауальпа был виден наполовину». «Паланкин был украшен разноцветными перьями попугаев, пластинами из золота и серебра… За ним прибыли еще два паланкина и два гамака, в которых ехали другие важные персоны. Затем появились отряды воинов в головных уборах из золота и серебра. Как только первые отряды вошли на площадь, они расступились, чтобы дать дорогу остальным. Когда Атауальпа достиг центра площади, он сделал знак всем остановиться. При этом паланкины, в которых путешествовал он и его спутники, остались высоко поднятыми. Воины продолжали прибывать на площадь. Вперед вышел военачальник и пошел к форту посреди площади, в котором находилась артиллерия», и «в некотором смысле овладел им, водрузив знамя, укрепленное на копье». Это был королевский штандарт Атауальпы с изображением его личного герба.

Атауальпа был удивлен, не видя вокруг испанцев. Позже он признался, что подумал, будто они все в страхе попрятались при виде его великолепной армии. «Он позвал: „Где же они?“ Тогда из здания, в котором скрывался губернатор Писарро, появился монах-доминиканец Висенте де Вальверде в сопровождении переводчика Мартина». «Он шел с крестом в одной руке и молитвенником в другой мимо отрядов воинов и остановился перед паланкином Атауальпы».

Разные очевидцы этого события дали незначительно отличающиеся друг от друга версии того, какой разговор состоялся между Вальверде и Атауальпой. Большинство из них сошлись на том, что священник стал приглашать Инку войти в здание, чтобы побеседовать и отобедать с губернатором. Руис де Арсе объяснил, что это приглашение было сделано с целью «отдалить его от его воинов». Атауальпа не принял приглашения. Он сказал Вальверде, что не двинется вперед, пока испанцы не возвратят все, что они украли или уничтожили с момента своего появления в его империи. Возможно, эти невыполнимые требования были казус белли, то есть формальным поводом к объявлению войны и началу военных действий.

Вальверде начал объяснять, что он является священником и исповедует христианскую религию, и продемонстрировал «вещи Бога». Он также сказал, что послан своим императором открыть христианскую религию Атауальпе и его народу. На самом деле Вальверде действовал согласно известному «Требованию», весьма необычному документу, который, согласно приказу королевского совета, необходимо было оглашать во время любого завоевательного похода, прежде чем прибегать к кровопролитию. По словам священника, учение, о котором он говорил, содержится в том католическом требнике, который он держит в руке. «Атауальпа велел передать ему книгу для осмотра. Священник передал ему книгу в закрытом виде. Атауальпа не смог сам раскрыть ее, и монах протянул руку, чтобы помочь. Но Атауальпа ударил его по руке с большим презрением, не желая, чтобы тот раскрыл ее. Он сам продолжил попытки раскрыть ее и раскрыл. На мой взгляд, на него произвело большее впечатление само начертание букв, нежели смысл написанного. Он пролистал книгу, восхищаясь ее формой и внешним видом. Но потом он сердито бросил ее наземь под ноги своим воинам, при этом лицо его побагровело». «Мальчик, который исполнял роль переводчика и переводил весь этот разговор, бросился, чтобы достать книгу, и отдал ее священнику». Наступил критический момент. Серес и Эрнандо Писарро написали, что Атауальпа встал в полный рост на своем паланкине, приказывая своим воинам быть наготове. Священник Висенте де Вальверде вернулся к Писарро чуть ли не бегом, призывая к бою. Согласно записям Мены, он кричал: «Выходите! Выходите, христиане! Нападайте на этих собак, которые отвергают Бога! Этот вождь бросил на землю мою священную книгу!» Согласно записям Эстете, он крикнул Писарро: «Разве вы не видели, что случилось? Зачем проявлять вежливость и раболепие перед этим исполненным гордыни псом, когда на равнине полно индейцев? Начинайте немедленно, я отпускаю вам этот грех!» А Трухильо услышал: «Ваша честь, что вы собираетесь делать? Атауальпа превратился в Люцифера!» Для Муруа это звучало так: «Христиане! Евангелие Божье — на земле!» Хуан Руис де Арсе просто написал, что Вальверде вернулся «рыдая и призывая Бога».

Писарро выпустил засаду по условному сигналу. Он «дал сигнал артиллеристу [Педро де Кандия] выстрелить из пушек в середину толпы. Он выстрелил из двух, больше он выстрелить не смог». Испанцы в латах и кольчугах направили своих коней прямо в гущу невооруженных людей, толпившихся на площади. Зазвучали трубы, и испанцы испустили свой боевой клич «Сантьяго!». «Все они привязали к своим лошадям погремушки, чтобы устрашить индейцев… Грохот выстрелов, звуки труб, топот лошадей, треск погремушек привели индейцев в смятение, и началась паника. Испанцы обрушились на них и стали убивать». «Они настолько были объяты страхом, что лезли друг на друга, образуя кучи и давя друг друга». «Всадники, наседая, топтали их лошадьми, нанося раны и убивая». «А так как индейцы были безоружны, то они не представляли никакой опасности для христиан, обращавших их в бегство».

«Губернатор надел защитный китель из плотного стеганого хлопка, вооружился мечом и кинжалом и врезался в гущу индейцев вместе с другими испанцами. С великой отвагой „…“ он достиг паланкина Атауальпы. Он бесстрашно схватил Инку за левую руку и закричал: „Сантьяго!“… но он не мог стянуть его с паланкина, который стоял высоко. Все, кто нес паланкин Атауальпы, оказались знатными людьми, и все они погибли, равно как и те, которые приехали на других паланкинах и в гамаках». «У многих индейцев были отрублены кисти рук, но они продолжали поддерживать паланкин своего повелителя плечами. Но их усилия были бесполезны, так как всех их все равно убили». «Несмотря на то что испанцы убивали тех индейцев, которые несли паланкин, на место убитых немедленно приходили новые, чтобы поддерживать его. И так продолжалось довольно долго, пока один из испанцев, измотанный схваткой, не замахнулся на Инку кинжалом, чтобы убить его. Но Франсиско Писарро парировал удар, и от этого испанец, покушавшийся на Атауальпу, ранил губернатора в руку… Подскакали 7 или 8 конных испанцев, ухватились за край паланкина, подняли его и перевернули паланкин на бок. Так Атауальпа был взят в плен, и губернатор увел его с собой в то помещение, в котором он размещался». «Все те индейцы, которые несли паланкин, и те, которые его [Инку] сопровождали, так и не покинули его: все они погибли вокруг него».

Тем временем ужасная резня продолжалась на площади и за ее пределами. «Они пришли в такой ужас при виде губернатора в гуще толпы, при неожиданных звуках артиллерийской стрельбы и ворвавшейся кавалерии — а этого они никогда еще не видели, — что, охваченные паникой, они больше думали о том, как убежать и спасти свою жизнь, чем об оказании сопротивления». «Они не могли спасаться бегством все сразу, так как ворота, через которые они вошли, были небольшими. Поэтому они не могли убежать в неразберихе. Когда задние ряды увидели, как далеко они находятся от дороги к спасению, 2 или 3 тысячи индейцев бросились на участок стены и свалили ее. За этой стеной была равнина, потому что с той стороны не было построек». «Они сломали участок стены 15 футов длиной, 6 футов толщиной и высотой в рост человека. Многие всадники бросились за ними». «Пешие солдаты с такой скоростью расправлялись с оставшимися на площади индейцами, что через короткое время большинство из них были преданы мечу… При этом ни один индеец не поднял оружие против испанцев».

Кавалеристы перемахнули через разрушенную стену и вырвались на равнину. «Все кричали: „За этими, в ливреях! Не давайте никому скрыться! Колите их копьями!“ Остальные воины, которых Атауальпа привел с собой, находились на расстоянии четверти лиги [1 миля] от Кахамарки и были готовы к бою, но ни один индеец не двинулся с места». «Когда отряды воинов, остававшихся на равнине за пределами города, увидели бегущих и орущих людей, большинство из них дрогнули и бросились бежать. Это было необыкновенное зрелище, так как вся долина длиной 4 или 5 лиг была полностью заполнена людьми». «Это была равнина с расположенными на ней полями… Много индейцев было убито. Ночь уже спустилась, а кавалеристы все продолжали скакать по полям и пронзать копьями индейцев. И тогда трубач дал сигнал всем вернуться в лагерь. По приезде мы пошли поздравить губернатора с победой».

«В течение двух часов — столько времени оставалось от светлого времени суток — все войска были уничтожены… В тот день на равнине полегло 6 или 7 тысяч индейцев, у многих были отрублены руки или имелись иные раны». «Сам Атауальпа признал, что мы убили 7 тысяч его воинов в том бою». «Убитый человек на одном из паланкинов был его дворецким (правитель Чинчи), которого Атауальпа очень любил. Другие также были повелителями над многими людьми и его советниками. Вождь, который правил Кахамаркой, погиб. Погибли и другие военачальники, но их было так много, что их невозможно всех перечислить. Ведь все, кто пришел с Атауальпой в качестве личной охраны, были великими вождями. Было поразительно, что такого великого правителя взяли в плен так быстро, учитывая, что он привел с собой такую огромную армию. Племянник Атауальпы писал, что испанцы убивали индейцев, как мясники забивают скот. Одна только скорость, с которой производились убийства, была ужасающа, даже если считать, что много индейцев было затоптано или задавлено или что оценка числа погибших была завышена. Каждый испанец в течение этих двух ужасных часов зверски убил в среднем 14-15 беззащитных индейцев.

Атауальпу оттеснили от места побоища его подданных и поместили под сильной охраной в храме Солнца на окраине Кахамарки. Некоторая часть кавалерии продолжала патрулировать город на тот случай, если 5 или 6 тысяч индейцев, которые укрылись наверху в горах, попытаются напасть ночью. А в то время, когда тысячи тел индейцев грудами лежали на площади, победители уделяли самое пристальное внимание своему пленнику. «Губернатор пошел в свое жилище вместе с Атауальпой. Он избавил его от одежды, которую испанцы разорвали, когда тащили его с паланкина, „…“ приказал принести местную одежду и велел его одеть… Затем они пошли ужинать, и губернатор усадил Атауальпу за стол вместе с собой, хорошо с ним обращался, и ему прислуживали точно так же, как и губернатору. Затем губернатор приказал, чтобы ему [Инке] дали тех женщин, которых он пожелает, из числа захваченных в плен, для того чтобы они прислуживали ему; он также приказал, чтобы для него приготовили постель в той же комнате, где спал сам губернатор».

Вся эта забота сопровождалась речами, сказанными удивительно покровительственным тоном. «Мы вошли к Атауальпе и увидели, что он был охвачен страхом, думая, что мы собираемся его убить». «Губернатор „…“ спросил Инку, почему он такой грустный, так как ему не следует печалиться… В каждой стране, куда мы, христиане, приходили, были великие правители, и мы сделали их своими друзьями и вассалами нашего императора как мирными путями, так и посредством войны, поэтому он не должен чувствовать себя потрясенным, попав к нам в плен». «Атауальпа спросил, собираются ли христиане его убить. Они ответили ему, что нет, так как христиане убивают под влиянием порыва, но не после».

Как милости Атауальпа попросил у губернатора разрешения поговорить с кем-нибудь из его людей, которые могли оказаться в плену. «Губернатор немедленно приказал привести двоих знатных индейцев, которые попали в плен в ходе сражения. Инка спросил у них, много ли воинов погибло. Они ответили ему, что вся равнина покрыта их телами. Затем он попросил передать оставшимся воинам, чтобы они не спасались бегством, а пришли служить ему, так как он жив, но находится во власти христиан… Губернатор спросил переводчика, что он сказал, и переводчик передал ему все вышесказанное».

Испанцы немедленно задали напрашивающийся вопрос, почему Атауальпа, правитель с таким опытом и властью, попал в такую явную ловушку? Ответ был абсолютно ясен. Инка составил совершенно ошибочное мнение о своих противниках и недооценил их. И Маркавилька, вождь из Поэчоса, и благородный посланник, который провел два дня с захватчиками, видели испанцев, когда те были организованы в наименьшей степени. По словам Атауальпы, «они сказали ему, что христиане не были воинами и что их лошади расседланы ночью, что если ему [благородному Инке] дать 200 индейцев, то он мог бы повязать их всех. [Атауальпа сказал] что этот инка и этот вождь „…“ обманули его».

Инка признался в том, какая судьба была уготована чужеземцам. «С полуулыбкой он ответил, что „…“ он намеревался взять в плен губернатора, но случилось все наоборот, и по этой-то причине он и был так печален». «Он рассказал о своих великих замыслах, что стало бы с испанцами и лошадьми… Он решил взять жеребцов и кобыл, чтобы заняться их разведением, так как они восхищали его больше всего; некоторых испанцев должны были бы принести в жертву богу солнца, а остальных — кастрировать и использовать в качестве дворцовой челяди и для охраны его женщин». Нет причин сомневаться в его словах. Атауальпа, возбужденный победой в гражданской войне, мог позволить себе поиграть в кошки-мышки с необыкновенными чужестранцами, которые пришли из ка кого-то другого мира прямо в гущу его армии. Он не мог даже допустить, что при всех столь благоприятно складывающихся для него обстоятельствах испанцы нападут первыми. А также он не мог представить себе, что нападение будет спровоцировано и произойдет без предупреждения и даже раньше, чем он встретится с губернатором Писарро.

Сами испанцы действовали, подстегиваемые ужасом и отчаянием, и едва могли поверить в ошеломляющий успех, который имела их засада. «Поистине это не было совершено нашими собственными силами, так как нас было так мало. Это случилось по воле Бога, велики милости Его».

Глава 2

АТАУАЛЬПА — ПЛЕННИК

На следующее утро воодушевленные испанцы развили свой военный успех, быстро и умело закрепляя его результаты. Эрнандо де Сото с 30 всадниками в боевом порядке поехал осматривать лагерь Атауальпы. Великая армия индейцев все еще находилась там: «…лагерь был полон народу, как будто никаких потерь и не было». Но ни один из потрясенных воинов не оказал никакого сопротивления. Вместо этого военачальники различных подразделений изображали крестное знамение в знак того, что они сдаются: Писарро велел Атауальпе проинструктировать их насчет этого. Сото вернулся в Кахамарку до полудня, «с ним прибыли мужчины, женщины, ламы, золото, серебро, одежда. Губернатор повелел отпустить всех лам, так как их было так много, что они заполонили весь лагерь: хрис тиане и так могли каждый день убивать их столько, сколько им было нужно. Что же касается собранных индейцев, „…“ губернатор приказал привести их всех на площадь, с тем чтобы христиане могли отобрать некоторых и взять их к себе в услужение… Некоторые придерживались того мнения, что всех воинов нужно убить или отрубить им руки. Губернатор не соглашался. Он сказал, что нехорошо совершать такую большую жестокость». «Все войска были собраны, и губернатор велел им возвращаться по домам, так как он не собирался причинять им никакого вреда… Таково было и повеление Атауальпы». «Многие из них ушли, и мне показалось, что осталось не больше 12 тысяч индейцев». «А тем временем испанцы в лагере заставили индейцев-пленников убрать с площади мертвых».

Вторжение в Перу было уникальным по многим причинам. Военные действия предшествовали мирному проникновению: никакие торговцы или исследователи никогда не бывали раньше при дворе Инки, и не было никаких рассказов путешественников о его великолепии. Первое впечатление европейцев от величия Инки совпало с его свержением. Завоевание началось с полного разгрома индейской армии. Теперь перуанцы были не только разделены своей междоусобной войной, но и остались также без правителя. И вот что усугубляло их смятение: их Инка продолжал управлять страной и раздавал приказы как единоличный властитель, находясь в плену.

Атауальпа был умным человеком, и он сразу же стал действовать так, чтобы постараться выпутаться из почти безвыходного положения. Он заметил, что испанцев, как оказалось, интересовали только драгоценные металлы. Люди из отряда Сото увезли с собой все золото и серебро, которое они смогли найти в лагере Инки. Его качество превысило все самые смелые надежды конкистадоров: золотая лихорадка уже ослепила их. Из военного лагеря инков один только Сото привез «80 тысяч песо [золота], 7 тысяч марок серебра и 14 изумрудов. Золото и серебро было в виде фигурок, больших и маленьких блюд, мисок, кувшинов, кружек, больших сосудов для питья и в виде различных других предметов. Атауальпа сказал, что все это — остатки той посуды, которая подавалась к его столу, и что убежавшие индейцы унесли с собой значительно большее ее количество». Атауальпа заметил этот интерес и пришел к заключению, что он может купить себе свободу с помощью большого количества этих металлов. Он все еще ire мог допустить и мысли, что эти непредсказуемые 170 человек были лишь острием копья широкомасштабного вторжения, — и испанцы не собирались выводить его из этого заблуждения. «Он сказал губернатору, что прекрасно знает, чего они ищут. Губернатор ответил ему, что его воины ищут не что иное, как золото для себя и своего императора».

И тогда Инка предложил свой знаменитый выкуп. «Губернатор спросил его, сколько [золота] он даст и как скоро. Атауальпа сказал, что он наполнит золотом комнату. Комната имела в длину 22 фута, в ширину 17 футов и должна была быть наполнена золотом до белой линии, на такую высоту, до которой он мог дотянуться. Линия, о которой он говорил, вероятно, была на высоте 1,5 эстадо [свыше 8 футов]. Он сказал, что до этого уровня он наполнит комнату различными предметами, сделанными из золота, — вазами, кувшинами, плитками и т. д. Он также пообещал дважды наполнить эту комнату серебром. И все это будет сделано за два месяца». Испанцы были ошеломлены этим неожиданным предложением. «Конечно, это было очень щедрое предложение! Когда он сделал его, губернатор Франсиско Писарро — по совету своих военачальников — вызвал секретаря, чтобы записать предложение индейца как его официальное обязательство».

Комната, описанная Сересом, секретарем Писарро, имела объем около трех тысяч кубических футов, или 88 кубических метров. Сейчас посетителям Кахамарки показывают комнату большей площади и объема в аккуратном доме каменной кладки, расположенном на одной из узких улочек на склоне горы выше главной площади. Эту комнату больших размеров стали показывать туристам с XVII века. Местный индейский вождь привел туда Антонио Васкеса де Эспинозу в 1615 году и сказал ему, что «комната остается и останется нетронутой в память об Атауальпе». Эта комната, вероятно, была частью храма Солнца и, возможно, камерой, в которой содержали Атауальпу.

Первоначально Атауальпа выступил со своим предложением, чтобы спасти свою жизнь, «потому что он боялся, что испанцы убьют его». Писарро мог бы убить Атауальпу, но он, очевидно, понимал его ценность как заложника и очень старался взять его в плен живым. Писарро с облегчением увидел, что индейские вожди все еще подчиняются Атауальпе, находившемуся в плену, и, естественно, был очень доволен, узнав, что такой фантастический выкуп будет доставлен прямо в лагерь испанцев. Он с готовностью принял предложение Атауальпы. «Губернатор пообещал возвратить ему свободу при условии, что он не совершит измены» и «дал ему понять, что он сможет вернуться в Кито, на те земли, которые достались ему по завещанию отца».

И снова испанцы обвели Инку вокруг пальца. Искушая его перспективой возвращения в свое королевство в Кито, они превратили Атауальпу в добровольного заложника, даже в коллаборациониста. Его жизнь стала для них гарантией, а приказы, которые отдавал Инка, казалось, одобряли их присутствие. Писарро и его людям нужно было время, чтобы послать весть о своем невероятном успехе своим соотечественникам в Панаме, чтобы получить подкрепление, с которым можно было бы углубиться в территорию Перу. Чем больше времени потребовалось бы Атауальпе, чтобы собрать выкуп, тем лучше было бы для Писарро. Обеим сторонам оставалось только ждать: испанцам — прибытия подкрепления и золота, а Атауальпе — уплаты выкупа, возвращения ему свободы и отъезда ненавистных чужестранцев.

В течение месяцев, проведенных в Кахамарке, испанцы имели возможность наблюдать за своим высокородным пленником. «Атауальпа был мужчиной тридцати лет от роду, с приятной внешностью и манерами, несколько склонный к полноте. У него было крупное лицо, красивое и жестокое, глаза его наливались кровью. Говорил он важно, как и подобает великому правителю. Его высказывания были очень живыми: когда испанцы поняли их, им стало ясно, что он мудр. Он был жизнерадостным, хотя и грубоватым. Когда он разговаривал со своими подданными, он был резок и демонстрировал свое недовольство». Гаспар де Эспиноза написал императору то, что он слышал об уме Атауальпы: «Он самый образованный и одаренный из всех виденных здесь нами индейцев; он с таким увлечением изучает наши обычаи, что уже хорошо играет в шахматы. Пока этот человек в нашей власти, в стране царит спокойствие».

Великая удача испанцев была в том, что в их руках находился правитель, чья абсолютная власть не ставилась под вопрос. Единственным ограничением власти Инки был древний обычай и традиция править милосердно. Отец Атауальпы Уайна-Капак и его предшественники на королевском троне прилагали немалые усилия для обеспечения благосостояния и счастья своих подданных. Престиж Инки был высок благодаря утверждению, что он потомок солнца, с которым, как все считали, он был в неразрывной связи. Это отождествление с самой мощной силой, влияющей на жизнь людей, было обычным для правителей в разные исторические эпохи — особенно заметным в Египте и Японии, — результатом чего было поклонение Инке в течение всей его жизни. К периоду правления Атауальпы божественный статус Инки укрепился потому, что он был постоянно окружен защитной ширмой из женщин, а также благодаря тому, что в личном обиходе он пользовался исключительно самыми изящными предметами. «Одна сестра прислуживала ему в течение восьми или десяти дней, и в качестве таких сестер ему служили многие дочери вождей… Эти женщины были с ним постоянно, прислуживая ему, так как ни один индеец-мужчина не мог войти к нему… Эти вожди и сестры, которые считались женами, носили очень тонкую, мягкую одежду, такую же, как и их родственники… [Атауальпа] надел свой плащ себе на голову и застегнул его под подбородком, пряча свои уши. Он сделал это, чтобы скрыть, что одно ухо сломано, так как когда воины Уаскара схватили его, они поранили ему ухо». Годы спустя сестра Атауальпы Инес Юпанки писала, что «жены Атауальпы пользовались таким большим уважением, что никто не смел даже смотреть им в лицо. Если они делали что-то неподобающее, их немедленно убивали; это относилось и к любому индейцу, вышедшему по отношению к ним за рамки дозволенного».

Педро Писарро с неослабевающим интересом наблюдал за теми ритуалами, которые совершались вокруг Инки каждый день. Когда Атауальпа ел, «он восседал на деревянной скамеечке немногим более пяди [9 дюймов] в высоту. Эта скамеечка была сделана из очень красивой древесины красноватого цвета, и ее всегда покрывал коврик искусной работы, даже когда Инка сидел на ней. Женщины приносили ему еду и ставили ее перед ним на тонкие зеленые побеги тростника… Они ставили все сосуды из золота, серебра и глины на этот тростник. Он указывал на то, чего бы ему хотелось, и это ему подносили. Одна из женщин брала это блюдо и держала в руке, пока он ел. Так он ел, когда я однажды присутствовал при этом. Кусочек еды поднесли ему ко рту, и одна капля упала на его одежду. Подав руку индианке, он встал и ушел в свою комнату, чтобы переодеться, и вернулся, одетый в темно-коричневую тунику и плащ. Я подошел к нему и потрогал плащ, который на ощупь был мягче шелка. Я спросил у него: „Инка, из чего делают одежды, мягкие, как эти?“ „…“ Он объяснил, что их делают из кожи летучих мышей-вампиров, которые летают ночью в Портовьехо и Тумбесе и кусают индейцев».

В другом случае молодого Педро Писарро взяли осмотреть королевский склад кожаных сундуков. «Я спросил, что находится в этих сундуках, и [индеец] показал мне несколько сундуков, в которых они хранили все, до чего Атауальпа дотрагивался руками, и одежду, которую он уже больше не носит. В некоторых сундуках лежал тростник, который клали ему под ноги во время его трапез; в других — кости животных и птиц, которых он съел „…“; в третьих — сердцевины початков кукурузы, которые он держал в руках. Короче говоря, все, к чему он прикасался. Я спросил, зачем они хранят все это. Они мне ответили: для того, чтобы сжечь. Все, к чему прикасались правители, а они были сыновьями солнца, должно было быть сожжено, превращено в пепел и развеяно по ветру, так как никому не было дозволено прикасаться к этим вещам».

«Эти индейцы благородного происхождения спали на земле на больших матрасах из хлопка. У них были большие шерстяные одеяла, чтобы укрываться… Во всем Перу я не видел ни одного индейца, который мог бы сравниться с Атауальпой в жестокости или масштабах власти».

Низкопоклонство, окружавшее Атауальпу, могло доходить до крайностей. Хуан Руис де Арсе вспоминал, что «он не сплевывал на землю, когда откашливался: какая-нибудь женщина протягивала руку, и он сплевывал в нее. Женщины снимали каждый волос, который падал на его одежду, и съедали его. Мы поинтересовались, почему он сплевывал таким образом, [и узнали, что] он делал это, потому что он такого высокого происхождения. А с волосами все это объяснялось тем, что он очень боялся колдовства: он приказал женщинам съедать свои волосы, чтобы его не заколдовали».

Эта тщательно культивируемая аура божественности помогала поддерживать абсолютную власть Инки как правителя, и самоуверенный Атауальпа полностью использовал свои огромные возможности. Близкие к нему вожди продолжали видеть в нем своего главу, и он руководил ими, находясь в плену у испанцев. «Когда вожди этой провинции услышали о приезде губернатора и пленении Атауальпы, многие из них пришли с миром, чтобы увидеть губернатора. Некоторые из этих касиков имели до 30 тысяч индейцев в подчинении, но все они были подданными Атауальпы. Когда они предстали перед ним, они оказали ему знаки величайшего почтения, целуя его ноги и руки. Он принял их, даже не взглянув на них. Стоит отметить достоинство Атауальпы и безграничную покорность, которую все они проявляли по отношению к нему». «Он вел себя с ними как истинный король, оставшийся в плену после поражения не менее величественным, чем до этих испытаний». «Я помню, как правитель Уайласа попросил у него разрешения съездить в свои владения, и Атауальпа позволил ему, но дал ограниченное время, за которое тот должен был съездить и вернуться. Он отсутствовал немного дольше. Я присутствовал при его возвращении, когда он прибыл с фруктами, привезенными в подарок [Атауальпе] из своей провинции. Но как только он предстал перед Инкой, он начал так сильно дрожать, что не мог стоять. Атауальпа немного приподнял голову и, улыбаясь, сделал ему знак уйти».

Обожествление и прославление Инки были неотъемлемыми столпами, на которых покоилось управление такой огромной империей. Всего лишь за век до появления испанцев инки представляли собой ничем не примечательное горное племя, обитавшее только в долине Куско. Приблизительно в 1440 году на них напало и почти завоевало соседнее племя чанка, но они защищались и выиграли главное сражение на равнине выше Куско. После этого успеха племя взяло курс на безудержную экспансию. Из правящей династии вышла череда Великих Инков, в которых неутолимая жажда завоеваний сочеталась с военным талантом и способностью управлять. Инки инстинктивно перенимали самые успешные методы колониального и тоталитарного режимов. Везде, где возможно, они избегали кровопролития, предпочитая присоединять к своей империи новые племена мирными путями. Но их прекрасно дисциплинированная армия могла в случае необходимости продемонстрировать свою опустошающую эффективность. Они ввели в империи официальный культ солнца и заявили, что Инка и вся королевская семья являются потомками солнца. Членам самой семьи позволялось знать, что эта связь с солнцем покоилась на обмане: их предок, Манко-Капак, использовал блестящие доспехи, которые отражали солнечные лучи, и поэтому в храме Солнца в Куско по аналогии с этим золотой диск тоже ловил отраженные солнечные лучи.

Члены королевской фамилии занимали все важные административные посты по всей империи. Сразу же после них шла каста индейской аристократии, представителей которой можно было отличить по золотым серьгам в виде колец или дисков, которые они носили в мочках ушей, — из-за них испанцы прозвали их «орехонами», или «большими ушами». Орехоны занимали менее высокие должности. Инки правили добросовестно, но также пользовались всеми имевшимися в их распоряжении формами роскоши и привилегиями. У них была самая лучшая еда и одежда, великолепные столовые сервизы, украшения и дворцы, прекрасные женщины, слуги, особый язык, разрешение на кровосмешение, что запрещалось рядовым индейцам;

они могли пользоваться дорогами и специальными мостами, путешествовать в паланкинах; к ним применялась другая шкала наказаний; они имели право жевать слабонаркотическую коку и т. д. Вожди покоренных племен постепенно допускались в этот привилегированный класс. Их сыновей увозили в Куско с тем, чтобы они могли получить там образование и участвовать в придворных церемониях. Таким образом, семьи подвластных Инке правителей навсегда сохраняли свои кастовые отличия, пользуясь привилегиями, но утрачивали при этом большую часть своей власти. Вообще принадлежать к племени инков было престижным, как принадлежать к элите. Группы инков переселялись во вновь завоеванные районы, чтобы сформировать там ядро безоговорочно преданных людей. По мере расширения империи другие племена, говорившие на языке кечуа, стали считаться почетными инками. Таким образом, в обществе инков было сильно развито классовое сознание, причем в основе классовых различий не лежали денежные отношения или частная собственность, а главенствующая каста своим милосердным правлением обеспечивала благосостояние государства.

Харизма привилегированного класса находилась в зависимости от его ничем не прерываемого процветания. Это было разрушено опустошительной эпидемией в Кито, междоусобной войной за престолонаследие и больше всего массовой резней на площади Кахамарки и пленением Инки. Среди жителей Анд стало расти разочарование и безразличие к судьбе бывшего правящего класса. Они не могли постичь, что испанцы, пришедшие с Писарро, представляли собой передовой отряд вторжения, которое в конечном счете поработит их всех. Поэтому они стояли в стороне, и испанцы поняли, что классовые различия в империи инков могут сыграть в их пользу, так же как и семейные раздоры междоусобной войны.

Политика, которую решил проводить Атауальпа, используя всю имевшуюся у него власть, состояла в том, чтобы выплатить выкуп для спасения его собственной жизни. Очевидно, он рассуждал, что испанцы, которые не убили его сразу же после победы, выполнят свое обещание и вернут ему свободу, когда выкуп будет собран. Тогда, на свободе, он получит в свое обладание империю, которую для него завоевали его полководцы. Поэтому он приказал своим военачальникам оставаться на своих местах на юге Перу, ускорить присылку золота для выкупа и не пытаться силой освободить его. Сам Атауальпа был доволен своим существованием в условиях привычного комфорта в Кахамарке, в то время как шло накопление золота.

Вскоре после пленения Атауальпы пришла весть, что его пленного брата Уаскара везут из Куско и что он находится на расстоянии всего нескольких дневных переходов от Кахамарки. Писарро сказал Атауальпе, что ему очень хочется увидеть его соперника, и приказал Атауальпе обеспечить его благополучное прибытие. Испанцы думали, что скоро у них в руках будут два претендента на трон инков. Атауальпа был все еще поглощен политикой в междоусобной войне и был уверен, что испанцы не представляют угрозы внешнего вторжения. Поэтому вместо того, чтобы приказать освободить Уаскара для организации национального сопротивления, он думал только о том, какая опасность ему грозит, если его соперник окажется в Кахамарке. Поэтому Уаскар был убит своей охраной в Андамарке, в горах, выше долины Санта между Уамачуко и Уайласом, немного южнее Кахамарки. Атауальпа, протестуя, заявил испанцам, что охрана Уаскара действовала по своей собственной инициативе, и Писарро принял это в высшей степени маловероятное объяснение. Трудно было допустить, чтобы какой-нибудь перуанец осмелился убить брата Атауальпы, не имея на то его четкого приказа, особенно в такой близости от него.

Убийство Уаскара было кульминацией истребления ветви королевской фамилии из Куско, и оно немедленно дало Атауальпе личное преимущество. «Так он обычно поступал со своими братьями „…“ потому что, по его собственным словам, он убил многих из них, кто пошел за его братом [Уаскаром]». Среди предметов, которыми очень дорожил Атауальпа, была голова Атока, одного из полководцев Уаскара, который взял Атауальпу в плен под Томебамбой и потерпел поражение в первом же сражении гражданской войны под Амбато, южнее Кито. Кристобаль де Мена видел эту «голову, обтянутую кожей, с волосами и высохшей плотью. В ее стиснутых зубах было зажато серебряное горлышко. Сверху к голове была приделана золотая чаша. Атауальпа имел обыкновение пить из нее, когда ему напоминали о войнах, развязанных против него его братом. Ему наливали чичу в золотую чашу, и он пил ее из горлышка во рту головы».

Атауальпа продолжал закреплять свой успех в гражданской войне другими способами, находясь в Кахамарке. По словам Педро Писарро, два единокровных брата [Атауальпы] Уаман Титу и Маята Юпанки попросили разрешения у губернатора Писарро уехать из Кахамарки к себе домой в Куско. Хотя испанцы и вооружили их мечами, Атауальпа подослал к ним людей, чтобы те убили их в пути. Два других брата прибыли в Кахамарку в середине 1533 года; одним из них был Тупак Уальпа, человек, у которого теперь, после смерти Уаскара, были наибольшие права на то, чтобы стать преемником Уайна-Капака. «Они приехали тайно из страха перед своим братом… Они спали возле губернатора, потому что они не осмеливались ложиться спать в каком-нибудь другом месте» и «не выходили из своей комнаты, притворяясь больными в течение всего времени, что Атауальпа был там. [Тупак Уальпа] делал это из страха перед Атауальпой, который мог подослать к ним убийц и расправиться с ними, как он это сделал с другими братьями».

Междоусобные войны порождают неистовые страсти и сильную ненависть. Поведение Атауальпы было понятно с точки зрения его собственных притязаний на трон Инки, но было трагичным перед лицом иностранной угрозы. Страна оказалась лишенной руководства и единства в момент, когда и то и другое ей были нужны больше всего. Если бы испанцы появились здесь год спустя, они бы попали в страну, которой бы твердо правил Атауальпа. И, как писал Педро Писарро, «если бы Уайна-Капак был жив, когда испанцы пришли на эту землю, было бы невозможно ее завоевать, так как он пользовался огромной любовью своих подданных… А также если бы страна не была разделена войной между Уаскаром и Атауальпой, мы не смогли бы вторгнуться в нее или завоевать ее, если только больше тысячи испанцев не прибыли бы одновременно. Но в то время было невозможно собрать вместе даже пять сотен человек, потому что людей было так мало, а также потому, что страна пользовалась дурной репутацией».

Атауальпа однажды попытался помериться силами с испанцами. Он предложил, чтобы один из людей Писарро вышел бороться против местного великана по имени Тукуйкуйучи. Писарро принял вызов и назначил на поединок крепкого Алонсо Диаса. Индейский боец явился обнаженный, с коротко подстриженными волосами. Сначала победа склонялась в его сторону. Но Диас вывернулся, поймал Тукуйкуйучи в смертельный захват и задушил его. Благоговение индейцев перед испанцами возросло еще больше.

Понадобилось некоторое время, чтобы собрать золото и переправить его через всю империю в Куско. Вторая половина ноября и декабрь 1532 года прошли без происшествий, если не считать прибытия партии золота «в виде удивительно больших брусков, ваз и кувшинов вместимостью до двух арроба. Некоторые испанцы, которых назначил для этого губернатор, начали ломать эти предметы, чтобы [комната] вместила больше золота. [Атауальпа] спросил их: „Зачем вы это делаете? Я дам вам столько золота, что вы насытитесь им!“ Нетерпеливые конкистадоры начали надоедать Инке требованиями доставить обещанное золото. Он возбудил их аппетит описанием сокровищ двух крупнейших храмов империи: храма Солнца Кориканчи в Куско и великой усыпальницы и храма прорицаний Пачакамака, расположенного в прибрежной пустыне южнее современной Лимы. Атауальпа предложил Писарро послать испанцев надзирать за разграблением этих святынь — сам Атауальпа, вероятно, не видел ни одного храма и мог себе позволить не испытывать сантиментов по отношению к ним. Его больше заботило поклонение его собственным предкам — Инкам, и он отдавал строгие приказы, чтобы не трогали ничего, связанного с его отцом Уайна-Капаком. Его ближайшей целью было собрать выкуп, и ее можно было достичь, только забрав золото из храмов. Возможно, Атауальпа имел основания бояться, что жрецы в храмах предпочтут спрятать свои сокровища, чем пожертвовать ими для спасения узурпатора.

Пачакамак был святилищем доинковского периода. Его так почитали все жители прибрежной равнины, что инки не осмелились трогать его, когда завоевали побережье в конце XV века. Вместо этого они сделали его частью их собственной религии, построив ограду вдоль огромной ступенчатой пирамиды из сырцовых кирпичей, в пределах которой обитали священные девы. Идол Пачакамака стал также отождествляться с богом — создателем инков, у которого не было имени, но его величали Илия-Тикси-Виракоча-Пакайякасик, что означало: Древний Бог-Создатель и Всемирный Учитель.

Верховный жрец и вождь Пачакамака появились в Кахамарке в конце 1532 года. Холодный прием оказал им Атауальпа, который попросил Писарро надеть на жреца цепи и с язвительной насмешкой велел жрецу просить своего бога об освобождении. Атауальпа объяснил Писарро, почему он так зол на Пачакамака и его жреца. Тамошний оракул сделал три катастрофически ошибочных предсказания: он сказал, что Уайна-Капак оправится от своей болезни, если его вынести на солнце, но он умер; Уаскару было предсказано, что он победит Атауальпу; а совсем недавно оракул посоветовал Атауальпе пойти войной на христиан, предсказывая их полное уничтожение. Атауальпа пришел к заключению, что святыня, которая допускает такие ошибки, не может быть вместилищем бога; а Писарро сказал ему, что он мудр, если пришел к такому выводу.

Находившимся в Кахамарке испанцам становилось скучно, их нетерпение росло. Они также все больше нервничали из-за своей изоляции и беспокоились, чтобы на них не было совершено нападение. «Каждый день губернатор продолжал получать донесения, что против него собираются воинские силы». «Господин губернатор и все мы… видели, что каждый день нас подстерегает огромная опасность. По приказу этого предателя Атауальпы против нас постоянно стягивались войска. Войска прибывали, но не осмеливались приблизиться». Было донесение, что индейские войска сконцентрировались в Уамачуко, а это было в нескольких днях пути к югу от Кахамарки. На разведку был послан Эрнандо Писарро с 20 всадниками (включая авторов дневников Мигеля де Эстете и Диего де Трухильо) и несколькими пешими солдатами. Эта экспедиция выехала из Кахамарки 5 января 1533 года, но не обнаружила вражеских войск в Уамачуко. После пыток индейские вожди признались, что главнокомандующий войсками Атауальпы Чалкучима находится со своей армией не так далеко, чуть южнее. Эрнандо Писарро послал троих человек назад к брату с донесением и с небольшой партией золота, но «в дороге с ними приключилось несчастье. Эти трое, которые несли золото, поссорились из-за каких-то недостающих золотых предметов. Один из них отрубил другому руку — то есть сделал то, чего ни за какое количество золота не сделал бы губернатор». Теперь Франсиско Писарро дал разрешение своему брату отправиться в храм Пачакамака. Армии Чалкучимы не было видно, хотя небольшой отряд испанцев понимал, что он был «поблизости с 55 тысячами воинов».

Конный отряд под командованием Эрнандо Писарро отправился в глубь империи инков. Они двигались вверх по современному Уайласскому ущелью, и слева от них оставались великолепные снежные вершины Уаскарана и Кордильера-Бланки, а бурная река Санта неслась по дну каньона внизу. Им оказывали хороший прием в городах, через которые они проходили, и у них была возможность восхищаться неспешной деловитостью индейцев. И Эрнандо Писарро, и Эстете с похвалой писали о подвесных мостах, дорогах и складах, мимо которых они проезжали. Их радовало все из того, что они видели в этой незнакомой империи.

Перу в эпоху инков явилось плодом развития в полной изоляции в течение тысячелетий. Оно простиралось вдоль горных цепей Анд и засушливой пустынной полосы, тянувшейся между ними и Тихоокеанским побережьем. К западу от него лежал самый большой в мире океан, к востоку — ошеломляющая преграда в виде лесов Амазонки, и к югу — мрачные дебри Араукании и Патагонии. Перуанцы создали уникальную цивилизацию в этом вакууме. Недавние археологические находки относятся к очень далеким временам, к эпохе, когда еще не было известно гончарное дело или земледелие. С той поры в течение тысячелетий перуанцы постоянно развивали свои умения, возможно получая стимул извне, но, вероятнее всего, все это было в полной изоляции. Великие цивилизации достигли пика своего развития и умерли задолго до расцвета племени инков. Мы знаем об этих цивилизациях только по названиям мест самых известных археологических находок, но можем воссоздать их образ жизни по массе найденных при раскопках материалов. В то время, когда в Греции был золотой век, в Северном и Центральном Перу царила культура чавин, названная так в честь огромного каменного храма в горах над долиной, через которую проник отряд Эрнандо Писарро. Эта культура, известная своими высокостилизованными изображениями свирепых пум и злобных кондоров, дала толчок череде различных культур, развившихся в долинах вдоль Тихоокеанского побережья. На севере это была культура мочика, яркая цивилизация, о которой нам много известно, потому что ее керамика и ткани в большом количестве сохранились в сухой почве прибрежных захоронений. Многие керамические изделия культуры мочика являлись скульптурными изображениями, с большой долей натурализма дающими нам представление о типах лиц, повседневной жизни, растениях, войнах и сексуальных традициях ее народа. В это же время в Южном Перу цивилизацией наска создавалась керамика и ткани исключительной красоты.

Приблизительно в 1000 году н. э. мочика, наска и многие другие культуры, возникшие в долинах, были побеждены цивилизацией, которая, вероятно, взяла свое начало в Тиауанако рядом с озером Титикака на Боливийском плоскогорье. Типичная для этой культуры стоянка древнего человека в Тиауанако с монолитными статуями, каменными платформами и знаменитыми вратами солнца представляла собой древние руины на момент прихода завоевателей. Инки считали, что родиной их племени было озеро Титикака, и, вероятно, из культуры Тиауанако они переняли многие строительные приемы и технику работы с камнем. В течение какого-то времени культура Тиауанако главенствовала в Перу, а затем из нее вышел целый ряд племенных государств или городов-государств. В горах жили могущественные племена: каньяри, чачапояс, кончуко, яривилька; уанка в районе Хаухи; чанка в Абанкае и Андауайласе; инки, колья и лупака у озера Титикака и многие другие. Но государством с самой утонченной культурой было государство Чиму на северном побережье Перу. В искусстве оно продолжило блистательные традиции культуры мочика, хоть и с меньшим успехом. Но огромные, построенные по законам симметрии города, сложные ирригационные и оборонительные сооружения, политическая система — все это было хорошо развито в культуре государства Чиму и перенято инками.

Проходя по территории государства Чиму, входящего в состав империи инков, испанцы из отряда Эрнандо Писарро увидели хорошо организованное сельскохозяйственное общество. Простые перуанцы жили незамысловатой крестьянской жизнью. Они занимались земледелием и жили коллективно, не имея частной собственности. Они были тесно связаны со своими семьями, родами, деревнями и полями крепкими узами. Из-за изолированного положения Перу его растения, животные и даже болезни были уникальны; все они были неизвестны захватчикам из Европы. У перуанцев не было тягловых животных, которые помогали бы им возделывать землю. Они пахали с помощью ножных плугов, которые представляли собой длинные колья с заостренным и закаленным концом, снабженные упорами для ног и рук. Мужчины выстраивались рядами и пахали, разворачивая землю кольями; их жены располагались напротив и, низко наклонившись, разрыхляли мотыгами дерн и сеяли. Это было радостное событие, праздник, сопровождавшийся пением и возлияниями. По сельскохозяйственному календарю каждому месяцу года соответствовали свои сельскохозяйственные работы и свои праздники. В январе, когда Эрнандо Писарро двигался к храму Пачакамака, подрастала кукуруза, и крестьяне вместе со своими детьми выходили защищать ее от птиц и хищников. Кукурузу убирали в мае, самом важном месяце для сельхозработ. В июне из земли выкапывали картофель и оку (сладкий картофель). Хотя испанцы и не могли догадаться об этом, но картофель явился самым большим подарком всему человечеству от Перу. Родиной картофеля было Перу. Там произрастали разнообразные его виды всевозможных цветов. Подсчитано, что ежегодный урожай картофеля во всем мире стоит во много раз больше, чем все сокровища и драгоценные металлы, вывезенные завоевателями из империи инков.

Перуанские крестьяне жили в простых хижинах, крытых соломой и тростником, полных дыма и запахов, морских свинок, собак и блох. Помимо мяса морских свинок и иногда сушеного мяса ламы или рыбы, перуанцы ели вегетарианскую пищу: в основном кукурузу, картофель и киноа (перуанское растение, похожее на рис). Перу — суровая страна: большая часть ее равнин представляет собой бесплодные высокогорные плато, которые расположены слишком высоко для обычного земледелия, или полоски прибрежной пустыни, в которой одну речную долину от другой отделяют мили и мили. Эта пустыня возникла из-за холодного течения Гумбольдта, протекающего вблизи перуанского побережья, и суша здесь имеет более высокую температуру, чем вода: влага вытягивается с суши, а не наоборот. Горные цепи Анд возвышаются пиками над узкой равниной, и дождевые облака со стороны Амазонки всегда натыкаются на преграду из горных хребтов. Все, что остается для нормального возделывания и проживания, это речные долины — тесные, осыпающиеся ущелья в горах или мелкие островки растительности на Тихоокеанском побережье. Почти нигде в Перу не найдешь больших участков богатой возделанной почвы, как в Европе или Северной Америке. К этим топографическим трудностям добавляется еще относительная скудость природных даров: за пределами лесов Амазонки в Перу было очень мало домашних животных, сельскохозяйственных культур и деревьев.

Инки применили весь свой выдающийся организационный гений, чтобы преодолеть эти природные недостатки. Были организованы сельскохозяйственные общины для постройки и поддержания в надлежащем виде сложных террас, подпиравших склоны гор широкими ступенями из грубого камня. Водные ресурсы засушливой прибрежной равнины использовались экономно, а горные ливни укрощались с помощью прекрасных ирригационных каналов и канав. Администрация империи содержала склады с продовольствием и стада лам и альпака, главным образом для своих собственных нужд и нужд армии, но также для своего рода страховки на случай неурожая. Администрация империи перемещала сельское население с одного места на другое с целью сбалансировать жизненный уровень во всей империи, а также с целью размещения колоний из лояльных граждан среди племен, которые в будущем могут доставить беспокойство.

В результате такой административной деятельности и благодаря стабильному распорядку размеренного сельскохозяйственного труда население империи инков процветало. Но оно жило скудно питаясь: пища была бедна белками. Индейцам так недоставало молока, яиц и мяса — еды, столь привычной для европейцев. В их растении киноа, похожем на рис, было немного белка, так же как и в картофеле (который вымачивали, вымораживали и перемалывали в белую муку — «чуньо»); различные растения были источниками разумно сбалансированного количества витаминов. Индейцы ели дважды в день, утром и вечером, сидя на земле и беря пищу из мисок. В основном их еда представляла собой супы или каши. Всякому, кто в наши дни захотел бы попробовать пищи инков, нужно только остановиться в индейской хижине вдали от основных дорог. Женщина бросает зелень, картофель и кукурузу в булькающий горшок и затем разливает это кушанье половником в миски домочадцев и гостей. Морские свинки суетятся под ногами и тащат все объедки, которые падают на грязный пол. Вареную картошку раздают прямо в руки вместе с грязью, все еще прилипшей к кожуре. Вареные или жареные початки кукурузы также едят с помощью рук. Инки сами для себя вари ли чичу, для этого старухи жевали кукурузу, чтобы их слюна дала начало ферментации. Это приятный напиток темного цвета, по вкусу напоминающий перестоявший сидр, а не «искрящаяся чича», по выражению Прескотта. Простым людям запрещалось пить более крепкие напитки, такие, как спирты, полученные на основе сахара, и жевать коку — это была привилегия знати. Так что повседневная жизнь в империи инков была большей частью жизнью крестьянских общин — постоянной борьбой за существование, прерываемой религиозными праздниками согласно сельскохозяйственному календарю.

Земледельцы того времени мало отличались от индейцев, живущих в Андах сейчас: они покорные и пассивные, сильные, стойкие и суеверные. Из них сформировался отличный пролетариат, послушный и глубоко консервативный. Их потомки выглядят флегматиками, даже меланхоликами, но у наиболее смышленых из них насмешливое выражение лица, чуть ли не издевательски насмешливое. Это красивые люди с кожей цвета меди и высокими монгольскими скулами. У них гордые римские носы, но их лбы и подбородки скошены назад. Дети, живущие в Андах, очаровательны; их черные глазки всегда блестят, а щечки постоянно здорового розового цвета. Они выглядят крепкими, так как у этой расы развились легкие и грудная клетка большего объема для дыхания разреженным горным воздухом.

Простые индейцы во времена империи инков носили стандартную униформу, им запрещалось любое разнообразие в одежде. Одежда им выдавалась из общих запасов, и они носили ее и днем и ночью. Во время сна индейцы снимали только свои наружные украшения, что они делают и по сей день. Свою одежду — один комплект для повседневной носки и один для праздников — они постоянно чинили, но редко стирали. Мужчины носили набедренные повязки из куска ткани, пропущенного между ног и закрепленного на поясе спереди и сзади. Сверху они надевали белые туники без рукавов в виде мешка с прямыми боковыми краями и отверстиями для головы и голых рук, свисавшие почти до колен: в них они выглядели как римляне или средневековые пажи. Поверх туник они носили большие прямоугольные плащи из коричневой шерсти; их завязывали узлом на груди или на одном плече. Женщины носили длинные туники, прихваченные на талии поясом, довольно похожие на греческие; они свисали до земли, но по бокам имели разрезы, через которые при ходьбе были видны ноги. В сущности, это была ткань в форме прямоугольника, обернутая вокруг тела и закрывавшая грудь, а ее концы закреплялись на плечах булавками. На талии ее держал широкий пояс, украшенный узорами или квадратиками. Поверх туник женщины надевали серые накидки, застегивавшиеся на груди с помощью большой декоративной булавки; накидки свисали сзади до Уровня икр. И мужчины, и женщины ходили босыми или носили простые кожаные сандалии, которые завязывались на лодыжках.

Развиваясь в изоляции, перуанцы дошли до многих атрибутов других цивилизаций: у них были ткани, керамика, одежда, металлы, архитектура, дороги, мосты и ирригационная система. Но им не удалось сделать тех трех открытий, которые мы считаем основополагающими. Это — колесо, арочное перекрытие и письменность. Они использовали катки для перемещения больших строительных блоков, но так и не изобрели крутящееся на оси колесо. В отсутствие таких сильных животных, как лошади или быки, у инков был маленький потенциал для быстрых средств передвижения. Перу — это такая гористая страна, что ее дороги все время либо поднимаются вверх, либо спускаются вниз: все транспортные перевозки у инков совершались бегунами и носильщиками или караванами лам, груженных нетяжелой поклажей. До XX века большая часть Анд не имела дорог для колесного транспорта. Огромное количество превосходной керамики доколумбовского периода делалось вручную за неимением гончарного круга. Менее важным было отсутствие такого изобретения, как арочное перекрытие и замковый камень: инки были великолепными каменщиками и умели строить прекрасные прямоугольные перекрытия. Боковые стороны дверных проемов и ниш они делали скошенными внутрь, чтобы уменьшить расстояние, которое нужно перекрывать наверху. В результате проемы в форме трапеций являются типичными признаками, характерными для построек инков.

Так и не дойдя непосредственно до письменности, перуанцы создали мнемонические средства, использовавшиеся для записи статистических данных или исторических событий. В культуре мочика для этой цели, очевидно, использовали мешочки меченой фасоли. У инков было их знаменитое узелковое письмо кипу, то есть ряды веревок, цвет и количество узелков на которых обозначали числа или понятия. У инков была также сложная система «протоколирования» общественной жизни; у них существовала каста профессиональных сказителей, которые, как гомеровские барды или средневековые трубадуры, устно передавали традиции из поколения в поколение. Отсутствие письменности — это большое препятствие для историков, занимающихся периодом завоевания: все записи сделаны только испанцами. К счастью для нас, испанцы часто расспрашивали инков об их прошлом как официальным путем, так и частным образом, что было инициативой отдельных людей, которые вели дневниковые записи. Племянник Атауальпы, Титу Куси Юпанки, надиктовал длинное повествование, и это единственная историческая запись со слов члена королевской фамилии инков. Некоторые хронисты пользовались рассказами матерей или жен инков, особенно Гарсиласо де ла Вега, Фелипе Гуаман Пома де Аяла и Хуан де Бетансос. Другие стали знатоками перуанского языка, кечуа, и узнали многое благодаря дружбе с членами семьи Инки. Выдающимся хронистом из их числа был священник Мартин де Муруа, чьи симпатии были на стороне индейцев и благодаря кому нам известны многие подробности того, что происходило в обществе инков в течение десятилетий после завоевания.

Таковы были цивилизация и народ, представшие перед маленькой экспедицией Эрнандо Писарро в январе 1533 года. Пятнадцать дней экспедиция пробиралась через горы и спускалась на прибрежную равнину, чтобы еще неделю ехать до храма Пачакамака. У великого храма их ждало жестокое разочарование. Как и боялся Атауальпа, жрецы спрятали большую часть сокровищ, если они у них вообще были. Святилище находилось на вершине огромной ступенчатой пирамиды, сложенной из сырцового кирпича. На каждой ступени было ограждение. Предполагалось, что каждый, стремящийся достичь ее вершины, должен поститься в течение года, и общение с оракулом разрешалось только при посредничестве жрецов. Нарушив правила, испанцы прошли мимо охраны и силой проложили себе дорогу прямо на самый верхний уровень. Мигель де Эстете вспоминал, какое разочарование постигло их в конце путешествия. Храм оказался маленьким помещением кубической формы, «стены которого были сплетены из тростника; в нем стояло несколько столбов, украшенных золотыми и серебряными листьями, а на его крыше лежали куски домотканой материи, чтобы защитить его от солнца… Его запертая дверь была густо усеяна разнообразными предметами: кораллами, бирюзой, хрусталем и другими штучками. В конечном счете ее открыли, и мы были уверены, что интерьер окажется таким же любопытным, как и дверь. Но все было совсем наоборот. Казалось, что это обиталище дьявола, так как он живет исключительно в мерзких местах… Там довольно дурно пахло и было темно, поэтому нам принесли свечу. С ней мы вошли в крохотную пещерку безо всякой отделки и украшений. Посередине помещался вкопанный в землю столб, наверху которого стояла статуя мужчины грубой работы. Видя всю эту грязь и пародию на идола, мы вышли и спросили, почему они его так превозносят, такого грязного и уродливого». Что же касается общения с дьяволом, Эрнандо Писарро, охваченный некоторыми сомнениями, писал: «Я не верю, что там они разговаривают с дьяволом, „…“ так как я постарался выяснить это. Там находился один древний жрец, один из тех, кто был ближе всех к их богу, и он сказал, что дьявол велел ему не бояться лошадей, так как они внушают ужас, но не причиняют вреда. Его пытали, но он остался непреклонен в своей вере. Насколько можно судить, индейцы поклоняются дьяволу не из любви, но из страха… Я заставил всех окрестных вождей приехать и стать свидетелями моего входа [в святилище], чтобы они избавились от своего страха. У меня не было проповедника, поэтому я сам почитал им проповедь, разъяснив им обман, в котором они жили». Испанцы провели в храме Пачакамака почти весь февраль в тщетных поисках сокровищ. Смелость и дерзость Эрнандо Писарро и горстки его последователей не могут не произвести впечатления. Они беспечно ниспровергли такую древнюю и почитаемую святыню, которую не тронули даже инки во время своих завоевательных походов (фото 11). Они сделали это, зная, что от находящихся в изоляции соотечественников в Кахамарке их отделяют недели трудного пути.

Первоначально Атауальпа обещал, что его выкуп будет собран за два месяца — время, необходимое для того, чтобы послать гонцов в Куско и перевезти золото из его храмов в Кахамарку. После первых недель ожидания в город непрерывным ручейком потекли сокровища. «В некоторые дни прибывало 20 тысяч песо золота, в другие — 30,50 или 60 тысяч песо золота. [Золото было в виде] больших кувшинов или ваз, вместимостью от двух до трех арроба [от 50 до 75 фунтов]; а также были большие серебряные кувшины и вазы и много других сосудов… Губернатор приказал, чтобы все это хранилось в здании, где находилась охрана Атауальпы. Для обеспечения большей сохранности сокровищ губернатор поставил христиан охранять их днем и ночью. Когда сокровища помещали на хранение, их все пересчитывали, чтобы не было обмана». Вероятно, это произвело на Атауальпу большое впечатление и убедило его в том, что испанцы серьезно относятся к его предложению. Как только склад будет заполнен, испанцы со своей добычей, по-видимому, уедут, Атауальпа получит свободу и будет править страной, а его армия может даже уничтожить чужеземцев до того, как они покинут Перу. Поэтому он с нетерпением ждал завершения сборов выкупа, а это зависело от того, войдут ли в него золотые пластины, которыми был облицован храм Солнца в Куско. Один из братьев Атауальпы прибыл с партией сокровищ и сообщил, что еще большая их часть задержалась в Хаухе. Возможно, он также сказал, что разорение храма Кориканчи еще не началось. Поэтому Атауальпа предложил Писарро послать нескольких исгтнцев в Куско, чтобы они присмотрели за отправкой партии золота оттуда. Писарро очень не хотелось ввергать испанцев в новые рискованные предприятия в этой незнакомой стране, но он смягчился, когда от его брата Эрнандо Писарро прибыл гонец. Атауальпа пообещал отправить одного из своих родственников с любыми посланцами и приказать своим военачальникам — Чалкучиме в Хаухе и Кискису в Куско, — чтобы те гарантировали их безопасность. Наконец, добровольцами вызвались трое: Мартин Буэно и Педро Мартин, оба из Могера, и один из переводчиков, находившихся при армии Писарро. Они выехали из Кахамарки 15 февраля 1533 года. «Губернатор послал их, вручив Господу. С ними были индейцы, которые несли их в гамаках и прислуживали им».

Полководец Кискис, недавний завоеватель Куско, оказал посланцам весьма холодный прием. «Ему не нравились христиане, хотя он ими сильно восхищался… Он сказал им, что, если они откажутся освободить касика [Инку], он сам пойдет и освободит его». Приказы Атауальпы были недвусмысленны: золото должно быть снято с храма, но ничто, связанное с мумией Уайна-Капака, не должно быть потревожено. И Кискис отправил посланцев в храм Солнца Кориканчи. Как и предполагал Атауальпа, они нашли его нетронутым. «Эти здания были обшиты большими золотыми пластинами с той стороны, с которой восходит солнце, а с более затененной от солнца стороны золото было худшего качества. Христиане подошли к зданиям, и без помощи индейцев — которые отказались помогать, сказав, что это Дом Солнца и что они умрут, — христиане решили снять украшения „…“ при помощи медных ломов. Что они и сделали, по их словам». Испанцы выломали 700 пластин, о которых Серее писал, что в каждой из них было в среднем по 4,5 фунта золота после переплавки. «Большей частью это были пластины, по размерам похожие на доски для сундука, длиной 3-4 пяди [2-2,5 фута]. Их снимали со стен зданий, поэтому в них были дырочки, как следы от гвоздей». Посланцам не позволили осмотреть весь город, но то, что им удалось увидеть, опьянило их. «Они сказали, что во всех храмах города было столько золота, что это было просто потрясающе… Они привезли бы гораздо больше золота, если бы это не задержало их дольше, ведь они там находились одни, на расстоянии более 250 лиг от других христиан». И тем не менее «именем его величества они вступили во владение городом Куско». Они заперли одно здание, полное золотой и серебряной утвари, «и запечатали его королевской печатью и печатью губернатора Писарро, а также оставили охрану из индейцев». Они сообщили, что видели золотой алтарь для жертвоприношений весом 19 тысяч песо, который был так велик, что мог вместить двух человек. Другой огромный трофей — золотой фонтан изумительной красоты, сделанный из множества кусочков золота, — весил свыше 12 тысяч песо и был разобран на части для отправки в Кахамарку. Посланцы проникли даже в святилище, в котором находились мумии двух Великих Инков. Старуха в золотой маске отгоняла от них мух веером. Она настояла, чтобы пришельцы сняли обувь, прежде чем войти. Смиренно выполнив эту формальность, «они вошли и увидели мумии и украли много дорогих вещей, принадлежавших им».

Отношение полководца Кискиса к испанским посланцам показало, в каком затруднительном положении оказались военачальники Великого Инки. Чтобы спасти жизнь своему повелителю, они вынуждены были сотрудничать с его похитителями. И едва завершив свой триумфальный поход к Куско, они не смели сдвинуться с места, чтобы попытаться его спасти. Кискис располагался в Куско вместе с армией численностью 30 тысяч человек, а главнокомандующий Чалкучима находился в Хаухе, на полпути между Куско и Кахамаркой, с 35 тысячами воинов. Другие гарнизоны численностью несколько тысяч человек занимали стратегические центры, такие, как Вилькасуаман и Бомбон. На севере, между Кахамаркой и Кито, находился третий военачальник, Руминьяви, отвечавший за опорный пункт Атауальпы. Его армия увеличилась за счет войск, отправленных Писарро из Кахамарки домой, а также он мог набирать пополнение из дружелюбно настроенного населения. Руминьяви был единственный генерал, не оккупировавший вражескую часть империи, поэтому только его армия была относительно мобильна.

Эрнандо Писарро, находившийся у храма Пачакамака, был недалеко от Чалкучимы в Хаухе, если перейти через горы. Он воспользовался услугами индейцев-бегунов, которые передали военачальнику Великого Инки приглашение спуститься на побережье и встретиться с ним. Чалкучима передал свой ответ: он встретится с испанцами там, где по пути назад, в Кахамарку, они достигнут горной дороги в южной части Уайласской долины. Эрнандо Писарро принял условия встречи. Его отряд покинул храм Пачакамака в начале марта, но повернул в долину Чинча (современная Пативилька), к большому городу Кахатамбо. Местные жители утверждали, что Чалкучима уже прошел через этот город по пути на условленную встречу. «Но так как мы думали, что эти индейцы редко говорят правду, капитан решил выйти на королевскую дорогу», которая вела из Хаухи в Уануко, а затем в Кахамарку вдоль реки Мараньон. Это означало, что придется пересекать безлюдные горы Кордильера-Уайуаш на высоте почти 5 тысяч метров. «Дорога шла через горы и была настолько занесена снегом, что мы испытывали большие трудности». «Люди очень ослабли, а лошади устали и нуждались в перековке».

11 марта испанцы вышли на королевскую дорогу у города Бомбон и узнали, что на самом деле Чалкучима находится все еще в Хаухе. Они двинулись на юго-восток и достигли этого города в воскресенье 16 марта. Несмотря на свою безрассудную храбрость, Эрнандо Писарро боялся приближаться к месту пребывания самого грозного военачальника Атауальпы. «Один из вождей, сопровождавших меня, с которым я хорошо обращался, предупредил меня, чтобы я приказал христианам идти вперед в боевом порядке, потому что он считал, что Чалкучима настроен воинственно. Вскарабкавшись на невысокую гору неподалеку от Хаухи, мы увидели на площади огромную черную массу, о которой мы подумали, будто это что-то сгорело. Но когда мы спросили, что это, нам ответили, что это были индейцы». «Мы не знали, были ли они воинами или горожанами». «Все солдаты шли вперед, думая, что мы будем сражаться с индейцами. Но когда мы вступили на площадь, вожди вышли, чтобы принять нас с миром», а зловещая темная масса оказалась «горожанами, собравшимися на праздник».

Эрнандо Писарро отправился в Хауху, чтобы «ласковыми речами попытаться уговорить Чалкучиму сопровождать его до того места, где находился Атауальпа». Крохотный отряд надеялся «привезти золото, рассеять его армию и привезти Чалкучиму лично ради его же блага; а если бы он воспротивился, то напасть на него и схватить». Не слезая с коня, Эрнандо Писарро спросил, где Чалкучима, и узнал, что он ушел из города за реку. Вместе с Писарро находился один из сыновей Уайна-Капака и, возможно, брат Атауальпы Киллискача, которого и послали поговорить с ускользнувшим Чалкучимой. А тем временем испанцы очистили площадь от индейцев и разбили на ней лагерь, оставив лошадей взнузданными и под седлами на всю ночь. Писарро сказал местным вождям, что лошади рассердились и могут уничтожить любого индейца, неосторожно забредшего на площадь. Но ничто не может помешать индейцам в Андах веселиться во время их праздника: испанцы оказались в центре непрекращавшихся плясок, пения и разгула пьянства в течение всех пяти дней их пребывания в Хаухе.

Чалкучима вернулся в Хауху с принцем Киллискачей на следующее утро. Они ехали на носилках Чалкучимы в сопровождении великолепного кортежа. Военачальник пришел к Эрнандо Писарро, и они вдвоем провели целый день в переговорах, которые ни к чему не привели. Писарро пытался уговорить Чалкучиму поехать с ним в Кахамарку, заявив, что Атауальпа хочет, чтобы его военачальник был рядом с ним. Чалкучима объяснил, что Атауальпа еще раньше прислал ему приказ оставаться в Хаухе, поэтому он не двинется с места, пока не получит четкий контрприказ. Если бы он уехал из Хаухи, вся эта область, несомненно, восстала бы и перешла на сторону Уаскара. Обе договаривающиеся стороны еще не пришли ни к какому соглашению, когда наступила ночь. Испанцы опять провели ночь в боевой готовности, в то время как Чалкучима обдумывал доводы, высказанные ему днем. По какой-то неизвестной причине он решил уступить. На следующее утро он вернулся, чтобы сообщить Эрнандо Писарро, что он поедет с ним в Кахамарку, раз уж тот так сильно этого хочет. Они тронулись в путь через два дня, захватив с собой большую партию золота и серебра и оставив Хауху под командованием принца, сопровождавшего Писарро.

Решение Чалкучимы было трагической ошибкой, одним из поворотных пунктов в крушении сопротивления испанским захватчикам. Самый грозный военачальник в империи инков добровольно отправился туда, где ему, как оказалось, был уготован плен. В момент своей капитуляции Чалкучима был одержавшим не одну победу полководцем, окруженным преданной армией. Он был почти такой же крупной добычей для испанцев, как и сам Инка, потому что воинская репутация Чалкучимы сложилась еще при Уайна-Капаке и могла оказаться достаточно весомой, чтобы он, объединив все силы, встал во главе сопротивления отряду Писарро. Возможно, он был в Перу единственным человеком, обладавшим такими качествами, которых было достаточно, чтобы преодолеть ненависть, порожденную междоусобной войной, — несмотря на то, что был главнокомандующим армией победителей-китонцев и сыграл свою роль в казни Уаскара.

Что заставило Чалкучиму изменить свое решение после целого дня упорных дебатов с Эрнандо Писарро? Некоторые испанцы с присущей им самоуверенностью решили, что «этот военачальник боялся христиан, особенно конных». Эрнандо Писарро писал, что «наконец, когда он увидел, что я полон решимости привезти его, он пришел по собственной воле». Но кажется невероятным, чтобы такой Голиаф, как Чалкучима, мог испугаться такого крошечного отряда испанцев, удаленного от основных сил. Эстете признал, что «у него было столько воинов, что случилась бы большая беда, вздумай он напасть ночью на христиан… У Чалкучимы были специальные интенданты, отвечавшие за снабжение его армии; у него было много плотников для работ по дереву; во многом его обслуживание и личная охрана были поставлены на широкую ногу; у него было три или четыре носильщика. Короче, он подражал своему повелителю в организации всего своего хозяйства и во всех других отношениях. Его боялись по всей стране, так как он был очень доблестный воин и завоевал по приказу своего господина более 600 лиг территории. В ходе завоеваний он провел много сражений как на равнине, так и в труднодоступных местах и одержал победу во всех из них. В этой стране ему больше нечего было завоевывать». «У этого военачальника было много прекрасных воинов: в присутствии христиан он пересчитал их на своих узелках [кипу], и их оказалось 35 тысяч».

Значит, Чалкучиму ввели в заблуждение «ласковые речи» Эрнандо Писарро, которым индейский принц прибавил убедительности. Он, очевидно, поверил заявлению, будто Атауальпа желает, чтобы его полководец сопровождал испанцев по пути в Кахамарку. Возможно, ему было любопытно узнать при личной встрече с Атауальпой, чего тот хочет от него и его армии и как ему следует относиться к испанцам. Возможно, он боялся, что если кто-нибудь из них будет убит в стычке с его армией, то пострадает Атауальпа. Хотя если бы Чалкучима взял в плен Писарро, он мог бы начать торговаться: Писарро в обмен на Инку. Он глубоко недооценил последствий своего поступка, так как, выехав из Хаухи с этой обманчиво маленькой шайкой чужестранцев, он доставил себя прямо в плен и в конечном счете встретил смерть.

Чалкучима приказал своим людям сделать для коней испанцев серебряные и медные подковы. Путешествие из Хаухи в Кахамарку было приятным. Во время поездки испанцы получили привилегию увидеть страну в сопровождении гида, которым был ее самый выдающийся полководец. Жилье и припасы для людей и лошадей были наготове при каждой остановке на ночлег. В течение двух дней, проведенных путешественниками в Уануко, там проходили особенно красочные празднества. Развалины города, в настоящее время известные как Уануко-Вьехо, находятся выше Ла-Унион, дальней деревушки у верховьев реки Мараньон. Они представляют собой превосходную работу по камню и являются уникальными, будучи единственными руинами крупного города инков, оставшегося нетронутым во время более поздней оккупации (фото 10). Упавшие на землю серые камни городских домов и плиты храмов лежат на краю плоского участка безлесной, лишенной красок саванны, и только время оставило на них свой след. Из Уануко путешественники поехали на север по прекрасной местности между восточными склонами Кордильера-Бланки и огромным ущельем реки Мараньон. (В этот район даже сейчас еще не проник автомобильный транспорт, и почти каждый обрывистый склон увенчивают живописные разрушенные башни доинковской цивилизации яривилька. Это солнечная местность, проезжая по которой путешественник минует горные деревушки и любуется потрясающими долинами, круто спускающимися к реке Мараньон.) Несколькими месяцами раньше Чалкучима с боями пробивался по этой дороге. Около одного моста над труднопреодолимым каньоном он рассказал своим попутчикам, как в течение трех дней воины Уаскара защищали эту позицию, а затем сожгли мост и заставили его воинов преодолевать реку вплавь.

Эрнандо Писарро вошел в Кахамарку 25 апреля после трехмесячного отсутствия. «Испанцы вышли нам навстречу в великой радости». И у них была для этого причина: возможно, Писарро и не нашел много сокровищ, но зато он привез важного пленника. Теперь статус Чалкучимы резко изменился. Во время поездки он был попутчиком и хозяином. А теперь он стал фактически пленником, которого охраняли не менее 20 испанцев в течение всей его оставшейся жизни. Его первым побуждением было получить аудиенцию у Атауальпы, и на испанских наблюдателей произвело большое впечатление то, как соблюдался протокол при встрече пленного правителя и его главнокомандующего. «Когда Чалкучима вошел в двери, за которыми содержался в заключении его господин, он принял из рук сопровождавшего его индейца груз и положил его себе на спину, как это сделали и многие другие вожди, пришедшие вместе с ним. Он вошел к своему господину, неся этот груз на спине, а когда он увидел Атауальпу, он поднял руки к солнцу в знак благодарности за то, что ему позволено видеть его [Атауальпу] снова. Он подошел к нему с великой почтительностью, плача, и поцеловал его лицо, руки и ступни; и другие вожди, пришедшие вместе с ним, сделали то же самое. Атауальпа продемонстрировал все свое величие. Он не посмотрел ему в лицо и не обратил на него ни малейшего внимания, как если бы перед ним стоял самый бедный индеец, хотя в его империи не было человека, которого он любил бы так же горячо». «Касик Атауальпа был глубоко расстроен приездом своего военачальника, но так как он был очень умным человеком, то притворился, что рад».

Теперь, когда Чалкучима был в их власти, испанцы начали с ним жестоко обращаться. Они были убеждены, что, когда он завоевал Куско, он должен был захватить и золото Уайна-Капака и Уаскара, — посланцы еще не вернулись, чтобы подтвердить, что оно все еще в городе. Когда губернатор Писарро стал настойчиво требовать золота, Чалкучима мог только протестовать, «что у него нет золота и что они привезли все». Ему никто не поверил. «Все, что он говорил, было ложью. Эрнандо де Сото отвел его в сторону и пригрозил, что сожжет его, если он не скажет правду. Он повторил свой ответ. Тогда они поставили столб и привязали его к нему, и принесли много хвороста и соломы, и сказали ему, что подожгут его, если он не скажет правды. Он попросил их позвать его повелителя. Атауальпа пришел с губернатором и поговорил со своим связанным полководцем». Чалкучима объяснил, в какой опасности он находится, но Инка сказал, что это блеф, «так как они не посмеют сжечь его». Затем они еще раз спросили его о золоте, и он так и не сказал им ничего. Но как только они разожгли огонь, он попросил, чтобы его господина увели, потому что он делал ему глазами знаки не открывать правды. И Атауальпу увели.

«Затем Чалкучима сказал, что по приказу касика он три или четыре раза выступал с большой армией против христиан. Но, как уже известно христианам, его правитель Атауальпа лично приказал ему отступить из страха, что христиане убьют его… Тогда они отнесли этого индейского военачальника в дом Эрнандо Писарро и приставили к нему хорошую охрану. Такая охрана была необходима, потому что значительная часть армии подчинялась больше его приказам, чем приказам их господина, самого Атауальпы… И хотя он сильно обгорел, многие индейцы пришли служить ему, потому что они были его слугами». Позже Эрнандо Писарро засвидетельствовал, что Чалкучиму принесли к нему «с обожженными руками и ногами и высохшими сухожилиями; и я лечил его в своем жилище».

Глава 3

ПОД ДАВЛЕНИЕМ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ

В канун Пасхи, 14 апреля 1533 года Франсиско Писарро вышел из Кахамарки, чтобы приветствовать своего партнера Диего де Альмагро, который со свежими силами — его отряд насчитывал 150 испанцев — двигался в глубь страны. «Оба старых друга и компаньона встретились, изъявляя взаимную любовь. Маршал [Альмагро] немедленно нанес визит Атауальпе, поцеловал его руку с великой почтительностью и дружески побеседовал с ним». Атауальпе было нечему радоваться, так как вновь прибывшие кардинально изменили баланс сил в Кахамарке.

Хотя Альмагро и болел в Панаме, он выполнил свою часть партнерского соглашения: экипировал вооруженный отряд из 153 испанцев и 50 лошадей, построил корабль «с двумя топселями», заполучил корабли Эрнана Понсе де Леона и знаменитого мореплавателя Бартоломе Руиса — они незадолго до этого вернулись из Перу — и пошел на кораблях на юг вдоль Тихоокеанского побережья. Альмагро, как и ранее Писарро, высадился на побережье Эквадора, и его экспедиция выбилась из сил, ведя поиск вдоль него. Он двинулся к Тумбесу, но местные жители не шли с ним на контакт; и только когда один из его кораблей доплыл до Сан-Мигеля, он и его люди узнали о таком успехе их соотечественников, о котором нельзя было и мечтать. Писарро со своей стороны послал своего секретаря Педро Санчо и других, чтобы поджидать Альмагро на побережье. Он даже хотел послать золото для вновь прибывших, чтобы заплатить за их корабли, так как ходили нехорошие слухи, что Альмагро, возможно, попытается начать свой собственный завоевательный поход.

Небольшая группа Эрнандо Писарро возвратилась в Кахамарку спустя одиннадцать дней после прибытия Альмагро. Таким образом, силы испанцев в городе почти удвоились и вооруженный отряд чужестранцев принял очертания авангарда агрессоров. Инка немедленно заподозрил, что он никогда не откупится от испанцев. «Когда приехал Альмагро со своими людьми, Атауальпа стал испытывать беспокойство и страх, что его ждет смерть». Он спросил, намереваются ли испанцы основать постоянное поселение и «как должны быть поделены индейцы между испанцами. Губернатор сказал ему, что каждому испанцу будет отдан один касик. Атауальпа спросил, собираются ли испанцы поселиться со своими касиками. Губернатор ответил, что нет, что испанцы будут строить города, в которых они будут жить все вместе. Услышав это, Атауальпа сказал: „Я умру…“ Губернатор разубедил его, пообещав отдать ему лично провинцию Кито, а христиане займут территорию от Кахамарки до Куско. Но так как Атауальпа был умным человеком, он понял, что его обманывают, и стал очень ласков с Эрнандо Писарро, который пообещал, что никогда не согласится на то, чтобы Инку убили».

Атауальпа лелеял надежду, что договор насчет выкупа был еще в силе, хотя он теперь понял, что испанцы с одинаковым нетерпением ждали как прибытия Альмагро с подкреплением, так и золота для выкупа. Теперь караваны с сокровищами приходили все чаще, и 3 мая Писарро приказал, чтобы накопленное к этому времени золото и серебро было переплавлено. А 13 мая вернулся первый из трех испанцев, ушедших на разведку в Куско. Он принес захватывающие вести о золоте этого необыкновенного города, которое уже находилось в пути в Кахамарку. Спустя месяц Эрнандо Писарро уехал из Кахамарки в Испанию, взяв с собой для короля отчет об успехе экспедиции и 100 тысяч кастельяно золота (1 кастельяно = 4,55 г).

Теперь у испанцев было огромное количество изделий из драгоценных металлов, скопленных с момента их первой высадки в Перу. Все сокровища тщательно охранялись стражей Писарро, и ни один испанец не мог что-нибудь взять себе. В конце концов, 17 июня губернатор издал указ о распределении серебра, а также о переплавке и апробировании золота; распределение золота не проводилось до 16 июля. Индейские кузнецы осуществляли переплавку в девяти кузнечных горнах под — руководством слуги Писарро Педро де Пинеды. Переплавка серебра и золота продолжалась с 16 марта до 9 июля; в течение многих дней кузнецы переплавляли по 60 тысяч песо — более 600 фунтов золота. Свыше 11 тонн золотых изделий было скормлено кузнечным горнам в Кахамарке; из них получилось 13 420 фунтов 22,5-каратного «настоящего золота». Изделия из серебра после переплавки дали около 26 тысяч фунтов «настоящего серебра». Большей частью это были вазы, статуэтки, ювелирные украшения, домашние принадлежности, шедевры, сделанные руками кузнецов-инков. Уничтожение этих художественных изделий было невосполнимой потерей. О великолепии того, что было уничтожено, мы можем судить лишь по качеству керамики и тканей инков, а также по немногочисленным уцелевшим предметам из драгоценных металлов.

Золото и серебро, вышедшее из переплавки, было официальным образом промаркировано королевским клеймом, чтобы показать, что оно было переплавлено на законных основаниях и что королевская пятая часть уже уплачена. Сокровища были педантично описаны армейскими нотариусами и королевскими чиновниками, прибывшими с Альмагро. Доля всадника составила около 90 фунтов золота и 180 фунтов серебра, а пешие солдаты получили половину этого количества. Себе Франсиско Писарро взял долю, почти в семь раз превышающую долю всадника, и получил «в подарок» трон, на котором путешествовал Атауальпа: он был сделан из 15-каратного золота и весил 183 фунта (83 килограмма). Эрнандо Писарро получил долю в три с половиной раза большую, чем доля всадника, а Эрнандо де Сото — в два раза большую. Переплавщик и клеймовщик получили один процент от общего количества, а пробирщик — премию. Королевская казна получила пятую часть всех сокровищ, и чуть меньше половины всей этой суммы Эрнандо Писарро уже повез в Испанию. Священнослужители получили меньшую долю, чем пешие солдаты, и всего лишь символические награды были вручены испанцам, только что прибывшим с Альмагро, а также тем, кто оставался на побережье в Сан-Мигеле.

«Когда Атауальпа услышал об отъезде Эрнандо Писарро, он зарыдал, сказав, что раз Эрнандо Писарро уезжает, то его теперь убьют». 13 июня, на следующий день после отъезда Эрнандо из Кахамарки двое испанцев, наконец, вернулись из Куско, приведя небывалый караван из 225 лам, навьюченных золотом и серебром из храмов этого города; и еще 60 лам, везущих золото более низкого качества, прибыли спустя несколько дней. Невозможно оценить стоимость этого выкупа в современных условиях. Покупательная способность золота и серебра изменилась со времен XVI века, изменилась и относительная стоимость товаров и услуг и потребность в них. В Перу сокровища стоили значительно меньше, чем в Европе. И тем не менее интересно узнать, на сколько потянул бы выкуп Атауальпы на современном рынке ценных металлов. Золото стоило бы 2 570 500 фунтов стерлингов (6 169 200 долларов), а серебро — 283 850 фунтов стерлингов (681 240 долларов); всего — 2 854 350 фунтов стерлингов (или 6 850 440 долларов).

Внезапное высвобождение таких несметных сокровищ привело к тому, что Кахамарка превратилась в город золотой лихорадки, где цены на европейские товары вызывали головокружение. «Если один человек был должником другого человека, он расплачивался кусочком золота, даже не взвешивая его и не беспокоясь о том, не стоит ли он вдвое больше, чем сумма долга. Должники ходили от дома к дому вместе с индейцем, нагруженным золотом, в поисках своих кредиторов, чтобы выплатить им долги».

Когда Атауальпа увидел, что все сокровища, привезенные в качестве выкупа, переплавили, а он все еще остается пленником, он пришел в отчаяние. Вероятно, теперь у него с каждым днем возрастала уверенность в том, что испанцы и не собираются его освобождать. Ему оставалось надеяться лишь на то, что его освободят силой. Единственный военачальник, который мог сделать это, был Руминьяви, то есть полководец, оставленный удерживать Кито, когда Чалкучима и Кискис направились на юг страны. Возможно, Атауальпа приказал Руминьяви приблизиться к Кахамарке и приготовиться напасть на тех, кто Держал его в плену, и на любых испанцев, которые попытались бы вывезти золото на побережье. Испанцы подозревали, что будет предпринята какая-нибудь попытка такой спасательной операции. Их подозрения вскоре переросли в убежденность. «Не было почти никаких сомнений в том, что он уже отдал приказ своим воинам собраться, чтобы напасть на испанцев. Такой приказ и в самом деле был им отдан, и воины были в полной готовности вместе со своими военачальниками. Но касик [Инка] откладывал нападение только потому, что он сам был несвободен и его полководец Чалкучима также был пленником». Поползли слухи. Вождь Кахамарки пришел к губернатору Писарро и сказал ему, что Атауальпа совершенно точно посылал приказ собрать воинов, находившихся на его родине в Кито. «Все эти воины находятся под командованием великого военачальника по имени Руминьяви, и они очень близко отсюда. Они придут ночью, нападут на этот лагерь и подожгут его со всех сторон. Первым они попытаются убить тебя и освободят из плена своего господина Атауальпу. Двести тысяч индейцев из Кито идут сюда, и среди них 30 тысяч караибов, которые едят человеческое мясо»… Когда губернатор услышал это предупреждение, он от души поблагодарил касика и оказал ему большую честь. Он приказал секретарю записать все это, и секретарь составил для него об этом доклад. Этот доклад передали дяде Атауальпы и другим благородным инкам и женщинам. Выяснилось, что все, что сказал касик Кахамарки, было правдой». Педро Санчо, секретарь Писарро, подтвердил, что испанцы проводили расследование этих ужасающих слухов. «Были получены длинные сообщения от многих касиков и собственных приближенных Атауальпы. Все они добровольно признались и раскрыли заговор без страха, пыток или принуждения». Информаторы даже сообщили, какие трудности были в этой армии с продовольствием. Они сказали, что армию разделили на отдельные вооруженные отряды, но выяснилось, что нужно еще собрать урожай кукурузы и высушить ее, чтобы сделать запасы продовольствия.

Испанцы отнеслись к этим слухам предельно серьезно. Писарро приказал выставить вокруг лагеря сильную охрану. «Каждые четверть часа 50 всадников выезжали патрулировать [лагерь], и еще 150 были в полной боевой готовности на рассвете. В течение всех этих ночей губернатор и его офицеры не спали: они проверяли караулы и делали все, что было необходимо. Люди, сменившиеся с постов, спали в полном вооружении, а лошади оставались под седлами».

Писарро предстал перед Атауальпой с убийственными доказательствами готовящегося нападения. Инка решительно все отрицал, говоря, что он никогда не посмел бы приказать своей армии совершить попытку своего освобождения из плена таких могущественных — а также безжалостных — людей, как конкистадоры. А без его приказа никакая армия не двинется с места. «Атауальпа ответил: „Вы шутите? Вы всегда рассказываете мне неправдоподобные вещи. Каким образом я или мои воины могли бы потревожить таких храбрецов, как вы? Перестаньте надо мной так зло подшучивать“. Он сказал все это, не проявляя никакого замешательства, но с улыбкой, чтобы скрыть свое коварство. За время, прошедшее после его пленения, он много раз говорил выдающиеся вещи, показывающие его незаурядный острый ум. Испанцы, которые слышали их, были поражены такой мудростью дикаря». По воспоминаниям одного молодого испанца из отряда Писарро, Педро Катаньо, он слышал однажды, как Инка спорил, демонстрируя мощную логику: «Правда, что если бы какие-нибудь воины должны были прийти сюда из Кито, то это было бы по моему приказу. Но выясните сначала, правда ли это. И если это все же окажется правдой, то я в вашей власти, и вы можете меня казнить!» Несмотря на такие горячие оправдания, Писарро приказал надеть на своего пленника ошейник и посадить его на цепь, чтобы предупредить попытку побега, — было известно, что Атауальпа уже один раз бежал из плена в начале междоусобной войны. По словам Сереса, секретаря Писарро, позже стало известно, что, как только Атауальпу заковали в цепи, он сначала послал Руминьяви приказ остановиться. Но затем он отменил его и «отправил ему указания, как, где и когда его армия должна атаковать лагерь. Ибо он был еще жив, но если они будут медлить, то найдут его мертвым».

Писарро созвал на совет руководителей экспедиции: своих собственных военачальников, Диего де Альмагро, королевских чиновников, включая казначея Алонсо Рикельме, монаха-доминиканца Висенте де Вальверде, нотариуса Педро Санчо, Мигеля де Эстете и других. Споры бушевали в основном вокруг вопроса о том, целесообразно ли сохранять Атауальпе жизнь, а не о том, существует ли армия Руминьяви. Теперь, когда сокровища были переплавлены, всем хотелось уехать из Кахамарки в легендарное место сказочных богатств, которым представлялся город Куско. «Мы строили планы, как везти Атауальпу и какую охрану поставить возле него. Мы обсуждали это и спорили, сможем ли мы защитить его при переходе через ущелья и реки в случае, если его люди попытаются его отбить». Многие чувствовали, что Атауальпа стал уже помехой, — как в свое время Мария, королева Шотландии, — стесняющей будущих правителей Перу.

Сам Писарро и большинство испанцев, которые прожили рядом с Атауальпой эти восемь месяцев, хотели сохранить ему жизнь. Они знали, что пленный Инка — это их гарантии получения сокровищ. Некоторые даже считали, что, раз выкуп был выплачен, испанцы должны выполнить свою часть сделки. Едва ли Инку можно было обвинить в том, что он причинил испанцам какой-либо вред. Единственный испанец, который пострадал с момента прихода Писарро в Перу, был человек, которому один из его соотечественников отрубил руку. Некоторые испанцы, проведя с пленником много приятных вечеров, возможно, даже полюбили его. Вновь прибывшие испанцы были менее сентиментальны. Они горели желанием углубиться дальше в территорию Перу, чтобы завоевать себе богатства, и боялись, что, пока Атауальпа жив, они будут в постоянной опасности. «С его смертью все это прекратилось бы и в стране наступило бы спокойствие».

Споры зашли в тупик, а затем вернулись к вопросу о непосредственной опасности, исходящей от армии Руминьяви. «Желая узнать правду, пятеро испанцев благородного происхождения вызвались лично пойти на разведку, чтобы выяснить, действительно ли те воины собираются напасть на христиан. В конце концов, губернатор… согласился, и капитан Эрнандо де Сото, капитан Родриго Оргоньес, Педро Ортис, Мигель Эстете и Лопе Велес отправились, чтобы найти тех врагов, которые якобы приближались к нам. Губернатор дал им проводника, или лазутчика, который сказал, что знает, где находится враг. После двух дней пути проводник упал в пропасть и разбился насмерть… Но пятеро всадников продолжали свой путь, пока не достигли того места, где, по слухам, они должны были наткнуться на вражескую армию».

После отъезда этого разведывательного отряда растущая истерия среди испанцев, остававшихся в Кахамарке, не улеглась. Молодой солдат Педро Катаньо заявил, что пришел в сильное негодование, когда впервые до него дошел слух о том, что Инку могут убить. Он поспешил донести свой протест до губернатора; но Писарро велел заковать его в цепи и посадить под замок, чтобы наказать его за самонадеянность и охладить его юношеский пыл. Альмагро навестил его в тюрьме, а Писарро затем решил подольститься к нему и оказал ему честь, пригласив его на обед с ним и Альмагро. Во время обеда Писарро говорил прочувствованные речи, благодаря молодого Катаньо за то, что тот отговорил его причинять вред Инке. Растроганный Катаньо «от имени всех конкистадоров поцеловал руки его светлости за его поступок». Обед закончился игрой в карты. Когда они играли, в комнату ворвался Педро де Анадес, таща за собой никарагуанского индейца. Он объяснил, что этот индеец, находясь в трех лигах от Кахамарки, видел огромное полчище индейцев, направлявшееся прямо к городу. Писарро расспросил индейца, и тот повторил свой рассказ, добавив подтверждающие его подробности. Альмагро взорвался: «Ваша светлость собирается позволить нам всем умереть из-за вашей любви к Катаньо?» Писарро молча вышел из комнаты. Вскоре за ним последовал и Альмагро. Серее и Мена также отметили в своих записях, что в субботу вечером на закате дня прибыли «два индейца, которые находились на службе у испанцев». Они сказали, что встретили других индейцев, спасавшихся бегством от приближающейся армии. Эта армия, которую сами местные жители не видели, «появилась на расстоянии трех лиг и в ту же ночь или на следующую придет, чтобы напасть на лагерь христиан, ибо приближается она с большой скоростью».

Состоялось срочное заседание совета. «Капитан Альмагро настаивал на смертном приговоре [Атауальпе], называя много причин, по которым он должен умереть». «Королевские чиновники требовали смертного приговора, и ученый доктор, находившийся при армии, рассудил, что оснований для этого достаточно». «Против воли губернатора, которому никогда не нравилась эта идея, они решили, что Атауальпа должен умереть, так как он нарушил мир и замышлял предательство, призвав своих людей убить христиан». «Они решили убить этого великого касика Атауальпу немедленно», и поэтому «губернатор с согласия королевских чиновников, военачальников и других людей приговорил Атауальпу к смерти. Из-за того, что он совершил предательство, говорилось в приговоре, он должен умереть путем сожжения на костре, если только он не примет христианство».

Не было ни суда, ничего, кроме поспешного решения Писарро, который поддался авантюрным требованиям Альмагро и королевских чиновников. «Конечно, эти местные вожди не читали законов и не могли их понять, и все же [испанцы] объявили этот приговор ничего не подозревавшему язычнику. Атауальпа зарыдал и сказал, что им не следует его убивать, ибо в его стране нет ни одного индейца, который стал бы повиноваться им без его высочайшего повеления. Раз уж он их пленник, то чего же им бояться? Если они делают это ради золота или серебра, то он даст им вдвое больше того, что уже по его приказу было доставлено. Я увидел, что губернатор плачет от жалости к нему, так как не может гарантировать ему жизнь; он не мог рисковать и боялся того, что может случиться в стране, если его освободить».

Как только решение было принято, испанцы стали действовать с устрашающей скоростью, как будто боялись, что если они будут колебаться, то могут передумать. Педро Санчо, секретарь Писарро, написал подробный отчет о казни. Она состоялась на печально известной площади Кахамарки в субботу 6 июля 1533 года ближе к ночи. Атауальпу привели из тюрьмы в центр площади под звуки труб, которые должны были возвещать о его вероломстве и предательстве, и привязали к столбу. Тем временем монах [Вальверде] начал через переводчика утешать его и рассказывать о догматах нашей христианской веры… Инка был тронут и попросил, чтобы его крестили, что этот святой отец и совершил без промедления, [дав ему при крещении имя Франсиско в честь губернатора Писарро]. Его наставления пошли [Инке] на пользу. Ибо, несмотря на то, что его приговорили к сожжению живым, его на самом деле задушили с помощью веревки, затянутой вокруг его шеи».

Конкистадор Лукас Мартинес Вегасо описал, свидетелем какой необыкновенной сцены он стал в тот вечер. Когда Атауальпа сидел, привязанный к стулу, с гарротой вокруг шеи, он сказал, что «поручает своих сыновей губернатору дону Франсиско Писарро. Отец [Висенте де Вальверде] посоветовал ему забыть о своих женах и детях и умереть как христианин: если он хочет им стать, то должен принять воду священного крещения. Но он продолжал настаивать на том, что отдает своих сыновей под покровительство губернатора; при этом он плакал и показывал рукой, какого они роста; и слова, и жесты его говорили о том, что они были маленькими и что они остались в Кито. Святой отец снова попытался заставить его стать христианином и забыть о своих детях, ибо губернатор позаботится о них так, как если бы они были его собственными детьми. [Атауальпа] сказал: да, он хочет стать христианином; и его крестили…» Сестра Атауальпы Инес Юпанки подтвердила, что она видела, как ее брат поручил своих сыновей Писарро.

«После произнесенных им последних слов испанцы окружили его со словами молитвы о его душе и быстро задушили его. Да сохранит его Всевышний, ибо он умер в истинной вере христианской, раскаиваясь в своих грехах. После того как он был таким образом задушен и приговор приведен в исполнение, его подожгли, и часть его одежды и плоти сгорела. Он умер поздно вечером, и тело его было оставлено в ту ночь на площади, чтобы все узнали о его смерти. На следующий день губернатор приказал всем испанцам явиться на его похороны. Его несли в церковь с крестом и церковными облачениями и похоронили с такой пышностью, как будто он был самым важным испанцем в нашем лагере. Все вожди в его свите были очень довольны этим: они оценили великую честь, оказанную ему».

Далекие от того, чтобы «оценить великую честь» похорон по христианскому обычаю, сторонники Атауальпы были потрясены его смертью. «Когда его вывели, чтобы убить, все местные жители, которые находились на площади — а их было немало, — распростерлись на земле, упав на нее, как пьяные». Во время похорон были еще трогательные сцены. «Когда все мы находились в церкви на заупокойной службе по Атауальпе и его тело тоже было там, вдруг с громкими криками появились женщины — его сестры, жены и другие, состоявшие с ним в близких отношениях. Они кричали так громко, что прервали божественную службу. Они сказали, что могилу нужно сделать значительно больших размеров, так как, по их обычаю, когда умирает великий господин, все, кто любит его, должны быть похоронены заживо вместе с ним. Им сказали, что Атауальпа умер христианином и его отпевают одного. То, о чем они просят, нельзя выполнить, потому что это грешно и против христианских обычаев: они должны уйти и не прерывать службу и позволить совершить обряд похорон». Педро Писарро вспоминал, что «остались две сестры, которые ходили вокруг с воплями; они били в барабаны, пели и перечисляли деяния своего мужа. Атауальпа раньше говорил своим сестрам и женам, что, если его не сожгут, он вернется в этот мир. Они подождали, когда губернатор выйдет из комнаты, пришли к тому месту, где до этого жил Атауальпа, и попросили меня позволить им войти. Войдя внутрь, они начали звать Атауальпу и искать его во всех уголках. Но, поняв, что он не отвечает, они вышли, испуская громкие вопли… Я вывел их из заблуждения, сказав, что мертвые не возвращаются».

Сото и его разведывательная группа вернулись уже после смерти Атауальпы. «Он принес весть, что никого они не видели и ничего там не было». «Они не нашли ни воинов, ни вообще каких-либо людей с оружием, и все было спокойно… Поэтому, видя, что это была уловка, низкая ложь и явное вероломство, они вернулись в Кахамарку… Когда они пришли к губернатору, они нашли его пребывающим в сильном горе; на нем была войлочная шляпа в знак траура, а глаза его были мокры от слез». Когда он услышал, что Сото ничего не обнаружил, Писарро «очень опечалился о том, что убил его; а Сото опечалился даже еще больше, ибо, как он сказал, — и он был прав, — лучше было бы отослать его в Испанию: он сам отправился бы с ним в море. Это было бы самое лучшее, что они могли бы сделать для этого индейца, так как невозможно было оставить его в той стране».

Просто удивительно, как меняется отношение испанских хронистов к смерти Атауальпы. Самые первые очевидцы — официальные секретари Франсиско де Серее и Педро Санчо, наблюдатель Мигель де Эстете, Кристобаль де Мена и члены городского совета Хаухи — все они опустили всякое упоминание о разведывательной миссии де Сото и о ее отрицательных результатах. Один Серее что-то туманно написал о двух индейцах-следопытах, которые были посланы на разведку. Эти историографы уже чувствовали некоторую неуверенность. Перед лицом возможной цензуры они сомкнули свои ряды, настаивая на реальности той угрозы, которая исходила от армии Руминьяви.

29 июля 1533 года Франсиско Писарро сам написал императору Карлу V с целью объяснить свои действия. Он написал, что казнил Атауальпу, потому что ему стало известно о «его приказе мобилизовать всех воинов с тем, чтобы они напали на [меня] и других христиан, которые присутствовали при его пленении». Точно такое же объяснение Писарро представил в письме и своему брату Эрнандо, который к этому времени был уже в Панаме. Эрнандо повторил его без комментариев: «Согласно тому, что пишет мне губернатор [Франсиско Писарро], стало известно, что Атауальпа собирал силы для начала войны с христианами; и он сообщает, что они казнили его».

Со стороны последовала быстрая и критическая реакция на казнь Атауальпы. Судья Гаспар де Эспиноза, давний губернатор Панамы, написал королю письмо, которое было отправлено на том же корабле, на котором Эрнандо Писарро путешествовал в Испанию. Реакция Эспинозы была такой же, какую дал и суд Испании, и все просвещенные люди в Европе. Он был ослеплен достижениями Писарро: «Величие и богатства Перу растут день ото дня в такой степени, что в это почти невозможно поверить „…“ это как сон». Но на него совершенно не произвели никакого впечатления те обстоятельства, которые окружали казнь Атауальпы. «Они убили касика [Инку], потому что они утверждают, что он собирал силы с целью напасть на наших испанцев. Поэтому губернатора уговорили — почти заставили — сделать это чиновники Вашего Величества своими настойчивыми просьбами и требованиями… На мой взгляд, вину Инки следовало бы сначала четко установить и доказать, прежде чем убивать человека, попавшего к ним в руки и не причинившего никакого вреда ни кому-либо из испанцев, ни кому бы то ни было». Эспиноза знал, что «жадность испанцев, принадлежащих ко всем классам, так велика, что ее невозможно насытить: чем больше дают местные вожди, тем больше испанцы пытаются убедить своих военачальников и губернаторов убивать или пытать их, чтобы те давали еще и еще… Но со мной у них это не выйдет». Эспиноза считал, что Атауальпу следовало выслать на другую оккупированную испанцами территорию. «Они могли бы выслать его сюда [в Панаму] вместе с его женами и слугами, как и приличествует его положению. У него не было недостатка в золоте, [чтобы заплатить за это]. Здесь мы оказывали бы ему все почести и уважение, как если бы он был высокородным господином из Кастилии».

Император был тронут такими решительными суждениями. Он написал Писарро холодное послание: «Мы получили ваше сообщение о казни плененного вами касика Атауальпы». Карл принял утверждение Писарро, что Инка готовил силы для нападения. «И тем не менее мы недовольны смертью Атауальпы, а особенно тем, что это было сделано именем правосудия, ведь он был монархом… После получения сведений об этом деле мы пришлем наше повеление». Король помнил о святости королевского права помазанника Божьего. А оно серьезно подрывалось действиями такого удачливого выскочки, как Писарро, который безнаказанно смог казнить одного из самых могущественных императоров в мире.

В течение сороковых годов XVI века хронисты отражали это официальное неодобрение действий Писарро в своих нападках на него. Гонсало Фернандес де Овьедо строго осудил убийство «такого великого государя», назвав его «позорным деянием» и «плохой услугой Господу и императору», «актом великой неблагодарности» и «вопиющим грехом». Паскуаль де Андагойя открыто обвинил Писарро и его чиновников в обмане: они «заставили индейских колдунов, которые были враждебно настроены по отношению к Атауальпе, объявить, что у него есть наготове армия, чтобы напасть и убить их. Атауальпа ответил, что все это ложь „…“ пусть они пошлют кого-нибудь на равнину, где, по их сведениям, собирались войска, чтобы удостовериться в этом. С этой целью из лагеря выступил капитан Сото с несколькими товарищами. Но все было подстроено так, что Писарро и его советники убили Атауальпу до возвращения Сото». Хуан Руис де Арсе в личном послании своей семье также обвинил Писарро в том, что «он сыграл на обмане конкистадоров», отправив Сото на поиски химеры.

Около 1550 года акценты сместились. Теперь первых завоевателей возвели в ранг овеянных славой, почти легендарных героев. Поэтому хронисты стали искать козлов отпущения и перестали обвинять Писарро и его людей в преднамеренном обмане. Доказательствами предполагаемой вины Атауальпы послужили свидетельские показания местных жителей, допрошенных по поводу армии Руминьяви. Эти допросы были проведены через посредничество индейцев-переводчиков, которых обучили испанцы. Главный переводчик, молодой человек, весьма располагающий к себе, которого ласково называли Фелипильо, был арестован в 1536 году людьми Альмагро и задушен по обвинению в предательстве. Перед смертью он признался и в других случаях, когда он подстрекал местных жителей против испанцев. Агустин де Сарате и шовинистически настроенный Франсиско Лопес де Гомара создали историю, будто Фелипильо намеренно искажал показания местных жителей в 1533 году. А также будто бы его застали в момент прелюбодеяния с одной из жен Атауальпы, и только его ценность как переводчика спасла его от немедленной смерти за этот акт оскорбления его величества; и затем он подстроил казнь Атауальпы, чтобы спасти свою шкуру. Эта версия предлагала необходимого козла отпущения и спасала репутацию конкистадоров. Никто не принимал во внимание, что таких проницательных людей, как Серес и Санчо, вряд ли мог ввести в заблуждение диаметрально противоположный по смыслу перевод таких исключительно важных свидетельских показаний. Поэтому история с фальшивым переводчиком была с радостью принята. Она возникла в пятидесятых годах XVI века и пересказывается и по сей день.

Репутации конкистадоров были также отчасти восстановлены благодаря тому, что казнь Атауальпы состоялась в результате последовательных судебных действий, а не была просто поспешным решением руководящей верхушки. Фернандес де Овьедо непреднамеренно положил этому начало, когда написал, что «они начали судебный процесс, который был плохо организован и еще хуже записан; его главными авторами были своекорыстный, неуправляемый, бесчестный священник, аморальный и некомпетентный нотариус и люди одного с ними сорта». Лопес де Гомара, который в своем труде «Испания Виктрикс» прославлял завоевания конкистадоров, развил эту тему, добавив, что Писарро устроил суд по всем правилам — это должно было воззвать к чувствам испанцев XVI века, приверженных букве закона. Гарсиласо увидел в этом зародыш хорошего сюжета. В своих «Коментариос реалес», опубликованных в 1617 году, он утверждал, что Гомара почти не оценил по достоинству этот суд. Сам он раздул его до размеров «торжественного и весьма продолжительного» действа, в котором принимали участие двое судей, государственный обвинитель, адвокаты защиты, поверенные, много свидетелей (чьи показания были конечно же искажены при переводе). В нем содержалось расследование по двенадцати пунктам, продолжительные дебаты в зале суда, апелляции к императору Карлу V и назначение официального защитника Атауальпе. Обвинительный акт Инки теперь содержал обвинения в убийстве его брата Уаскара, уничтожении племени каньяри и других, в совершении так называемых человеческих жертвоприношений и в кровосмесительной полигамии. Гарсиласо также представил имена одиннадцати испанцев, которые якобы смело выступили в защиту Инки. Таким образом, суд, вымышленный Гомарой, чтобы обелить поведение испанцев, был использован красноречивым Гарсиласо, чтобы усилить драматизм, насмешку и ужас казни Атауальпы. «Суд» Гарсиласо выглядел чрезвычайно драматично, и с этой историей трудно расстаться. Прескотт повторил ее, но с некоторой осторожностью: озадаченный тем, что самый главный апологет инков подчеркивал законность казни Атауальпы, Прескотт заключил, что «где нет повода для обмана, как в этом примере, там, вероятно, можно поверить [Гарсиласо] на слово». Спустя некоторое время историки перестали мучиться сомнениями, повторяя эту версию. Маркхэм, Хелпс, Мине и другие негодовали по поводу этого «убийства по суду». Книга, написанная в 1963 году, даже предлагала сравнение с современностью: «Как в сталинской России нашего времени, судебное разбирательство было проведено с выставлением напоказ правильности процессуальных форм». Маркхэм уделил большое внимание одиннадцати испанцам из рассказа Гарсиласо, выступившим в защиту Инки, назвав их «немногими честными и уважаемыми людьми», чьи имена «достойны памяти». Хайэмс и Ордиш восхваляли «огромное нравственное мужество» этих «десяти процентов» испанской общины в Кахамарке за то, что «они были готовы, перед лицом большинства и истеблишмента, с риском для себя встать на защиту справедливости и милосердия». К несчастью для этого убедительного рассказа, выяснилось, что только двое из одиннадцати доблестных мужей, названных Гарсиласо, действительно находились в то время в Кахамарке. Все свидетельские отчеты на самом деле оставили совершенно другое впечатление. Самые первые хронисты подразумевали, что большинство испанцев были за то, чтобы оставить Инку в живых, или им было все равно. И только определенное меньшинство, возглавляемое Альмагро и казначеем Рикельме, силой заставили Писарро допустить трагическую казнь.

Существование армии Руминьяви навсегда останется вопросом без ответа. Есть различные причины верить в нее: показания знатных инков, убежденность многих испанцев в ее приближении, вероятность того, что Атауальпа, отчаявшись, все же призвал ее себе на помощь. Имеется также запись о том, что вскоре после ухода испанцев из Кахамарки в город вошел отряд инков, чтобы перенести тело Инки и разрушить город, ставший свидетелем унижения империи. Руминьяви действительно командовал армией, выступившей против испанцев в следующем году, так что, вероятно, она у него была готова к нападению и в 1533-м.

Но есть также и мощные аргументы в поддержку традиционной точки зрения, что испанцы поддались панике из-за химеры. Показания местных жителей неубедительны: свидетели, возможно, продолжали политику междоусобной войны против Атауальпы; возможно, они думали, что их спрашивают о том, может ли Руминьяви представлять угрозу Кахамарке, или им, может быть, нравилось разжигать в и так явно напуганных испанцах панику. Ни один испанец и ни один индеец, находившийся у них на службе, ни разу не видели какую-либо вражескую армию. Руминьяви, идущий из Кито, почти наверняка двинулся бы на юг по главной магистрали. А если Сото со своей разведывательной группой достиг Кахаса, как это утверждает Педро Писарро, он должен был встретить какой-нибудь воинский отряд.

Наверное, важнее, чем правда, скрывающаяся за слухами, был тот эффект, который эти слухи произвели на испанцев в Кахамарке. Теперь, когда они получили золото и не освободили взамен Инку, они чувствовали себя уязвимыми. Никто из них на самом деле никогда еще не воевал против армии инков, и половина воинов в лагере состояла из новичков, которые даже не участвовали в истреблении индейцев на площади Кахамарки. Возможно, поэтому многие испанцы были охвачены паникой, усиленной паранойей, виной и неизвестностью. Эта паника, внезапно подкрепленная никарагуанским индейцем, могла в один момент исказить оценку происходящего в глазах Писарро.

В обычных обстоятельствах, видя угрозу со стороны индейцев, испанцы вскочили бы на коней и бросились бы на них в атаку. Но это были необычные обстоятельства. Верил ли Писарро в приближение армии Руминьяви или нет, но совершенно очевидно, что он находился под влиянием требований в сложившейся ситуации убить пленного Инку. Атауальпа оказался в точке столкновения двух чуждых друг другу миров. Он был готов к тому, что его убьют немедленно после захвата в плен, и его убежденность в этом стала снова расти, когда он увидел, что вместо того, чтобы уехать с выкупом, испанцы в Кахамарке получили подкрепление в лице своих соотечественников. Некоторые испанцы стали думать, что Инка перестал представлять какую-либо ценность как заложник и послушный им марионеточный правитель. Теперь все испанцы в Кахамарке хотели отправиться в Куско. Люди Альмагро отчаянно стремились разбогатеть. Убийство Атауальпы гарантировало им, что все другие найденные сокровища не будут считаться частью его выкупа, на который они не могли претендовать. Теперь, когда Атауальпа был жестоко и цинично обманут насчет своего возвращения на престол, нельзя было больше полагаться на то, что он станет поддерживать господство испанцев. Во время длительного и трудного похода к Куско присутствие Инки могло бы повлечь за собой нападение на колонну испанцев; а о том, чтобы освободить его и дать ему возможность править в Кито, нельзя было даже и думать. Практическая целесообразность требовала, чтобы Инку убрали, и только она была единственно возможным объяснением его убийства.

Многие поверили и верят в обвинение, которое первым выдвинул Хуан Руис де Арсе: Писарро убедился в необходимости избавиться от Атауальпы и умышленно отослал Сото выполнять бесполезное задание, чтобы удалить главного защитника Инки. Но показания тех, которые при всем присутствовали, свидетельствуют о том, что Писарро в какой-то момент, под давлением аргументов и требований Альмагро и Рикельме, внезапно сдался при приближении ночи в ту роковую субботу. Решение о казни правителя было принято моментально, чего нельзя было делать так поспешно. Писарро знал, что два человека, которые всегда были его двумя главными военачальниками, Эрнандо Писарро и Эрнандо де Сото, воспротивились бы этому. Атауальпу нельзя было обвинить ни в каких враждебных действиях, несмотря на чудовищную провокацию захватчиков. Подлое публичное удушение и лицемерная церемония его похорон ничего не изменили в его смерти. Если бы Инка был политическим узником, было бы лучше избавиться от него в его камере, скрытой от посторонних глаз, или отослать его умирать в ссылке.

Глава 4

ТУПАК УАЛЬПА

Какой бы несправедливой и жестокой ни была казнь Атауальпы, она достигла той цели, которой добивался Альмагро и иже с ним. Теперь ничто не мешало объединенным силам Писарро и Альмагро направить свой завоевательный поход в центр империи инков. У большинства местного населения первой реакцией на смерть Атауальпы было чувство облегчения. Она им казалась ознаменованием конца угнетению, которому они подвергались со стороны китонцев, победителей в гражданской войне. Писарро не терял времени на сплочение сторонников Уаскара, так как он собирался дойти до Куско и желал появиться там как его освободитель. Теперь он уже знал, до какой степени управленческий аппарат империи зависел от самого Инки. И ему сильно повезло, что вместе с ним в Кахамарке находился самый старший сын из оставшихся в живых законных сыновей Уайна-Капака. Это был Тупак Уальпа, младший брат Уаскара, человек, принимавший после своего приезда в Кахамарку все меры предосторожности, чтобы избежать перспективы быть убитым по приказу Атауальпы. Писарро позаботился о том, чтобы этот Инка-марионетка получил при коронации все традиционные символы власти, какие получает Инка при восшествии на престол. Как только Атауальпу похоронили, Писарро «приказал немедленно созвать всех касиков и вождей, которые проживали в городе при дворе умершего правителя — а их было довольно много, и некоторые были из отдаленных областей, — на главную площадь для того, чтобы он дал им нового правителя, который будет править ими от имени его величества». Они сказали, что Тупак Уальпа следующий по очереди престолонаследник и что они не будут возражать.

Коронация началась на следующий день. «Были проведены соответствующие церемонии, и каждый [вождь] подошел к нему и вручил ему белое перо в знак своей вассальной зависимости, ибо такова была их древняя традиция с тех времен, когда инки завоевали всю страну. Потом они пели и плясали и устроили великое празднество, во время которого их новый правитель не надел ни богатых одежд, ни украшения-бахромы на лбу, „…“ как это делал прежде умерший правитель. Губернатор спросил его, почему он так поступил. Он ответил, что таковы обычаи его предков: вступающий во владение империей должен носить траур по усопшему предшественнику. По традиции, они провели три дня запершись в доме и соблюдая пост, а затем появились с великой пышностью и церемониями и начался большой праздник… Губернатор сказал ему, что если таков древний обычай, то следует его соблюдать». Местные жители быстро построили большой дом, в котором новый Инка должен был найти уединение. «Когда пост закончился, он появился, великолепно одетый в сопровождении огромной толпы людей: касиков и вождей, которые охраняли его; и куда бы он ни сел, везде лежали дорогие подушки, а под ноги ему клали богатые декоративные ткани. Главный полководец Атауальпы Чалкучима… сидел рядом с Инкой, и с ним вместе военачальник Тисо, а различные братья Инки сидели по другую сторону от него. И так один за другим по обе стороны от него сидели другие касики, военачальники, губернаторы провинций и вожди больших областей. Короче, там не было никого, кто не принадлежал бы к высшему обществу». «Затем они признали его своим господином, унизившись и целуя его руку и щеку; и они поворачивали свои лица к солнцу и благодарили его, говоря, что оно дало им господина. И затем они возложили на его голову украшение в виде изящной бахромы, которая у них считается короной». «Все они ели сидя на земле, так как у них нет столов; а после еды Инка сказал, что хочет принять вассальную присягу его величеству, какую только что приняли его вожди по отношению к нему. Губернатор сказал ему, что он может поступить, как считает нужным, и тогда Инка вручил ему белое перо, одно из тех, что дали ему его касики… Губернатор обнял его с большим чувством и принял перо».

На следующий день настала очередь испанцев проводить церемонии. «Губернатор предстал перед собравшимися в своих лучших шелковых одеждах в сопровождении королевских чиновников и некоторых идальго, которые присутствовали на церемонии также в своих самых лучших одеждах, чтобы подчеркнуть ее торжественность». Писарро заговаривал с каждым вождем по очереди, а его секретарь записывал их имена и названия провинций. Затем он зачитал декларацию, известную как «Требования», в которой испанские военачальники информировали местное население, что завоеватели были посланы императором Карлом с целью донести до них учение истинной религии, а также обещали, что все будет хорошо, если они мирно покорятся императору и его Богу. «Он зачитал им это, а затем переводчик перевел им все слово в слово. Затем он спросил их, хорошо ли они все поняли, и они ответили, что хорошо… Затем губернатор взял в руки королевский штандарт, поднял его над головой три раза и сказал им, что каждый из них должен сделать то же самое». Все касики послушно поднимали королевский штандарт под звуки труб. «После этого они подошли обнять губернатора, который принял их с великой радостью при виде их немедленного повиновения… Когда все закончилось, Инка и вожди устроили большие празднества. Каждый день проходили торжества, сопровождавшиеся развлечениями, играми и приемами, которые обычно проходили в доме губернатора».

Пока местная правящая верхушка праздновала то, что многим из них казалось реставрацией законной власти их королевского дома, испанцы делали последние приготовления для захвата центральной части Перу. Некоторые менее безрассудные конкистадоры попросили разрешения вернуться в Испанию со своей долей сокровищ. Писарро чувствовал себя настолько уверенно, что дал им такое разрешение. Он дал им лам и индейцев, чтобы они помогли переправить их золото через горы в Сан-Мигель. Среди них был Франсиско де Серее, который и сообщил невеселые новости о том, что некоторые испанцы потеряли свои сокровища стоимостью свыше 25 тысяч песо, когда часть индейцев сбежала, прихватив с собой несколько лам, везущих золото. Возвращавшиеся конкистадоры отплыли в Панаму, а оттуда — на четырех кораблях в Испанию. Первый корабль с Кристобалем де Мена и первым грузом перуанского золота на борту достиг Европы в конце 1533 года и 5 декабря доплыл до Севильи, пройдя вверх по реке Гвадалквивир. Эрнандо Писарро прибыл со вторым кораблем 9 января; он привез первые сокровища для короля. В добавление к золоту и серебру, которое уже было переплавлено в бруски, губернатор Писарро придумал послать ему несколько произведений искусства, чтобы продемонстрировать утонченность этой неизвестной культуры. Среди них были «тридцать восемь сосудов из золота и сорок восемь из серебра, из коих один был серебряный орел, чье тело вмещало 2 кантара [8 галлонов] воды; две огромные вазы, золотая и серебряная, в каждую из которых могла поместиться разрубленная на части корова; два золотых котла, вмещающие по 2 фанега [111 литров] зерна каждый; золотой божок размером с четырехлетнего мальчика и два небольших барабана». Сокровища были выгружены на пристань Севильи и перевезены на повозках в Торговую палату. 14 января 1534 года Эрнандо Писарро написал королю Карлу, что он привез драгоценные предметы: «кувшины, вазы и другие редкости, которые стоит посмотреть». Он уверил короля, что ни один государь до него не обладал такой прекрасной и невиданной коллекцией. Даже Совет по делам Индий пришел в возбуждение. Члены Совета написали королю: «В связи с огромной важностью этой новости мы просим Ваше Величество рассмотреть письма Писарро и распорядиться „…“ желает ли Ваше Величество, чтобы он предстал перед Вашей королевской персоной с предметами из серебра и другими драгоценностями, которые он привез с собой».

Первая реакция короля была отрицательная: он отдал приказ Торговой палате переплавить все сокровища, за исключением самых легких, и из золота немедленно начать чеканить монету. Но спустя несколько дней он частично изменил приказ, позволив, чтобы эту коллекцию выставили на публичное обозрение, и разрешил Эрнандо привезти ему еще несколько драгоценных предметов. Одним из молодых людей, которые увидели эти произведения искусства, был Педро Сьеса де Леон. У него разгорелось воображение. Позднее он стал тонким ценителем и одним из самых значительных хронистов Перу, но он всегда помнил «великолепные образцы, привезенные из Кахамарки и выставленные в Севилье». В конце февраля Эрнандо Писарро отправился в Толедо, взяв с собой небольшое количество специально отобранных предметов. Среди них были огромная серебряная ваза и два тяжелых золотых котла (все они были позже отправлены в переплавку «на монеты»), два маленьких золотых барабана, позолоченный бюст индейца и золотой початок кукурузы. Король не выказал никакого удовольствия при виде этих очаровательных предметов. После краткого выставления для публики они были вручены королевскому ювелиру и, вероятно, пошли в переплавку, как и другие произведения искусства, оставшиеся в Севилье.

Возвращение первых конкистадоров вызвало сильное возбуждение. Эрнандо Писарро был оказан при дворе великолепный прием, во время которого он вел переговоры о концессиях, чрезвычайно выгодных для Писарро, а затем он отправился в свою родную Эстремадуру, чтобы зажечь энтузиазм молодежи и набрать пополнение. А Мена и Серес выпустили каждый по книге, которые быстро стали бестселлерами и были переведены на другие европейские языки. Европа в постренессансный период была ослеплена открытием и внезапным завоеванием такой выдающейся империи, какую невозможно было себе даже представить.

Теперь испанцы в Кахамарке были готовы покинуть город, который они занимали в течение последних восьми месяцев, и направиться в Куско. Они пытались совершить одно из самых ошеломляющих вторжений в истории. Без запасов продовольствия, средств связи и подкрепления этот крохотный отряд пытался силой проложить себе путь к сердцу огромной, враждебно настроенной империи и захватить ее столицу. Дорога из Кахамарки в Куско проходит вдоль центральных Анд. Она многократно пересекает границу водораздела между бассейном Амазонки и Тихим океаном и проходит через полдюжины второстепенных горных цепей и бурных горных потоков. Расстояние между двумя городами по прямой около 750 миль, и путешествие из одного города в другой можно было сравнить с путешествием от Женевского озера до Восточных Карпат или от пика Пайка до канадской границы, если в каждом случае следовать вдоль направления горных хребтов.

Писарро, Альмагро, Сото и их люди походным маршем вышли из Кахамарки 11 августа 1533 года. Сначала продвижение не было отмечено никакими событиями. Два дня они провели в Кахабамбе и четыре — в Уамачуко. Армия завоевателей продвигалась вперед по ничем не примечательной местности между Кахамаркой и горами, возвышающимися над Уайласской долиной, — это зеленый, довольно лесистый для Перу край, где в настоящее время растут низкие, искривленные деревья местных пород и плантации высоких, завезенных сюда из других мест эвкалиптов. В Уамачуко до наших дней сохранились древние развалины в двух местах. Вблизи колониального городка располагаются останки небольших строений, чьи стены сходятся под прямыми углами, а огороженные прямоугольные участки, возможно, служили инкам в качестве военного лагеря; и на скалистом гребне над городом возвышаются стены из грубого камня и глины, заросшие кустарником и ежевикой. Это крепость Марка-Уамачуко, построенная еще до того, как страна была завоевана инками, в период, когда Перу было разделено на города-государства. Из Уамачуко отряд Писарро направился в Андамарку, тот самый городок, где людьми Атауальпы был убит Уаскар. Там отряд отдыхал три дня. Испанцы решили не идти по главной магистрали через Кончукос к восточным склонам Кордильера-Бланки из-за многочисленных гор. Вместо этого они спустились в глубокую Уайласскую долину в том месте, где бурная река Санта поворачивает на запад, прорезая себе путь к Тихому океану через сухие красноватые породы скалистых ущелий.

Испанцы достигли города Уайласа в последний день месяца, перейдя реку, на которой он стоял, по одному из знаменитых подвесных мостов инков. «В самом узком месте реки, где ее воды ужасающе бурлят, стиснутые со всех сторон, они делают из камней мощные каменные фундаменты на каждом берегу реки. Поперек этих каменных сооружений кладутся толстые деревянные балки; и через реку они перекидывают и закрепляют толстые канаты из ивняка, похожие на якорные, только их канаты имеют толщину около трех пядей [3,5 фута] каждый. После того как через реку проложат и соединят друг с другом полдюжины таких канатов на ширину, чтобы проехала повозка, их переплетают крепкими пеньковыми веревками и укрепляют хворостом… Потом к каждой стороне моста приделывают бортики, как у телеги. И так этот мост лежит, наполовину повиснув в воздухе высоко над водой. Казалось, невозможно заставить лошадей — животных, которые так много весят, легко приходят в возбуждение и пугаются, — пройти по чему-нибудь, подвешенному в воздухе… Хотя они и упирались сначала, но когда их поставили на мост, их страх, очевидно, улегся, и они перешли по нему одна за другой, так что на первом мосту не было неприятных происшествий». Педро Санчо вспоминал, какой ужас охватил его при первой переправе по такому мосту: «Непривычному человеку такая переправа кажется опасной, потому что мост прогибается по всей своей длине, „…“ так что сначала приходится идти вниз до середины моста, а потом нужно карабкаться вверх, чтобы достичь противоположного берега. Когда по мосту кто-то идет, мост сильно качается; от этого у непривычного человека кружится голова».

В течение восьми дней испанцы из отряда Писарро отдыхали в Уайласе, прежде чем двинуться вверх по долине реки. В самой долине было тепло, в ней в изобилии произрастали цветы, кукуруза, а в настоящее время есть даже пальмы. Но края долины круто и равномерно поднимаются к горным хребтам, возвышающимся по обе ее стороны: на западе к голым вершинам Кордильера-Негры, а на востоке к вечным снегам Кордильера-Бланки и увенчивающей ее самой высокой вершине Перу — горе Уаскаран. Склоны вокруг долины слишком круты: время от времени ледниковые отложения высокогорных каровых озер лопаются и склоны гор обрушиваются смертоносными оползнями. Отряд Писарро не спешил покидать долину и в середине сентября провел двенадцать дней на отдыхе в местечке Рекуай. Отсюда одна дорога вела вдоль долины Форталеса до Тихоокеанского побережья, где стоял огромный храм-крепость Парамонга, построенный из сырцового кирпича. Но Писарро двинулся по дороге, расположенной выше, которая огибала горы с юго-востока, перебираясь через верховья рек Пативилька и Уаура, и проходила через города Чикьян, Кахатамбо и Ойон.

Теперь испанцы были почти на полпути к Куско, не испытав за восемь недель путешествия после ухода из Кахамарки почти никаких трудностей. Та часть Перу, по которой они проходили, была верна партии Уаскара, и «до Кахатамбо касики и дорожные управители оказывали губернатору и испанцам хороший прием, обеспечивая их всем необходимым». И, несмотря на это, испанцы продвигались вперед с большой осторожностью, «всегда очень бдительные… с авангардом впереди и арьергардом позади». Посреди колонны испанцев на паланкинах ехали два лидера двух противоборствующих сторон, пережившие гражданскую войну: новый молодой Инка Тупак Уальпа и великий главнокомандующий армией Атауальпы Чалкучима. Первый думал, что его несут, чтобы возвратить его фамилии императорский трон в Куско, и он с готовностью сотрудничал с завоевателями. Но Чалкучима помнил, как его выманили из Хаухи, где он находился со своей армией, как его пытали по приезде в Кахамарку и как он стал свидетелем казни своего господина Атауальпы. Поэтому едва ли было удивительным то, что испанцы его боялись и подозревали подвох в каждом движении этой грозной фигуры. Как только они покинули Кахамарку, стало известно, что дружески настроенный к ним принц Уаритико, которого они послали вперед, чтобы обеспечить починку мостов и подготовку маршрута, был убит китонцами за пособничество испанцам. «Касик Тупак Уальпа явил великую скорбь, узнав о его смерти, и сам губернатор очень сожалел о нем, потому что он очень полюбил его и еще потому что он был очень полезен христианам». В этом убийстве обвинили Чалкучиму. Вдоль дорог инки содержали склады для обеспечения продовольствием проходящие имперские армии. Когда некоторые из них оказывались пустыми, в этом тоже обвиняли Чалкучиму; но он возражал, что такая бесхозяйственность была результатом того, что за эту часть экспедиции отвечал Тупак Уальпа. Подозрения насчет Чалкучимы усиливались по мере того, как захватчики подходили ближе к его бывшей штаб-квартире в Хаухе. Города Кахатамбо и Ойон оказались практически пусты: их жители скрылись, спасаясь бегством от войск Атауальпы. В это время до колонны испанцев добрался индеец с вестями, что бывшая армия Чалкучимы в Хаухе поднялась в ружье и под командованием некоего Юкра Уальпы готовилась дать отпор. Китонские дозоры пытались не допустить, чтобы слухи об этих приготовлениях достигли Тупак Уальпы. Писарро решил позаботиться о том, чтобы Чалкучима не сбежал и не встал во главе сопротивления, и заковал его в цепи. Наконец-то по крайней мере часть народа Перу попыталась противостоять вторжению. Как простодушно объяснил секретарь Писарро, «причина, по которой эти индейцы восстали и добивались войны с христианами, состояла в том, что они увидели, как испанцы завоевывают их землю, а они сами хотели ею править».

И вот уже испанцы покинули пугающе пустые города на склонах Анд, обращенных к Тихому океану, и двинулись по тому же самому безлюдному перевалу, по которому в марте прошел Эрнандо Писарро. На земле все еще лежал снег; некоторые испанцы страдали от тошноты, вызванной слабостью от пребывания на большой высоте, от горной болезни. К востоку от перевала местность так и оставалась голой, это было плато, по которому простиралась безлесая влажная саванна, и скалы, покрытые лишайником. Тревога захватчиков усилилась, когда они обнаружили еще одну покинутую деревню. Поступили новые сообщения о том, что впереди происходит сосредоточение войск китонцев. «Все были уверены, что эта армия появилась здесь по совету и по приказу Чалкучимы — он имел намерение сбежать от христиан и присоединиться к ней». Ко вторнику 7 октября испанцы вновь вышли на главную королевскую дорогу в городе Бомбон, расположенном на берегу озера Чинчайкоча (в настоящее время — Хунин).

Слухи нарастали, и Писарро решил, что продвижение вперед надо ускорить. Поэтому он оставил более неповоротливую часть колонны — пехоту, артиллерию, обоз с драгоценными металлами и даже палатки, — чтобы она продолжала движение под командованием королевского казначея Алонсо Рикельме. А сам Писарро вырвался вперед с 75 лучшими всадниками и своими талантливыми военачальниками: Диего де Альмагро, Эрнандо де Сото, своим братом Хуаном и Педро де Кандия; а также при нем находился специальный отряд из 20 пехотинцев, который охранял закованного в цепи Чалкучиму.

В отличие от современной грунтовой дороги дорога инков вела дальше на восток: она взбиралась по горам и спускалась в тесную теплую долину Тарма. Это было идеальное место для засады. «Проход оказался труднодоступным — похоже было, что мы никогда не взберемся наверх. Там на горе был довольно сложный участок, по которому мы должны были спуститься вниз, в ущелье; и всем всадникам пришлось слезть с лошадей. А потом нам пришлось карабкаться наверх по обрывистому труднопроходимому склону горы». Современная Тарма — это симпатичный городок, тесно окруженный горными склонами, на которых расположены цветочные питомники. Но Писарро боялся, что в этом месте, стиснутом со всех сторон горами, лошадям не будет места для маневра. Он остановился только для того, чтобы накормить лошадей, и поспешил дальше, а ночь 10 октября они провели на открытом горном склоне. Санчо вспоминал это очень живо. Испанцы «были постоянно настороже; кони оставались под седлами, а сами люди голодными. Они ничего не поели, потому что у них не было дров для костра и не было воды. Они не взяли с собой палатки и не могли нигде укрыться, и поэтому они сильно страдали от холода, так как с начала ночи пошел дождь, а затем снег. Доспехи и одежда, которая была на них, — все промокло». На следующий день измотанные люди проезжали через Янамарку и видели трупы более чем 4 тысяч индейцев, убитых в одном из сражений гражданской войны. Это было еще одно напоминание о боевых качествах солдат-профессионалов китонской армии. Испанцы двигались через горы, покрытые руинами доинковских поселений народа уанка, и, наконец, увидели внизу поразительно ровную долину Хауха, а между двумя островерхими горами в ее северной части угнездился город инков.

Они также увидели внизу темные массы китонских солдат, которыми когда-то командовал их пленник Чалкучима, а теперь их возглавлял Юкра-Уальпа. Но когда они спустились в долину, перед ними открылась яркая картина самоубийственного раскола, парализовавшего Перу. «Все местные жители вышли на дорогу, чтобы посмотреть на христиан, и сильно радовались их приходу, так как они думали, что для них это будет означать спасение от рабства, в котором их держала эта чужая армия». А тем временем эта «чужая армия» китонских инков готовилась оказать сопротивление. Это была первая военная акция за семнадцать месяцев со дня высадки испанцев на территории Перу и за два месяца со дня их ухода из Кахамарки. Основная часть индейской армии была сконцентрирована на дальнем берегу реки Мантаро. Но 600 воинов были посланы в Хауху, чтобы в последнюю минуту попытаться уничтожить огромные городские склады. Когда первые два испанских всадника въехали в Хауху, они встретили вооруженных индейцев, бегущих между домами. Испанцы сразу применили тактику, эффективность которой они узнали, когда завоевывали Мексику и Центральную Америку. Они немедленно атаковали. В узких улочках городка произошла стычка, а когда подскакали другие испанцы, индейцы были отброшены к реке. Они успели только поджечь тростниковую крышу одного большого склада и некоторые другие постройки. Хуан Руис де Арсе вспоминал, что они вошли в Хауху в тот момент, когда пожар в городе только начал разгораться. По воспоминаниям Педро Писарро, они доставали золотые сосуды из горячей золы на месте сожженного склада, а Мартин де Паредес и Торибио Монтаньес написали из Сан-Мигеля, что Писарро взял «300 тысяч песо горелого золота в Хаухе». Альмагро продолжил преследование, направив лошадей в реку, уровень воды в которой начал уже подниматься в связи с началом сезона дождей. Индейцы на том берегу реки не знали, что им предпринять: то ли остаться и драться, то ли бежать до позиции, выгодной для обороны. Некоторые побежали на север, в горы, другие попытались драться и были перебиты. Сражение закончилось на кукурузном поле у реки, где были заколоты перепуганные воины, пытавшиеся найти там убежище. «Осмотр места показал, что 50 из них спастись не удалось».

Должно быть, армия индейцев была деморализована этой первой жестокой встречей. Ее военачальники решили идти на юг и попытаться соединиться с армией Кискиса в Куско. Но испанцы опять действовали быстро. Дав измученным людям и лошадям для отдыха только один день, Писарро послал 80 всадников в погоню. Передвигаясь с большими трудностями, захватчики вскоре достигли лагеря индейцев, в котором еще дымили костры. Огромная колонна индейской армии двигалась вниз по широкой долине реки Мантаро в нескольких милях впереди. Солдаты шли походным маршем, «построенные в отряды по 100 человек, а женщины и слуги находились между этими отрядами». Арьергард — «отряд доблестных воинов» — попытался оказать сопротивление, но был смят, и остальное войско обратилось в бегство, пытаясь укрыться в скалистых горах, окаймляющих долину. Многие бежали слишком медленно, а испанцы не знали жалости. «Преследование продолжалось на расстояние 4 лиги [16 миль], и многие индейцы были заколоты копьями. Мы забрали всех слуг и женщин, „…“ в добычу вошло и большое количество золота и серебра». Эррера заметил, что среди пленников было «много красивых женщин, и среди них — две дочери Уайна-Капака». Франсиско Писарро оставался в Хаухе две недели, с воскресенья 12 октября по понедельник 27 октября. Спустя неделю после его появления в городе к нему присоединился Рикельме с отрядом пехоты, походным снаряжением и сокровищами. Во время этой короткой остановки в городе развернулась бурная деятельность. В порядке эксперимента Хауху решено было сделать городом с испанским самоуправлением, а затем первой христианской столицей в Перу. Восемьдесят испанцев, половина из которых имела лошадей, должны были остаться в городе в качестве его первых жителей. Были выбраны здания для размещения церкви и муниципалитета. Теперь, когда захватчики встретили организованное сопротивление, Писарро решил сократить свою армию, оставив наименее полезную ее часть охранять сокровища в Хаухе. Королевский казначей Рикельме также оставался в городе: Писарро предпочел не обременять себя его советами и быть подальше от его недреманного ока; и Рикельме не возражал находиться в тылу боевых действий. Ввиду того, что многие конкистадоры оставляли свой золотой запас в городе, они в спешке писали завещания и делали другие распоряжения перед тем, как углубиться в незавоеванную территорию Перу.

Во время остановки в Хаухе молодой Инка Тупак Уальпа умер от болезни, которая подтачивала его силы еще в Кахамарке. Испанцы были глубоко опечалены потерей такой послушной марионетки и стали искать виновника. Авторитетные жители Хаухи написали королю: «Считалось, что военачальник Чалкучима дал ему какие-то травы или питье, от которого он умер, хотя этому и не было никаких доказательств, и полной уверенности в этом тоже не было». Молодой Инка, вероятно, умер естественным путем, хотя у Чалкучимы была веская причина, чтобы убить этого члена кусковской ветви королевской фамилии, сотрудничающего с врагами. Смерть Инки привела испанцев в большое замешательство. В свое время Писарро выбрал Тупака Уальпу как человека, наиболее приемлемого для вождей Атауальпы, и теперь он не знал, кого возвысить. Он понятия не имел о том, что Перу бурлило от заговоров, целью которых было короновать других претендентов. В Кито военачальники Атауальпы рассматривали возможность возведения на престол брата Инки, Киллискачу, в то время как генерал Руминьяви собирался захватить власть для себя. Ходили слухи, что генерал Кискис в Куско предложил королевский головной убор брату Атауальпы Паулью, который симпатизировал китонцам. Писарро в спешке созвал на совет местных вождей, включая генералов Чалкучиму и Тисо. Встреча зашла в тупик, так как были выдвинуты два возможных кандидата на место Инки. Сторонники Уаскара предложили родного брата умершего Тупака Уальпы, по-видимому, того, кого звали Манко, который находился в районе Куско; китонцы же высказались в пользу юного сына Атауальпы. Писарро же постарался тайком оказать поддержку обеим сторонам. Он сказал Чалкучиме, что сделает его регентом, если тот сможет завлечь сына Атауальпы в лагерь испанцев на коронацию. Чалкучима ответил, что пошлет гонцов в Кито, чтобы те привезли мальчика. Вероятно, и тот и другой лгали друг другу, и из этого предложения ничего не вышло.

Этот торг по поводу престолонаследия показал, как низко пало величие Инки после начала гражданской войны и после всех унижений Атауальпы. Как только положение Инки потеряло свой престиж, то же самое произошло и со всей правящей кастой Перу. Другой разрушительной тенденцией стало понижение роли Куско и возрождение региональных центров и племенных столиц. В империи инков главенствующее положение занимало одно племя, один город и одна правящая династия. Поэтому Куско стал духовным и административным центром империи, какими в свое время были Рим и Византия. Здесь находилась роскошная резиденция каждого приходящего к власти Инки, пантеон мумифицированных правителей, огромная центральная площадь для церемоний, двор, посещаемый представителями всех ассимилированных племен, и административные советы при дворе Инки. Язык инков, кечуа, был обязательным для всех в империи и оказался самым долговечным наследием инков: в настоящее время более половины населения Перу говорит на нем как на родном языке.

Куско занимал главенствующее положение и как религиозный центр империи. Здесь располагались главные храмы официального бога-создателя Виракочи, а также храмы Солнца и Луны, поклонение которым инки пытались внедрить вместо почитания отдельных племенных божеств. Анимизм, существовавший до культа Солнца, все еще сохранялся: по всей долине Куско были разбросаны бесчисленные храмы и святыни вроде скал, источников, пещер и деревьев. К ним относились горы Уанакаури и Кенко и пещера Тамбо-Токо в Пакаритамбо. В настоящее время установлена связь всех этих святынь с легендой о том, как предок инков Манко-Капак овладел Куско. Инки проявили искусство и такт при обращении с божествами покоренных племен. Священные предметы и изображения богов, которые можно было перенести, удостоились чести быть перевезенными в Куско вместе со жрецами, которые им служили. Оказавшись там, они стали заложниками традиционного поведения своих племен. В Куско сфокусировались многие религиозные церемонии, которыми был заполнен календарь инков. В начале сезона дождей в декабре праздновалась церемония Капак-Райми, на время которой чужестранцы должны были покинуть Куско, пока подростки из семей знатных инков проходили обряд совершеннолетия. В мае отмечался праздник Айморай, посвященный сбору урожая кукурузы, а в июне устраивалось большое торжество под названием Инти-Райми в честь Солнца. Сентябрьский праздник Ситуа, или Койя-Райми, представлял собой церемонию очищения: в главной церемонии участвовали божества подвластных инкам племен, а из Куско во все концы империи отправлялись эстафеты бегунов, которые исполняли символические ритуалы изгнания духов. Пахота в отдаленных провинциях могла начаться лишь после того, как Инка вскопает землю золотым ручным плугом в Куско.

Куско временно утратил свое исключительное положение, когда Уайна-Капак довольно долго жил на севере страны, но впереди была коронация Атауальпы, который стал правителем в прежней столице. Междоусобная война и пленение Атауальпы испанцами нанесло большой урон престижу как Куско, так и правящей династии инков и всему их племени. В результате этого стали поднимать голову племена, которые не до конца ассимилировались в империи. Эта центробежная тенденция была только началом. Ее первые признаки испанцы увидели во враждебности, с которой индейцы уанка в Хаухе встретили оккупационную армию инков. Стремление к региональному и племенному обособлению стало играть все большую роль по мере того, как не так давно введенная инками система государственного управления начала рассыпаться. Это оказало неоценимую услугу испанским захватчикам. Им был на пользу как династический раскол и последующая гражданская война, так и безразличие масс населения к судьбе правящих классов инкского общества.

Считается, что был еще один фактор, сыгравший на руку испанцам: индейцы якобы приняли их за вернувшегося верховного бога Виракочу. Но мало что говорит за это. Атауальпа и его военачальники явно относились к испанцам как к обычным смертным и готовы были применить против них оружие. Ни в одной из хроник, написанной в период завоевания, нет свидетельств о том, что индейские вожди испытывали какие-либо колебания, боясь, что пришельцы могут оказаться божествами. После своего пленения Атауальпа сказал, что он позволил испанцам проникнуть в глубину страны до Кахамарки только из-за их малочисленности. Для крестьян испанцы были внушающими страх чужеземцами, но не божествами.

Легенда о соотнесении испанцев с божествами появилась, когда хронисты более позднего периода заметили сходство между мифами о происхождении инков и своими собственными библейскими сказаниями. Самые добросовестные из них, Педро Сьеса де Леон и Хуан де Бетансос, которые делали свои записи вскоре после 1550 года, были поражены тем фактом, что местные жители называли испанцев «виракочи» — по имени своего бога. «Когда я спросил индейцев, как выглядел Виракоча, когда их предки увидели его, „…“ они мне ответили, что это был человек высокого роста в белой одежде до земли, прихваченной на талии поясом; у него были короткие волосы, а на голове была корона, похожая на головной убор священника; в руке он нес нечто, что им кажется теперь похожим на требник, который носят священники». Виракоча был «белым человеком крупного телосложения, который вызывал огромное уважение и благоговение… Далее индейцы повествуют, что он путешествовал, пока не пришел на берег моря, где он расстелил свой плащ, и уплыл на нем по волнам, и больше не появлялся, и они его больше не видели. Из-за того, каким образом он их покинул, они дали ему имя Виракоча, что означает „морская пена“». Сьеса написал, что имя Виракоча впервые было употреблено по отношению к испанцам приверженцами Уаскара, которым конкистадоры явились как богоподобные избавители от китонцев Атауальпы. Родной племянник Атауальпы согласился с этим: «Они казались нам похожими на Виракочу — этим древним именем мы называли создателя Вселенной». И они загадочным образом появились со стороны того самого моря, в дали которого исчез их бог-создатель.

Испанцы только смутно догадывались о силах, действовавших в их пользу, независимо от открытой династической борьбы, из которой они пытались извлечь свою выгоду. Для них Куско представлял собой важнейший центр империи. Местные жители говорили о городе с почтением, и те три испанца, которые побывали в нем, дали завораживающие описания его сокровищ. Куско непреодолимо притягивал к себе всех испанцев из отряда Писарро. Его неприступность и армия его защитников из числа местного населения не принимались в расчет в безумном стремлении захватить самый главный приз.

Глава 5

ДОРОГА В КУСКО

Небольшой отряд Писарро теперь приступил к наиболее захватывающей части своего завоевательного похода — он отправился из Хаухи в Куско. После того как наиболее слабая часть отряда была оставлена в Хаухе в качестве гарнизона, общая численность войска Писарро составила 100 конников и 30 пехотинцев и кое-какой обслуживающий персонал из числа индейцев. Писарро имел представление о стране, которая простиралась впереди. Три испанца, побывавшие в Куско с разведывательными целями в апреле, аккуратно записывали названия городов и отмечали особенности местности вдоль своего маршрута. Эта центральная часть Анд — девственная и величественная страна, где вертикали гор глубоко изрезаны яростными водами рек, несущихся к Амазонке. Топография меняется с высотой при спуске от заснеженных горных вершин к пуне — голому туманному высокогорному плато, расположенному высоко над верхней границей произрастания лесов; спуск продолжается дальше вниз — к красивым долинам Анд, где в изобилии растут кукуруза и цветы, к удушающей жаре и кактусам в глубине каньонов. Дорога из Хаухи бежит какое-то время вдоль реки Мантаро, постоянно пересекая долины ее притоков. Затем река Мантаро резко поворачивает на север, к Амазонке, а дорога в Куско так и продолжает пересекать одну за другой большие реки, разделенные горными цепями.

Этот гористый район был бы почти непроходим, если бы не превосходные дороги инков. Знающие свое дело работники, инки преуспели в гражданском инженерном искусстве и зависели от состояния дорог в управлении империей. Главная королевская дорога пролегала вдоль горной цепи Анд, которая шла из Колумбии через Кито, Кахамарку, Хауху и Вилькасуаман в Куско и далее через современную Боливию в Чили. Параллельная магистраль проходила вдоль Тихоокеанского побережья, и две дороги соединялись многочисленными поперечными дорогами, особенно на отрезке пути от Куско до побережья через Вилькасуаман. Европа не видала таких дорог, как эти, со времен Древнего Рима. Эрнандо Писарро писал: «Горную дорогу действительно стоит увидеть. Ни в одной христианской стране с таким неровным рельефом, как здесь, не было таких великолепных дорог. Почти все они мощеные». Не имея тягловых животных и колесных средств передвижения, инки строили свои дороги только для пешеходов и караванов лам. На дорогах, вьющихся по склонам Анд, были ступени и туннели, не годящиеся для лошадей. Дороги были хорошо спрофилированы и часто, на крутых горных склонах или топких местах, имели поддерживающие их каменные насыпи и закраины. Педро Санчо описал ужасное восхождение на гору Паркос, на которую должен был взобраться отряд Писарро спустя четыре дня после ухода из Хаухи. «После того как мы перешли вброд реку, нам пришлось взбираться еще на одну гору колоссальных размеров. Когда мы глядели снизу вверх на ее вершину, нам казалось невозможным, чтобы птицы могли перелететь ее по воздуху, а что уж говорить о людях верхом на лошадях, взбирающихся на нее по земле. Но дорога оказалась менее утомительной благодаря тому, что она шла зигзагом, а не по прямой линии. В основном она представляла собой большие каменные ступени, которые изматывали лошадей, снашивали и травмировали их копыта даже несмотря на то, что их вели за уздечки». Дороги инков были узкими, шириной в среднем около трех футов; они проходили по сложной гористой местности, но их покрытие из камня-плитняка было хорошим, и длинные ступенчатые переходы, которые утомляли лошадей испанцев, тоже были добротные.

Вдоль дорог через равные интервалы инки построили почтовые станции для нужд чиновников, носильщиков и армии. Они состояли из помещений для ночлега и рядов прямоугольных складов, а местное население должно было обслуживать эти станции и снабжать их продовольствием. Важные сообщения и грузы доставлялись по дорогам посредством эстафет гонцов-часки. Эти бегуны размещались в хижинах, каждая из которых находилась на расстоянии 4-5 миль от следующей хижины. Цепочка гонцов-часки — при беге с максимальной скоростью — могла передавать сообщения через всю страну чрезвычайно быстро. Но сами сообщения были устными или в виде кипу, так как у инков не было письменности.

Дорога из Хаухи в Куско пересекала водные преграды горных рек по многочисленным подвесным мостам. Писарро надеялся, что они смогут захватить некоторые из них до того, как отступающая китонская армия их уничтожит. Кавалерийский отряд, который перехватил колонну инков недалеко от Хаухи, должен был продвигаться вперед и обеспечить прикрытие первого моста, но он повернул назад, потому что кони сильно устали и для них не было фуража. А теперь, когда его армия отдохнула и была готова к заключительному этапу экспедиции, Писарро послал вперед 70 своих лучших всадников под командованием Эрнандо де Сото, чтобы они попытались захватить мосты. Он и Альмагро двинулись следом вместе с остальными 30 всадниками и 30 пехотинцами, под охраной которых находился Чалкучима. Сото покинул Хауху во вторник, 24 октября, а Писарро — в следующий понедельник. В числе тех, от кого нам стали известны подробности этого похода, были Педро Писарро, Диего де Трухильо и Хуан Руис де Арсе — все они уехали с Сото, в то время как дотошный Педро Санчо и Мигель де Эстете остались с Франсиско Писарро.

Армия инков двигалась по долине Хаухи на юг, чтобы соединиться с главными силами китонцев, располагавшимися в Куско. Ее командующие были полны решимости не допустить испанцев в Куско, а равным образом стремились сохранить власть приверженцев Атауальпы над столицей империи. Вот почему они стали двигаться в глубь ее территории вместо того, чтобы отступить на север, к своему опорному пункту в Кито. Это было мужественное решение, так как они прекрасно знали, что местное население поднимется против них, как только они уйдут; и они оставляли позади себя значительно большее пространство, населенное враждебно настроенными племенами, которое теперь отделяло их от родины. Когда они сожгли мосты перед Писарро, они тем самым сожгли мосты и к своему собственному отступлению.

Междоусобная война все еще была важнейшей проблемой на тот момент. Убив Атауальпу, испанцы проявили себя поборниками дела Уаскара. Местное население и приветствовало их как таковых, а китонцы, вероятно, воевали с ними больше как с защитниками их поверженных противников, чем как с передовым отрядом иностранного вторжения. Несомненно, Писарро полностью понимал, откуда к ним такое отношение, и он этим бесконечно пользовался. Его солдат часто встречали как освободителей. Это было особенно заметно в Хаухе, где местные жители безжалостно преследовали оставшихся в живых китонцев и предавали в руки испанцев всех, кого им удавалось найти. Китонцы же, по мере своего продвижения на юг, в отместку стали придерживаться политики выжженной земли. Сожжение стратегически важных подвесных мостов было явным тактическим шагом, но сожжение деревень и складов продовольствия вдоль пути своего следования было ударом отступающей оккупационной армии. Эти разрушения причиняли испанцам при продвижении вперед некоторые хлопоты, но та поддержка, которую они получали от местного населения, перевешивала все неудобства.

Ниже Уанкайо река Мантаро падает в жуткое узкое ущелье и бежит около 60 миль между стен осыпающейся желтой глины с вкраплениями черных скальных пород. Дорога инков пересекала это ущелье с северного его конца, и китонцы, как и следовало ожидать, сожгли подвесной мост. Но они не обнаружили, что охрана моста успела спрятать свои запасные материалы для его ремонта. Когда отряд Сото достиг этого места, охранники сумели быстро построить временный мост, и это сооружение смогло выдержать и отряд Писарро, хотя лошади Сото и оставили в нем многочисленные дыры своими копытами. В ночь после переправы по мосту люди Писарро встали лагерем в покинутой деревне, которая была сожжена и разграблена их отступающим врагом. У них не было воды, так как китонцы разрушили акведуки. К следующей ночи они достигли деревни под названием Панарай и пришли в смятение, когда и там не нашли ни жителей, ни еды, несмотря на то что ее вождь путешествовал вместе с ними от Кахамарки до Хаухи и ушел вперед, чтобы приготовить запасы продовольствия в своей деревне. И только на следующий день, у Паркоса, все их трудности разрешил другой вождь, который обеспечил их всем, в чем они испытывали такую нужду: едой, кукурузой, дровами и ламами.

Опорными пунктами оккупантов-китонцев в южной части Перу были города. Поэтому отступавшая от Хаухи армия сделала следующую остановку в городе Вилькасуаман, следующем административном центре, расположенном в 250 милях к юго-востоку. Люди Сото покрыли это расстояние всего за пять дней, не встречая никакого сопротивления по пути. После пятичасового перехода они сделали привал перед Вилькасуаманом и въехали в город на заре 29 октября. И опять скорость их передвижения застала индейцев врасплох; на подходах к городу они не встретили сторожевых постов: китонские воины были на охоте. «Они оставили свои палатки, женщин и нескольких индейцев-мужчин в Вилькасе, и мы их всех захватили в плен, а также забрали все, что там было в этот ранний час, когда мы вошли в Вилькас. Мы подумали, что войск больше нет, кроме тех, которые были на месте. Но в час вечерней молитвы, упрежденные о нашем приходе, индейцы появились со стороны самой крутой горы и напали на нас, а мы на них. Благодаря рельефу местности они скорее одолели нас, чем мы их, хотя некоторые испанцы отличились, например Сото, Родриго Оргоньес, Хуан Писарро де Орельяна и Хуан де Панкорво, а также некоторые другие, которые отбили у индейцев одну высоту и упорно ее защищали. В тот день индейцы убили белую лошадь, принадлежавшую Алонсо Табуйо. Мы были вынуждены отступить на площадь Вилькаса и провели всю ночь не снимая оружия и доспехов. Воодушевленные, индейцы напали на нас на следующий день. Они несли бунчуки, сделанные из гривы и хвоста белого коня, которого они убили. Нам пришлось расстаться с трофеями, которые мы у них захватили: с женщинами и индейцами, которые ухаживали за их скотом. И тогда они отошли».

В своем послании к Франсиско Писарро Сото описал, как ему не хотелось вести боевые действия в непростых условиях местности, окружающей Вилькас. Но в конечном счете он оставил 10 человек в городе, а 30 остальных повел через узкий проход вниз по крутому склону. В результате дерзкого нападения врага была убита одна лошадь и две ранены, а также были ранены несколько испанцев. Хотя индейцы и вернули себе захваченное сначала испанцами имущество, их потери составили свыше 600 человек убитыми, включая одного из их военачальников по имени Майла. Несмотря на всю свою отвагу, китонская армия потерпела поражение в своих первых двух столкновениях с испанцами. Единственным их утешением было то, что они увидели, что кони, наводившие на них такой ужас, тоже смертны, и они теперь достаточно узнали о тактике испанцев, чтобы подготовить засаду и уничтожить их. С такими помыслами индейская армия отправилась на восток с целью соединиться со своими соотечественниками в Куско. «Если посчитать тех, кто ушел, кто остался и местных жителей этого района, то в общей сложности собралось огромное количество индейцев. Мы все согласились с тем, что всего там могло быть 25 тысяч индейских воинов».

Вилькасуаман расположен на плато, мыс которого возвышается над расщелиной, где протекает река Висчонго, в нескольких милях от места ее впадения в более полноводную реку Пампас. Местность выше Вилькаса — холмистая, безлесная пуна, где в настоящее время живет племя прекрасных наездников морочуко, про которых говорят, что они являются потомками самих конкистадоров. В наши дни можно увидеть, как они разъезжают верхом на своих крепких низкорослых лошадях по зеленым степям, и каждый год их искусство верховой езды является главным зрелищем на ярмарках, проходящих во время Святой недели в Аякучо. Вокруг самого Вилькаса долины более плодородные, в них в изобилии растут полевые цветы, опунции и раскинулись многочисленные кукурузные поля. К селению не ведет автомобильная дорога: последние несколько миль турист должен пройти пешком после того, как полдня до этого еще ехал на машине из Аякучо. Никто еще не проводил раскопок в Вилькасуамане, и в нем полно полузасыпанных террас и дворцовых стен, оставшихся со времен инков. Один пролет уложенной рядами каменной кладки идет вдоль нижней части фасада деревенской церкви. На окраине селения находится каменная ступенчатая пирамида, единственное уцелевшее сооружение инков такого рода. Она была либо храмом Солнца, либо возвышением, на котором восседал Инка (фото 13).

Ниже Вйлькасуамана каньоны сходятся к жаркому, душному руслу реки Пампас; селение располагается над ней на высоте 6 тысяч футов. Большую часть дня 6 ноября люди Писарро и Альмагро провели преодолевая этот колоссальный спуск, каменные ступени которого ранили копыта их лошадей. Им удалось вплавь преодолеть реку. Китонцы разрушили мост, но не остались, чтобы помешать переправе.

В такой ситуации Сото решил ослушаться инструкций и покинуть Вилькасуаман до подхода своих соотечественников. В своих посланиях губернатору он объяснял, что хочет поспешить вперед и попытаться захватить мост через реку Апуримак, чтобы помешать армии, шедшей из Хаухи, соединиться с армией Кискиса. Диего де Трухильо и Педро Писарро, находившиеся в его отряде, дали другое объяснение: Сото, Оргоньес и другие горячие головы решили, что «раз мы выдержали все трудности, то мы и должны первыми войти в Куско, не дожидаясь идущего позади подкрепления». Из-за этого ослушания и жадности, как писал Педро Писарро, «мы все чуть не погибли».

Продвижение вперед отряда под командованием Сото проходило довольно гладко в течение нескольких дней. Отряд переправился через реки Пампас, Андауайлас и Абанкай без помех. Полководец Кискис послал отряд из 2 тысяч воинов для усиления бывшей армии Чалкучимы, но они повернули назад, когда встретились с войсками, отступавшими от Вилькаса. Писарро следовал за Сото на расстоянии нескольких дневных переходов. Спустя два дня после того, как его отряд покинул Вилькас, он решил еще раз разделить его и послал Альмагро вперед с 30 всадниками догнать отряд Сото и остаться с ним в качестве подкрепления. Сам же он продолжил движение только с 10 кавалеристами и 20 пехотинцами, охранявшими несчастного Чалкучиму. На следующий день его люди сильно встревожились, найдя двух мертвых лошадей, но Сото оставил записку с объяснением: эти лошади не выдержали сильных колебаний температуры воздуха. Испанцы и не подозревали, что на их армию оказывает такое воздействие высота Анд.

Теперь испанцам предстояло преодолеть самое большое препятствие, огромный каньон реки Апуримак, чье название на языке кечуа означает «Большой Рассказчик». Дорога инков пересекала это ущелье по высоко подвешенному мосту. Этот мост, заново отстроенный, впоследствии стал темой романа Торнтона Уайлдера «Мост короля Сан-Луи». Подъездные пути к этому древнему сооружению до сих пор видны на склонах долины: узкая дорога инков сначала входит в туннель, затем выходит из него, огибает массивные каменные опоры и упирается в пустоту. Мост был сожжен, когда испанцы достигли его, но они сумели форсировать реку, несмотря на ее сильное течение и скользкое каменное дно. Вода была лошадям по грудь. Конкистадоры были чрезвычайно везучи при переправах через такие мощные реки, они им давались легко. Эррера, официальный историк завоевательного похода при Филиппе III, писал: «Было удивительно, что они переправлялись через реки вместе с лошадьми, хотя индейцы заранее разбирали мосты, а реки были такие бурные. Это был подвиг, дотоле невиданный, особенно при переправе через Апуримак». Удача сопутствовала конкистадорам отчасти потому, что они совершали свой марш-бросок в самое сухое время года, прямо перед началом сезона дождей. Спустя несколько месяцев реки, которые они преодолевали вплавь и вброд, превратились бы в серые потоки, крутящиеся в водоворотах и поднимающиеся все выше между стен ущелий.

Никакие индейцы не помешали переправе через Апуримак. Сото и его люди в нетерпении спешили к Куско. На восточном берегу Апуримака рельеф поднимается ступенями, серией крутых подъемов, перемежающихся плавными переходами через долины его притоков. В субботу 8 ноября, в полдень, испанцы из отряда Сото начали штурм последнего крутого горного склона на их пути — восхождение на Вилькаконгу, «Мы все шли и шли, не думая о боевом порядке, — писал Руис де Арсе. — В течение многих дней мы ехали верхом на наших лошадях. Поэтому теперь мы вели их вверх по тропе, держа их за повод и двигаясь группами по четыре». К полудню люди и лошади устали от сильного зноя. Испанцы остановились, чтобы покормить лошадей кукурузой, которую им принесли в запас жители расположенного неподалеку города. Вверх по склону было небольшое пространство, где протекал ручеек. Но прежде чем испанцы достигли его, Эрнандо де Сото, находившийся впереди всех на расстоянии полета арбалетной стрелы, увидел, что на вершине горы показался враг. Три или четыре тысячи индейцев спускались вниз, полностью заняв склон горы. Сото крикнул своим людям, чтобы они образовали оборонительный рубеж, но было слишком поздно. Индейцы швыряли впереди себя камни, и первой реакцией испанцев было рассредоточиться, чтобы избежать этих снарядов. Они бросились занять места по краям неширокой дороги, а те, кто успел вскочить в седло, пришпоривали своих коней, чтобы они скакали вверх по горе; они думали, что будут в безопасности, если смогут достичь ровной поверхности на вершине горы. «Лошади были настолько измучены, что им не хватало дыхания, чтобы стремительно атаковать такого многочисленного врага. [Индейцы], не переставая, изматывали и пугали их, устраивая заграждения из летящих камней, копий и стрел, которые они выпускали во множестве. Лошади были измучены до такой степени, что всадники едва могли заставить их ехать трусцой, а некоторых — просто идти. Как только индейцы поняли, что лошади уже сильно устали, они начали нападать с еще большей яростью». Пятеро испанцев — одна восьмая часть всего отряда — были полностью смяты индейцами до того, как они смогли достичь вершины. Двое были убиты прямо в седлах своих лошадей; другие дрались пешими, но были убиты прежде, чем их увидели их товарищи. Одному испанцу не удалось вытащить свой меч, чтобы защищаться, и поэтому индейцы смогли схватить его коня за хвост и не дать всаднику проехать вперед вместе с остальными. Один-единственный раз воинам-инкам удалось навязать испанцам рукопашный бой, единственный вид схватки, который они хорошо знали. На таком ограниченном пространстве они могли использовать весь свой арсенал: дубинки, булавы и боевые топоры. У пятерых или шестерых испанцев, убитых в этом бою, были размозжены головы именно такими орудиями.

К этому времени Писарро стоял во главе армии богатых людей, так как все они имели долю добычи в самом успешном грабеже, который только был в истории. Одним из убитых в сражении на Вилькаконге был Эрнандо де Торо; по приказу Писарро его состояние было оценено и составило 13 брусков 15-каратного золота, общий вес которых составил 4190 песо. Торо был отважным молодым идальго, одним из самых популярных в отряде, но он подстрекал Сото вырваться вперед и занять Куско. Другой жертвой был Мигель Руис, оставивший 5873 песо, из которых 3905 песо составляло золото и наличность по долговым распискам двух других конкистадоров. Другие погибшие: Гаспар де Маркина, Франсиско Мартин Сойтино, Хуан Алонсо и испанец по имени Эрнандес — все они к этому времени уже получили свою долю при распределении сокровищ.

Дневной бой закончился попыткой Сото выманить индейцев вниз, на ровную местность. Он приказал своим людям отступать шаг за шагом вниз по склону горы. Некоторые индейцы бросились их преследовать, бросая камни при помощи пращей, и испанцы сумели расправиться с ними, убив около 20 из них. Но основная часть войска инков отошла к вершине горы, а измотанные боем испанцы разбили на ночь лагерь на небольшом холме, как ярко описал Руис де Арсе, «одержав крошечную победу и натерпевшись страха». Лагерь индейцев находился от них на расстоянии двух полетов стрелы на более высокой горе, откуда они кричали оскорбления перепуганной кучке захватчиков. Испанцы провели ночь во всеоружии, и почти никто не спал. Сото поставил дозорных и проследил, чтобы 11 раненым людям и 14 раненым лошадям была оказана помощь — хотя трудно себе представить, что можно было сделать для истекающих кровью людей на том холодном, ничем не защищенном горном склоне. Он также пытался поднять боевой дух своих людей ободряющими речами.

Никакие слова Сото не смогли бы произвести такой эффект, какой произвел на не смыкавших глаз испанцев звук трубы, который они услышали в час ночи. Тридцать всадников во главе с Альмагро, посланных Писарро вперед, соединились с 10 кавалеристами, оставленными Сото сопровождать добычу, которую они захватили в Вилькасуамане. Этот отряд услышал о сражении и шел вперед в ночи, а трубач Педро де Алькончель дул в свою трубу на манер корабельной сирены.

Индейцы встретили новый день, уверенные в своей победе, и вдруг обнаружили, что побитое вчера войско чудесным образом удвоилось. Ликующие испанцы заняли боевые позиции и стали продвигаться вперед, вверх по склону. Индейцы отступили, а те, кто остался на склоне, были убиты. Появление тысячи воинов из Куско не поправило ситуацию, и единственным спасением для индейцев было то, что опустился туман. Такие серебристые туманы часто держатся по краям Апуримакского ущелья, если утро прохладное. Когда едешь сквозь такой туман, съежившись от холода, то ждешь не дождешься, когда же в просвет между облаками прорвется солнце, чтобы заблестеть на влажных травинках и ослепительно засиять на снегах Сорая и Салькантая.

Сражение на Вилькаконге было описано его участниками как «яростная и чрезвычайно опасная схватка, в которой пятеро испанцев были убиты, а другие ранены, так же как и многие лошади». Наконец-то воины армии Кискиса воспользовались рельефом местности, чтобы схватиться с врагом. Они доказали, что испанцы и их кони были уязвимы и смертны. Они уничтожили часть крошечного передового отряда Сото. Если бы они продолжили бой и уничтожили его целиком, они, возможно, набрались бы достаточно смелости и опыта, чтобы расправиться с меньшими по численности отрядами Альмагро и Писарро поодиночке. Индейская армия уничтожала и гораздо более крупные отряды испанцев в сходных условиях местности в последующие годы. Но это всего лишь гипотеза. Реальность же была такова, что Кискис стал действовать слишком поздно. Он не сумел с выгодой для себя воспользоваться ситуациями, когда испанцы переправлялись через реки, преодолевали крутые подъемы и пробирались через тесные долины, где его люди могли бы устроить засаду и поймать в ловушку отряд наглых завоевателей.

Альмагро и умеривший свой пыл Сото сделали привал в крепости на вершине подъема и стали ждать Писарро. Губернатор переправился через реку Апуримак в среду 12 ноября и переночевал в местечке Лиматамбо, расположенном ниже места сражения. Он присоединился к своим на следующий день, и объединенные силы испанцев направились к деревушке Хакихауана (в настоящее время — Анта), расположенной всего лишь в 20 милях от самого Куско. Ожесточенная схватка на Вилькаконге показала, что Чалкучима как заложник был бесполезен. Испанцы убедились, что он каким-то образом управлял передвижениями их врагов. Узнав о сражении, Писарро велел надеть на него цепи и сделал своему пленнику страшное объявление: «Теперь ты увидел, как с Божьей помощью мы всегда одерживали победы над индейцами. И так будет всегда. Можешь не сомневаться: они не скроются от нас и не вернутся в Кито, откуда бы они ни пришли. И ты можешь также быть совершенно уверен в том, что ты сам никогда больше не увидишь Куско. Потому что, когда я приду туда, где меня ожидает капитан де Сото с моими людьми, я прикажу сжечь тебя заживо». Чалкучима внимательно выслушал эту горячую речь и затем коротко ответил, что он не несет ответственности за нападение индейцев. Писарро, уверенный в соучастии Чалкучимы, ушел, не закончив разговор. Судьба великого полководца инков была решена, когда два отряда испанцев соединились, так как и Альмагро, и Сото были убеждены в том, что за сопротивлением индейской армии стоял Чалкучима. В четверг вечером 13 ноября его вывели на площадь Хакихауаны, чтобы сжечь живьем. Монах Вальверде попытался уговорить его пойти по пути Атауальпы и принять перед смертью крещение. Но воин отверг его предложение. Он заявил, что не желает становиться христианином и считает христианские законы непонятными. И вот Чалкучима опять оказался на костре, «который поспешили зажечь вожди и самые близкие его друзья». Умирая, он призывал бога Виракочу и полководца Кискиса прийти к нему на помощь.

Кискис все еще представлял собой серьезную угрозу. Его армия располагалась между испанцами и столицей инков. Он мог попытаться устроить еще одно генеральное сражение на склонах гор над городом или предпринять отчаянную оборону самого Куско. Дружески расположенные индейцы доносили испанцам, что китонцы намереваются поджечь тростниковые крыши городских домов, как они уже попытались сделать это в Хаухе. Куско лежит в складке долины и не виден путешественнику, движущемуся с северо-запада, пока он не окажется непосредственно над ним. Но когда колонна испанцев подошла поближе, стали видны клубы дыма, поднимавшиеся из-за цепи гор. Оказалось, что это начал гореть Куско. Сорок всадников помчались вперед, чтобы не дать части китонской армии спуститься в город и завершить его разрушение. Они обнаружили, что основная часть армии Кискиса предприняла последнюю попытку не допустить отряд захватчиков в Куско: ее силы были стянуты на оборону дороги. «Мы увидели, что все воины поджидают нас на подъезде к городу». Последовал жестокий бой, в ходе которого индейцы, «значительно превосходящие нас числом, решительно напали на нас, громко крича». Индейцы отбросили испанцев от дороги, ведущей в город Куско. Хуан Руис де Арсе с горечью писал, что «они убили трех наших лошадей, включая мою собственную, которая стоила мне 1600 кастельяно; и они ранили многих христиан». Некоторые испанские всадники были вынуждены отступить вниз по склону горы. «Индейцы никогда раньше не видели, как отступают христиане, и подумали, что они делают это специально, чтобы выманить их на равнину». Поэтому они остались под защитой горных склонов и стали выжидать, пока не подошел Писарро со своим отрядом. Две армии встали лагерем на склонах гор близко друг к другу, и захватчики провели ночь; не сняв с лошадей уздечек и седел. Сам Писарро назвал сражение на подступах к Куско «боем по всему фронту».

Четыре сражения по дороге в Куско — в Хаухе, Вилькасуамане, на Вилькаконге и на дороге над Куско — продемонстрировали огромное превосходство конных, одетых в латы испанцев над местными воинами. Империя инков не сдалась без борьбы, как иногда думают. Всякий раз, когда во главе армии индейцев оказывался решительный военачальник, они дрались с бесстрашием обреченных. В ходе этого завоевательного похода индейцы, которые сами были внушающими страх завоевателями для других племен Анд, пытались адаптировать свои способы ведения боевых действий к совершенно новой для них тактике захватчиков, чтобы ответить на вызов, брошенный им более развитой цивилизацией. На протяжении всей европейской истории со времен Древнего Рима конный рыцарь играл главную роль во всех боевых действиях. Эту грозную фигуру мог остановить только другой рыцарь, экипированный сходным образом, лучники, копейщики или крепкие оборонительные укрепления. Его главенствующая роль на поле боя закончилась только с развитием огнестрельного оружия. Всякий раз, когда американские индейцы успевали перенимать европейское вооружение, они могли оказывать эффективное сопротивление. Например, индейцы из Южного Чили, которые взяли себе на вооружение копья и лошадей, или индейцы Северной Америки, научившиеся скакать на лошадях и применять огнестрельное оружие. Но у инков не было времени на адаптацию, и в их гористой стране, практически лишенной лесов, не было подходящих деревьев, чтобы делать из них копья или луки.

Противниками армии инков были самые лучшие солдаты в мире. В течение всего XVI века испанские легионы считались сильнейшими в Европе. На их счету было успешное изгнание мавров из Испании, и многие из тех, кто теперь находился в Перу, ранее принимали участие в разгроме Фрэнсиса I в Павии или ацтеков в Мексике. Люди, которых привлекали завоевательные походы в Америку, были самыми большими авантюристами — такими же стойкими, отважными и безжалостными, как и любые люди, попавшие во власть золотой лихорадки. В добавление к их жадности они обладали религиозным рвением и непоколебимой самоуверенностью нации крестоносцев, которая веками боролась с неверными и все еще продолжала наступление на них. Что бы мы ни думали о движущих ими мотивах, невозможно не восхищаться их отвагой. В стычке за стычкой их первой реакцией — почти рефлексом — было кидаться прямо в самую гущу врага. Такая агрессивность имела своей целью оказать психологическое давление, и эффект этой тактики усиливался от того, что захватчики имели репутацию непобедимых, чуть ли не богоподобных, людей, которым всегда сопутствовал успех.

Племянник Атауальпы Титу Куси попытался описать то благоговение, которое испытывал его народ по отношению к чужеземцам. «Они казались нам похожими на бога Виракочу. Это было имя нашего древнего бога, создателя Вселенной. [Мой народ] дал это имя людям, которых они увидели, отчасти потому, что они слишком отличались от нас одеждой и внешностью. А также потому, что мы увидели, как они ехали на огромных животных, у которых были серебряные копыта. Мы решили, что они серебряные, из-за блеска лошадиных подков. А еще мы назвали так этих пришельцев потому, что мы увидели, что они выражают свои мысли на белых листочках, как будто один разговаривает с другим, — это относилось к их умению читать книги и писать письма. Мы назвали их виракочами из-за их удивительной внешности и телосложения; из-за огромной разницы между ними — у одних были черные бороды, а у других рыжие; потому, что мы видели, что они едят с серебряных блюд; а еще потому, что они обладали „ильяпами“ (по-нашему — гром) — так мы называли их аркебузы, ведь нам казалось, что они изрыгают гром небесный».

Во время боев, которые испанцы вели в ходе завоевательного похода, они всем были обязаны своим лошадям. На марше кони делали их мобильными, что помогало им постоянно заставать индейцев врасплох. Даже когда индейцы выставляли дозорных, кавалерия испанцев могла проскакать мимо них быстрее, чем часовые могли прибежать назад и предупредить об опасности. А в бою человек на коне обладает колоссальным преимуществом над пешим, так как он может использовать своего коня как оружие, сбивая противника с ног; он обладает большей маневренностью, меньше устает, менее уязвим для врага и имеет возможность наносить удары сверху вниз, с высоты своей позиции.

Во времена завоевательного похода происходила революция в способах верховой езды. Копье и аркебуза сделали рыцаря, полностью закованного в броню, слишком уязвимым. Теперь ему на смену пришел кавалерист на более легком и быстром коне. Вместо того чтобы ездить с вытянутыми ногами для смягчения отдачи от удара во время поединков, всадники времен конкисты стали ездить на новый манер. Этот новый способ верховой езды состоял в том, что всадник принимал «позу мавра, при которой его ноги в коротких стременах были согнуты в коленях и отведены назад, создавая впечатление, что наездник чуть ли не стоит на коленях на спине лошади… Сидя в высоком мавританском седле, наездник пользовался мощными мавританскими удилами и одинарным поводом и всегда ездил, подняв достаточно высоко руку. Дело в том, что удила были закреплены на шее лошади, то есть конь поворачивал при оказании давления на шею, а не тогда, когда трензель тянул его за углы рта… А так как мундштук имел высокое расположение и, очень часто, длинный отвод, то поднятие руки прижимало его к нёбу, и „…“ конь поворачивал гораздо быстрее и страдал от боли меньше, чем при современной манере езды».

И испанцы, и индейцы придавали огромное значение лошадям, «танкам» завоевательного похода. Обладание лошадью поднимало человека в глазах испанцев, давало ему право на долю всадника в завоеванных сокровищах. Во время многомесячного ожидания в Кахамарке испанцы платили фантастические цены за тех немногих лошадей, которые имелись в их распоряжении. Франсиско де Серее записал эти цены, «хотя многим они могут показаться неправдоподобно высокими. Одна лошадь была куплена за 1500 песо золота, а другие — за 3300 песо. Средняя цена на коня была 2500 песо, но и за такую цену их было не найти». Эта сумма была в 60 раз больше той цены, которую в то же самое время платили в Кахамарке за меч. Взвинченные цены, которые установились в Перу на собственность, конечно, не составляли большого богатства в современной Испании. До нас дошли документы о продаже, датированные тем временем, которые подтверждают это.

Для индейцев огромные кони их врагов представляли собой очень большую ценность. Они не были высокого мнения об испанцах-пехотинцах, которые были тяжелы и неуклюжи в своих доспехах и задыхались в горах от нехватки воздуха; но вид лошадей вселял в них ужас. «Они скорее убили бы одно из этих животных, которые их преследовали, чем десять испанцев. И в знак победы они всегда выставляли где-нибудь напоказ лошадиные головы, украшенные цветами и ветками, чтобы христиане могли их видеть».

Испанские конкистадоры носили металлические доспехи и шлемы. Некоторые пехотинцы надевали на голову простой металлический шлем, обычный для того времени, с забралом, в котором была Т-образная прорезь для глаз и носа. Он был похож на современную стальную каску, но спускался ниже на лицо и на заднюю часть шеи. «Кабассет» был еще одним видом простого металлического шлема. Его высокая куполообразная верхушка напоминала женскую шляпу в форме колпака, которую носили в двадцатых годах XX века. Часто на верхушке этого шлема было небольшое острие, на манер фригийского колпака, символа свободы в период французской революции. Но самый известный испанский шлем — это «морион», имевший форму металлической чаши, к которой приделаны удлиненные поля. Эти поля огибали шлем и элегантно закруглялись вверх, особенно поднимаясь спереди и сзади. На куполе шлема часто можно было видеть гребень, который шел посередине его спереди назад на манер каски французских солдат времен войны 1914-1918 годов.

Все испанские солдаты носили доспехи, которые были разнообразны по своей сложности. Многие состоятельные военачальники носили полный комплект доспехов, которые представляли разнообразие стилей: от тяжелых готских до доспехов времен Максимилиана начала XVI века. Период завоевания был наиболее ярким периодом в искусстве изготовления доспехов. Доспехи, покрывающие уязвимые участки тела, были великолепно сочленены при помощи тонких металлических пластин и шарниров, что давало свободу движений всем членам человеческого тела. Специальные защитные пластины покрывали плечи, локти и колени; но стальные пластины, защищающие грудь, ноги и руки, делались как можно более легкими. Полный комплект доспехов весил всего около 60 фунтов, и этот вес вполне можно было вынести, так как он ровно распределялся по всему телу. Во второй половине XVI века некоторые части тела были уже не так тщательно защищены, потому что был нужен выигрыш в весе. Вместо доспехов с головы до ног солдаты стали использовать полудоспехи, состоявшие из сочлененных между собой тонких металлических пластин, которые спускались ниже кирасы и образовывали как бы юбку; или это были доспехи на три четверти, доходящие до колен. В комплект доспехов входил и шлем. Голову защищал прочный металлический головной убор, спускающийся на шею, где он соединялся с рядом перекрывающих друг друга пластин, которые образовывали латный воротник. Щеки и подбородок также защищали специальные пластины, а складное забрало закрывало лицо. Этот шлем тоже стал легче: на смену забралу пришел остроконечный козырек надо лбом и ряд металлических полосок через все лицо.

Хотя большинство состоятельных людей, принимавших участие в завоевательном походе, имели в своей собственности полный комплект доспехов или приобрели их после получения своей доли сокровищ, они часто использовали более легкие их заменители в боях с индейцами. Некоторые из них носили кольчуги, которые весили от 14 до 30 фунтов. Кольчуги отличались размерами своих звеньев, но большинство из них могли выдержать обычный колющий удар. В некоторых кольчугах применялись звенья из более толстых или сплющенных колец в уязвимых местах, чтобы уменьшить размер дырочек. Другие конкистадоры сменили кольчуги на стеганые полотняные куртки, которые назывались «эскаупиль» и были переняты у ацтеков. Обычно такие куртки шили из холста и набивали их хлопком. Испанские солдаты также защищали себя при помощи небольших щитов овальной формы, сделанных из дерева или железа и обтянутых кожей.

Самым эффективным оружием испанцев был меч: либо обоюдоострый, либо рапира, которая со временем утратила режущее лезвие, стала тоньше и жестче, для того чтобы наносить колющие удары. С помощью такого оружия и совершались массовые убийства слабо защищенных индейцев. К XVI веку производство мечей достигло своего совершенства, и Толедо стал одним из самых известных центров этого ремесла. Строгие правила и длительные сроки обучения ремеслу обеспечивали поддержание высоких стандартов в изготовлении мечей. Клинок должен был пройти серьезные испытания, прежде чем его украсят и насадят на эфес: его сгибали в полукруг и придавали форму буквы S, а затем им со всей силы ударяли по стальному шлему. На мече часто можно было увидеть девиз владельца: «За мою госпожу и короля — вот мой закон!»; «Если из ножен вон — то не зря!» или явную рекламу, вроде «Толедское качество — мечта солдата». Клинок имел длину около трех футов, он был легкий, гибкий и чрезвычайно крепкий и острый; в руках умелого фехтовальщика он представлял собой смертельное оружие. А испанским конкистадорам, признанным лучшими бойцами в Европе, не было равных в искусстве обращения с ним. На протяжении всего XVI века индейцам при любых обстоятельствах было строго запрещено иметь как мечи, так и коней.

В добавление к мечу и кинжалам, имевшим вспомогательное значение, любимым оружием кавалериста была пика. Наряду с согнутой посадкой, характерной для нового, очень мобильного, способа верховой езды, возник еще один способ езды: с пикой. Она имела от 10 до 14 футов в длину, но была легкая и тонкая, а ее металлический наконечник имел форму бриллианта или оливкового листа. Всадник мог атаковать, держа древко на уровне груди; он мог держать его ниже, на уровне бедра, параллельно скачущему коню, выставив вперед большой палец, как бы указывая направление удара; или он мог наносить колющие удары в направлении сверху вниз. Любого способа было достаточно, чтобы пронзить стеганые защитные куртки индейцев.

Иногда говорят, что победу испанцев обеспечило им их огнестрельное оружие. Это не так. В ходе завоевательных походов иногда стреляли из аркебуз, но их было слишком мало, и они не играли значительной роли, разве что производили сильнейший психологический эффект своими выстрелами. Не было ничего удивительного в том, что использовали мало аркебуз. Кавалеристы презирали их, считая оружием, недостойным джентльмена, так что завоевание целиком легло на плечи всадников. Аркебузы были громоздкими, от 3 до 5 футов в длину, им часто требовалась опора у конца ствола. Их было трудно заряжать: отмеренный заряд пороха нужно было засыпать в дуло, а затем положить пулю. А выстрелить из аркебузы было еще труднее: порох через дырочку вел к основному заряду, а его нужно было поджигать при помощи фитиля. Воины, вооруженные аркебузами, обвязывали вокруг себя или вокруг своего оружия свернутый кольцами фитиль, похожий на длинную веревку; его они поджигали, ударяя кремнем о трут. На зажженный конец фитиля нужно было дуть, прежде чем прикладывать его к пороху. В результате более поздних нововведений появился изогнутый в форме буквы S кусочек металла, который немного ускорял процесс, прижимая фитиль к пороху. Но до появления кремневого ружья должно было пройти еще почти столетие.

Во время завоевания использовались арбалеты, но опять же ограниченно. Это оружие было изобретено для того, чтобы иметь возможность выпускать стрелу с достаточной скоростью, позволяющей пробить доспехи, но удар достигался за счет легкости или быстроты. Стальной лук нужно было сгибать механическим способом либо при помощи системы блоков, либо оттягивая его назад через целый ряд трещоток при помощи специального колесика. Это был трудоемкий процесс: нужно было направить оружие вниз, упереть его в землю и тянуть тетиву вверх. Выпущенная в цель, металлическая арбалетная стрела при попадании убивала любого индейца, но это неуклюжее оружие не произвело на них большого впечатления, так как оно часто давало осечку или ломалось.

Что могли выставить воины Кискиса против такого вооружения? Все их оружие было из бронзового века, и они были лишены воображения при использовании металла. Они просто копировали то, что они делали из камня, и бронза их оружия, к сожалению, проигрывала по сравнению с испанской сталью. Они пользовались разнообразными дубинками и булавами, массивными, тяжелыми палицами из древесины какой-то твердой пальмы, растущей в джунглях, и меньшего размера боевыми топориками, которыми они разбивали врагам головы и которые назывались «чампи». У них были каменные или бронзовые набалдашники либо в форме простого шара, либо они были украшены звездчатыми остриями. Такие набалдашники можно встретить в музеях или в коллекциях памятников материальной культуры инков. У некоторых дубинок большего размера были лезвия на манер ножа мясника. Почти все те испанские солдаты и их кони, которые были ранены, получили свои ранения от таких дубинок. Но редко когда случалось, чтобы этим библейским оружием был убит закованный в броню испанец, наносящий сильные рубящие и колющие удары, сидя на коне.

Местные жители были более ловкими в метании. Высокогорные племена предпочитали пращу, которая представляла собой ремень, сделанный из шерсти или волокон, длиной 2-4 фута. Его складывали вдвое и в середину помещали метательный снаряд, обычно камень размером с яблоко. Ремень раскручивали над головой, а затем один его конец отпускали. Камень, пущенный из пращи, попадал в свою цель со смертельной силой и точностью. Прибрежные племена использовали приспособления для метания копий, острия которых они закаляли в огне. Самым эффективным оружием против кавалерии был длинный лук, но он редко использовался в армии инков. Лесные индейцы применяли луки и стрелы так же, как и в настоящее время. Для их производства в лесах было много гибких и упругих деревьев, а в густых лесных зарослях стрелы были идеальным оружием для попадания в цель. Всякий раз, когда армия инков вела боевые действия вблизи лесов Амазонки, они могли пополнять свои ряды за счет отрядов беспощадных лучников из лесных племен, но инкам не удавалось с пользой применять это прекрасное оружие в горах.

Воин армии инков являл собой великолепное зрелище. Он был одет в обычное мужское платье в виде туники длиной до колен и напоминал римского или греческого солдата или средневекового пажа. Его тунику часто украшал узорчатый бордюр и золотой или бронзовый диск под названием «канипу», который располагался посередине груди и спины. Под коленями и на лодыжках воина была надета яркая шерстяная бахрома, а верхушку его шлема часто украшал гребень из перьев. Сами шлемы выглядели как толстые шерстяные шапки, а также их делали из тростника или дерева. Многие солдаты носили стеганые доспехи, похожие на ацтекские «эскаупили». Помимо этого единственной защитой воина был круглый щит, который делали из твердой древесины пальмы чонта и носили на спине, в то время как маленький щит воин держал в руках. Эти щиты добавляли колорита инкам, когда они выстраивались в линию фронта, так как деревянные основы щитов у них были покрыты тканями или тканями и перьями, и с каждого свисал козырек, весь украшенный магическими рисунками и символами.

После поражения в яростном бою у Куско воины армии Кискиса пали духом. Пока испанцы проводили беспокойную ночь на холме над городом, индейцы оставили свои костры в лагере гореть, а сами ускользнули в темноту. К тому времени, когда занялась заря, армия Кискиса уже исчезла. «На следующее утро с первыми лучами зари губернатор построил пехоту и кавалерию и выступил, чтобы войти в Куско. Они тщательно соблюдали боевой порядок и были настороже, так как были уверены, что враг нападет на них по дороге. Но никто не появился. И таким образом губернатор со своими людьми вошел в великий город Куско без боя, не встретив дальнейшего сопротивления, а случилось это в час торжественной мессы в субботу 15 ноября 1533 года».

Глава 6

КУСКО

В день, когда испанцы так жестоко расправились с Чалкучимой, в поле их зрения попала новая чрезвычайно важная персона. На горном склоне выше Вилькаконги появился в сопровождении 2 или 3 орехонов индейский принц Манко. Он приблизился к колонне всадников и представился губернатору Писарро. К своей радости, испанцы узнали, что этот Манко был «сыном Уайна-Капака, а также величайшим и знатнейшим господином в стране, „…“ человеком, которому по праву досталась во владение вся эта провинция и которого все вожди хотели видеть своим господином». Манко было почти двадцать лет, но он выглядел как мальчик; на нем была «туника и желтый хлопчатобумажный плащ». «Он был вечным беглецом», «постоянно спасаясь бегством от людей Атауальпы, чтобы не дать им себя убить. Он пришел совсем один, покинутый всеми, и выглядел как обыкновенный индеец».

И Писарро, и Манко, вероятно, решили, что эта встреча им была послана самими небесами. Появление непобедимых чужестранцев означало для Манко конец постоянному бегству от попыток Кискиса истребить род Уаскара. Солдаты Писарро были единственной силой, которая могла избавить Куско от оккупационной армии китонцев и поднять самого Манко на трон его отца. Что же касается Писарро, то неожиданное появление Манко подарило ему сговорчивого правителя, которого он искал с тех самых пор, как безвременно скончался Тупак Уальпа. Это означало, что испанцы могли войти в Куско, куда они так стремились, как освободители, приведя с собой принца, которого местные племена горячо желали видеть своим правителем. Сын Манко позже писал, что принц обнял Писарро, сошедшего с лошади. «И они вдвоем, мой отец и губернатор, заключили союз». Эта ситуация воодушевила Писарро на красноречивое выступление. Он уверил Манко: «Должно быть, ты понимаешь, что я прибыл сюда из Хаухи ни для чего иного, как „…“ освободить вас от рабства, в которое вас ввергли люди из Кито. Зная, какие обиды они причиняют вам, я пожелал прийти и положить им конец „…“ и освободить народ Куско от их тирании». Секретарь Писарро Педро Санчо объяснил очевидное: «Губернатор дал ему все эти обещания исключительно из желания сделать ему приятное, „…“ и этот касик остался совершенно доволен. И те, кто пришел вместе с ним, тоже». И спустя два дня после этой первой встречи Манко въехал в город Куско вместе со своими испанскими союзниками.

Столица инков лежала у подножия гор на возвышенном конце зеленой, похожей на желоб долины. Редко какой дом столицы поднимался выше одного этажа. Вероятно, сначала картина показалась испанцам довольно знакомой, пока они ехали по выступу горы Карменка и вглядывались в лежащий внизу город. У многих домов были высокие остроконечные крыши из тростника, как в каком-нибудь средневековом городке на севере Европы, и над этими унылыми серыми крышами вились струйки дыма от очагов. Дома на окраинах Куско представляли собой простые прямоугольники с каменными основаниями, а выше поднимались стены из глины. Крыши опирались на балки из агавы, а тростник прикреплялся к специальным решеткам, привязанным к выступающим частям кровельных балок. Крыши сильно свешивались вниз, образуя широкий карниз, который защищал глиняные стены от дождей, которые льют в Андах. Педро Санчо в своем докладе королю не нашел ничего необычного, что стоило бы написать об этих простых домах Куско. «Большая часть зданий построена из камня, а у остальных из камня сделана половина фасада. Есть также много домов из саманного кирпича, очень умело построенных. Они располагаются вдоль прямых улиц по крестообразному плану. Все улицы — мощеные, а посередине каждой улицы проходит облицованный камнем канал для воды. Единственный недостаток этих улиц в том, что они узкие: только один человек может проехать верхом по каждой стороне канала».

И только тогда, когда захватчики въехали в центр города, его чудеса открылись им. Все монументальные постройки Куско были сконцентрированы на небольшой возвышенности, как бы языком выступающей в долину между двумя небольшими речушками, Уатанай и Тульюмайо. Эти речки были дополнительным штрихом в чистом и простом, почти аскетическом, облике города инков. Их быстрые горные воды неслись по каналам посередине улиц и обеспечивали отличную санитарию. Это произвело сильное впечатление на первых испанцев, побывавших в городе, а также то, что оба потока текли по искусственным руслам с вымощенными камнем стенками и дном. Спустя всего пятнадцать лет после вступления Писарро в Куско Педро Сьеса де Леон с грустью написал, что «в настоящее время вдоль берегов этой реки [Уатанай] лежат большие кучи мусора, а сама река полна отбросов и грязи. Такого не было во времена инков, когда река была очень чистая и вода бежала по камням. Иногда инки приходили сюда купаться вместе со своими женщинами, и много раз бывало так, что испанцы находили небольшие золотые украшения или булавки, которые они забывали или теряли во время купания».

Речка Уатанай несла свои воды по каменному руслу через огромную центральную площадь, деля ее на две части. К западу от нее располагалась Кусипата, площадь для развлечений, где люди собирались отмечать свои праздники. К востоку находилась площадь большего размера, Аукайпата, окруженная с трех сторон гранитными стенами дворцов Инков. Эта обширная площадь имела покрытие из мелкого гравия. Под ней проходили сточные трубы, по которым стекало все то, что вливалось в специальные сосуды во время церемоний; они же избавляли площадь от нежелательных нечистот во время празднеств, которые часто носили разгульный характер.

Усталые всадники и пехотинцы под предводительством Писарро двигались по узким улочкам к площади в колонне по двое. В этот момент они ликовали. Это был окончательный триумф добившихся успеха исследователей и завоевателей. Они описывали предмет своих вожделений королю Карлу, захлебываясь от гордости. «Этот город — величайший и прекраснейший из всех, когда-либо виденных в этой стране или где-либо в Вест-Индии. Мы можем уверить Ваше Величество, что он настолько красив, а здания его настолько прекрасны, что он был бы великолепен даже в Испании». Они обозревали свои достижения со скромностью, почти со смирением. «Испанцы, которые приняли участие в этом предприятии, поражены тем, чего им удалось достичь. Когда они начинают размышлять над этим, они не могут себе представить, как они все еще остаются в живых и как они смогли пережить такие трудности и длительные периоды голода». Первые дни и часы они еще были настороже, ожидая, что китайская армия, сражавшаяся с ними столь яростно в попытке не допустить их в Куско, предпримет контратаку. «Но мы вошли в город, не встречая сопротивления, так как местные жители приняли нас по доброй воле». В течение месяца Писарро заставлял своих людей спать в палатках на главной площади, а их кони были готовы отразить любую атаку и днем, и ночью.

По краям центральной площади Аукайпата находились дворцы и церемониальные здания Инков. Каждый Великий Инка во время своего правления строил себе дворец, а после его смерти здание сохранялось как место, где покоится его дух. В нем оставалось все убранство и находилось мумифицированное тело Инки и его изображение («уауке»). За дворцом и всем, что в нем находилось, присматривали слуги, принадлежавшие усопшему Инке или кому-нибудь из его рода («айлью»). Мумифицированные тела Инков регулярно выносили для участия в церемониях на площади, им предлагали пищу и питье. Инки были слишком уверены в прочности своей империи и в честности ее граждан, чтобы прятать те предметы, которыми владел при жизни их мертвый правитель. Поэтому нет надежды обнаружить в Перу вторую гробницу Тутанхамона. Напротив, во дворцах разместились офицеры армии Писарро, причем каждый из них вступил во владение одним из зданий, расположенных на самой площади. Эта невольная оккупация в день вступления испанцев в Куско позже была превращена в акт основания в городе Куско испанского муниципалитета с передачей ему соответствующего правового титула.

Сам Писарро взял себе дворец Касана, который принадлежал Великому Инке-завоевателю Пачакути, возглавившему экспансионистские походы инков за пределы Куско в XV веке. Дворец располагался на северо-западной стороне площади, в той ее части, где через нее протекала речка Уатанай. Выдающейся особенностью этого дворца был огромный зал. Гарсиласо де ла Вега увидел его впервые, будучи в Куско еще мальчиком в середине XVI века. «Во многих домах инков были большие залы, до 200 ярдов в длину и до 50-60 ярдов в ширину, в которых инки отмечали свои праздники и танцевали, когда дождливая погода не позволяла им проводить их на открытом воздухе. В детстве в Куско я видел четыре таких зала, которые оставались еще нетронутыми. „…“ Самым большим из них был зал во дворце Касана, он мог вместить в себя 4 тысячи человек». Огромный зал во дворце Касана был позже разрушен, и на его месте появились сводчатые галереи в колониальном стиле и магазинчики. Некоторые из них развалились во время землетрясения в мае 1950 года; под ними обнаружились серые камни кое-каких древних стен дворца, которые так и оставили лежать для обозрения.

Младшие братья Писарро, Хуан и Гонсало, расквартировались неподалеку от него в зданиях, которыми пользовался Уайна-Капак, а до него они принадлежали другим Великим Инкам. Как партнер Писарро и второй начальник экспедиции, Диего де Альмагро был удостоен самого нового дворца, который только недавно был построен для Уаскара. Этот дворец находился на возвышенности в северной части площади, сразу же за домами, в которых разместились младшие братья Писарро.

Другой великолепный дворец стоял прямо напротив дворца Касана, в котором обосновался Франсиско Писарро. Это был главный дворец Уайна-Капака — Амару-Канча. Педро Санчо описал его как самый прекрасный из четырех дворцов на главной площади. «В него ведет вход из красного, белого и разноцветного мрамора, и он украшен другими двугранными конструкциями, великолепными на вид». Мигель де Эстете написал, что «у дворца есть две прекрасные башни и богатый вход, облицованный кусочками серебра и другими металлами». А Гарсиласо вспомнил, что у одной из башен «были стены высотой 4 эстадо [30 футов], но крыша была значительно выше, сделана из чудесного дерева, которое использовалось при строительстве королевских дворцов. Крыша и стены были круглыми. Вместо флюгера на вершину крыши был помещен длинный толстый шест, который зрительно делал здание выше и добавлял впечатления от его внешнего вида. Башня имела в диаметре свыше 60 футов». В добавление к башням во дворце Амару-Канча был огромный зал. Он достался Эрнандо де Сото ч Эрнандо Писарро, который затем должен был отплыть в Испанию. В конечном счете Эрнандо Писарро получил в свое владение весь этот участок и много лет спустя продал его ордену иезуитов. Очаровательная розоватая церковь иезуитов, построенная в стиле барокко, занимает теперь эту часть площади.

После того как Франсиско Писарро и его военачальники расселились среди останков Инков в их пустых дворцах, губернатор наделил собственностью церковную и муниципальную власть города. Здание, расположенное на террасе над площадью, он предназначил для первого муниципалитета. Церковь получила более внушительное место: зал и дворец Сунтур-Уаси, который возвышался над восточной частью площади. В нем расположился Висенте де Вальверде, епископ Тумбесский и будущий епископ Куско, вместе с капеллой, посвященной Зачатию Богородицы. Эта собственность никогда не переходила из рук в руки, хотя прошло более века, прежде чем было закончено строительство великолепного собора в стиле барокко, которым в настоящее время славится это место.

Дорога в южную часть империи, колья-суйю, начиналась на площади с правой стороны от Сунтур-Уаси. Вдоль нее располагались ограды других дворцов, и длинные участки их стен сохранились до наших дней. В углу площади находилась массивная ограда Хатун-Канча, дворца пятого Инки по имени Юпанки. За ним, также за оградой, стояла резиденция его преемника, Инки Рока, который нам известен под именем Хатун-Румийок, или «большой камень». Это название увековечивает огромный валун, вделанный в стену его ограды с северной стороны. Каждого, кто приезжает в Куско, ведут смотреть этот камень, потому что по его периметру имеется не менее 12 выпуклых и вогнутых уступов, но все они с необыкновенной точностью смыкаются с прилегающими каменными блоками стены (фото 29). Другой огромный огороженный участок лежал южнее Хатун-Канча. Это был дворец Пукамарка, резиденция великого завоевателя, десятого Инки Тупака Юпанки. Эти три королевских дворца — Хатун-Канча, Хатун-Румийок и Пукамарка — стали казармами для кавалеристов Писарро, и в случае необходимости в них легко можно было обороняться. Они превратились в опорный пункт испанцев, из которого можно было контролировать центр Куско. Многим солдатам были выделены земельные участки на этой территории во времена поселений 1534 года.

На языке кечуа слово «канча» означает «огороженный участок», и оно помогает восстановить облик Куско времен инков. Дворцы Инков представляли собой тщательно построенные, окруженные каменной кладкой стен коррали, с пристроенными по бокам жилыми помещениями, крыши которых были покрыты красиво уложенным тростником. Эти помещения выходили на центральный двор. Такой план постройки обычен для любой архитектуры, возникшей в общинах, занимающихся сельским хозяйством, но среди инков такие огражденные усадьбы были привилегией вождей. «Только у домов касиков есть большие дворы, в которых обычно собираются люди, чтобы выпить во время своих праздников и торжеств». Бернабе Кобо заметил три отличительные черты построек инков. «Во-первых, каждая комната или жилое помещение были расположены отдельно: они не соединялись друг с другом. Во-вторых, индейцы не белили свои дома, как это делаем мы у себя, хотя стены домов вождей, случалось, были раскрашены разными цветами и имели простые украшения. В-третьих, ни дома знати, ни дома простых общинников не имели навесных дверей, которые можно было бы открывать и закрывать. Индейцы просто использовали тростник и плетень, чтобы загораживать дверной проем, когда они хотели закрыть его… У них не было ни замков, ни ключей, ни какой-либо другой защиты, и они не стремились делать большие украшенные входы. Все их дверные проемы были маленькими и простыми, а многие из них были такими низкими и узкими, что они больше были похожи на печные заслонки. И когда мы приходим, чтобы исповедать больного, нам приходится сгибаться или даже ползти на четвереньках, чтобы войти».

Привилегией королевской фамилии Инков было иметь дома, стены которых клались из камня гильдией высококвалифицированных каменщиков. Простота плана королевских дворцов щедро компенсировалась великолепием их каменной кладки. На первых испанских завоевателей и на тех, кто приезжал сюда позже, она произвела глубокое впечатление. Кобо писал: «Единственной замечательной особенностью этих построек были их стены. Но они выглядели так необычно, что любому, кто не видел их воочию, невозможно было бы оценить их великолепие». Сьеса де Леон вторил ему, так же удивляясь: «Во всей Испании я не видел ничего, что может сравниться с этими стенами и манерой их каменной кладки».

Искусство инков-каменщиков — их самое значительное художественное наследие. В других областях искусства их затмили более ранние цивилизации Андов. Инки научились резать и полировать камень с потрясающей виртуозностью. Соседние каменные блоки в их кладке тесно прилегают друг к другу без каких-либо признаков строительного раствора. Даже когда камни соединяются в сложные многоугольные узоры, их стыки так точны, что щели между ними выглядят как тонкие царапины на поверхности стены. И когда землетрясения разрушили более поздние и хрупкие стены, кладки из тесаного камня инков остались нетронутыми, и каждый каменный блок все так же был плотно пригнан к соседним блокам.

Инки использовали три вида камней при возведении общественных зданий в Куско. Большинство дворцов Инков были сделаны из тесаных прямоугольных блоков черного андезита, который приобретает глубокий красновато-коричневый цвет под воздействием атмосферы. Зеленовато-серый диорит-порфир с горы Саксауаман в виде больших многоугольных блоков использовался при постройке стен ограждения таких дворцов, как Хатун-Румийок. А твердые серые глыбы юкайского известняка широко использовали в строительстве крепости Саксауаман, а также для кладки фундаментов и террас по всему городу.

Поверхности камней гладко полировались, но каждый отдельный блок имел скошенные внутрь края своей внешней грани. В результате швы между каменными блоками были вдавлены, и вся стена имела вид кладки с выступающими гранями. Эти скосы у каменных блоков делались с чисто декоративными целями, чтобы нарушить гладкую поверхность стены, показать на ней контраст тени и света, продемонстрировать полный вес каждого отдельного каменного блока и привлечь внимание к исключительной точности соединений каменных швов. С точки зрения эстетики это был успешный прием: имеющие закругления поверхности камней придают стенам Куско плавность и изящество.

Инки-каменщики использовали два стиля в каменной кладке стен. В некоторых из них камни соединяются между собой безо всякой системы, и в кладке нет двух одинаковых камней, а стыки между ними имеют волнообразный рисунок, как у замысловатой головоломки, когда из кусочков надо сложить картинку. Такой вид кладки называется «циклопический». При другом стиле кладки камням придавали прямоугольную форму и укладывали правильными рядами, причем обычно каждый последующий ряд был немного меньше, чем предыдущий, лежащий под ним. Такой стиль симметричной кладки известен как «рядовой». Сами инки явно предпочитали аккуратность «рядовой» каменной кладки и применяли ее при возведении стен важных зданий. Но обычному современному наблюдателю стены с «циклопической» кладкой кажутся более загадочными и впечатляющими. Возникает почти тревожное чувство при виде гигантских валунов, которые точно подогнаны друг к другу, как куски шпатлевки. Кобо отразил обычную реакцию на это зрелище: «Уверяю вас, что, хотя они и кажутся грубыми, мне представляется, что такие стены строить было значительно труднее, чем складывать их из рядов тесаного камня. Ибо эти камни не вырезаны ровно, и тем не менее они плотно стыкуются друг с другом. Можно представить себе, какое количество труда было затрачено на то, чтобы заставить их смыкаться друг с другом так, как мы это видим… Если у верхушки одного камня есть выступающий уголок, то в камне, лежащем над ним, есть в соответствующем месте бороздка или углубление, точно подходящее по размерам к этому уголку… Такой труд, вероятно, был бесконечно утомителен: чтобы заставить камни укладываться точно один к другому, их, наверное, нужно было многократно ставить на нужное место и убирать, заменяя другим, для того чтобы проверить, какой подойдет. А учитывая размер камней, становится ясно, скольким людям это, вероятно, стоило больших усилий».

Было принято считать, что стены «циклопической» кладки — древнее, чем более знакомые нам стены «рядовой» кладки, но недавние археологические исследования показали, что в конце XV века в империи инков оба стиля использовались наравне. Этому есть правдоподобное объяснение. «Циклопическая» кладка применялась только для строительства террас или подпорных стен ограждений, где нужна была крепость. Обломкам скал оставляли их неровную форму, чтобы сохранить, по возможности, всю их величину; такие грубые стены из плитняка обычны для террас на всем протяжении Анд. «Рядовая» кладка использовалась для возведения стен домов. Возможно, этот стиль был имитацией зданий, построенных из дерна, найденных в районе Куско. Дерн нарезали прямоугольными кусками и клали травой вниз. По мере высыхания верхняя и нижняя части сужались, а бока выпячивались. Это могло дать толчок к возникновению декоративного зенкования стыков в каменной кладке инков.

Архитектура инков имела еще одну характерную черту. Двери и ниши неизменно строились в форме трапеций, боковые стороны которых скашивались внутрь по направлению к притолоке. Такой способ строительства был логичен для каменщиков, не открывших принципа построения арки. Он помогал уменьшить длину камня, образующего перемычку наверху, и распределял давящую на него нагрузку. Ряды таких трапециевидных ниш нарушали монотонность стен инков. Иногда эти ниши имели размеры караульной будки, то есть были достаточно высоки, чтобы в них поместился ряд стоящих слуг. Но гораздо чаще они были меньших размеров. Углубления в стене на высоте груди образовывали удобные ниши для посуды.

После занятия Куско Франсиско Писарро столкнулся со многими проблемами, требовавшими немедленных действий. Он должен был защищать свое завоевание от контрударов китонской армии. Ему нужно было решить вопрос с правительством и обеспечить управление местным населением. А также он должен был вознаградить своих собственных солдат-победителей и убедить их остаться здесь поселенцами.

Теперь, когда Куско был взят, несмотря на самоотверженную защиту китонских войск, в то время как Чалкучима был мертв, а Кискис проявлял непокорность, Писарро уже не пытался играть на стороне обеих противоборствующих партий в гражданской войне. Он открыто встал на сторону ветви королевской фамилии в Куско, к которой принадлежал Уаскар. Он и его люди с готовностью облачились в одежды освободителей. На следующий день после занятия Куско Писарро сделал Манко правителем, «так как он был благоразумным и энергичным молодым человеком, вождем индейцев, которые находились там в это время, и к тому же законным наследником империи. Это было сделано очень быстро… чтобы местные жители не присоединились к армии китонцев, а получили бы своего собственного правителя, чтобы ему поклоняться и подчиняться».

Писарро немедленно начал подстрекать нового правителя, чтобы тот собрал армию для освобождения Куско от китонских захватчиков. Манко хотел ни много ни мало как отомстить за преследование его семьи. «За четыре дня он собрал 5 тысяч хорошо вооруженных индейцев». Пятьдесят испанских всадников под командованием Эрнандо де Сото сопровождали это войско в погоне за Кискисом, который вместе со своей армией отступил в горы западной части империи, которая имела название «кунти-суйю», и находился у верховьев реки Апуримак, в 25 милях к юго-западу от Куско. Союзническая экспедиция продолжалась десять дней, но успеха не имела. Авангард Кискиса оборонял редут у прохода в горах и предупредил главные силы китонской армии о приближении кавалерии де Сото. Армия Кискиса при отступлении перешла через Апуримакское ущелье недалеко от деревушки Капи, сожгла подвесной мост и градом метательных снарядов отразила попытку союзнических сил переправиться через него. Эта местность ужаснула испанцев, так как она была «самой дикой и недоступной из того, что они до этого видели». Но Манко был доволен, что его воины хорошо проявили себя в жестоком бою с частью армии Кискиса.

Хотя армия китонцев и избежала встречи с этой карательной экспедицией, третье поражение поколебало ее боевой дух. Кискис не мог более заставить своих воинов оставаться вблизи Куско, а тем более ответить чужеземным завоевателям контратакой. Его воины думали только о возвращении домой и начали долгий путь в сторону Кито.

Экспедиция против Кискиса вернулась в Куско к концу декабря 1533 года. Испанцам из отряда де Сото очень хотелось заняться грабежами, а Манко желал официально короноваться на престол Инки. Манко уединился в специальном убежище в горах, чтобы выдержать необходимый трехдневный пост. Затем он торжественно прибыл на площадь для участия в ритуале, который сопровождал коронацию его единокровного брата Тупака Уальпы в Кахамарке четыре месяца тому назад. Вместе с торжествами, связанными с коронацией, праздновалась победа и освобождение от китонской оккупации. Последовали дни буйных празднований, и конкистадоры получили возможность увидеть все великолепие церемоний инков. Большую роль в них играли мумифицированные тела предков, Великих Инков, — христиане тогда не чувствовали в себе еще достаточно уверенности, чтобы вмешиваться в эти языческие ритуалы. Мигель де Эстете оставил живой отчет о тех днях торжеств. «Каждый день собиралось такое большое количество людей, что эта толпа с трудом помещалась на площади. По приказу Манко всех его умерших предков вынесли на площадь для участия в празднике. После того как со всей своей многочисленной свитой он зашел в храм, чтобы вознести молитву солнцу, он в течение утра обошел один за другим все мавзолеи, в которых находились забальзамированные тела умерших Инков. Затем их оттуда достали с великими почестями и преклонением, внесли в город и усадили каждого на свой трон по старшинству. Каждую мумию несли в паланкине слуги в ливреях. Индейцы шли за ними, распевая песни и воздавая хвалу солнцу… Они достигли площади в сопровождении большой толпы народа, впереди которой несли паланкин с Великим Инкой. Мумию его отца Уайна-Капака несли вровень с ним, а набальзамированные тела других предков с коронами на головах также покоились в паланкинах. Для каждого из них был сооружен шатер, и усопшие были по очереди помещены в них. Каждый сидел на своем троне в окружении слуг и женщин с мухобойками в руках. Окружение оказывало своим королям такие почести, как будто они были живыми. Рядом с каждым из них находился небольшой алтарь с его эмблемой, на котором лежали его ногти, волосы, зубы и другие частицы его тела, вырезанные после его смерти… Они оставались там с восьми часов утра до самой ночи без перерыва… Там было так много народа, а мужчины и женщины пили так много — все, чем они занимались, это была сплошная пьянка, — что по двум широким канализационным стокам более 18 дюймов в ширину, спускающимся в реку под камнями площади, целый день текла моча; поток был такой силы, как в половодье весной. Это было неудивительно, принимая в расчет количество выпитого и тех, кто пил. Но зрелище это было поразительным, дотоле невиданным… Эти празднества длились свыше тридцати дней кряду». Педро Санчо описал, в частности, мумию Уайна-Капака: «Она была обернута в богатые ткани и почти вся целая, недоставало только кончика носа». Педро Писарро вспоминал, что ежедневный ритуал начинался процессией, несущей изображение солнца и возглавляемой верховным жрецом по имени Вильяк Уму. Церемония также включала в себя символическую трапезу для каждой мумии. Еду сжигали на жаровне, стоящей перед мумией, а в большие золотые, серебряные или глиняные кувшины наливали чичу. Золу от сгоревшей пищи и чичу затем выливали в круглую каменную купель, содержимое которой затем оказывалось в той же самой сточной канаве, что уносила в реку мочу.

Испанцы вновь использовали коронацию для того, чтобы инсценировать демонстрацию преданности и дружбы между индейцами и европейцами. «После того как святой отец [Вальверде] отслужил мессу, губернатор вышел на площадь со своими людьми и в присутствии восседавшего на троне касика [Инки], окружавших его вождей, воинов… и своих собственных испанцев обратился к ним с речью, как он это делал раньше в подобных случаях. Я [Педро Санчо], как его секретарь и армейский писарь, согласно воле его величества зачитал им „Требования“. Содержание этого документа им перевели, и они всё поняли и подтвердили это». Затем каждый вождь прошел через ритуал поднятия над головой испанского королевского штандарта под звуки труб, а Манко выпил с губернатором и другими испанскими военачальниками из золотого кубка. Индейцы «много пели и воздавали хвалу солнцу за изгнание их врагов с их земли и за то, что оно послало христиан править ими. Такова была суть их песен, хотя, — как осторожно добавил Эстете, — я не верю, что таковы были их истинные намерения. Они всего лишь хотели заставить нас думать, что они довольны присутствием испанцев…»

Документ, который был зачитан, переведен и «понят» индейскими вождями, представлял собой необычную декларацию под названием «Требования». Эта декларация явилась результатом той нравственной полемики, которая бушевала в Испании и в Вест-Индии в течение более двадцати лет. Спорный вопрос состоял в том, имеют ли испанцы право на завоевание индейских государств в обеих Америках. Хотя папа Александр поделил мир таким образом, что Африка и Бразилия отошли Португалии, а остальная часть обеих Америк — Испании, многие доказывали, что этот дар был сделан лишь с целью обращения в свою веру, а не для агрессии и завоевания. «Средствами достижения этой цели не могут служить грабеж, злословие, пленение или истребление их, или опустошение их земель, ибо это вызовет у язычников отвращение к нашей вере».

Еще в 1511 году доминиканский монах Антонио де Монтесинос начал эту полемику в своей потрясающе проницательной проповеди, обращенной к поселенцам на острове Эспаньола. «На вас смертный грех, — предупредил он их. — Вы живете и умираете с ним из-за жестокости и тирании, с которой вы обращаетесь с этими невинными людьми. Скажите мне, по какому праву вы держите этих индейцев в таком жестоком, ужасном рабстве? На каком основании вы развязали отвратительную войну против этих людей, которые тихо и мирно жили на своей собственной земле?»

Движение в защиту индейцев нашло своего защитника, когда Бартоломе де Лас Касас, который до того двенадцать лет наслаждался жизнью колониста, вдруг в 1514 году резко изменил свое отношение. Лас Касас выступал в защиту индейцев в течение всей своей оставшейся долгой жизни. Матиас де Пас, профессор богословия в университете Саламанки, в 1512 году написал научную работу, в которой он доказывал, что король имеет право распространять веру, но не вторгаться в другие страны с целью обогащения. Но другие авторитеты подтвердили монаршье право властвовать в Вест-Индии, так как местные жители, которые якобы были совсем как дети, нуждались в отеческой опеке европейцев. Они ссылались на падение Иерихона, как на прецедент справедливого уничтожения неверных. Они доказывали, что с язычниками Вест-Индии следует обращаться так же, как с маврами, — хотя последние вторглись на территорию христиан, в то время как американские индейцы жили в мирной изоляции.

Испанские монархи были сильно обеспокоены полемикой по поводу их моральных прав на завоевания. В Испании XVI века богословы были чрезвычайно влиятельны, и все испанцы, даже простые солдаты, испытывали глубокое уважение к религии и юридическим формальностям. Поэтому король назначил комиссию, состоявшую из приверженцев обеих противоборствующих точек зрения. В результате всех их споров были приняты Законы Бургоса (1512-1513 гг.), которые регулировали многие аспекты жизни местного населения в Вест-Индии. Законы были достаточно гуманны, когда речь шла о жилье и одежде, а также о защите мужчин, женщин и детей от чрезмерно длительного рабочего дня. Но индейцев-мужчин заставляли работать на испанцев девять месяцев в году.

Споры на тему морального права вести завоевательные походы продолжались. Король распорядился провести еще одно заседание комиссии в течение 1513 года в одном из монастырей Вальядолида. У него в голове созрел замысел, который воплотился в «Требования», то есть декларацию, которую должны были зачитывать индейцам через переводчиков до того, как испанские войска откроют против них боевые действия. Этот документ был победой проконкистски настроенного его автора Хуана Лопеса де Паласиоса Рубиоса. Он заявил, что «Требования» дают индейцам средство избежать кровопролития при полном и немедленном подчинении.

В самих «Требованиях» содержалась краткая история мира с описанием папства и испанской монархии и говорилось о том, что папа принес Вест-Индию в дар королю. Затем от индейской аудитории требовалось, чтобы они приняли на себя два обязательства: они должны признавать церковь и папу, а также считать короля Испании своим правителем от имени папы; и они должны были позволить, чтобы им проповедовали христианскую веру. Если местные жители отказывались от немедленного выполнения этих требований, испанцы обычно начинали боевые действия и «причиняли всякий вред и ущерб, какой только могли», включая порабощение жен и детей и грабеж собственности. «И мы клятвенно заверяем, что все смерти и потери, которые за этим последуют, будут по вашей вине…»

И испанские завоеватели уплыли, захватив с собой эти «Требования», которые они зачитывали в разных необычных ситуациях: их оглашали перед уже опустевшими деревнями, зачитывали уже взятым в плен индейцам или, как в данном случае, во время празднования победы на площади завоеванного столичного города. Лас Касас признавался, что при чтении «Требований» он не знал, то ли ему смеяться над их нелепой невыполнимостью, то ли плакать над их несправедливостью. Но у Писарро были свои инструкции на этот счет, а проведение ритуального оглашения этого документа удовлетворяло чувство законной правоты своего дела его секретаря Педро Санчо.

Дав индейцам правителя и зачитав им «Требования», Писарро мог начать «испанизацию» своей добычи, Куско. Перед ним стояла приятная задача — контролировать разграбление его огромных богатств. Его люди многое пережили, чтобы достичь такого невероятного успеха. Педро Санчо писал королю: «Конкистадоры пережили большие трудности, так как вся эта страна представляет собой самую труднопроходимую гористую местность, какую способны преодолеть лошади… Губернатор никогда не осмелился бы совершить эту долгую и опасную экспедицию, если бы он не был абсолютно уверен во всех испанцах своего отряда». Теперь Писарро нужно было проследить, чтобы грабеж проходил организованно, со строгим контролем за распределением сокровищ среди членов экспедиции, чтобы при этом пятая часть всего награбленного отходила в королевскую казну, а индейцы, у которых они отнимали сокровища, проявляли минимум недовольства. Писарро и его военачальники обладали достаточной властью, чтобы заставить своих подчиненных проявлять некоторую сдержанность; а тем в свою очередь было очевидно, что их положение в Куско было слишком ненадежным, чтобы они могли позволить себе допустить чрезмерный произвол. Писарро также был на руку тот факт, что сокровища из ценных металлов сначала должны были подвергнуться трудоемкой переплавке, прежде чем их можно было распределять или увозить.

Переплавка и распределение сокровищ Куско проводилась даже с еще большими предосторожностями, чем в Кахамарке. Рафаэль Лоредо нашел 90 документальных страниц, на которых был описан весь процесс, включавший в себя 22 ступени различных действий. Предметы из драгоценных металлов складывали в большой сарай, находившийся рядом с жильем Писарро, и каждый предмет записывался в реестр казначеем Диего де Нарваэсом. Сначала Писарро приказал начать переплавку под руководством Херонимо де Альяги 15 декабря 1533 года, а в течение последующих недель он издал много указов о приведении к присяге людей, которые были вовлечены в этот процесс, о взвешивании драгоценных металлов и проведении раздельной переплавки серебра низкого качества, серебра высокого качества и золота. Королевский казначей Алонсо Рикельме с казенными клеймами все еще находился в Хаухе. Поэтому 25 февраля 1534 года Писарро пришлось дать разрешение на изготовление новых клейм с королевским гербом. Они должны были храниться в сундуке под двумя замками, но конкистадорам пришлось довольствоваться одним замком, так как «в настоящий момент невозможно раздобыть сундук с двумя замками». Второго марта глашатай Хуан Гарсия был послан, чтобы призвать всех, у кого еще было серебро, нести его на переплавку.

Франсиско Писарро и Висенте де Вальверде распределяли серебро по своему усмотрению согласно достоинствам каждого конкретного солдата, причем дополнительную половину доли получали наиболее отличившиеся всадники. А между 16 и 19 марта сам Франсиско Писарро распределял золото, в общем, в тех же пропорциях, что и серебро. Помимо испанцев, находившихся в Куско, определенные доли были выделены и тем, кто остался в Хаухе или уехал назад, в Сан-Мигель, с Себастьяном Беналькасаром или погиб на Вилькаконге. По грубым прикидкам, золота в Куско оказалось вполовину меньше, чем получилось в Кахамарке, ведь значительная часть золота Куско была перевезена в Кахамарку для выкупа Атауальпы, зато серебра — в четыре раза больше. На самом деле в денежном выражении ценность переплавленных в Куско металлов была несколько выше. Франсиско Писарро получил просто долю, «причитающуюся ему, двум лошадям, переводчикам и его пажу Педро Писарро». У него хранилась доля его партнера Диего де Альмагро, который во время этих двух дележек получил больше, чем кто-либо другой. Королевская казна опять получила свою пятую часть, включая «статую женщины из 18-каратного золота, которая весила 128 марок» (не менее, чем 65 фунтов, или 29,5 килограмма), и золотую ламу, весившую свыше 58 фунтов (26,45 килограмма), а также другие фигурки меньших размеров. Хуан Руис де Арсе написал, что «его величество получил еще один миллион песо золота и серебра».

Разграбление Куско было одним из тех редких моментов в мировой истории, когда захватчики мародерствовали как хотели в столице великой империи. Это было событием, которое могло разжечь воображение любого амбициозного молодого человека в Европе. Франсиско Лопес де Гомара писал, что при въезде в Куско «некоторые из них немедленно начали разбирать стены храма, сделанные из золота и серебра; другие стали раскапывать могилы и искать драгоценные камни и золотые сосуды, которые были положены туда вместе с мертвецами; третьи забирали идолов, сделанных из драгоценных металлов. Они грабили дома и крепость, в которой было все еще много золота, принадлежавшего Уайна-Капаку. Короче, в крепости и в окрестностях они забрали больше золота и серебра, чем они получили в Кахамарке за пленного Атауальпу. Но так как теперь их стало значительно больше, чем было тогда, то каждый человек получил меньше. По этой причине, а также потому, что это был уже второй такой случай, к тому же не связанный с пленением правителя, он не получил такой широкой огласки».

Педро Писарро припомнил одну из наиболее впечатляющих находок. «В одной пещере они обнаружили 12 фигур стражников, сделанных из золота и серебра, в натуральную величину и похожих внешним видом на настоящих стражников этой страны; они выглядели очень реалистично. Были найдены прекрасные кувшины, сделанные наполовину из глины, наполовину из золота, причем золото так хорошо стыковалось с глиной, что ни одна капля не проливалась, когда их наполняли водой. А также было найдено золотое изображение. Это сильно расстроило индейцев, так как они сказали, что это была фигура [Манко-Капака] первого вождя, который завоевал эту землю. Они нашли золотые туфли, вроде тех, какие носят женщины, похожие на полуботинки. Они нашли сделанного из золота морского рака и много сосудов, на которых были скульптурные изображения всех птиц и змей, которых они только знали, и даже пауков, гусениц и других насекомых. Все это было найдено в большой пещере, которая находилась между участками обнаженных скальных пород за пределами города. Их не захоронили, потому что они были так искусно сделаны».

Самым большим призом, который получили испанцы в Куско, был храм Солнца с золотыми стенами — Кориканча. Он располагался у подножия треугольного выступа между речками Уатанай и Тульюмайо, в нескольких сотнях ярдов южнее главной площади. И хотя золотая облицовка была уже снята с храма ради выкупа Атауальпы, он все еще был полон ценных вещей. Хуан Руис де Арсе вспоминал, что он увидел, когда вошел в сокровищницу: «Так как Атауальпа приказал, чтобы ничто, принадлежавшее его отцу, не трогали [когда собирали выкуп], мы нашли много золотых фигурок лам и женщин, кувшинов, ваз и других вещей в помещениях этого монастыря. Вокруг всего здания на уровне крыши проходила золотая полоса шириной 8 дюймов». Диего де Трухильо описал, как он дерзко вошел в храм. «Когда мы вошли, Вильяк Уму, который был у них жрецом, вскричал: «Как вы смеете входить сюда!

Всякий, кто сюда входит, должен перед этим поститься в течение года и заходить босым с грузом на плечах!» Но мы не обратили внимания на то, что он говорил, и вошли».

Кориканча — по-прежнему место религиозного поклонения, так как вскоре монахи-доминиканцы приобрели это место и построили монастырь вокруг здания инков. Северная часть храма сейчас занята колониальной церковью Санто-Доминго и приемными покоями монастыря. Но с восточной стороны тянется стена, построенная инками, и она практически не тронута временем. Это великолепная стена «рядовой» кладки длиной 200 футов, в которой каждый обтесанный камень слегка выдается вперед и точно прилегает к соседним камням. Большая часть этой стены имеет свою первоначальную высоту 15 футов над уровнем улицы и 10 футов над уровнем платформы храма. Она сужается к вершине и наклоняется внутрь — все это делается для того, чтобы усилить иллюзию высоты и прочности. Центральный двор храма окружает ряд прямоугольных помещений. Во многих из них сохранилась нетронутой каменная кладка инков с рядом ниш трапециевидной формы, сделанных в стене на уровне плеч человека. Но самой впечатляющей особенностью архитектуры Кориканчи является подпорная стена изогнутой формы в северо-западной его части, ниже западного фасада церкви Санто-Доминго. Темно-серые камни имеют законченную форму и превосходно подогнаны друг к другу; они поднимаются на высоту 20 футов с легким изгибом для устранения оптического обмана. Этот ровный изгиб стены уцелел после многих землетрясений, которые случались в истории Куско, и некоторые туристы пытаются делать нравственные выводы из того факта, что стена, построенная инками без специального раствора, выстояла, в то время как испанская церковь над ней часто обваливалась (фото 27).

Помимо каменной кладки и золотой облицовки, среди особенностей Кориканчи, которые чаще всего описывались хронистами, был сад золотых растений, жертвенный сосуд и золотое изображение солнца. Искусственный сад поразил испанцев своими изящными точными копиями маиса, у которых были золотые стебли и серебряные початки. По словам Кристобаля де Молины, сад располагался в центре храма, перед помещением, в котором находилось изображение солнца. Неудивительно, что ни одно из этих драгоценных растений не избежало переплавки в 1534 году.

Жертвенный сосуд играл более важную роль. Хуан Руис де Арсе был свидетелем церемоний, проводимых возле него в течение первого года конкисты. «В центре двора находится жертвенный сосуд, а рядом с этим сосудом стоял алтарь, сделанный из золота, весом 18 тысяч кастельяно. Рядом с ним был идол. В полдень с алтаря снимали покров, и каждая монахиня [мамакона] приносила блюдо с кукурузой, затем с мясом и кувшин вина и предлагала это идолу. Когда церемония предложения пожертвований заканчивалась, подходили два стража-индейца с большой серебряной жаровней. Они разжигали в ней огонь и бросали в него кукурузу и мясо, а вино выливали в сосуд для жертвоприношений. Они приносили в жертву то, что горело в жаровне, при этом поднимая руки к солнцу и воздавая ему благодарность». Реджинальдо де Лисаррага, один из монахов-доминиканцев, живших в этом монастыре в конце того века, подтвердил: «В нашем монастыре остался большой каменный сосуд для жертвоприношений, имеющий восьмиугольную форму с внешней стороны. Он имеет более пяти с половиной вара [пять футов] в диаметре и глубиной свыше одного вара с четвертью».

Со знаменитым золотым изображением солнца было связано больше путаницы. Оно было известно как Пунчао, что означало «дневной свет», или «заря»; само же солнце называлось Инти. В Куско были различные изображения солнца, а в храме Кориканча также хранились изображения луны, звезд и грома. Главный образ Пунчао представлял собой «изображение солнца огромных размеров, сделанное из золота, прекрасной ковки и украшенное множеством драгоценных камней». Этот главный образ солнца избежал рук испанцев. Хвастливый Бискаян Мансио Сьерра де Легисамо заявлял, что он был в его собственности в Кахамарке, но он в азарте проиграл его за одну ночь; отсюда пошло испанское выражение «проиграть солнце до того, как оно встанет». Многие хронисты повторяли эту историю, но ни один из них не поверил Сьерре. Писарро не позволял ни одному солдату иметь в собственности драгоценнее вещи из сокровищ выкупа до того, как они пройдут переплавку, а тем более этого не могло случиться с самым известным религиозным изображением империи. Испанцы продолжали мучиться по поводу пропавшего образа Пунчао, и Кристобаль де Молина написал в 1553 году, что «индейцы спрятали это солнце так хорошо, что его так и не смогли найти до сего времени».

Разграбление Куско было неизбежным, так как захват города стал кульминацией агрессии, инспирированной жадностью. Но утрата художественных ценностей была трагедией. Впечатлительный молодой священник Кристобаль де Молина осуждал своих соотечественников. «Их единственной заботой было собрать золото и серебро, чтобы разбогатеть… Они не думали о том, что причиняют зло, ломая и разрушая. Ведь то, что уничтожалось, было совершеннее всего того, чем они обладали и чему радовались».

В городе Куско также находились огромные склады империи инков. Люди Писарро часто видели провинциальные склады во время передвижения по королевской дороге. Инки понимали важность продовольственного снабжения для своих армий-завоевательниц и содержали хранилища необходимых припасов вдоль своих дорог. Припасы складывались рядами и хранились в одинаковых прямоугольных сараях, часть которых можно увидеть и сейчас. Отличным примером может послужить глухая деревушка Тантамайо на правом берегу в верхнем течении реки Мараньон. Аккуратный ряд сараев, сделанных из плитняка, издалека выглядит как обоз, двигающийся по склону горы. Но большая часть содержимого провинциальных складов была израсходована армиями во время гражданской войны или использована Кискисом.

Испанцы никак не могли быть готовыми к тому, что гигантские склады в самом Куско окажутся доверху заполненными. Педро Санчо описал «склады, в которых были плащи, шерсть, оружие, металлы, ткани и другие товары, выращенные или произведенные в этой стране. В них есть большие щиты, небольшие круглые щиты, обтянутые кожей, кровельные балки, ножи и другие инструменты, сандалии и нагрудники для экипировки воинов. Все это имелось в таких непомерных количествах, что трудно себе представить, как индейцы вообще смогли собрать так много изделий, чтобы заплатить такую огромную дань». Молодого Педро Писарро особенно поразили крошечные перья, из которых инки делали одеяния, и по сей день украшающие многие музейные коллекции. «Когда мы вошли в Куско, в городе находилось большое число складов, заполненных очень тонкими тканями и другими, более грубыми тканями; и склады, в которых хранились скамейки и разные стулья, продукты питания или кока. В них хранились переливающиеся перья, одни из которых были похожи на чистое золото, а другие переливались золотым и зеленым цветом. Это были перья очень маленьких птичек, едва больше цикады, которых называли „пахарос коминес“ [колибри] из-за их крошечных размеров. Переливающиеся перья растут у этих птичек только на груди, и каждое перышко размером чуть больше ногтя. Огромное количество таких перышек были нанизаны на тонкую нить и искусно прикреплены к волокнам агавы так, что полученные образцы имели в длину более пяди. И все они хранились в кожаных сундуках. Из них делали одежду, которая состояла из ошеломляющего количества маленьких переливающихся перышек. Там было много других перьев самых разнообразных цветов, предназначенных для изготовления праздничной одежды для знатных инков и их женщин… А также там было много плащей, полностью покрытых золотыми и серебряными зернами бисера, и не было видно ни одной нитки, как будто бы это была очень густая кольчуга; и были склады обуви, подошвы которой были сделаны из сизаля, а верхняя часть — из качественной шерсти разных цветов».

Испанские завоеватели, ослепленные золотом Куско, не обратили никакого внимания на эти удивительные склады. Они позволили опустошить их «янаконам», союзникам из числа индейцев, которые присоединились к удачливым оккупантам.

Глава 7

ХАУХА

Наступил 1534 год. Силы двух противоборствующих сторон — испанцев и китонских инков — растянулись вдоль линии Анд от Куско до Кито. Основная масса населения Перу не вставала ни на чью сторону, но кусковская ветвь королевской фамилии Инков стала непоколебимым союзником европейцев. В Перу испанцы оккупировали три города: Писарро удерживал Куско вместе со 150 лучшими бойцами; королевский казначей Алонсо Рикельме находился в Хаухе с 80 испанцами; а Себастьян де Беналькасар, который сопровождал золото из Кахамарки к побережью, был в Сан-Мигеле-де-Пьюра с небольшим отрядом.

Китонские войска были разделены на две армии. Под контролем полководца Руминьяви находился сам город Кито и территория, занимаемая современным Эквадором. Полководец Кискис был в 1300 милях южнее Куско, в горах «кунти-суйю» (то есть в южной части империи), вместе с армией, выигравшей войну против Уаскара. Его люди потерпели поражение от испанцев у Вилькасуамана, на Вилькаконге, на подступах к Куско и у Капи, но ни одно из сражений не было решающим. Вероятно, численность армии Кискиса составляла около 20 тысяч человек: на смену погибшим и дезертировавшим из его войска пришли подразделения, бывшие под началом Чалкучимы. Но Кискис потерял инициативу. Теперь именно он, а не Писарро, был отрезан от своего опорного пункта. Его воины требовали возвращения на родину, в Кито. Они вынудили сопротивляющегося полководца прекратить свой завоевательный поход и предпринять долгий переход через Анды на родину. Огромная, неповоротливая армия Кискиса продвигалась в сопровождении стад лам, толпы носильщиков и женщин — тех самых обслуживающих армию людей, которые побывали в плену у сбитых с толку испанцев, — и она должна была пересечь в сезон дождей гористую страну с враждебно настроенным населением, в которой были разрушены мосты, а склады — пусты.

Разведчики Манко вскоре донесли, что китонцы отправились на север вниз по левому берегу реки Апуримак, чтобы выйти на королевскую дорогу. Такой маневр представлял явную угрозу людям Рикельме в Хаухе. Это был самый слабый и самый уязвимый отряд испанцев. Победа над этими испанцами могла иметь далеко идущие последствия. Она означала бы уничтожение четвертой части чужеземцев, находившихся в то время в Перу, и оставила бы Писарро в Куско в полной изоляции от своих соотечественников в Сан-Мигеле. Это дало бы возможность Кискису получить назад часть выкупа Атауальпы, который еще не был отправлен в Испанию. Но прежде всего, это продемонстрировало бы, что испанцы не такие уж и непобедимые, и возродило бы боевой дух в армии инков.

Писарро правильно оценил опасность. «Он сильно терзался оттого, что оставил огромное богатство в Хаухе под охраной крошечного гарнизона». Он решил послать Диего де Альмагро и Эрнандо де Сото с отрядом из 50 испанцев на север. Их должно было сопровождать индейское войско численностью около 20 тысяч воинов под командованием Манко и одного из его братьев. Но это смешанное войско, которое должно было выступить из Куско в последний день 1533 года, на самом деле покинуло город только в конце января. Испанцы с неохотой прекращали свое мародерство в городе, а Манко наслаждался празднествами по поводу своей коронации. Также представлялось разумным шагом подождать, пока не кончится пик сезона дождей, так как «каждый день шел сильный дождь». Когда наконец войско выступило в поход, оно продвигалось очень медленно. От дождей вышли из берегов реки, а Кискис обрубил немногие остававшиеся мосты. Река Пампас, протекавшая под Вилькасуаманом, представляла собой непреодолимое препятствие. В течение двадцати дней люди Манко работали как муравьи, чтобы восстановить подвесной мост. Знатоки своего дела, строители мостов испытывали огромные трудности из-за течения, которое все время сносило их канаты, но на испанских наблюдателей их мастерство произвело большое впечатление. Сам Манко вернулся в Куско с посланием, которое было получено от Рикельме в Хаухе. Возможно, Писарро пригласил Инку вернуться, чувствуя, что было бы неразумно рисковать его лояльностью в предстоящем бою с его братьями из Кито. Таким образом, спасательный отряд проследовал дальше без Манко, не сумев переправиться через Пампас и достичь Вилькасуамана раньше марта, но к этому времени сражение за Хауху решило все.

При планировании своего нападения на Хауху Кискис решил применить двойной охват. Тогда город располагался вдоль берегов реки Мантаро, в том месте, где плоская и плодородная долина резко обрывается серыми скалистыми горами. Тысяча индейцев должна была пробраться через горы, перейти мост рядом с Хаухой и овладеть высотами позади города. Остальные, около 6 тысяч воинов, должны были продвигаться по открытой долине. Не все пошло гладко по плану. Вскоре пропал элемент неожиданности, так как «такое большое перемещение нельзя было не заметить», и местные жители, сотрудничавшие с испанцами, «усердно сообщали обо всем ради своих эгоистических интересов». Четыре испанских кавалериста увидели армию китонцев, когда она переправлялась через реку по мосту в 50 милях от города. Расчет времени нападения на город также оказался неверным. Вместо того чтобы атаковать город одновременно с двух сторон, тысяча воинов, пришедших с гор, появились на день раньше, и они немедленно попытались поджечь город. Главной заботой королевского казначея Рикельме было золото королевской казны. Он поместил его в один дом под охрану наименее полезных в бою из имевшихся в его распоряжении 80 испанцев. Десять кавалеристов и несколько арбалетчиков отбросили индейцев, продвигавшихся по мосту недалеко от города, и бросились вслед за ними в атаку через мост.

Защищавшиеся испанцы провели ночь и последующий день в полном вооружении и в нетерпеливом ожидании. Только тогда появились главные силы китонского войска и встали лагерем на расстоянии мили от Хаухи на дальнем берегу притока реки Мантаро. Рикельме бесстрашно выступил с половиной своего личного состава: 18 кавалеристов, 12 пехотинцев и 2 тысяч дружески расположенных местных индейцев. Китонцы начали было переправляться через вздувшуюся реку, но вернулись вновь на дальний берег. Испанцы отважно вошли в разбушевавшийся поток, и их встретила стена стрел и камней, выпущенных из пращи. Сам Рикельме получил удар камнем по голове, упал с коня, был смыт потоком и с трудом спасся благодаря арбалетчикам. Только один испанец был убит, но почти все были ранены. Были убиты 3 лошади, и много местных жителей погибло от рук китонцев. Но испанская кавалерия и арбалетчики в этот день победили: большинство воинов из армии Кискиса убежали в горы в поисках спасения, а многие из них были зарублены преследовавшими их всадниками. Фортуна благоволила испанцам: всего несколькими днями раньше к ним приехал с побережья известный военачальник Габриэль де Рохас. Алонсо де Меса также «великолепно отличился в тот день, так как он был молод и силен и имел хорошего коня и прекрасное оружие». Испанцы даже продолжили преследование в горах, заставив китонцев отступить из укрепления, которое они попытались занять. Кискис собрал своих людей в Тарме, но был оттуда выбит. Его воины очень хотели вернуться в Кито, но Кискис твердо решил попытаться оккупировать центральную часть Перу. Он укрепился в горной цитадели недалеко от Бомбона на озере Хунин.

Так остались тщетными надежды Кискиса на эффектную победу. Его солдаты были частью профессиональной армии империи и могли бы лучше проявить себя. Вместо этого они быстро потеряли свой боевой настрой и стремились только поскорее пройти Хауху, которая была препятствием на их пути на родину. Но исход сражения на самом деле решила позиция местных индейских племен. Кискису удалось привлечь некоторые из них на свою сторону: после сражения испанцы многих из них нашли мертвыми на поле боя. Но индейцы в самом городе не сделали ни одного враждебного движения по отношению к испанцам во время сражения. Они даже предоставили 2 тысячи воинов в помощь отряду Рикельме. Эти их действия были отчасти местью китонцам за их прошлогоднюю оккупацию, но также это был — что более существенно — мятеж местного племени уанка против владычества инков из Куско. Враждебное отношение таких сильных племен, как уанка, было решающим фактором в свержении власти инков в Перу.

Альмагро и Сото достигли Хаухи спустя три недели после сражения, которое состоялось в середине февраля. Они своевременно выдвинулись, чтобы напасть на Кискиса в его горной крепости, взяв с собой 40 испанцев и отряд индейцев под командованием одного из братьев Манко. Они обнаружили, что китонцы укрепились в ущелье Маракайльо на дороге в Бомбон. В этом дефиле перед лошадьми встали отвесные стены, узкий проход и только один способ преодолеть крутой откос. Сото ничего не мог поделать с этой преградой и вернулся в Хауху.

К этому времени Франсиско Писарро и Великий Инка Манко завершили все дела в Куско. Сокровища столицы империи были уже все переплавлены в бруски, на которых стояло королевское клеймо Испании. 19 марта был подписан последний акт распределения, и 23 марта Писарро совершил официальную церемонию «основания» Куско, столицы инков, как города с испанским самоуправлением. Спустя три дня Писарро и Манко отправились в Хауху, оставив заместителей в Куско: с испанской стороны это были Белтран де Кастро и Хуан Писарро, а со стороны индейцев — Инка Паулью.

Два лидера достигли Хаухи в середине апреля и узнали, что Кискис все еще занимает прочное положение у дороги, ведущей на север. Инка послал в Куско за своими лучшими войсками: Писарро дал понять, что ему не нужен всякий сброд. Прибыли 4 тысячи отличных воинов, и Манко возглавил еще одну экспедицию против китонцев. Эрнандо де Сото и Гонсало Писарро осуществляли руководство, имея под своим началом 50 испанских всадников и 30 пехотинцев. Вожди местных племен в Хаухе так же приняли участие в экспедиции, как они это сделали при обороне города от армии Кискиса. Они вели точный счет своим людям: вождь Гуакра Паукар дал 417 воинов, а вождь Апо Кусичака из Хатун-Хаухи сам возглавил отряд из 203 воинов. Экспедиция выступила из Хаухи на север в середине мая. Кискис, очевидно, уже покинул свое укрепленное ущелье и продолжил свой походный марш на север. Произошел ряд острых стычек, в которых Гуакра Паукар потерял три четверти своих людей, которых он выделил для экспедиции. Испанцы преследовали Кискиса до Уануко, но прекратили преследование, когда стало ясно, что он уходит из центральной части Перу и продолжает двигаться к Кито. Сото и его экспедиция вернулись в Хауху в начале июня. Хотя ему и не удалось уничтожить Кискиса, он изгнал последнюю армию китонцев из той части Перу, которая принадлежала Уаскару.

Видя, что китонская армия бежит на север, а другой оппозиции ему в центральной и южной части Перу нет, Писарро мог считать завоевание империи Уаскара завершенным. Он и Манко провели в Хаухе шесть недель как торжествующие союзники. Вместе они достигли успеха, о котором нельзя было и мечтать, и каждый поздравлял себя с тем, как ему ловко удалось заставить другого поставить страну под его контроль. Ведь прошло не так много месяцев с тех пор, когда Писарро в первый раз вывел свой маленький отряд из Кахамарки, и с тех пор, когда Манко был еще просто отпрыском королевских кровей, беглецом, спасавшимся от китонских армий.

Инка решил отпраздновать победу организацией большой королевской охоты для своего друга и союзника. Охота инков, или «чако», состояла в том, что всю дичь на огромном пространстве окружали кольцом. Много тысяч загонщиков были посланы окружить выбранное место, и в течение нескольких дней они двигались по направлению к центру этого кольца по горам и высокогорным саваннам, гоня дичь перед собой в ту сторону, где находился Инка. По мере того как огромное кольцо сжималось, загонщики образовывали концентрические круги, чтобы не дать ни одному животному скрыться. «Они окружили кольцом и чащи, и поля, и от шума их криков животные спускались с гор на ровную местность. Здесь мало-помалу люди смыкали ряды, пока не смогли взяться за руки». Дичь состояла из вигоней и гуанако (и те и другие относятся к одомашненным ламам), косуль и горных лис, зайцев и даже пум. Этих животных «окружала и загоняла в ловушку плотная стена людей. Сколько-то индейцев входили в огороженный круг и с помощью палок и другого оружия убивали или захватывали живьем такое количество дичи, какого желал Инка, — обычно 10-15 тысяч голов, — а остальных отпускали» после того, как состригут с вигоней их ценную шерсть. Все это мероприятие было одним из величайших праздников для живущих в горах людей. В нем участвовало большинство населения этого района, и благодаря «чако» они делали себе запасы мяса и шерсти, при этом также уменьшая поголовье старых животных и истребляя лишних самцов.

Манко держал все приготовления в секрете и невзначай передал испанцам приглашение. «Однажды Инка спросил губернатора, любит ли он охоту, так как сам он настолько ею увлекается, что восемь дней тому назад приказал сделать все приготовления к охоте. Он сказал, что ничего не говорил о ней Писарро, пока не увидел, что круг загонщиков уже близко от них и еще приближается; и если он хочет присоединиться к охотникам с несколькими конными испанцами, то ему следует отдать им приказ приготовиться. И вот после еды мы, около 50 человек всадников, были уже готовы — мы надели наши боевые доспехи из опасения, что охота может быть на нас». Но это не было ловушкой, и конкистадоры стали свидетелями заключительных сцен одной из последних больших королевских охот, в которой приняли участие 10 тысяч индейцев: они окружили многомильное пространство и убили около 11 тысяч голов дичи. В этот момент между испанцами и перуанцами были теплые, сердечные отношения.

Перед тем как уехать из Куско в марте, Франсиско Писарро предпринял первые шаги к тому, чтобы завоеванные территории превратить в испанскую провинцию. Он продолжил этим заниматься, как только достиг Хаухи. Испанцы по-прежнему занимали только два перуанских города, Куско и Хауху, и Писарро превратил каждый из них в город с испанским самоуправлением. В Куско он совершил необычную церемонию, чтобы превратить столицу империи инков в город испанцев. Он описал ее в официальном акте основания города:

«В ознаменование основания города, которое я провожу, и владения, в которое я вступаю, сегодня, в понедельник 23 марта 1534 года, у этой виселицы, которую я приказал возвести в середине этой площади несколько дней назад, на ее каменных ступенях, которые еще не закончены, с помощью кинжала, который я ношу на своем поясе, я, Франсиско Писарро, вырезаю кусок из этих ступеней и отсекаю сучок от древесины, из которой сделана виселица. Я также осуществляю все другие действия, означающие вступление в право владения и основания этого города… даю имя городу, который я основал: самый выдающийся и великий город Куско».

Далее в акте основания города Куско говорилось о том, что городская собственность распределяется между 88 солдатами, которые решили остаться в нем и стать его жителями. Актом основания города также назначался муниципалитет города, в который входили 2 алькальда, или мэра, и 8 членов городского управления; все они, конечно, были офицерами оккупационной армии. 29 октября этот городской совет собрался и долго дебатировал вопрос о том, какой длины должен быть каждый земельный надел. Договорились, что длина будет составлять 200 футов, и улицы и дворцы центральной части Куско были распределены между завоевателями исходя из этого. 25 апреля Писарро провел похожую церемонию основания города в Хаухе, сделав этот город столицей испанцев в Перу, и разделил его между 53 испанцами, которые приняли решение остаться здесь на жительство.

Документы, относящиеся к испанским поселениям в Куско и Хаухе, настойчиво требовали, чтобы к местным жителям этих городов было доброе отношение. В акте основания Куско содержался совет горожанам построить церковь и городскую стену, применяя строительные материалы из неоккупированных испанцами областей и складов, при этом «не отбирая дома у местных жителей». В преамбуле к этому документу Писарро напоминал своим людям, что «местные жители этой страны „…“ были созданы по воле Божьей нашими братьями и являются потомками нашего прародителя». Новый городской совет собрался 1 апреля и принял ряд резолюций, берущих под защиту дома, собственность местных вождей и их самих. В частности, должна была сохраняться свобода Великого Инки Манко, и было «нельзя каким-либо способом лишить его власти над индейцами, что бы ни случилось».

Покидая Куско, Писарро приказал, чтобы ни один испанец не занимался поисками золота и серебра, не отнимал их у местных жителей и не уходил за пределы города на их поиски. Естественно, золотая лихорадка усилилась среди солдат, оставшихся в городе. Вскоре они гневно потребовали отменить этот приказ. Писарро сделал им выговор и объяснил, что грабежи должны прекратиться, «потому что если досаждать индейцам требованиями золота и серебра, то они могут взбунтоваться. Сейчас этого надо избегать, пока здесь не появится больше испанцев». И даже тогда золото следует брать только у местных правителей, а не у простых людей. Писарро узнал, что алчный конкистадор Гонсало Мальдонадо лишил свободы верховного жреца Вильяка Уму с целью вымогательства сокровищ. Писарро был в ярости. Он издал указ о том, что нарушение его предыдущего приказа повлечет за собой смертный приговор и полную конфискацию собственности. Вильяк Уму был освобожден, а большое количество добытых вымогательством сокровищ было сдано и отвезено в Хауху, «чтобы помочь королю в его войнах». Чтобы заставить своих неугомонных солдат вести себя хорошо, в конце июля Писарро послал Эрнандо де Сото назад в Куско в качестве своего заместителя. В своих инструкциях, которые он дал Сото, он подчеркивал, что тот не должен допускать, чтобы испанцы требовали золото у местных жителей или заставляли их добывать его. «Особенно позаботьтесь о том, чтобы с индейцами хорошо обращались, не допускайте, чтобы они испытывали какие-нибудь трудности по вине испанцев, на чьем попечении они находятся». Когда Сото выступил в роли председателя на заседании городского совета Куско 29 октября, совет постановил, что «ни одно здание и ни одна стена жилого дома, принадлежащего мамаконам [святым девам] или местным жителям, не могут быть передвинуты или разрушены тем, кто обнаружит их на территории своего земельного участка. А также все эти люди должны оставаться в своих жилищах, в которых они жили до сего дня, пока губернатор не распорядится по-другому».

Эти праведные предписания в пользу местного населения делались без особого энтузиазма. Их авторы признавали, что ограничения необходимы только до той поры, пока в Перу к испанцам не прибудет достаточное подкрепление, чтобы обеспечить полное покорение страны. Эти предписания также показали, что завоеватели все еще продолжали беспокоить местных жителей, после того как первая партия золота и серебра уже прошла переплавку.

Подкрепление к испанцам уже шло. Эрнандо Писарро, проезжая на обратном пути в Испанию через Панаму и острова Карибского бассейна, обратился с просьбой прислать еще колонистов. Его кампания по вербовке колонистов дала ошеломляющие результаты. Сообщения о сокровищах, плывущих в Испанию, наэлектризовали испанские поселения на островах Карибского бассейна. Вскоре началось массовое перемещение людей, охваченных золотой лихорадкой. Чиновники в Пуэрто-Рико жаловались, что «вести из Перу так удивительны, что заставляют сниматься с насиженных мест даже стариков, не говоря уже о молодежи… Здесь не останется ни одного человека, если их всех не связать». Гарсия де Лерма жаловался из Санта-Марты, что всех охватила «жадность Перу», а Аудиенсия (судебная администрация) острова Эспаньола сетовала на массовый отъезд. Гонсало де Гусман сообщал императору, что все испанцы с его острова Фернандина хотят уехать в Перу. Франсиско Мануэль де Ландо так описывал свои отчаянные попытки остановить бегство из Пуэрто-Рико: «И день и ночь я настороже, чтобы не дать никому уехать, но я не уверен, что смогу удержать их. Около двух месяцев назад я узнал, что некоторые подняли бунт и хотели уплыть на лодке. [Их перехватили], и троих из них выпороли, а остальных покалечили в моем присутствии: некоторых высекли кнутом, а другим отрубили ступни ног». Король издал указ, что никому нельзя уезжать в Перу, если только ты не купец или не едешь туда за своей женой. Но каждый пригодный к этому корабль вскоре уже плыл по Тихому океану, переполненный людьми, страстно ищущими приключений. В начале 1534 года 250 человек добрались до Сан-Мигеля, но только 30 из них пошли дальше и присоединились к Писарро в Хаухе в конце апреля.

К тому времени, когда Писарро завоевал Перу, целое поколение испанцев уже выросло в колониях, находящихся в обеих Америках. Испанцы далеко обогнали другие европейские народы в своем агрессивном колониализме: ими двигало стремление создать миниатюрные Испании в тысячах миль от своей родины. Недавняя реконкиста в самой Испании и изгнание из нее мавров научили испанцев понимать важность основания постоянных поселений на только что завоеванной территории. Проблема состояла в том, чтобы убедить испанских первопроходцев остаться в Вест-Индии в качестве постоянно живущих там колонистов.

При организации первых испанских поселений, таких, как остров Эспаньола (современный остров Гаити и Доминиканская Республика), все расходы и сама инициатива завоевания исходила от испанского короля. Первых поселенцев побуждали остаться тем, что им в награду отдавали определенное количество местных жителей, которые должны были помогать им возделывать земельные угодья. Испанец получал право на пользование землей с проживающими на ней индейцами и назывался «энкомендеро». Испанец-энкомендеро отвечал за религиозное воспитание принадлежащих ему индейцев; в первых поселениях у каждого испанца было во владении от 50 до 100 индейцев. Было очень много споров на тему о нравственной стороне такой системы, которая вскоре переродилась в некую форму набора рекрутов на подневольный труд. Наконец, в 1520 году Карл V издал указ об отмене этой системы с намерением оставить индейцам свободу и уравнять их в правах с испанцами.

Но до того, как вся эта система могла быть изменена, Кортес совершил свое завоевание Мексики, которое произвело на всех такое впечатление. Его последователи отправились туда за свой собственный счет, и им пришлось завоевывать огромную вражескую империю. Учитывая разницу в условиях, Кортес разделил индейцев среди своих последователей в качестве награды им за их необыкновенные достижения. Он хотел, чтобы все испанцы в Мексике — а их было совсем немного — жили в одном месте из соображений безопасности. Поэтому он издал указ, чтобы индейцы, находившиеся у каждого испанца во владении вместе с землей, платили ему дань в виде различных продуктов их труда, которые следовало привозить в городской дом их энкомендеро. Эта новая система была рекомендована королевской властью правительству Мексики в указах, опубликованных в ноябре 1526 года. Теперь индейцы были обязаны так же платить дань произведенными ими товарами, но не должны были лично служить своим энкомендеро.

Мексиканская система, дающая право на пользование землей вместе с проживающими на ней индейцами, была взята на вооружение и в Перу, согласно договору с Писарро 29 июля 1529 года. Ввиду того, что Писарро собирался предпринять завоевательный поход за свой собственный счет, он был облечен полномочиями жаловать своим сподвижникам земельные наделы вместе с проживающими на них индейцами при условии, что он будет соблюдать ограничения, касающиеся подневольного труда и личного обслуживания, которые содержались в указах от 1526 года. Этот прием, казалось, в равной степени удовлетворял неотложные потребности как королевской власти, так и самих завоевателей. Король Испании получил империю ничем не рискуя и не понеся никаких расходов. Он побуждал своих подданных оставаться и заселять новую территорию, предоставляя им возможность жить в роскоши. Его совесть была чиста, так как он издал указ о том, что индейцы должны платить дань своим энкомендеро не большую, чем если бы они заплатили налог в государственную казну в Испании. Наделение правом пользования землей вместе с проживающими на ней индейцами было наградой завоевателям за их выдающиеся деяния или, скорее всего, попыткой королевской власти добиться контроля над процессом завоевания путем поддержки всех захватов завоевателей.

Писарро, как лидер конкисты, хотел, чтобы его сподвижники образовали европейские общины. Граждане каждого муниципалитета составляли боеспособное ополчение, если они оставались жить все вместе, а не рассеивались по своим удаленным усадьбам. Сами конкистадоры были счастливы жить в общинах, в стаях, так сказать, где не нужно прилагать ни умственных, ни физических усилий. Они жили в такое время, когда источником богатства был обычно доход от земельных владений: торговля и ручной труд были не в чести. Единственными достойными мужчины способами разбогатеть были получение наследства, брак или военная добыча в завоевательном походе. Большинство конкистадоров были крестьянами или ремесленниками, для которых груды произведенной индейцами продукции были вершиной роскоши.

Таким образом, в Мексике и Перу получило развитие такое необычное явление, как энкомьенда. Индейцы, живущие на определенной территории или подчиненные какому-то определенному вождю, «вручались под защиту» энкомендеро. Сами местные жители продолжали оставаться собственниками земли, но над ними царила королевская власть и ее чиновники. В качестве награды и взятки энкомендеро — чтобы побудить его остаться на жительство в Вест-Индии — давалась возможность жить в роскоши, которую ему обеспечивали индейцы его земельного владения. Они должны были доставлять в его городской дом большое количество своей продукции и драгоценные металлы. Он проживал в городе с испанским самоуправлением, и ему в действительности запрещалось жить в пределах подаренной ему земли. Считалось, что он должен только развлекаться в обществе своих испанских друзей, обеспечивать религиозное воспитание своих подопечных и быть готовым воевать в рядах ополчения. Но некоторые принципиальные вопросы все еще не были решены: каких размеров «дань» должны платить местные жители своим энкомендеро? Кто должен физически трудиться в рудниках, на строительстве дорог и других общественных работах? На какой срок энкомендеро получил свои права?

После того как сокровища Кахамарки, Хаухи и Куско были переплавлены и поделены, завоеватели захотели получить право владения землей с проживающими на ней индейцами. Писарро рассудил, что настало время, когда он может начать таким образом награждать своих людей. Это был уже переход от завоевания к постоянной оккупации. «Он хотел подтолкнуть своих людей к тому, чтобы они остались жить в Куско. Без сомнения, они оставались с большим риском для жизни, так как их было так мало, а местных жителей так много. Поэтому он очень щедро раздавал земли, размер некоторых доходил до целых провинций и был таким, какой бы ни попросили». «Одному конкистадору была пожалована земля с 40 тысячами индейцев, и все, кто остался на жительство, получили огромные земельные владения с не менее чем 5 тысячами подданных». Королевская власть также получила щедрый дар. «Около 12 тысяч индейцев вместе с семьями из Кольяо были отданы во владение его величеству; они жили рядом с рудниками, так что могли добывать золото для его величества». Писарро начал раздавать свои щедрые награды в марте 1534 года, до отъезда из Куско, и продолжил по приезде в Хауху. 20 апреля он предложил испанцам поселиться в Хаухе в обмен на земельные владения с индейцами, и 53 человека приняли его предложение.

В действительности любой солдат, который побывал в Кахамарке, мог получить земельное владение, если он решался остаться в Перу. Это относилось ко всем солдатам независимо от социального происхождения. Это был один из тех редких случаев, когда испанские крестьяне или ремесленники могли вдруг стать богатыми людьми. Писарро был склонен давать самые большие и лучшие земельные владения своим собственным родственникам или слугам или же испанцам из своей родной Эстремадуры.

23 мая 1534 года в Хауху приехал бывший секретарь Писарро Родриго де Масуэлас. Он приехал прямо из Испании и привез с собой подписанные дарственные документы и королевские указы, которые были изданы год назад, когда король не имел представления ни о размерах Перу, ни об успехе завоевательного похода. Эти указы обязывали Писарро обращаться с индейцами как со свободными людьми, имеющими перед королем Испании такие же даннические обязательства, как и его испанские подданные. Дань, которую они были обязаны платить королю, должна была поступать к энкомендеро только по районам, а не прямо королю. Более того, энкомендеро не могли определять размер податей, которые индейцы должны были платить лично ему. Прежде чем давать в награду земельные владения, Писарро должен был лично посетить те районы, о которых шла речь, изучить состав населения и все условия, а затем определить размер налога, который должен был быть умеренным и состоять только из местной продукции. Но на самом деле Писарро даже не предпринимал попыток таких инспекций. Он раздавал огромные земельные владения, основываясь на слухах и говоря себе, что отдает их «на хранение» вплоть до окончательного распределения, и обязывал тех, кто их получает, выполнять королевские предписания, касающиеся защиты индейцев.

27 июня конкистадоры, входящие в новый городской совет Хаухи, обратились к Писарро от имени своих сограждан с просьбой выделить еще земельные владения. Они доказывали, что это необходимо, чтобы обеспечить индейцам «защиту» от жестокого обращения со стороны других испанцев. Писарро чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы пойти навстречу этой просьбе. Многие тысячи перуанских индейцев были отданы под покровительство членов победоносной испанской экспедиции. Хотя местные жители этого еще не знали, но они поменяли хозяев. С этого времени продукцию, которую они раньше доставляли в гражданские и храмовые склады инков, нужно было везти в дом испанского конкистадора, и большую часть года местным жителям придется заниматься работой на своего энкомендеро. Индейцев из городов Бомбон и Тарма Писарро подарил королевскому казначею Алонсо Рикельме, человеку, который защитил Хауху от армии Кискиса. В дарственной он написал: «Я вручаю этих индейцев вам, „…“ чтобы вы использовали их в своих усадьбах и на полях, в рудниках и на фермах. Для этого я облекаю вас свободой действий, правами и властью… При этом подразумевается, что вы обязаны обращать их в нашу святую католическую веру и воспитывать их в ней, и обращаться с ними всеми хорошо, как это предписывают указы, изданные для их же пользы».

К концу августа Писарро уехал из Хаухи на побережье. Он хотел увидеть храм Пачакамака и сделать еще одну попытку обнаружить сокровища, которые ускользнули от его брата Эрнандо восемнадцатью месяцами раньше. Слух о том, что индейцы подняли восстание, заставил его поспешить назад в горы, но тревога оказалась ложной. По пути назад в Хауху Писарро наблюдал за вереницами индейцев-носильщиков, с трудом поднимающихся вверх по долине Лунауана с грузами продуктов питания, выращенных на побережье, и изделиями, привезенными из Европы, для живущих в горах испанцев. Казалось нелогичным, что своей столицей испанцы сделали город, расположенный так далеко от моря. Писарро решил перенести свою столицу на побережье, где высота над уровнем моря и климат были более благоприятны для испанцев, на такое место, где он будет близок к морским путям сообщения. Губернатор обсудил этот вопрос на заседании 29 ноября. Испанцы, проживавшие в Хаухе, выбрали троих человек, чтобы они исследовали места возможного размещения столицы на побережье. Сам Писарро выехал в конце декабря и выбрал место в устье реки Римак. Новый город был основан 5 января 1535 года и получил название Сьюдад-де-лос-Рейес (Город королей). Улицы и площади в нем были размечены по плану, как это принято в Испании, и вскоре вырос испанский город. Только испанское название его не сохранилось. В конце XVI века город получил название на местном языке, которое в искаженном виде звучало как Лима.

Некоторые испанцы не откликнулись на призыв Писарро остаться на жительство в Перу. Они предпочли уехать домой, в Испанию, вместе со своей долей сокровищ из Кахамарки, Куско и Хаухи. Писарро чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы позволить им уехать. Группа испанцев, в которую входил хронист Хуан Руис де Арсе, покинула Хауху в середине июля. Во главе отряда был королевский казначей Антонио Наварро, который захватил с собой блестяще написанное подробное повествование Педро Санчо и отчет городского совета Хаухи. К этому моменту Мигель де Эстете и Диего де Трухильо уже закончили вести свои записки. Из всех очевидцев, которые оставили такие прекрасные письменные свидетельства о первых годах конкисты, один Педро Санчо продолжил свое повествование после этого времени, но он написал его почти сорок лет спустя. В результате этого в истории конкисты есть существенный пробел. Первые сенсационные рассказы о завоевательном походе немедленно стали бестселлерами по всей Европе. Письмо Гаспара де Эспинозы из Панамы, написанное 15 июля 1533 года, было быстро опубликовано в Нюрнберге и Венеции. Прозорливый печатник из Севильи Бартоломе Перес опубликовал записки Кристобаля де Мены в апреле 1534 года, а записки Сереса — в июле. Венецианские картографы немедленно воспроизвели карты Перу, и к октябрю записки де Мены уже имели хождение на итальянском языке.

Возвращавшихся завоевателей встречали как героев, как и подобало встречать богатых молодых людей, которые только что завоевали неизведанный мир. Император Карл V собирался воевать с маврами в Тунисе и занял не менее чем 80 тысяч дукатов у этих конкистадоров. Некоторые из них направились в Мадрид, чтобы поцеловать руку императрице. Хуан Руис де Арсе на всю жизнь запомнил прием, который им оказали придворные дамы. «В Мадриде нас было 12 конкистадоров, и мы потратили огромное количество денег, так как король отсутствовал и при дворе не было рыцарей. Каждый день у нас было столько вечеринок, что некоторые остались без денег. Проводились и рыцарские турниры, и шумные сборища, и игры; и все были расточительны, что было и неудивительно». Руис де Арсе был одним из благоразумных конкистадоров, который из своей доли сокровищ инков оставил себе достаточно средств, чтобы вести жизнь, полную роскоши, в окружении лошадей и слуг.

Глава 8

КИТОНСКАЯ КАМПАНИЯ

Франсиско Писарро и его союзник Инка Манко контролировали центральную часть империи инков, район, приблизительно соответствующий территории современного Перу. Южная часть империи, современные Чили и Боливия, еще не была оккупирована испанцами. Но ее население лояльно относилось к Манко, а особенно к его брату Паулью, чье влияние было очень велико в этой части империи, носящей название «кольясуйю», или «кольяо». Единственным регионом, который все еще находился в состоянии боевой готовности, была провинция Кито, где сейчас располагается современный Эквадор и Южная Колумбия. Кискис вел своих людей сюда, а около 5 тысяч воинов, бывших в подчинении Атауальпы в Кахамарке, уже вернулись в Кито, после того как Писарро отправил их всех по домам на следующее утро после пленения Великого Инки. Эта армия вернулась к полководцу Руминьяви, который утвердился в качестве военного правителя этой провинции.

Незадолго до своей смерти Атауальпа послал в Кито своего брата Киллискачу, чтобы он привез его малолетних сыновей, но Руминьяви отказался отпустить мальчиков. После того как Атауальпа был казнен и похоронен по христианскому обычаю, армия индейцев спустилась с гор в Кахамарку, чтобы уничтожить город. Это было душераздирающее проявление бесполезной мести. Индейцы извлекли тело похороненного Инки и перевезли его в Кито для перезахоронения. Возможно, это была армия Руминьяви, пытавшаяся прийти на помощь Атауальпе, или это мог быть местный отряд под командованием Сопе-Сопауа, еще одного военачальника северной армии. Когда похоронный кортеж достиг места назначения, Руминьяви устроил грандиозную церемонию, сопровождавшуюся попойкой — до сих пор в Андах это является неотъемлемой чертой любых поминок, — на которой он до бесчувствия напоил Киллискачу и сопровождавших его инков и убил их. Вероятно, Киллискачу прочили на пост Великого Инки или регента при сыновьях Атауальпы. Повластвовав в течение девяти месяцев, Руминьяви отказался подчиниться более высокой власти. Или, возможно, он убил Киллискачу с досады на то, что они Атауальпа потерпели поражение, и за их сотрудничество с испанскими захватчиками. Такой человек не годился для того, чтобы возглавить сопротивление. Чтобы выставить напоказ свое пренебрежение к посланникам Атауальпы, Руминьяви осквернил тело Киллискачи. «Он вынул из тела все кости, оставив кожу нетронутой, и сделал из нее барабан. Плечи образовали одну поверхность барабана, а живот — другую; его голова, ступни и кисти рук были забальзамированы, и он весь был сохранен в целости, как казненный преступник, которому придали форму литавры». Таким образом, Руминьяви остался независимым военным правителем в северной части империи инков.

Испанцы не замедлили обратить свое внимание на этот северный регион. Ходили соблазнительные слухи о том, что Атауальпа отправлял эскорты с сокровищами в эту провинцию и что ее города Томебамба и Кито соперничали в богатстве с самим Куско. Мартин де Паредес написал в феврале 1534 года, что «по слухам, богатства этого Кито очень велики». Также была некоторая неясность относительно того, находится ли этот регион в пределах владений, дарованных Писарро королевской концессией от 26 июля 1529 года. В этом документе говорилось о территориях, находящихся за пределами, точнее к югу от «Сантьяго», очевидно, имелся в виду Тумбес или Пуна, единственные населенные пункты в Перу, известные в то время; но Кито располагался на севере.

Один из крупнейших конкистадоров Мексики и Центральной Америки губернатор Педро де Альварадо решил навербовать добровольцев для большой экспедиции на принадлежавшей ему территории Гватемалы и вторгнуться в эту северную провинцию Перу. Он захватил несколько кораблей на Тихоокеанском побережье Никарагуа и отплыл на них 23 января 1534 года, в то время как Манко, Альмагро и Сото выходили походным маршем из Куско. Вероятно, он высадился на побережье Эквадора, чтобы остаться значительно севернее Тумбеса, или он, возможно, просто допустил ту же самую ошибку, из-за которой Писарро и Альмагро задержались на столько месяцев. Холодное течение Гумбольдта, превратившее перуанское побережье в безводную пустыню, не доходит до Эквадора, где на побережье растут тропические леса и лежат мангровые болота. Сам Альварадо написал из Портовьехо, расположенного на побережье Эквадора, 10 марта 1534 года: «Я покинул Ла-Посесьон 23 января на 12 кораблях с 500 испанских солдат, из них 119 конные, 100 человек — арбалетчики, а остальные — пехотинцы; среди них много идальго и людей высоких качеств, и все они знают, что такое боевые действия в этих краях, и совершали экспедиции в глубину материка». Это письмо было адресовано Франсиско Баррионуэво, который уже написал императору, что «Альварадо забирает 4 тысячи гватемальских индейцев. Хотя их здесь так много я полагаю, что они вскоре умрут, потому что они из жарких краев, а едут в страну с холодным климатом, а также потому, что в Перу плохо обстоят дела с запасами продовольствия. Говорят, Гватемала и Никарагуа совсем обезлюдели». Позволив своим бывалым воякам предаться излишним жестокостям в отношении прибрежных племен, Альварадо затем бросился в глубь страны. Он пробивался сквозь густые леса к Андам, ведя за собой сотни скованных цепями индейцев, которые были у него носильщиками.

Когда Писарро в августе вышел из Кахамарки, то отправил своего военачальника Себастьяна де Беналькасара с 9 всадниками сопровождать часть сокровищ в порт Сан-Мигель-де-Пьюра. К этому времени горящие нетерпением испанцы уже плыли на охоту за перуанскими сокровищами, надеясь быстрее найти к ним дорогу, и вскоре Беналькасар обнаружил, что количество испанцев в Сан-Мигеле перевалило за две сотни человек, большинство из которых требовали, чтобы их вели в глубь страны на завоевание Кито. Беналькасар не хотел ничего предпринимать без приказа Писарро или до получения каких-либо вестей о судьбе похода своих соотечественников на Куско. Но лоцман Хуан Фернандес приплыл в Сан-Мигель после высадки мощной армии Альварадо и привез будоражащие новости о его конкурирующем завоевательном походе. Беналькасар больше не колебался. Он немедленно выступил в Кито, взяв с собой около 200 человек и 62 лошади.

Теперь на Кито были нацелены два несанкционированных завоевательных похода. Новость об угрозе со стороны Альварадо повез на юг только что прибывший Габриэль де Рохас. Он отважно поехал в глубь незнакомой страны, вовремя достиг Хаухи, чтобы помочь Рикельме защитить ее от армии Кискиса, и поспешил дальше, чтобы передать тревожную весть Альмагро в Вилькасуамане и Писарро в Куско. Альмагро немедленно ринулся на север с горсткой людей, чтобы попытаться урегулировать ситуацию. 7 апреля он достиг Саньи на северном побережье и узнал еще одну волнующую новость, касающуюся экспедиции Беналькасара. Он повернул в глубь страны, разгоряченный погоней, но из-за противодействия местного населения, которое встретил по дороге в Кито, вынужден был вернуться.

Себастьян де Беналькасар вышел из Сан-Мигеля, вероятно, в середине февраля и к этому времени уже хорошо продвинулся вперед. Вначале на его пути не встречались серьезные топографические преграды. Покинув Сан-Мигель, он пересек унылую прибрежную равнину на севере Перу. В действительности это бесплодная, призрачная пустыня, по которой разбросаны чахлые, искривленные деревца. Тусклая дымка висит над этой скудной бурой землей, главные обитатели которой в настоящее время только стада худосочных коз. Оставив позади эту пустошь, армия Беналькасара вступила в горы и достигла главной королевской дороги севернее Кахамарки и Кахаса.

Китонская кампания была, так сказать, звездным часом армии инков. Теперь, наконец, все встало на свои места. Хотя во главе воинов Руминьяви и не стоял Великий Инка, вдохновляющий их на победы, они собирались воевать, чтобы отомстить за убийство Атауальпы. У испанцев больше не было заложника, из-за которого индейцы могли бы испытывать какие-то колебания, — и Атауальпа, и Чалкучима были мертвы. Ослепляющая ненависть гражданской войны больше не играла на руку испанцам: солдаты Руминьяви уже не были оккупационной армией, удерживающей только что завоеванную территорию. Деление страны на провинции все еще помогало захватчикам, так как некоторые племена в провинции Кито только недавно были присоединены к империи инков, и они полагали, что появление испанцев было их шансом вернуть себе свою автономию. Но в основном индейцы воевали, защищая свою родину. Теперь у них уже не было никаких иллюзий относительно божественного происхождения или мирных намерений христиан: они увидели в них безжалостных захватчиков, какими они и были на самом деле. В результате чего китонская армия поднялась на решительное и героическое сопротивление.

Описание китонской кампании страдает от недостатка хронологических записей. Нет ни одного отчета о ней, полученного из первых рук от кого-либо из членов экспедиции Беналькасара, не было ничего похожего ни на великолепные подробные записи, сделанные такими образованными людьми, как Серес, Эстете или Санчо, ни на воинские воспоминания Мены, Руиса де Арсе, Эрнандо или Педро Писарро, Трухильо или Катаньо. Все, что у нас есть, — это хроники, написанные много времени спустя после этих событий людьми, которые не принимали участия в экспедиции. Только три человека оставили нам хоть какие-то подробности событий этой войны. Из них лучшие записи принадлежали перу Гонсало Фернандеса де Овьедо, выдающемуся историку и географу, который в течение десятилетий после завершения конкисты делал превосходные записи по общей истории. Он занимал важный пост в Вест-Индии и расспрашивал путешественников, возвращавшихся в Испанию, так что большая часть его записей сделана со слов очевидцев. Другой хороший отчет был дан Антонио де Эррерой, официальным «главным летописцем Индий» XVII века, который почти наверняка скопировал свое очень подробное описание кампании с пропавших записок Педро Сьесы де Леона. Третье детальное описание всех событий этого периода представляло собой героико-эпическую поэму Хуана де Кастельяноса, написанную в конце XVI века. Помимо этих трех, имеются только короткие отчеты, составленные Сарате и Лопесом де Гомарой в пятидесятых годах XVI века, и один рассказ, автором которого является красноречивый, но зачастую дающий волю воображению Гарсиласо де ла Вега, написавший его в начале следующего века. При таком недостатке документальных сведений китонской войне уделили мало внимания, и о доблестных усилиях индейских войск известно не так много, как они того заслуживают.

Руминьяви и Сопе-Сопауа сделали свой первый оборонительный ход, когда испанцы находились на территории племени пальта вокруг Сарагуро, в Южном Эквадоре. Они послали войско инков, во главе которого стоял командующий Чьякитинта, против испанцев, которые в этот момент квартировали в местечке Соро-Пальта. Возможно, это была крепость Пакисапа, которую Сьеса де Леон называл Лас-Пьедрас, потому что здесь можно увидеть стены прекрасной каменной кладки инков из тесаных блоков. Нападение было неудачным: Чьякитинта наткнулся на самого Беналькасара, выехавшего на разведку во главе 30 всадников; индейцы запаниковали и бросились бежать, только завидев вселяющих страх животных. В результате последовавшей погони испанцы захватили в плен одну из жен умершего Инки Уайна-Капака.

Беналькасар продолжил свой поход, двигаясь теперь уже по территории племени каньяри. Он дал своим людям недельный отдых в Томебамбе (современный город Куэнка). Отец Уайна-Капака, великий завоеватель Тупак Юпанки, начал строить в Томебамбе великолепный город, второй Куско. Сьеса де Леон побывал здесь в 1547 году, и увиденное произвело на него большое впечатление: «Эти знаменитые здания Томебамбы были одними из самых прекрасных и богатых построек во всем Перу… Храм Солнца был сделан из камней, сложенных чрезвычайно искусно; некоторые из них были большие, черные и грубые, а другие были похожи на яшму… Фасады многих зданий очень красивы и декоративны, некоторые даже украшены драгоценными камнями и изумрудами. С внутренней стороны стены храма Солнца и дворцов правителя Инки были покрыты тончайшими листами золота и имели множество статуй из этого металла… Что бы ни говорили индейцы об этих дворцах, они были далеки от реальности, судя по тому, что от них осталось. В настоящее время все они разрушены и пребывают в руинах, но все равно видно, как грандиозны они были». Этот город, который был в руинах в середине XVI века, в настоящее время исчез, за исключением одного здания, известного как Инка Каменная стена.

Большой интерес для испанцев из отряда Беналькасара представлял союз, предложенный им в Томебамбе. Индейцы из местного племени каньяри находились под властью инков уже более пятидесяти лет, но так и не смирились с этим. В начале своего захватнического похода инки проявили большую жестокость. В какой-то момент индейцы-каньяри отбросили армию Тупака Юпанки назад к Сарагуро, но когда, наконец, инки их победили, говорят, они убили тысячи индейцев не только из этого племени, но и из других эквадорских племен и бросили их тела в Ягуар-Коча, Кровавое озеро.

Незадолго до китонской войны индейцы-каньяри встали на сторону Уаскара в его борьбе против Атауальпы и его профессиональной армии. Когда Атауальпа наголову разбил южан в первом же бою гражданской войны у Амбато, он жестоко отомстил этому племени, приказав своим военачальникам убить почти всех их мужчин и мальчиков, хотя они сами пришли сдаваться и просить о пощаде. Так что становится понятно, почему 3 тысячи индейцев-каньяри добровольно присоединились к отряду испанцев. Во время всей Китонской кампании они воевали с кровожадной радостью. Изо всех местных племен, поднявшихся против инков, у племени каньяри было самое большое оправдание для этого.

Отправившись на север от Томебамбы, люди из отряда Себастьяна де Беналькасара поднялись на перевал высотой 14 тысяч футов, отделяющий реку Каньяр, которая относится к Тихоокеанскому бассейну, от Риобамбы, несущей свои воды к Амазонке. Здесь, на голой равнине, Руминьяви со своей армией приготовился дать решительное сражение. Он занял позицию недалеко от Теокахаса, ниже самого высокого участка перевала, но выше границы произрастания лесов, на холодном плоскогорье, где часто идет град. Это земля, на которой растет грубая скользкая трава «ичу»; это край каровых озер, мшистых болот и покрытых лишайниками валунов, мокрых от дождей и туманов.

Бой у Теокахаса начался со стычки между 10 испанскими всадниками, выехавшими вперед на разведку под командованием Руи Диаса, и всей массой армии инков во всем ее великолепии. Индейцы начали кричать и испускать пронзительные боевые кличи, что является их отличительной чертой при ведении боевых действий. Одному всаднику удалось ускакать назад и предупредить основные силы, в то время как его товарищи сдерживали окружившую их орду. Быстро и бесшумно подъехали еще 40 испанских кавалеристов, и только тогда бросились в атаку с боевым кличем «Сантьяго!». И хотя европейцы, вероятно, страдали от нехватки кислорода на такой высоте, поле боя было для них удачно выбрано, так как был простор для маневров кавалерии на этой высокогорной саванне. Результат был ужасен. Разящие направо и налево кавалеристы прорубали себе дороги в рядах индейцев. «Скорость, с которой испанцы прибыли на помощь, оказалась самой важной… Они нападали яростно, топча индейцев своими лошадьми и проливая реки крови своими пиками… Со своей стороны они продемонстрировали ярость и ужасающую храбрость. Индейцы снова стали нападать с криками, что наступил момент, когда они могут сохранить или потерять свою свободу. Испанцы говорили, что сама их жизнь была поставлена на карту. Упорство индейцев было исключительным. И хотя они видели, что поле боя все залито кровью и покрыто телами их мертвых и раненых соотечественников, и осознавали свою гибель, они тем не менее продолжали биться с поразительной энергией, не испытывая недостатка ни в силах физических, ни духовных».

Когда испанцы отступили после своей опустошительной атаки, к ним приблизилось войско из нескольких тысяч индейцев. Спасавшиеся бегством воины были остановлены и собраны одним военачальником, являвшим собой великолепное зрелище. «У него была одна золотая эмблема на груди, а другую он носил на голове. В левой руке он держал четыре жезла, а в правой — свою боевую палицу; жезлы сверху донизу были перевиты полосами чеканного золота». Испанцы подумали, что он и его люди идут сдаваться после ужасной бойни, в которой пали их соотечественники. Но индейцы бесстрашно спустились на ровную местность и напали. Испанцы развернули своих тяжело дышащих лошадей для еще одной смертоносной атаки, в ходе которой они взяли в плен доблестного военачальника. Они стали отходить к своему лагерю, так как некоторые лошади были ранены. Но, к их смятению, их атаковала еще одна индейская армия численностью около 15 тысяч воинов. «Это были такие прекрасные воины, что испанцы оказались в очень затруднительном положении. Они убили четырех христиан и столько же лошадей. Однако измученным испанцам удалось отразить их нападение и отступить к своему лагерю на раненых лошадях». И даже после того, как испанцы вернулись в свой лагерь и слезли с коней, еще больше индейцев появилось на склонах гор и они стали спускаться, двигаясь к лагерю. К ним навстречу выехали несколько кавалеристов на лучших оставшихся лошадях и сумели продержаться до наступления темноты, когда лагеря двух армий оказались на расстоянии голоса друг от друга. Испанцы провели нелегкую ночь, зато их кони поспали и смогли на следующее утро помочь своим седокам отбросить индейцев с ровной местности под прикрытие гор.

Сражение у Теокахаса состоялось приблизительно 3 мая 1534 года. Это было крупнейшее сражение периода конкисты, в котором, по подсчетам Гонсало Фернандеса де Овьедо, участвовали 50 тысяч индейских воинов. Оно не было решающим, так как китонцы не остановили продвижение Беналькасара, а испанцы не уничтожили армию защитников Кито. Но оно продемонстрировало, что, какими бы ни были героизм или дисциплина армии инков, они не могут противостоять военному превосходству испанцев. И опять лошади, которые внушали индейцам такой страх, оказались непобедимыми. У Теокахаса люди Руминьяви убили четырех лошадей. Не имея возможности утащить туши целиком, они отрубили им головы и копыта и отправили показывать их как доказательства своей победы по всей округе.

Отчаявшись, индейцы придумали хитроумные ловушки, чтобы вывести из строя лошадей. У Теокахаса и в другие моменты китонской войны они прибегали к уловке, которой успешно пользовались английские пехотинцы два века тому назад у Креси. Индейцы заранее готовили ямы, полные острых кольев, и маскировали их ветками и землей. Они также пытались портить дороги, делая на них вмятины размером с копыто лошади. Но сколько бы ни искушал испанцев Руминьяви, оставляя своих воинов незащищенными на ровной местности позади ряда замаскированных ям-ловушек, те ни разу не попались на его удочку.

У Теокахаса их спас индеец из Кахамарки, который предложил провести их окольным путем, обойдя позицию инков с запада. Испанцы ухватились за эту возможность ускользнуть от огромной армии, окружившей их. Они скрылись под покровом темноты, и поэт Хуан де Кастельянос написал в своей эпической поэме, что «когда горизонт затуманился и свет померк, тысяча костров зажглась в лагере испанцев в знак того, что они готовят себе пищу». Сопротивление 500 воинов-инков, которые охраняли западный выход из долины, было подавлено в темноте, и испанцы покинули открытый всем ветрам суровый перевал, на котором состоялось кровопролитное сражение. Индейцы подумали, что они сбежали; но они спустились к Тихому океану, сделав длинный крюк, прежде чем опять начать подъем к королевской дороге у озера Кольта и Риобамбы. И опять был жестокий бой, и опять инки попытались выманить захватчиков к своему оборонительному рубежу, защищенному ямамиловушками. Но один из евнухов Руминьяви рассказал о них испанцам, и они поехали в обход дороги по гребням холмов. Эррера приписал это второе счастливое избавление от опасности прямому вмешательству Девы Марии. И все же 5 испанцев были убиты в стычке у Риобамбы; там их и похоронили, пока остальные отдыхали в течение недели.

После сражения у Риобамбы испанцы почти постоянно вели бои, пока они не достигли Куско. Группы индейцев, выкрикивая боевые кличи, неоднократно нападали на них с флангов во время их похода. И опять были ямы с кольями и другие ловушки, и были еще бои, проведенные с таким же героизмом, как и сражение у Теокахаса. Переправу через реку Амбато защищали 5 тысяч индейцев; бой за нее длился полчаса. Состоялся еще один ожесточенный бой у Латакунги, а другой у Панкальо, когда инки обороняли от захватчиков ущелье.

Но испанцы неумолимо продвигались вперед. В конечном счете люди Беналькасара достигли места своего назначения, Кито, приблизительно 22 июня. Расстояние от Пьюры до Кито по прямой составляет около 400 миль, но путешествие включает в себя восхождения и спуски по горам и пересечение чередой идущих долин; приходится многократно пересекать границу водораздела между реками, впадающими в Тихий океан, и реками, несущими свои воды в Атлантический океан. У испанцев оно заняло четыре месяца. Добыча разочаровала победителей, так как Кито регулярно подвергался опустошениям и пожарам. Руминьяви каким-то образом удалось опередить конных испанцев, и он покинул город за пять дней до их появления. Он увез с собой сокровища города, 11 родственников Атауальпы и 4 тысячи женщин благородного происхождения и отступил в лесистую провинцию Юмбо. При отступлении он велел поджечь королевские дворцы и склады. Гомара пересказал историю его отступления с целью дискредитировать Руминьяви. По рассказу Гомары, Руминьяви сообщил живущим в уединении жрицам Солнца, что они должны покинуть Кито, чтобы избежать участи быть убитыми или обесчещенными жестокими захватчиками, которые вот-вот войдут в город. Одни жрицы сказали, что останутся и примут страдания, уготованные им судьбой, другие же бессмысленно улыбались, слушая то, что им говорят. Руминьяви неправильно истолковал их реакцию, обвинил их в том, что им нравится перспектива быть изнасилованными этими бородатыми сверхчеловеками, и приказал казнить 300 жриц.

Испанцы не были людьми, которые могут утратить инициативу. Они немедленно отправили Руи Диаса и 60 кавалеристов в погоню за армией инков. Но Руминьяви сумел скрыться от них и собрал силы для контрнаступления. Вместе с Тукоманго, вождем Латакунги, Кингалумбой, вождем индейцев-чильо, и Сопе-Сопауа, который был правителем региона к северу от Амбато, он собрал 15 тысяч воинов и двинулся на испанцев, оставшихся в Кито.

Это была ночная атака, такой вид боя инки вели крайне редко. Застать врасплох испанцев не удалось, потому что сотрудничавшие с испанцами индейцы из племени каньяри заранее узнали о готовящемся нападении. Беналькасар поставил дозорных вдоль рва с водой, который выкопали инки, чтобы защитить город. Он устроил так, что его пехота и кавалерия бесшумно, без барабанного боя или звуков труб, заняла свои позиции вокруг главной площади. И хотя воины Руминьяви видели, что их уже ждали, они все равно пошли в атаку, поджигая тростниковые крыши домов. Испанцы были вынуждены вступить в рукопашный пеший бой, чтобы защитить свои позиции, а в это время индейцы-каньяри пошли в контратаку при свете горящих домов. Это была ночь героического сражения, но рассвет восстановил привычный перевес сил. Яростная борьба в темноте сменилась конными налетами испанцев, которым никто не оказывал сопротивления, и кровавым преследованием. Руминьяви снова был вынужден спасаться бегством, бросив свой лагерь на разграбление испанской кавалерии. Испанцы были довольны, обнаружив в нем добычу в виде золотых и серебряных сосудов и множества красивых женщин. На следующий день семеро местных вождей пришли сдаваться завоевателям.

Беналькасар все еще неистово искал сокровища, которые, по слухам, находились в этой северной провинции. В июле он отправился на север от Кито, к Каямбе и Отавало. Сьеса де Леон записал некоторые впечатления местных жителей. «После первого страха, недоумения и удивления, которое они испытали, впервые услышав о лошадях и скорости, с которой они передвигаются — а индейцы ведь верили, что всадники и лошади составляли единое целое, — слухи об испанцах возбудили в этих людях огромный интерес». Но вскоре первое впечатление об испанцах было грубо разрушено. Когда Беналькасар достиг деревни под названием Кинче около Пуритако, он обнаружил, что все мужчины ушли воевать в рядах китонской армии. Чтобы пример этих людей пошел в назидание другим и чтобы дать выход своему разочарованию, оттого что было найдено так мало золота, он приказал зарубить всех женщин и детей, оставшихся в деревне. Это было сделано для того, чтобы вселить ужас и заставить индейцев вернуться по домам. «Слабое оправдание для такой жестокости, недостойной христианина» — таков был приговор Эрреры, официального хрониста завоевательного похода.

В Эквадоре на стороне испанцев появились еще две значительные фигуры. Одной из них был Диего де Альмагро, который в начале мая вышел со всеми имевшимися в его распоряжении людьми из Сан-Мигеля-де-Пьюра и последовал за Беналькасаром в Кито. Он упрекнул Беналькасара в том, что тот ушел из Сан-Мигеля, не имея на то приказа, но успокоился, видя, что тот все еще верен ему и Писарро и что он захватил Кито, выражая их интересы.

Другой заметной фигурой был Педро де Альварадо. Его великолепная армия без лишнего шума высадилась на побережье Эквадора и прошла вдоль него до современного Гуаякиля, заставляя индейцев местных племен служить им в качестве носильщиков. Но вместо того чтобы двигаться прямо в глубь страны, Альварадо, очевидно, отправился на север, в джунгли за пределами реки Дауле. Его люди прорубали себе дорогу к реке Макуль, измученные насекомыми и болезнями; им не хватало продовольствия; их оружие и доспехи ржавели на влажном жарком воздухе. Они достигли Томабелы, изголодавшиеся и ослабевшие; однажды им пришлось даже идти под дождем из вулканического пепла после извержения вулкана на горе Котопахи. Находясь в горах значительно выше их, люди Беналькасара видели это извержение, когда продвигались с боями по последнему отрезку пути в Кито. И снова Альварадо, очевидно, выбрал неправильный маршрут, чтобы проникнуть в Анды, и совершил восхождение на один из самых высоких перевалов между Чимборасо и Кариуайрасо. Ему пришлось бороться со снегопадами и трудностями, связанными с большой высотой над уровнем моря. Были ужасные сцены, когда мужчины, женщины и лошади отставали от походной колонны и замерзали насмерть холодной ночью в Андах. 85 испанцев погибли, и экспедиция потеряла большую часть своих лошадей. Но больше всего страданий и смертей выпало на долю несчастных индейцев из прибрежных районов, которые были выхвачены из своих тропических равнин и заброшены в этот ужасный, суровый мир гор. И вот все их муки кончились. Когда сильно поредевшие, но уцелевшие остатки армии Альварадо наконец ступили на высокогорную дорогу инков, их моральный дух был сломлен, так как они увидели следы подков лошадей, принадлежавших кавалеристам из отрядов Беналькасара и Альмагро. Они поняли, что другие испанцы достигли Кито раньше их.

Из-за неприязненных отношений между самозванцем Альварадо и лицами, занимавшими определенные должности, коими были Писарро и Альмагро, у нас есть записи о жестоком обращении с индейцами со стороны конкистадоров Альварадо. Альмагро провел судебное расследование, расспросив кое-кого из его людей, бывших в составе экспедиции, о жестокостях, свидетелями которых они были. Их ответы были посланы в Испанию, чтобы дискредитировать Альварадо в глазах короля Карла и уронить его во мнении двора. В прибрежных городках Сарапото, Манта и Портовьехо «индейцы приглашали испанцев в свои дома и выходили к ним с пищей и кукурузой для их коней… И несмотря на это, испанцы подвергли эти города разграблению, а свидетель [Эрнандо Варела] видел, как мужчин, женщин и детей заковывали в цепи и, связанных веревками и цепями, пригоняли в лагерь». Диего де Вара утверждал, что видел, как многие из этих захваченных силой работников умирали по дороге в Кито: «Некоторых убивали ударом меча, других закалывали, а третьи умирали под непосильным грузом, который они несли». Значительно большее число индейцев погибло на скованных снегами перевалах, как и предсказывал Баррионуэво: «Индейцы, которых взял с собой Альварадо, почти все умерли, хотя их было очень много». Педро де Альварадо был лично виновен в том, что повесил самого могущественного вождя на побережье, правителя Манты и Портовьехо, по необоснованному подозрению в том, что тот подстрекал индейцев к побегу. Педро Брабо вспоминал, что «когда его вели вешать, он громко кричал, зовя командующего [Альварадо]. Но я не знаю, почему они повесили его. Правда, был слух, что он подговаривал других местных индейцев к восстанию. Я слышал, как об этом говорили командующему Альварадо, но я не знаю, действительно ли этот вождь был виновен в этом, потому что с нами не было переводчика, через которого его можно было бы правильно понять…» По словам этого свидетеля, он также видел, как правителя города Чонанан затравили собаками, а другого индейца сожгли живьем; испанцы неоднократно сжигали и пытали индейцев, чтобы им показали дорогу. Такие жестокости были обычным делом, когда какой-нибудь отряд безжалостных искателей приключений вторгался в такую неизведанную страну. Но многие участники этих походов были возмущены тем, что они видели, и такие случаи считались настолько позорными, что о них докладывали королю.

Индейцы не перестали оборонять провинцию Кито, несмотря на то что их ответное нападение на сам город потерпело неудачу. Хотя Альмагро и добрался до Кито, но три других испанца, которые попытались поехать следом, были убиты. Когда он вместе с отрядом Беналькасара вышел из Кито, чтобы отправиться на побережье, они столкнулись с продолжающимся противодействием индейцев. Произошли вооруженные стычки в долине Чильо и на правом берегу реки Пинты. Когда испанцы добрались до Лирибамбы на реке Чамбо, они увидели, что проход обороняют воины: Они заняли позицию на дальнем берегу реки, вызывая испанцев на бой. Индейцы-каньяри горели нетерпением показать, как они готовы расправиться со своими врагами-инками. Они бросились в воду, и около 80 из них утонули. Для более слабых лошадей испанцев течение также оказалось слишком сильным, и им пришлось повернуть назад. Но дюжина лошадей все-таки достигла противоположного берега и рассеяла оборонявшихся. «Они убили неисчислимое количество индейцев; а индейцы, которые служили христианам и были вместе с ними, устроили врагам страшную резню». Пленники, захваченные в этом бою, сообщили Альмагро о приближении соперников испанцев, армии Альварадо.

Хотя индейцы и продолжали вести боевые действия, им не хватало сплоченности, которая могла бы возникнуть вокруг лидера королевской крови, и их борьба разбивалась на отдельные очаги сопротивления. Вождь Риобамбы встал во главе своих соплеменников, пытавшихся оборонять переправу через реку у Лирибамбы. Сопе-Сопауа отступил со своей армией к укреплению на холме неподалеку от Сикчоса. Руминьяви все еще сохранял командование над остатками регулярной армии инков в районе Кито, но был в поисках подходящего укрепления, чтобы продолжить оборону. В конечном счете он укрепился на практически недоступной горе рядом с Пильяро. А тем временем армия Кискиса, которая была изгнана в июне из района Бомбон-Уануко отрядом де Сото, двигалась на север через Кахамарку и далее к Кито.

Достигнув гор, Педро де Альварадо стал перемещаться на север по королевской дороге, уныло следуя отпечаткам копыт, которые оставили лошади испанцев, уже достигших Кито. Он узнал, что Сопе-Сопауа укрепился в Сикчосе на его левом фланге, и приготовился выступить против него с отрядом, в котором было много арбалетчиков и аркебузьеров. Теперь, когда его отряд потерял много лошадей, эти два вида оружия представляли основную силу. Выступление в поход было отложено после того, как его люди захватили 8 разведчиков, высланных вперед Альмагро. Теперь две испанские экспедиции противостояли друг другу. У Альварадо было больше людей, и, пережив суровые трудности во время похода в глубь страны, они отчаянно хотели заняться грабежами, чтобы вознаградить себя. С другой стороны, Альмагро представлял христиан, которые уже овладели Кито. Он укрепил свою позицию, официально основав испанский город под названием Сантьяго-де-Кито, находясь при этом в Риобамбе. Ситуация была скверная. Обе соперничающие стороны выставили вооруженную охрану у своих лагерей и приготовились к бою, в котором силы были бы в гораздо большей степени равны, нежели бой любого из отрядов испанцев с местным населением. Если бы он произошел, то уцелевшие испанцы оказались бы настолько ослаблены потерями, что, возможно, пали бы под натиском индейцев. Но кровопролития удалось избежать благодаря серии трудных переговоров. Альмагро согласился купить у Альварадо его корабли и снаряжение за 100 тысяч песо золота. Альварадо должен был возвратиться в Гватемалу, но его людям было разрешено остаться в Перу под командованием Писарро. Соглашение об этом было подписано 26 августа, и два дня спустя Альмагро и Альварадо выехали назад в Кито и основали испанский город Сан-Франсиско-де-Кито. Затем двое командующих отправились назад в Перу, где Альварадо должен был получить свои деньги, а Беналькасара оставили в новом городе с четырьмя или пятью сотнями человек из обеих армий.

А Кискис к этому времени уже входил на территорию Южного Эквадора. Он и его армия совершили небывалое отступление, покрыв расстояние более тысячи миль после того, как покинули кунти-суйю. Армия по-прежнему насчитывала от 12 тысяч до 20 тысяч воинов и огромное количество индейцев, просто примкнувших к армии, рекрутов-носильщиков и вьючных животных. По дороге армия угоняла стада лам, морских свинок и забирала продовольствие из деревень, находившихся на ее пути, сжигала и уничтожала все на той местности, через которую проходила. Это делалось отчасти для того, чтобы затруднить преследование со стороны Манко и Сото и чтобы уменьшить в глазах испанцев ценность покинутых земель. Это также был прощальный удар, нанесенный в ходе гражданской войны, жестокое наказание за сотрудничество со сторонниками Уаскара.

Первое донесение о приближении армии Кискиса пришло от индейцев-каньяри, чей вождь предупредил Альмагро и Альварадо, когда они проходили через Томебамбу на юг. Альмагро не поверил этой новости и продолжил поход. И только волею случая отряд Альварадо застиг врасплох авангард Кискиса под командованием Сотаурко, который занимал перевал в провинции Чапарра, расположенный на пути его следования. Самого Сотаурко испанцы взяли в плен и вынудили выдать место расположения остальной части китонской армии. Испанцы понимали, что, чувствуя себя в течение многих недель похода в полной безопасности, Кискис не ожидал встретить вдруг испанцев. Поэтому они стали действовать быстро. Альмагро и Альварадо предприняли ночной марш-бросок вместе со всей кавалерией, способной его выдержать. На какое-то время ночью им пришлось сделать остановку, «потому что, когда они спускались вниз по ущелью, их кони потеряли подковы, цепляясь за скалы, и им пришлось остановиться, чтобы подковать их при свете костров. Но они продолжили свой марш и двигались с большой скоростью и не останавливались до конца следующего дня, когда перед их глазами предстал лагерь Кискиса».

Кискис не стал колебаться, когда внезапно появились ужасные испанцы. Он немедленно разделил свои силы и отправил воинов во главе с братом Атауальпы по имени Уайпалькон подниматься вверх по склону горы. А сам он повел женщин и обоз в противоположном направлении. Испанцы стали преследовать воинов, быстро окружая холм, который те заняли. Но люди Уайпалькона укрепились на своей позиции и наносили испанцам потери, бросая сверху вниз валуны и другие метательные снаряды, так что испанцы были в безвыходном положении до самой ночи. К этому времени Кискис уже скрылся, а люди Уайпалькона оставили свои позиции несколько позже и успешно присоединились к нему.

Испанцы «продолжили свой поход и встретились с арьергардом Кискиса. Индейцы укрепились у реки и не давали испанцам переправиться через нее в течение целого дня. Вместо этого они сами переправились через реку в обход позиции испанцев и заняли крутой откос. Испанцы понесли тяжелые потери, когда попытались выбить их оттуда. Теперь они и хотели бы отступить, но труднопроходимая местность не давала им сделать это. В результате многие были ранены, в частности Алонсо де Альварадо [из Бургоса], который получил колотое ранение бедра, и еще один рыцарь из Сан-Хуана». Три лошади были убиты и 20 ранены. На следующий день индейцы укрепились на другом холме с крутыми склонами, и Альмагро не стал завязывать бой. «Позже стало известно, что 3 тысячи индейцев, которые были на левом фланге армии Кискиса, отрезали от основных сил 14 испанцев и обезглавили их».

Таким образом, армия Кискиса хорошо проявила себя, несмотря на то что ее, находившуюся на марше, застали врасплох. Она нанесла испанцам значительный урон, избежала кровопролития кавалерийской атаки и осталась невредимой, чтобы продолжить свое движение к Кито. Индейцы были вынуждены сжечь большое количество обмундирования и других припасов, которые они везли с собой, и позволили испанцам захватить огромное стадо из более чем 15 тысяч лам, а также свыше 4 тысяч взятых на военную службу носильщиков мужского и женского пола.

Кискис не знал, что провинция уже оккупирована чужеземцами. Это был ужасный удар по моральному духу его уставших солдат, когда они обнаружили, что испанцы уже давно хлынули на их родину и что у них нет возможности отдохнуть от безнадежно неравной борьбы. Они потерпели поражение в своей первой стычке с людьми Беналькасара. Их воля к борьбе уже полностью ослабла даже среди командиров инков. Они не были на родине вот уже два года, и они не могли думать ни о чем, кроме как разойтись по домам. «Военачальники сказали Кискису, чтобы он попросил у испанцев мира, так как они непобедимы». Кискис отказался, упрекнул их в трусости и приказал им следовать за собой в отдаленные районы, откуда они могли бы продолжать упорную и безнадежную оборону своей страны. Военачальники взбунтовались, сказав, что они лучше умрут в бою, чем от голода в необитаемой местности. «За это Кискис осыпал их бранью и поклялся наказать бунтовщиков. Тогда Уайпалькон ударил его в грудь пикой. Тут же подбежали с дубинками и боевыми топорами и другие и убили его. Так закончил свою жизнь, полную сражений, Кискис, столь прославленный главнокомандующий среди орехонов». Это был трагический конец для одного из лучших полководцев империи инков, человека, который страстно ненавидел конкисту, несущую в себе угрозу и унижения. Для дела национального освобождения было не менее трагичным то, что лучшие воины, набравшиеся опыта в борьбе с испанцами, подняли мятеж. Без поддержки и солдат позиция Кискиса была бы непригодна для обороны. Вероятно, они были правы в том, что прекратили вести бесполезные атаки с примитивным оружием в руках против закованных в латы всадников. И все же нельзя не симпатизировать упрямому полководцу, который отказался сложить оружие. Единственным утешением в его смерти может быть, по словам Педро Писарро, то, что «испанцы никогда не держали его в своих руках».

Кискису так и не удалось объединиться с силами Руминьяви или Сопе-Сопауа, и вскоре эти военачальники стали испытывать подобные же трудности. Испанцы преследовали Руминьяви до его укреплений под Пильяро. Произошло долгое, тяжелое сражение. Но защитники истощили свои запасы метательных снарядов и боеприпасов, и большинство из них под покровом ночи скрылись в направлении Кихоса. Оставшиеся, «не имея стрел, копий или боевых топоров», сдались в плен. Изгнанный со своих позиций, Руминьяви «попытался собрать силы, чтобы продолжить войну, но все уже были слишком измучены и хотели жить в мире. Наконец кто-то сказал Себастьяну де Беналькасару, где его можно найти. [Беналькасар] послал нескольких всадников, которые обнаружили его с 30 мужчинами и множеством женщин, находившихся в обозе с его имуществом. [Испанцы] внезапно напали на них, и все, кто мог, разбежались. Сам Руминьяви спрятался в жалкой, заброшенной хижине». Он попытался преодолеть заснеженную гору между Пансалео и Умбичо, надеясь присоединиться к Сопе-Сопауа, который расположился на одной из гор у Сикчоса. Его узнал разведчик и уведомил об этом Алонсо де Валье, а тот послал в погоню группу испанцев. Мигель де ла Чика ехал впереди, как он сам описывал, по дороге, которая вела к озеру. «Когда я подъехал к озеру, Руминьяви стоял у небольшого холма, опершись о дерево. Я узнал его по знакам отличия, которые были на нем. Я приблизился к нему и после продолжительной борьбы взял его в плен».

Теперь остался только Сопе-Сопауа, укрепившийся в скалах, вероятно, к северу от Мульямбато, с хорошей армией, состоявшей из местных воинов, и вождем индейцев-чильо Кингалумбой. Испанцы вели атаки этого рубежа два дня. Наконец они сумели его преодолеть с помощью штурмовых лестниц «ночью, ориентируясь по звездам, так как… ничего не могли поделать днем из-за множества индейцев, находившихся в скалах». С захватом этой высоты сопротивление армии инков в провинции Кито закончилось.

Хотя они сдались добровольно, китонские военачальники жестоко пострадали от рук испанцев. По воспоминаниям Маркоса де Ниса, священника в армии Альварадо, Беналькасар «призвал к себе Луйеса, тогдашнего повелителя Кито, поджигал ему ступни ног и учинял ему другие пытки, чтобы заставить его выдать местонахождение зарытых сокровищ Атауальпы, о которых тот ничего не знал. Он сжег вождя Чамбо, другого важного правителя, который был невиновен. Он также сжег Сопе-Сопауа, который был владыкой провинции Кито… потому что тот не дал столько золота, сколько требовал Беналькасар, и ничего не знал о зарытых сокровищах». По словам Эрреры, плененные вожди стоически перенесли все пытки. «Они сохраняли большую силу духа и оставили его ни с чем, с одной только его жадностью. По его приказу они были бесчеловечно убиты, потому что он не мог избавиться от сложившегося у него с самого начала впечатления», что сокровища есть и их нужно найти. После не давших никакого результата пыток Руминьяви вывели на казнь на городскую площадь Кито. Он был последним из крупных военачальников Атауальпы, который возглавлял самое решительное сопротивление испанским захватчикам.

В начале декабря Беналькасар вернулся в Кито и поделил город между своими соратниками. В феврале 1535 года он послал Диего де Тапия на реку Ангасмайо, чтобы усмирить индейцев из племени кильясинга. В июне он сам отправился на побережье, чтобы основать там город Гуаякиль и занять, почти без кровопролития, провинцию Уанкавилька. Несколько позже он последовал за своими лейтенантами Педро де Аньяско и Хуаном де Ампудия к Пасто и Попаяну и еще дальше на север, за пределы империи инков. Им пришлось вести тяжелые бои с племенами Южной Колумбии. Но здесь испанцы превзошли инков и продвинулись за пределы самой дальней границы земель, завоеванных Уайна-Капаком.

Глава 9

ПРОВОКАЦИЯ

Инка Манко вернулся из Хаухи в Куско со своим тридцатичетырехлетним спутником Эрнандо де Сото в конце июля 1534 года. Его отношения с испанцами были отличными. Он был им благодарен за то, что они возвели его на трон и изгнали китонцев с территории Перу, принадлежавшей Уаскару. Испанцы все еще вели себя хорошо по отношению к местному населению; это было временное ограничение, наложенное драконовскими указами Писарро. Они были очень довольны своим протеже Манко. В июне Санчо написал, что его возвышение в качестве Великого Инки «оказалось весьма удачным, так как все касики и вожди приходят служить ему и благодаря ему присягают на верность императору». Альмагро написал в мае, что «с ним был заключен мирный договор от имени вашего католического и императорского величества», а городской совет Хаухи в июле признал, что Кискис был изгнан благодаря «помощи, советам и дружбе этого касика».

Вернувшись в Куско, Манко начал управлять страной в качестве Великого Инки. Ему нужно было восстановить слепую веру населения в Инку, забрать бразды власти в свои руки и утвердить себя в качестве верховного правителя. Ему также пришлось восстанавливать престиж столицы инков Куско, престиж официальной религии и администрации империи. Все эти опоры власти инков были подорваны потрясениями междоусобной войны и испанским вторжением. Центробежные силы разрывали империю на части, особенно это касалось районов, расположенных за Хаухой и озером Титикака, которые вошли в империю еще на памяти живущего поколения.

До появления испанцев инки экспериментировали в управлении своей быстрорастущей империей в течение десятилетий. Они пытались заменить вождей покоренных племен должностными лицами из числа инков и десятичной административной структурой. Десятичная структура основывалась на переписи взрослых мужчин, обязанных платить налоги. Их объединяли в коллективы по 10 тысяч человек, напоминающие пирамиды, каждый уровень которой, от 10 до 10 тысяч человек, возглавляли должностные лица. На самом нижнем уровне находились десятники, представляющие каждые 10 и 50 налогоплательщиков; выше их был класс «курака», чьи должности передавались по наследству; они стояли во главе групп из 100, 500, 1000, 5 тысяч человек («курака пиккуа-уаранка») и 10 тысяч человек («уну курака»). Вся эта система казалась утопией, и не представлялось возможным определить, насколько эффективна она была в то время, когда началось завоевание империи испанцами. Она хорошо работала в сердце империи инков, в центральных Андах, и в меньшей степени — на недавно завоеванных территориях на севере и на юге. Теоретически эффективность этой системы очень привлекала хронистов, и большинство из них с восхищением описывали ее. Над чиновниками, стоявшими во главе десятичных подразделений, стояли назначенные Инкой правители из числа его собственных кровных родственников. Каждой из четырех суйю, или четвертей империи, управлял «апо». Этот титул давался также и армейским военачальникам. На территории четырех суйю находились провинции, или «уамани», приблизительно соответствующие районам, которые занимали племена до прихода инков. Каждой из них управлял «токрикок», назначенный центральной властью. Хотя на высшие посты Инки назначали только людей благородного происхождения, Пачакути распространил титул инки «по привилегии» на все племена центральных Анд, говоривших на языке кечуа. И многие десятники-курака были из их числа.

Потомственные вожди завоеванных инками племен продолжали выполнять свои обязанности наряду с назначенными в центре токрикоками. Им воздавали почести и предоставляли предметы роскоши, а их дети получали образование в специальных школах при дворе в Куско. Но их полномочия были ограниченны. Большинство из них занимались только тем, что осуществляли надзор за сбором дани и отбирали кандидатов для гражданской или военной службы. Каждой провинции довелось стать свидетелем борьбы за власть между вождем племени и инкой-токрикоком, которая происходила в течение неспокойных лет после конкисты. Правители, участвовавшие в коронации Манко, уже к этому времени вернулись в свои провинции и стали заново утверждать центральную власть. В некоторых случаях они брали на себя полномочия автономных местных правителей. Но во многих частях Перу тонкая прослойка администраторов из числа инков растаяла навсегда. И до той поры, пока при помощи своей армии инки не смогли вернуть эту систему, местные вожди вновь стали по традиции править своими племенами, и начали возрождаться племенные божества.

Над самым нижним уровнем социальной структуры инков находился класс людей, известных как «янакона». Они не возделывали землю, не платили дань в общинах, но были в личном услужении у знатных инков. Некоторые из них были искусными ремесленниками; другие были полуквалифицированными рабочими, которые выполняли разную работу по приказу своего хозяина. Янакона быстро признали новых правителей Перу. Они немедленно присоединились к испанцам в качестве личных слуг. Они представляли собой бесценный источник информации для захватчиков. В обмен на их услуги испанцы продолжали освобождать их от обязанности платить дань и дали янакона возможность заняться грабежами и возвыситься за счет своих сородичей. Имея такой стимул, число не платящих дани янакона естественным образом возросло.

Инки объединили в своей империи много земель и сбалансировали ее население при помощи переселения людей. Группы колонистов с исконных территорий инков поселялись в отдаленных провинциях и образовывали там лояльное к власти ядро. Этот слой населения назывался «митмак», которых испанцы называли «митимаес». Во всей империи митимаес составляли ни много ни мало, а треть населения, часть из них была родом с исконных земель инков, другие были депортированы из различных частей страны. С падением центральной власти деревни митимаес по всему Перу превратились в обособленные общины. Теперь они стали главным орудием Манко в установлении заново власти его правителей на местах.

Менее полезными для него были общины подвластных ему племен, которые поселились в Куско. Самыми значительными из них были каньяри, эквадорское племя, которое подверглось жестокому истреблению со стороны Уайна-Капака и Атауальпы. Вождь поселившихся в Куско индейцев-каньяри приветствовал армейскую колонну Писарро, когда она приблизилась к Куско. И индейцы этого же племени, которое с таким энтузиазмом помогало Беналькасару, пошли на службу к испанцам и стали их верными союзниками в Перу. Поэтому Манко оказался в самом Куско окружен индейцами, чья верность вызывала сомнения, и большим количеством янакона, которые предательски сотрудничали с горожанами-испанцами.

Испанцы вряд ли знали о трудностях, которые переживала исполнительная власть инков. Они имели дело с местным населением только при посредничестве горстки переводчиков. Но они негласно поддерживали попытки Манко восстановить управление империей, так как они доверяли ему и предпочитали иметь дело с одним Инкой-марионеткой. Манко в свою очередь поддержал их власть и рекомендовал своим чиновникам оказывать содействие в сборе дани для испанских энкомендеро.

Манко начал строить для себя дворец в Куско, так как таков был обычай для каждого нового правителя. Для этого ему было предоставлено место на склоне горы выше главной площади, между дворцом Касана, в котором разместился Франсиско Писарро, и дворцом Уаскара под названием Колькампата, расположенном на самом возвышенном месте города под утесом, над которым возвышалась гора Саксауаман.

Манко также было разрешено проводить церемонии согласно религиозному календарю инков. В апреле 1535 года он устроил грандиозный праздник Инти-Райми, чтобы отпраздновать уборку урожая кукурузы. Кристобаль де Молина, молодой священник, только что приехавший в Перу, получил великолепную возможность увидеть его воочию. Его описание праздника стоит привести полностью. «Инка начал праздник с жертвоприношений, и они длились восемь дней. Была воздана благодарность Солнцу за прошлый урожай, и были вознесены молитвы за будущий… Они вынесли все мумии из всех гробниц Куско на равнину на краю города, расположенную со стороны восхода солнца. Мумии самых важных правителей были помещены под красивые навесы, сделанные из перьев. Расположенные в ряд навесы образовали улицу, на которой один балдахин стоял от другого на расстоянии полета метательного кольца. Эта улица имела в ширину свыше 30 шагов, и все знатные вельможи и вожди Куско стояли на ней… Все они были орехонами, одетыми в великолепные одежды. На них были богатые, расшитые серебром плащи и туники. На их головы были надеты сияющие венцы с золотыми медальонами. Очи стояли попарно, образуя процессию, и в глубоком молчании ожидали восхода солнца. Как только занялась заря, они все хором стали петь прекрасный гимн. Во время пения каждый из них потряхивал одной ступней… по мере того как солнце поднималось, их голоса поднимались все выше и выше.

Великий Инка находился под балдахином, расположенным в огороженном месте. Он восседал на очень богатом троне недалеко от пути следования этой процессии. Когда настало время песнопения, он поднялся с большим достоинством, встал во главе этих людей и первым начал петь гимн. И все последовали его примеру. Побыв там какое-то время, он вернулся на свое место и занялся теми, кто подошел к нему. Время от времени он возвращался к хору, оставался там недолго и затем приходил назад. Все они стояли там, распевая гимн, от начала восхода солнца и до его окончательного воцарения на небе. По мере того как солнце шло на полдень, они продолжали возвышать свои голоса, а после полудня они стали постепенно понижать их, внимательно следя за движением светила.

В течение всего этого времени происходило большое жертвоприношение. Под деревом стояла платформа, на которой индейцы только тем и занимались, что бросали куски мяса в огромный костер и сжигали их в нем. А в другом месте, по приказу Инки, простым индейцам кидали куски мяса лам, за которые шло настоящее состязание.

В восемь часов из Куско вышли около двух сотен девушек, каждая из которых несла большой новый запечатанный сосуд с чичей емкостью полтора арроба [6 галлонов]. Девушки шли группами по 5 человек, четко соблюдая порядок и делая паузы. Они также предложили солнцу множество охапок травы, которую индейцы жуют и называют кокой; листья ее похожи на мирт.

И было еще много других церемоний и жертвоприношений. Достаточно сказать, что, когда солнце уже почти зашло вечером, индейцы в своих гимнах и своим поведением стали выказывать большую печаль оттого, что оно их покидает. Они специально позволили своим голосам затихнуть. И по мере того как солнце окончательно садилось и исчезало из виду, они показывали, как глубоко они его почитают: они воздевали руки вверх и поклонялись ему с глубочайшим смирением. Все праздничные сооружения были немедленно разобраны, а балдахины унесены. Все разошлись по домам, а мумии и ужасные мощи были возвращены в свои дома и усыпальницы.

Эти мумии, которые располагались под навесами, были телами Инков, прежних правителей Куско. При каждой мумии была большая свита людей, которые стояли рядом целый день, отгоняя мух веерами, размерами похожими на ручные зеркала, но сделанными из перьев лебедей. При каждой также находились мамакона, вроде монахини, их было по 12-15 человек под каждым балдахином.

Так все это повторялось в течение восьми или девяти дней подряд. Когда все празднества закончились, в последний день они вынесли много ручных плугов — их когда-то сделали из золота. После религиозной службы Инка взял плуг и начал вскапывать землю, и остальные знатные инки стали делать то же самое. Следуя их примеру, во всем королевстве начали пахать. Ни один индеец не осмелился бы начать пахоту, пока Инка не начнет ее первым. И никто из них не верил, что земля может давать урожай, если Инка первым не вспашет ее».

Ритуал вспахивания земли Инкой был одним из путей, посредством которого по всей империи насаждалась загадочность личности Инки и утверждалась его власть. Но у Инки Манко возникли некоторые трудности в установлении своей власти. Он возвысился при помощи иностранных солдат в период неразберихи в стране. Некоторые представители местной аристократии еще не были уверены в том, что время испытаний кончилось или что Манко доказал, что он самый достойный из возможных претендентов. Поэтому в конце 1534 года и в течение 1535 года обстановка в Куско на беглый взгляд была спокойной, но под внешним спокойствием скрывались трещины, расколовшие общество инков. Еще более глубокие разногласия нарастали между испанскими военачальниками, и прежде всего в отношениях между индейцами и испанцами.

Когда Манко вышел с армией из Куско вместе с Сото и, позже, с Франсиско Писарро, он оставил своего единокровного брата Паулью в качестве своего заместителя в городе. Паулью был всего на несколько месяцев моложе Манко, обоим было около двадцати лет. Положение Паулью как принца-наследника было несколько ниже, так как хотя он и был сыном Инки Уайна-Капака, его мать Аньяс Кольке была дочерью вождя Уайласа, а не принцессой королевской крови Инков. Каким-то образом Паулью удалось выжить в то время, когда Кискис пытался искоренить кусковскую ветвь королевской фамилии. Вероятно, он нашел спасение к югу от Куско в Кальяо, так как на юге он всегда пользовался большим влиянием. «Будучи сыном Уайна-Капака, он был признан правителем на всей этой земле вплоть до Чили». Паулью был разочарован тем, что испанцы выбрали Манко на пост Инки, и хотя в начале 1534 года он с помпой вернулся в Куско, ничего не предпринял, чтобы оспорить титул Манко. На самом деле он оказал Манко сильную поддержку в подавлении любых угроз его власти.

Манко питал больше подозрений в отношении своих других родственников, но его ссоры с ними были тесно связаны с расколом, который нарастал между испанскими военачальниками Франсиско Писарро и Диего де Альмагро. В декабре 1534 года Альмагро отплыл в Пачакамак, чтобы ратифицировать договор с целью избавиться от Альварадо. Писарро был рад, что вопрос с Альварадо разрешился, и послал Альмагро в глубь страны, чтобы тот заменил де Сото на посту губернатора Куско. А сам он продолжал заниматься обустройством своей новой столицы в Лиме. Такова была ситуация, когда в начале 1535 года до Перу дошли вести, что император Карл V подписал документ, дарующий северную часть империи инков Писарро, а южную часть — Альмагро. Точные детали были еще не известны — Эрнандо Писарро должен был привезти их из Испании в конце 1535 года, — но казалось возможным, что Куско останется в пределах юрисдикции Альмагро. Во всяком случае, некий Диего де Агуэро, впервые услышав этот слух, поспешил вслед за Альмагро и перехватил его в Абанкае, сообщив ему весть о том, что король подарил ему Куско. Естественно, такая двусмысленная ситуация вынудила жителей Куско встать на сторону либо Альмагро, либо двух младших братьев Писарро, Хуана и Гонсало, которые находились в городе. Альмагро привел с собой много бывших солдат из армии Альварадо, которым было ненавистно богатство уже укоренившихся здесь испанцев. Трения быстро нарастали до марта 1535 года, когда сторонники братьев Писарро почти спровоцировали открытое применение силы. Они вооружились, укрепились во дворце Инки вместе с артиллерией и, «бесчестно появившись на площади, были на грани того, чтобы начать перебранку».

Хуану Писарро едва успели помешать ударить Эрнандо де Сото, который, как ему показалось, слишком уж симпатизировал Альмагро. Королевский чиновник Антонио Тельес де Гусман выступил в роли посредника, пригрозив обеим сторонам суровым наказанием. «Ибо, — как он написал королю, — если бы христиане стали воевать друг с другом, индейцы напали бы на тех, кто уцелел». Губернатор Франсиско Писарро поспешил на юг, чтобы попытаться уладить взрывоопасную ситуацию.

В конце мая 1535 года Писарро достиг Куско и немедленно принялся искать решение многочисленных проблем. Он начал вести переговоры о соглашении со своим старым партнером Диего де Альмагро. Маршал Альмагро должен был возглавить большую экспедицию, отправлявшуюся исследовать Чили, которая — и это не вызывало сомнений — находилась в южном районе, относившемся к его юрисдикции. Писарро оказал значительную финансовую помощь этому предприятию. Очевидно, он надеялся, что Чили окажется достаточно богатой страной, которая удовлетворит Альмагро и его последователей. Сото предложил огромную сумму за то, чтобы быть его заместителем в экспедиции, но Альмагро предпочел Родриго Оргоньеса. Приготовления к этому большому завоевательному походу на оставшуюся третью часть империи инков успокоили бушевавшие в Куско страсти, поглотив большую часть энергии и захватив воображение беспокойных вояк.

Писарро также вновь открыл плавильные печи, чтобы переплавить сокровища, полученные в Куско со времени первой переплавки пятнадцать месяцев тому назад. Франсиско Писарро сам принес на переплавку самую большую часть награбленной добычи, а его жадный младший брат Хуан — чуть меньше. Эрнандо де Сото, Гонсало Писарро и Диего де Альмагро тоже сумели собрать большое количество добра, а королевской казне отошла одна пятая часть всей добычи. Зрелище всех этих сокровищ также способствовало охлаждению страстей в городе.

Инка Манко правил в Куско уже почти год. Молодому человеку было непросто утверждать свой суверенитет, когда его испанские союзники выставляли напоказ свою полную власть над городом. Поэтому некоторые родственники Манко не были убеждены, что он подходит на роль правителя. Они чувствовали, что Манко еще не выдержал испытательный срок в начале своего правления. Вероятно, все еще существовала возможность возвысить на трон другого претендента или ограничить единоличную власть Манко. Отдельные части общества инков тяготели к соперничающим группам испанцев. Манко дал ясно понять, что его симпатии находятся на стороне Альмагро. У него не было причин не любить губернатора Франсиско Писарро, который возвел его на трон и с кем у него были очень дружеские отношения в Куско и Хаухе в первой половине 1534 года. Возможно, его антагонизм был спровоцирован младшими братьями Писарро, Хуаном и Гонсало, которым было едва за двадцать. Или, может быть, он последовал примеру Эрнандо де Сото, испанского военачальника, в обществе которого он проводил почти все время за последние полтора года. Сото поддержал претензии Альмагро на Куско, а маршал Альмагро был, по общему мнению, очаровательным человеком, который, вероятно, специально прилагал усилия, чтобы снискать расположение Инки.

Писарро попытался сгладить разногласия между индейскими вождями. Он вместе с Альмагро вызвал к себе Манко и оппозиционно настроенных вождей во главе с его двоюродным братом Паскаком. Их пригласили открыто высказать свое недовольство в полемике. Манко и Паулью настаивали на том, что любой спор был оскорблением божественной власти Инки. Паулью осудил Паскака и его приверженцев: «Как смеете вы так свободно говорить с вашим господином Великим Инкой, говорить то, что вам заблагорассудится, с согласия христиан? Встаньте перед ним на колени и молите его о помиловании за вашу дерзость. Ведите себя, как подобает в вашем положении». Когда эта вспышка Паулью была переведена Писарро, губернатор стукнул брата Инки за то, что тот таким образом попытался остановить прения. «Это привело Инку в сильное раздражение. В конце концов, оказалось невозможным восстановить мир между Инкой и его родственниками». Отчуждение стало еще более ярко выраженным. Сын Манко Титу Куси утверждал, что Паскак строил заговор с целью убийства Инки с помощью скрытого кинжала в момент, когда будет выражать ему свое почтение.

Теперь Манко предпринял шаги, чтобы расправиться с оппозицией. Он прибег к помощи Альмагро, который послал Мартина Котэ и других испанцев убить его могущественного брата Аток-Сопу ночью в постели. Это убийство обезопасило положение Манко, хотя напряженные отношения между ним и местной аристократией сохранились. Они разжигались переводчиками, привязанными к Писарро и Альмагро, которые запутали индейцев, утверждая главенство каждый своего хозяина. Переводчик Писарро дошел даже до того, что стал угрожать Манко за то, что тот являлся приверженцем Альмагро. Манко был встревожен этими угрозами и возможностью мести со стороны своих соотечественников. Однажды ночью он покинул свой дом и испанского телохранителя и спрятался в спальне у Альмагро. Испанцы — сторонники Писарро узнали о его исчезновении, и «огромная толпа пошла грабить и опустошать его дом, причиняя большой ущерб, — они даже не отдали часть награбленного губернатору». Альмагро сообщил Писарро, что Инка спрятался у него под кроватью. Он настаивал, чтобы запугивание прекратилось, а мародеры были наказаны, но Писарро не предпринял к ним никаких мер. Оскорбление мучило Манко. Оно стало поворотным пунктом в его отношениях с испанцами. Жители Куско увидели, что можно безнаказанно ограбить Инку, и многие перестали делать вид, что они почитают местного правителя. В Манко же стала расти уверенность, что необходимо уничтожить своих противников. Он быстро мужал и становился более агрессивным: потенциально опасным и все более чувствительным к оскорблениям со стороны испанцев.

3 июля 1535 года Альмагро отправился из Куско в Чили с 570 кавалеристами и пешими солдатами. Все они были отлично экипированы, и сопровождали их длинные вереницы индейцев-носильщиков. Вскоре после этого уехал и Франсиско Писарро. Он вернулся на побережье, чтобы продолжить строительство другого города, Трухильо, расположенного между Пьюрой и Лимой. Уехал и де Сото. Сказочно богатый, он вернулся в Испанию, а в 1538 году он получил от короля Карла разрешение на экспедицию во Флориду, где нашел свою смерть на берегах Миссисипи. Другие экспедиции тоже отправились исследовать неизведанные окраины империи: Алонсо де Альварадо — к индейцам-чачапойяс; Хуан Порсел — в края, населенные индейцами-бракаморос, а капитан Гарсиласо де ла Вега — в долину Каука на побережье Колумбии.

Готовясь к экспедиции в Чили, Альмагро попросил у своего протеже Манко предоставить ему некоторое количество индейских воинов. Ответ Инки был щедр: он отправил с ним 12 тысяч воинов под командованием двух наиболее влиятельных людей при его дворе, своего брата Паулью и верховного жреца Вильяка Уму. Эта армия индейцев должна была показаться бесценной для Альмагро. Присутствие Паулью обеспечивало дружбу и сотрудничество почти всех народов южной части империи. Верховный жрец Вильяк Уму был родственником Уайна-Капака и фигурой, обладавшей большой властью. Сьеса де Леон написал, что этот жрец «жил в храме. Его высокий пост был пожизненным, и он был женат и пользовался таким уважением, что в споре был на равных с Инкой. Он имел власть над всеми святынями и храмами; он мог назначать и снимать с постов жрецов. Эти [главные жрецы] были высокого происхождения и имели влиятельную родословную». Испанские хронисты неизменно сравнивали Вильяка Уму со своим папой римским.

Тому, что Манко отправил с Альмагро свою армию, были даны разные толкования. Согласно одной версии, он избавлял Куско от двух потенциальных соперников, но Паулью и Вильяк Уму всегда были его самыми пылкими сторонниками до самого своего отъезда. Согласно другой, Паулью сам подстроил так, чтобы его отправили в экспедицию, с целью втереться в доверие к испанцам и приобрести влияние в южной части Перу. Но у Паулью не было причин предполагать, что его присутствие в экспедиции заставит Альмагро перенести свою любовь с Манко на него. Третья версия состояла в том, что Манко решил поднять восстание и отослал Паулью, велев ему уничтожить армию Альмагро в соответствующий момент. Вероятно, истинное объяснение значительно проще. Манко все еще надеялся править империей инков в сотрудничестве с испанцами. И поэтому он был только рад отправить в эту большую экспедицию сильную армию под командованием своих самых надежных сторонников, как он это делал во время других военных кампаний в течение 1534 года. А эта экспедиция казалась отличной возможностью продемонстрировать его личную власть над южной частью империи.

После того как из Куско быстро, один за другим, уехали испанские военачальники и многие его испанские жители, Манко остался в городе, управляемом молодыми Хуаном и Гонсало Писарро. При попустительстве этой безответственной парочки Манко в течение последних месяцев 1535 года все больше и больше подвергался притеснениям и оскорблениям. Такое обращение с самим Инкой отражало все более ужесточающееся отношение к коренному населению по всей стране. Те ограничения, которые с таким трудом наложил Писарро в начале завоевания, остались в прошлом. С появлением армии Альварадо из Кито и с увеличением числа испанцев-авантюристов за счет прибывших из стран Карибского бассейна завоеватели почувствовали, что их власть в стране в безопасности. Самые последние вновь прибывшие конкистадоры, которые пропустили возможность обогатиться вместе с первыми завоевателями, часто были наиболее жестокими с коренными жителями страны.

Это особенно касалось людей Альварадо, проявивших такую бесчеловечность во время похода на Куско, которые теперь находились в составе чилийской экспедиции Альмагро. Вместе с этой экспедицией был священник Кристобаль де Молина, записи которого отражают его отвращение к ним. «Всех индейцев, которые не хотели идти с испанцами добровольно, связывали веревками и цепями и все равно уводили. Каждую ночь испанцы держали их в тюрьмах с очень суровыми условиями, а днем вели их, сгибающихся под тяжестью поклажи и умирающих от голода, дальше». Многие индейцы убегали из своих деревень, скрываясь от вербовщиков Альмагро, а вожди возмущались его требованиями отдать золото, переданными через Паулью. Отряды испанских всадников охотились за убежавшими жителями деревень. «Когда они их находили, они приводили их назад в цепях. Они также уводили их жен и детей, забирая себе привлекательных женщин в личное услужение и не только для этого… Когда кобылы некоторых испанцев жеребились, они приказывали индейским женщинам нести жеребят на носилках. Другие, в качестве развлечения, заставляли себя нести в паланкине, а лошадей вели в поводу, чтобы они стали здоровее и толще». Индейцы-носильщики «работали целыми днями без отдыха, получали только немного жареной кукурузы и воды в качестве еды, а на ночь их варварски запирали. Один испанец из этой экспедиции посадил на цепь 12 индейцев и хвастался, что все 12 так и умерли на этой цепи. Когда умирал какой-нибудь индеец, они отрезали его голову, чтобы устрашить других и чтобы они боялись даже пытаться снять свои кандалы или открыть висячий замок на цепи».

Участники этой экспедиции усовершенствовали способы ведения облав, известные как «ранчеандо». Педро Писарро описал это как «грабеж, попросту говоря». «Испанцы поощряли своих слуг-индейцев и негров становиться грабителями. В лагере испанец, который проявил себя как жестокий налетчик и убил многих индейцев, считался хорошим человеком с достойной репутацией. Всякого, кто пытался обращаться с индейцами хорошо или защищать их, презирали». В результате из-за своих жестокостей отдельные группы испанцев подверглись нападениям из засады и были уничтожены индейцами с Боливийского плато и племенами на юго-восточной окраине империи инков. Не было такого организованного сопротивления, какое встретил со стороны армии инков Беналькасар по дороге в Кито. Но экспедиция претерпевала большие трудности и серьезные потери на высокогорных перевалах в Чили. В конце октября верховный жрец Вильяк Уму скрылся в местечке Туписа и отправился назад в Куско. В провинции Копьяпо «все индейцы, которых они привели из Куско, сбежали, и у испанцев не осталось ни одного человека, который мог бы принести им даже кружку воды».

Жестокости, творимые чилийской экспедицией, повторялись на всей территории Перу. В населении «рос гнев, где бы ни проходили испанцы. Это происходило потому, что испанцы были недовольны тем, как им служили коренные жители, и в каждом городе пытались ограбить их. Во многих местах индейцы не желали с этим мириться, начинали бунтовать и организовывать отряды самообороны. Без сомнения, испанцы зашли слишком далеко в своих притеснениях». Чужестранцы, которых когда-то приветствовали как посланных самим провидением союзников в борьбе с китонской армией Атауальпы, теперь вступали во владение земельными наделами, которые они получили в награду за свои завоевания. Конкистадоры требовали большое количество местной продукции: лам, овощей, тканей, дров, драгоценных металлов. Также им должны были служить сотни индейских мужчин и женщин. Если где-нибудь находились рудники, индейцев заставляли в них работать, особенно в золотых рудниках Кальяо, которые относились к королевским владениям.


Испанцы приехали без европейских женщин. Хотя высота над уровнем моря снижает половое влечение в мужчинах, привыкших жить на равнинной местности, испанцы, естественно, хотели и брали туземных женщин. Во многих случаях они поселялись с одной постоянной индианкой-наложницей. Индейцы не возражали против этого, а самих женщин зачастую привлекали отважные чужеземцы. «Индианка, которая оказалась наиболее привлекательной для испанцев, очень гордилась этим». Но разрушительные действия захватчиков подорвали национальную социальную структуру. «С этого времени они взяли привычку пользоваться проститутками и перестали жениться, как раньше, так как ни одна женщина приятной внешности не могла чувствовать себя в безопасности у мужа: было бы чудом, если бы она сумела скрыться от испанцев и их слуг-янакона».

Испанские военачальники выбрали для себя принцесс королевской крови, женщин, которые при обычных условиях могли бы лечь в постель только с самим Инкой или с принцем королевской крови. Сам Франсиско Писарро жил с дочерью Уайна-Капака Киспе Куси, которая была известна испанцам под именем Инее Уайльяс Ньюста: фамилии Уайльяс или Юпанки испанцы присваивали членам королевской фамилии Инков. «Ньюста» означало «принцесса крови», в отличие от «койя» — так называли королеву-сестру Инки — или от «палья», то есть женщин благородного происхождения, но не королевской крови. Писарро был пятидесятишестилетним холостяком, у которого никогда не было жены в Европе. Он был просто сам не свой от радости, когда в декабре 1534 года пятнадцатилетняя Инес родила ему в Хаухе дочь. Девочку торжественно крестили в крохотной церкви в Хаухе и нарекли Франсиской, и даже нашлись жены-испанки трех конкистадоров, которые стали ей крестными матерями. Испанцы и индейцы устроили турниры и празднования в честь этого события, так как все были рады таким последствиям от союза испанского военачальника и члена королевской семьи Инки. Писарро часто играл со своей дочерью Франсиской и сделал так, что королевским указом от 27 мая 1536 года она была признана его законным ребенком. В 1535 году Инес родила Писарро сына, которого он назвал Гонсало. Впоследствии губернатор выдал Инес замуж за своего сподвижника Франсиско де Ампуэро; их потомки являются в настоящее время сильным перуанским кланом Ампуэро.

Диего де Альмагро слишком быстро переходил от завоевательного похода на Куско к завоевательному походу на Кито, и у него не было времени до 1535 года завести себе наложницу из числа коренных жительниц. Но когда он вернулся в Куско в качестве вице-губернатора, он вступил в очень выгодную связь. У Манко была «сестра, которая являлась самой главной женщиной в стране. Ее звали Марка-Чимбо. Она была дочерью Уайна-Капака и полнокровной сестрой Манко, и она унаследовала бы империю инков, если бы была мужчиной. Вместе с ней Альмагро получил столько золота и серебряной столовой посуды, что из нее после переплавки получилось восемь брусков, или 27 тысяч марок серебра. Другому военачальнику она дала из своих сокровищ 12 тысяч кастельяно. Но даже благодаря этому бедняжка не получила от испанцев ни большего уважения, ни милостей. Наоборот, ее постоянно подвергали бесчестию, так как она была очень миловидным и нежным созданием, и она заразилась сифилисом. В конце концов, позже она вышла замуж за испанца Хуана Бальса, „…“ была очень хорошей женой и умерла христианкой».

Эрнандо де Сото нашел себе женщину, о которой сложилась легенда. Хронист-иезуит Мигель Кабельо де Бальбоа услышал ее историю в Кито от двоюродного брата Атауальпы Дона Матео Юпанки. Началом романтической истории послужил союз между Инкой Уаскаром и красавицей по имени Курикуйльор, что означает «золотая звезда». Их дочь, которую также назвали этим именем, имела бурный любовный роман с послом и полководцем Атауальпы Килако, но эти Ромео и Джульетта вскоре оказались трагически разлучены междоусобной войной и очутились во враждующих лагерях. После многих приключений во время гражданской войны они нашли друг друга и жили в Хаухе, когда туда приехал Сото. Он оказал им покровительство, когда они решили креститься: Килако взял имя Эрнандо Юпанки, а его жена стала Леонор Курикуйльор. После этого они поженились по законам церкви. Вскоре, однако, Килако умер, а Сото полюбил очаровательную молодую вдову Леонор. Когда Сото занял дворец Амару-Канча на южной стороне главной площади Куско, он поселил свою любовницу поблизости. У них родилась дочь по имени Леонор де Сото, которая вышла замуж за королевского нотариуса Гарсию Каррильо и жила с ним в Куско.

Одна из сестер Атауальпы по имени Асарпай сопровождала только что возведенного на престол Инку Тупака Уальпу и испанскую армию до Хаухи. Когда Тупак Уальпа умер, королевский казначей Наварро попросил Писарро отдать ее ему, думая, что она откроет ему местонахождение сокровищ. Писарро согласился, но Асарпай сбежала в Кахамарку. Там ее нашли какие-то испанцы и привезли в Лиму в конце 1535 года. Губернатор поселил ее в своих покоях, вызвав этим ревность Инес.

Хотя у большинства испанцев были в любовницах миловидные индианки, они с большой неохотой женились на них. Они предпочитали дождаться жен из Испании. И вскоре в Перу стали появляться испанские женщины в больших количествах. Например, у Гарсиласо де ла Веги была наложницей женщина из королевской семьи Инки, которая родила ему мальчика по имени Гарсиласо, ставшего впоследствии известным историком. Но в конечном счете он женился на женщине из Испании. Алонсо де Торо, женившись на испанке, открыто благоволил своей любовнице-индианке. Это вызвало такое негодование в семье его жены, что, в конце концов, тесть убил Торо. У Алонсо де Месы был целый гарем индианок. Когда в 1544 году он начал составлять свое завещание, он признал своими пятерых детей от пяти женщин, и все они жили в его доме. Но в более позднем завещании он записал уже шестерых детей от шести женщин, а затем вспомнил, что была еще и седьмая, беременная от него.

У младших братьев Писарро также были любовницы-индианки. В 1536 году Хуан Писарро писал: «У меня была в услужении индианка, которая родила девочку, которую я не признаю своей дочерью». Гонсало Писарро решил, что у него тоже должна быть женщина королевской крови. Он вдруг почувствовал страсть к Куре Окльо, сестре и жене Инки Манко. Его домогательства этой женщины возмутили местную знать. Сын Манко описал, как верховный жрец Вильяк Уму и полководец Тисо упрекали Гонсало «с суровыми и сердитыми выражениями лица». Ответ Гонсало Вильяку Уму был типичным ответом бандита. «Кто это научил тебя так разговаривать с королевским губернатором? Разве ты не знаешь, что такое испанцы? Клянусь жизнью короля, если ты не заткнешься, я тебя поймаю и так позабавлюсь с тобой и твоими дружками, что вы на всю жизнь это запомните! Клянусь, если ты не умолкнешь, я вспорю тебе брюхо и разрежу тебя на мелкие кусочки!» Манко собрал какое-то количество сокровищ и в надлежащий момент вручил их испанцу, но Гонсало не удовольствовался только ими. «Ну, сеньор Инка Манко, а теперь давай сюда госпожу койю. Все это серебро просто прекрасное, но на самом деле мне нужна именно она». Манко в отчаянии уговорил одну из придворных дам своей сестры по имени Ингиль переодеться в платье койи. «Когда испанцы увидели, что она выходит, такая нарядная и красивая, они обрадовались и закричали: „Да, это она, это она! Хоть взвешивай ее — она койя!“ Но Гонсало продолжал настаивать: „Сеньор Инка Манко, если она предназначена мне, отдайте ее мне прямо сейчас, потому что дольше я не выдержу“. Мой отец [Манко] позаботился, чтобы подготовить ее. Он сказал: „Да, я поздравляю вас. Делайте с ней что хотите“. И вот [Гонсало] вышел вперед и, не обращая ни на кого внимания, стал обнимать и целовать ее, как будто она была его законной женой. Мой отец и все остальные были сильно удивлены и засмеялись, видя это, но Ингиль пришла в ужас оттого, что ее обнимает неизвестный ей мужчина. Она закричала как сумасшедшая и сказала, что она скорее убежит, чем останется лицом к лицу с такими мужчинами. Когда мой отец увидел, что она ведет себя так безрассудно, отказываясь пойти с испанцами, он понял, что его собственная свобода зависит от того, пойдет она с ними или нет. Он сердито приказал ей идти с ними. Увидев моего отца в таком гневе, она послушалась и пошла, больше из страха, чем по какой-либо другой причине». Этот обман Манко не имел успеха, так как позже он сам написал: «Гонсало Писарро забрал мою жену, и она все еще у него».

Манко был явной мишенью для алчных испанцев в Куско. Все они знали, что по приказу Атауальпы в Кахамарку были привезены легендарные сокровища, и поэтому многие предполагали, что его брат так же может вызвать как по волшебству такие же богатства. Испанские военачальники всегда донимали Инку, и на какое-то время ему удавалось ублажить их, открыв тайники с драгоценностями. Испанцы надоедали ему своими домогательствами, пока эти притеснения не стали невыносимыми. Вильяк Уму вернулся в Куско и доложил о жестокостях, творимых экспедицией Альмагро. Полководец Тисо, самый крупный военачальник империи из оставшихся в живых, сообщил, что по всей стране рушится система управления инков, и рассказал о произволе испанских захватчиков. Инки из числа сторонников Уаскара теперь поняли, что их одурачили: освободившись от китонской оккупации, весь их народ все больше оказывался во власти иностранных захватчиков. А Манко так цеплялся за титул Инки в надежде, что с устранением соперников ему удастся возродить престиж монархии. Раньше, чем он сам этого захотел, его побудили к действиям личные оскорбления, нанесенные ему испанцами в Куско. А его решимость укрепили советы старейшин Вильяка Уму, Тисо и Анта-Аклья, стоявших во главе церкви и армии. Они убеждали молодого Инку со страстным патриотизмом: «Мы не можем всю свою жизнь жить в такой нищете и зависимости. Давайте восстанем раз и навсегда. Давайте умрем за нашу свободу, за наших жен и детей, которых они постоянно забирают у нас и подвергают оскорблениям». Доводы этих старейшин имели успех. Осенью 1535 года Инка Манко принял важное решение восстать против испанцев и, встав во главе своего народа, попытаться изгнать завоевателей из Перу. Такое решение означало отмену политики сотрудничества, которую проводил и сам Манко, и его предшественники Тупак Уальпа и Атауальпа. Теперь молодому Инке предстояло возглавить сопротивление, которое первоначально вели его заклятые враги Кискис и Руминьяви.

Первым делом Манко созвал на тайное совещание местных вождей, особенно из южной части империи. Он подробно рассказал, какую провокацию ему и его людям пришлось выдержать со стороны испанцев, и заметил, что с отъездом армии Альмагро в Куско осталось сравнительно мало испанцев. Он объявил о своем решении поднять восстание.

Той ночью под покровом темноты Инка ускользнул из Куско в своем паланкине, сопровождаемый некоторыми его женами, слугами и орехонами. Шпионы из числа янакона, присутствовавшие на этом тайном совещании, сообщили об этом Хуану Писарро. Тот пошел осмотреть дом Манко и нашел его пустым. Он поднял своего брата Гонсало и некоторых других кавалеристов и пустился галопом в темноту по дороге, ведущей на юго-восток от города в Кальяо. Вскоре они догнали часть свиты Инки, которая стала утверждать, что их господин отправился в противоположном направлении. Гонсало Писарро схватил одного орехона и «заставлял его выдать, куда направился Инка, а когда тот несколько раз отказался, они привязали к его гениталиям веревку и изощренно пытали его, пока он громко не закричал и не сказал, что Инка не поехал в том направлении». Но четыре всадника продолжали скакать по дороге в поисках Инки. В дальнем конце долины Куско около озера Муйна Манко услышал приближающихся лошадей, слез с паланкина и спрятался в тростнике. Испанцы стали прочесывать местность. Когда он увидел, что его все равно найдут, Манко сдался. Он дал невероятное объяснение своему ночному приключению: он собирался присоединиться к экспедиции Альмагро по его просьбе.

Манко привезли назад в Куско под охраной и заключили под стражу. Его сын жаловался, что «Гонсало Писарро приказал своим людям принести цепь и кандалы, в которые они заковали моего отца по своей воле. Они накинули цепь ему на шею, а кандалы надели на ноги». Индейцы были сильно разгневаны таким обращением с их правителем. Они соблюдали пост, делали жертвоприношения и обращались со специальными молитвами к своим богам, чтобы те ниспослали освобождение Инке и избавили их от испанцев. А те считали, что им крупно повезло поймать Инку вовремя. Педро Писарро прокомментировал это так: «Если бы мы не схватили этого индейца, то при сложившихся обстоятельствах все мы, находившиеся в Куско испанцы, погибли бы, так как большая часть христиан отправилась объезжать свои земельные владения».

Оскорбления, которым подвергался Инка в плену, стали еще изощреннее. В более поздних хрониках приводились слова Манко о том, что «на него мочились Алонсо де Торо, [Грегорио] Сетьель, Алонсо де Меса, Педро Писарро и [Франсиско де] Соларес, которые были жителями города. Он также сказал, что ему поджигали ресницы зажженной свечой». В другой раз Манко сказал: «Я взбунтовался больше из-за оскорблений, которым подвергался, нежели из-за золота, которое они у меня забрали, так как они обзывали меня собакой и били меня, отнимали у меня жен и пахотные земли. Я дал Хуану Писарро 1300 золотых слитков и две тысячи изделий из золота: браслеты, чаши и другие предметы. Я также дал семь золотых и серебряных кувшинов. Они сказали мне: „Собака, давай золото. Если не дашь, мы тебя сожжем“. Кристобаль де Молина писал, что „они украли все, что у него было, ничего ему не оставили. По этой причине они держали его много дней под замком и сторожили днем и ночью. Они обращались с ним чрезвычайно бесчестно, мочились на него и спали с его женами; это причиняло ему большие страдания“. Сын Альмагро повторил эти обвинения и добавил, что мучители Манко „мочились и плевали ему в лицо, били и называли его собакой, держали его на цепи, прикрепленной к ошейнику, в общественных местах, где ходили люди“. Эти отвратительные описания повторяли люди, которые ненавидели братьев Писарро, но в основе их лежала правда. Королевский эмиссар, епископ Берланга, доносил королю: „Любое утверждение, что Инка не должен никому служить, ложь. Ведь губернатор использовал его, как и все другие, кто этого пожелал“.

Тюремное заключение Манко состоялось в начале ноября 1535 года. Тисо и вождям Кальяо, очевидно, удалось скрыться из Куско в то время, когда их Инку схватили. Тисо быстро добрался до нагорий к северу от Хаухи и поднял мятеж в Тарме и Бомбоне, которые входили в земельные владения, дарованные королевскому казначею Алонсо Рикельме. Губернатор Писарро находился в своем новом городе Лиме и немедленно приказал своему наместнику Сервантесу подавить бунт. Сервантес вышел с отрядом из Хаухи, но Тисо избежал встречи с ним, ускользнув в джунгли на востоке. А тем временем вожди Кальяо возвратились к своим племенам и приказали им выступать против испанцев, которые приезжают осматривать свои владения. Первым убитым энкомендеро стал Педро Мартин де Могер, вскоре за ним последовал Мартин Домингес. Пришли вести об убийстве Хуана Бесерриля в кунти-суйю. Симону Суаресу сказали, что индейцы на его земельных владениях заплатят ему дань, если он сам приедет за ней; по приезде он был убит. Благодаря похожим уловкам в течение нескольких месяцев в отдельных земельных владениях и на королевских рудниках было убито 30 испанцев.

Испанцы действовали с характерной для них энергией. Гонсало Писарро немедленно выехал, чтобы подвергнуть репрессиям убийц Педро Мартина де Могера. Он обнаружил, что индейцы укрепились на скале Аконкагуа, расположенной на скверной мест-ности с влажным климатом. Он вызвал своего брата Хуана, который прибыл с подкреплением. Испанцы осадили оборонявшихся и напали на них, но попали под град камней. Манко попросили прислать сюда орехона, и испанцы хотели устроить так, чтобы этот человек призвал осажденных сдаться. Но вместо этого орехон смело призвал защитников обороняться до самой смерти, и когда испанцы узнали об этом от своего информатора, они сожгли этого орехона живьем. Из Куско прислали второго орехона, и этот человек предал своих соотечественников. Он посоветовал четырем испанцам сбрить свои бороды, покрасить лица и переодеться в индейцев. Ночью орехон уговорил защитников пропустить его вместе с четырьмя спутниками за внешнее кольцо стен укрепления. Пока четверо европейцев с ужасом ожидали предательства, орехон уговорил осажденных открыть вторые ворота. Испанцы ринулись внутрь, и индейцы были ошеломлены. Многие попрыгали со скал и разбились насмерть, и «началась жестокая резня, в которой участвовали янакона; они отрубали ноги и руки, проливая потоки крови, да и испанцы не знали милосердия». Братья Писарро поехали на запад от Аконкагуа, чтобы подвергнуть наказанию индейцев в кунти-суйю за убийство Бесерриля.

К этому времени в страну вновь приехал Эрнандо Писарро, который уезжал из Перу свыше двух лет назад, чтобы переправить первую партию выкупа Атауальпы королю Карлу. Из Испании с ним прибыл большой отряд искателей приключений, из которых самыми известными были Алонсо Энрикес де Гусман и Педро Инохоса. Франсиско Писарро был очень рад видеть своего брата Эрнандо вновь и вскоре послал его вицегубернатором в Куско к своему младшему брату Хуану, который оставался губернатором города.

Эрнандо Писарро прибыл в Куско в январе 1536 года и обнаружил, что его младшие братья все еще не вернулись из своей карательной экспедиции. Инку Манко только что освободили из заключения по приказу Хуана Писарро. Эрнандо впервые встретился с молодым Инкой и немедленно сделал все, чтобы завоевать его дружбу. Он всячески демонстрировал свою благосклонность к индейскому правителю, что вызывало недовольство у испанских экстремистов, и Манко, очевидно, тепло отвечал на его доброту. Отчасти Эрнандо действовал так по наущению короля Карла, которому рассказали о широкомасштабном сотрудничестве Инки с испанцами в 1534 году. И король приказал, чтобы Инке оказывали должное уважение как наследному монарху. Сам Эрнандо был свидетелем того, как поднялась волна симпатий к Атауальпе при дворе испанского короля. Куско был теперь менее уязвим с приездом Эрнандо и его спутников, да и многие энкомендеро поспешили вернуться из своих поместий. Поэтому показалось вполне безопасным освободить Манко и попытаться добротой компенсировать все те негативные чувства, которые могли быть вызваны инцидентами в Кальяо. Каковы бы ни были мотивы Эрнандо Писарро, заставляющие его оказывать почтение Манко, неизбежно разнесся слух, что он втирается в доверие к Инке, чтобы завладеть сокровищами, которые не удалось изъять его братьям при помощи угроз. На самом деле Манко подарил Эрнандо несколько ценных предметов, хотя их количество было сильно преувеличено в последующие годы.

Первые месяцы 1536 года прошли спокойно. Неудавшиеся мятежи в колья-суйю, кунти-суйю и в Тарме, казалось, были ликвидированы. Но попытки умиротворить Инку, которые могли бы иметь успех шесть месяцев назад, слишком запоздали. Манко пережил слишком много личных оскорблений и к этому времени уже прекрасно осознавал, насколько масштабно вторжение испанцев. Если его решимость и нуждалась в укреплении, то это было сделано верховным жрецом Вильяком Уму, который настаивал, что испанцев в Куско нужно уничтожить. Один только раз Инке удалось обмануть испанцев. Манко просто ждал конца сезона дождей, чтобы собрать большую народную армию и поднять ее против захватчиков. Наконец, время настало, и Манко и Вильяк Уму разослали гонцов с приказом о всеобщей мобилизации. С самого момента своего освобождения из заключения «Манко строил заговор, как убить испанцев и сделаться правителем, каким был его отец. У него было много тайно изготовленного оружия, и по его приказу были засеяны большие поля, чтобы во время войн и осад, которые он надеялся вести, было достаточно продовольствия».

По окончании сезона дождей большие отряды индейских воинов двинулись к Куско, совершенно незамеченные захватчиками и их приспешниками. Как звучно описывал сын Манко Титу Куси, «Вильяк Уму послал Койльяса, Уска Курьятау и Тайпи, чтобы они привели людей из чинча-суйю; Льикльик и другие военачальники отправились в колья-суйю набирать людей оттуда; Сурандаман, Килькана и Кури-Уальпа ушли в кунти-суйю; а Ронпа Юпанки направился к лесным племенам в анти-суйю. Мобилизованные индейцы должны были собираться в местечке Калька в долине Юкай, где располагался и руководящий штаб. Здесь они были защищены рекой Юкай от испанской кавалерии, но в то же время находились всего в 15 милях точно к северу от Куско.

Когда пришло время, Манко нужно было покинуть Куско, чтобы председательствовать на собрании всех вождей и начать восстание. Помня о том, как его быстро схватили при попытке скрыться от Хуана Писарро, Манко на этот раз прибегнул к более тонкой уловке. Он просто попросил разрешения у Эрнандо Писарро отправиться с Вильяком Уму для проведения некоторых церемоний в долине Юкай. Он пообещал привезти оттуда золотую статую своего отца Уайна-Капака в полный рост. Намек на золото сработал как волшебное заклинание.

Эрнандо дал разрешение, и Инка вместе с верховным жрецом Куско уехали из города в сопровождении двух испанцев и личного переводчика Писарро Антонико.

Манко уехал 18 апреля, в среду Страстной недели, после окончания торжественной мессы. В Куско немедленно поднялся шум. Городские индейцы, которые самым тесным образом сотрудничали с испанцами — а среди них были и некоторые родственники самого Манко, — утверждали, что Манко вернется с армией и всех уничтожит. Они сообщили о своих опасениях горожанам-испанцам, которые собрались делегацией и выразили свой протест Эрнандо Писарро. Он попытался успокоить их страхи, настаивая на том, что он полностью доверяет Инке. Он продолжал стоять на своем и два дня спустя, когда некий Алонсо Гарсия Самарилья принес весть, что он встретил свиту Инки в пустынных горах, движущуюся по направлению к провинции Ларес, расположенной на некотором расстоянии от Кальки. Манко сказал этому испанцу, что он поднимается в эти горы, чтобы принести оттуда спрятанное золото, и Эрнандо заметил, что это звучит правдоподобно.

Но индейцы избрали Ларес местом своей последней встречи перед восстанием. Манко председательствовал на ассамблее индейских вождей и военачальников. Были приготовлены два огромных золотых сосуда с чичей, и каждый участник этого тайного совещания отпивал из них, давая клятву, что не пожалеет своей жизни, чтобы истребить или изгнать из империи всех христиан до единого. По этому случаю были произнесены соответствующие речи, без сомнения, неуклюжие и бессвязные, но сказанные чрезвычайно выразительно, что характерно для любого сборища индейцев в Андах и по сей день.

Наконец, в канун Пасхи в 1536 году Эрнандо Писарро сообщили точно, что Инка поднял восстание и его намерения были весьма опасны. Вице-губернатор сразу же объявил эту ужасную новость своим людям, признав свою легковерность. Затем он провел совещания с испанскими военачальниками относительно того, какие действия будут наилучшими в сложившейся ситуации.

Глава 10

ВЕЛИКОЕ ВОССТАНИЕ

Как всегда, первой реакцией испанцев на беспорядки среди индейцев было попытаться перехватить инициативу. Эрнандо послал своего брата Хуана с 70 всадниками — фактически это были все лошади, находившиеся в Куско, — с целью разогнать индейцев, собравшихся в долине Юкай. Когда они ехали по зеленому холмистому плато, которое разделяет долину Куско и долину Юкай, они встретили двоих испанцев из свиты Манко. Он обманом уговорил их вернуться, тогда как сам продолжил свой путь в Ларес. Вот они и возвращались в Куско, в полном неведении относительно начавшегося восстания. Люди Писарро впервые увидели размах восстания, когда подъехали к краю плато и взглянули вниз на прекрасную долину у своих ног. Это один из красивейших видов в Андах; река внизу вьется по широкой ровной долине, чьи скалистые края так резко поднимаются вверх, как будто это задний план фантастического пейзажа на картине XVI века. Склоны имеют четкие контуры благодаря аккуратным линиям террас, построенных инками, а над ними, в некотором отдалении, в разреженном воздухе ослепительно сияют снежные вершины гор Калька и Паукартамбо. Но в тот момент долина была заполнена индейскими войсками, новобранцами Манко, которых он призвал на службу из окружающего Куско района. Испанцам пришлось с боем переправляться через реку, пустив коней вплавь. Индейцы отступили на склоны гор и позволили кавалерии занять Кальку, в которой они обнаружили огромное количество золота, серебра, женщин и всякого добра. Они занимали город три или четыре дня, а индейцы по ночам тревожили их часовых, но не предпринимали других попыток изгнать испанцев. Причина этого стала понятна только тогда, когда галопом прискакал конный гонец от Эрнандо Писарро, чтобы со всей возможной скоростью отозвать назад кавалерию, так как неодолимые орды индейцев стали скапливаться в горах вокруг самого Куско. Этот кавалерийский отряд испанцев постоянно подвергался агрессивным выпадам со стороны противника по дороге назад, но успел войти в город, к облегчению остававшихся в нем жителей.

«Когда мы возвратились, мы обнаружили, что к Куско продолжают прибывать и разбивать лагери на самых крутых склонах отряды индейских воинов в ожидании, когда соберутся все силы. Когда они все собрались, их лагерь был и на равнине, и на склонах гор. Собралось столько войск, что они заняли все поля. Днем они выглядели как черный ковер, покрывающий всю землю на пол-лиги вокруг города, а ночью было столько костров, что они напоминали ни много ни мало, а ясное звездное небо». Это был один из важнейших моментов в истории империи инков. Военачальники Манко, обладая организационным даром, сумели собрать воинов, вооружить их, организовать их питание и привести их к столице. Все это было сделано вопреки тому, что все коммуникации в империи были разрушены, а склады опустошены, и эти их действия явились полнейшей неожиданностью для коварных и подозрительных чужестранцев, оккупировавших их страну. Испанцы были захвачены врасплох мобилизацией индейцев, проведенной прямо у них под носом, и ошеломлены ее масштабом. По их подсчетам, им противостояли от 50 тысяч до 400 тысяч воинов, но принятое большинством хронистов и очевидцев число составляло 100-200 тысяч человек.

Со всех сторон вокруг Куско до самого горизонта располагалась огромная несокрушимая армия индейских воинов во всем своем многообразии красочных облачений. Титу Куси с гордостью писал, что «Курьятау, Койльяс, Тайпи и многие другие военачальники прибыли со стороны Карменки… и перекрыли выход из города своими людьми. Уаман-Килькана и Кури-Уальпа вошли со стороны кунти-суйю из Качикачи и перекрыли пространство длиной в половину лиги. Все были отлично экипированы и стояли в боевом строю. Льикльик и многие другие военачальники пришли со стороны колья-суйю с огромной армией, которая приняла участие в осаде города. Анта-Аклья, Ронпа Юпанки и многие другие приблизились со стороны анти-суйю и завершили окружение испанцев».

Наращивание военной мощи индейцев вокруг Куско продолжалось в течение нескольких недель после возвращения кавалерии Хуана Писарро. Воины научились уважать испанскую кавалерию на ровной местности и держались поближе к горам. Во главе войск, осаждающих город, стоял генерал Инкиль, ему помогал верховный жрец Вильяк Уму и молодой военачальник Паукар Уаман. Манко оставался в своем штабе в Кальке.

Вильяк Уму настаивал на немедленном нападении, но Манко велел ему ждать прибытия самых последних отрядов, пока силы нападающих не вырастут настолько, что им будет невозможно противостоять. Он объяснил, что испанцам будет полезно пережить такое же сужение жизненного пространства, какое он пережил сам, и в должное время он придет, чтобы собственноручно покончить с ними. Вильяк Уму был очень расстроен этой отсрочкой, и даже сын Манко критиковал за нее своего отца. Но Манко предвосхитил здесь мысль Наполеона, который говорил, что искусство полководца состоит в том, чтобы прийти на поле боя с армией, значительно превосходящей силы противника. Он полагал, что единственной надеждой его воинов в бою с испанской кавалерией было их ошеломляющее количество. Вильяку Уму пришлось довольствоваться тем, что была занята цитадель Куско, Саксауаман, и разрушены оросительные каналы, из-за чего были затоплены поля вокруг города.

Испанцы в Куско были охвачены огромной тревогой, как и рассчитывал Манко. В городе находились только 190 испанцев, и только 80 из них имели лошадей. Вся тяжесть боя падала на кавалерию, так как «большая часть пехотинцев были худыми и слабыми людьми». Обе стороны признавали, что испанский пехотинец стоял ниже индейского воина, который был более проворным на такой высоте над уровнем моря. Эрнандо Писарро разделил кавалеристов на три части, которыми командовали Габриэль де Рохас, Эрнан Понсе де Леон и Гонсало Писарро. Сам он был вице-губернатором, его брат Хуан — губернатором, а Алонсо Рикельме, королевский казначей, представлял королевскую власть.

В самом начале осады, когда инки еще собирались с силами, испанцы испробовали свою излюбленную тактику бросков в гущу врага. Она принесла значительно меньший успех, чем обычно. Много индейцев было убито, но большое скопление воинов остановило стремительное продвижение коней, и как только индейцы увидели, что кавалерия уже сильно увязла в толпе, они набросились на нее с кровожадной решимостью. Группа из 8 всадников, дерущихся вокруг Эрнандо Писарро, увидела, что ее окружают, и решила отступить в город. Один из них, Франсиско Мехия, который был алькальдом города, замешкался. Индейцы «преградили дорогу его коню и схватили и его, и коня. Они оттащили их от других испанцев на расстояние полета камня и отрубили им обоим головы: и Мехия, и его красивому белому коню. Так, в этой стычке индейцы были явными победителями».

Успех в схватке с кавалерией на ровной местности сильно приободрил нападавших. Они настолько близко подошли к городу, что их походные палатки стояли уже непосредственно напротив жилых домов. Как это у них было принято во время межплеменных войн, они пытались деморализовать врага, выкрикивая насмешки и оскорбления и «показывая им свои поднятые голые ноги, чтобы показать, как они их презирают». Такие стычки случались каждый день, и обе стороны демонстрировали большую отвагу, но ни одна не добилась ощутимых успехов.

Наконец, в субботу 6 мая, в праздник Святого Иоанна, воины Манко начали свое главное наступление. Они стали спускаться из крепости вниз по склону горы по крутым узким тропам между Колькампатой и главной площадью. Многие из этих троп и по сей день заканчиваются длинными каменными лестницами между белеными домами и являются одним из самых живописных уголков Куско. «Индейцы поддерживали друг друга самым действенным образом, думая, что все уже позади. Они устремлялись по улицам с величайшей решимостью и дрались с испанцами врукопашную». Им даже удалось захватить древний дворец Кора-Кора, который располагался на северной стороне главной площади на углу. Эрнандо Писарро, оценив его важность, приказал обнести его частоколом в день накануне нападения индейцев. Но пеший гарнизон этого укрепления был выбит оттуда на заре.

Если лошадь была самым эффективным средством испанцев, то праща, без сомнения, была таковым у индейцев. Обычно метательный снаряд для пращи представлял собой гладкий камень размером приблизительно с куриное яйцо, но Энрикес де Гусман утверждал, что «они могут бросать огромные камни с силой, достаточной, чтобы убить коня. Ее эффективность почти так же велика, как выстрел из аркебузы. Я видел, как камень, пущенный из пращи, сломал надвое меч, который находился в руке человека на расстоянии 30 ярдов от стрелявшего». Во время атаки на Куско индейцы придумали новый убийственный способ применения своих пращей. Они раскаляли докрасна камни в своих походных кострах, оборачивали их в хлопок и метали в тростниковые крыши городских домов. Сухие стебли загорались, и огонь начинал яростно бушевать, прежде чем испанцы успевали даже понять, как это произошло. «В тот день дул сильный ветер, а так как крыши домов были покрыты тростником, то в какой-то момент показалось, что город превратился в сплошную стену огня. Индейцы громко кричали, и дым был такой густой, что люди не могли ни видеть, ни слышать друг друга… Индейцы на них так наседали, что они едва могли защищаться или биться с врагом врукопашную». «Они подожгли Куско одновременно со всех сторон, и он весь сгорел за один день, так как крыши были тростниковые. Дым был такой густой, что испанцы чуть не задохнулись: он причинял им большие страдания. Они выжили только потому, что дома с легко воспламеняющимися крышами были только с одной стороны площади. Если бы дым и жар наступали на них со всех сторон, они оказались бы в чрезвычайно трудном положении, так как и то и другое было очень сильным». Таким образом, пришел конец столице инков, ограбленной в первый раз ради выкупа Атауальпы, затем опустошенной испанскими мародерами, а теперь сожженной своим собственным народом.

С захваченного укрепления Кора-Кора индейские пращники продолжали губительный обстрел площади. Ни один испанец не отваживался выйти на нее. Теперь осажденные оказались загнанными в два дома, которые стояли друг против друга на восточной стороне площади. Один из них был зал Сунтур-Уаси, на месте которого в настоящее время стоит собор, а другой — Хатун-Канча, «большое огороженное место», где у многих конкистадоров были земельные участки. Эрнандо Писарро возглавлял защитников одной из этих построек, а Эрнан Понсе де Леон — защитников другой. Никто не осмеливался выйти из них. «Завеса из камней, пущенных из пращей и попадавших внутрь через дверные проемы, была так густа, что, казалось, это сыпался частый град, как будто небеса разразились бурей». «Город продолжал гореть и в тот, и на следующий день. У индейских воинов появилась уверенность в том, что испанцы уже не в состоянии защитить себя».

По необъяснимой причине тростниковая крыша Сунтур-Уаси не загорелась. Зажигательный снаряд приземлился на его крышу. Педро Писарро сказал, что и он, и многие другие своими глазами видели, как это случилось: крыша начала гореть, а затем потухла. Титу Куси утверждал, что испанцы разместили на крыше негров, чтобы гасить огонь. Но другим испанцам это показалось чудом, и к концу века таковым этот эпизод и стал считаться. Писатель XVII века Фернандо Монтесинос писал, что появилась Дева Мария в голубом плаще и погасила пламя белыми покрывалами, в то время как святой Михаил, находившийся рядом с ней, бился с бесами. Эта чудотворная сцена стала излюбленной темой картин и скульптурных изображений на религиозные темы, а в память об этом необыкновенном спасении была построена церковь Триумфо.

Испанцы уже начали отчаиваться. Даже сын Манко Титу Куси почувствовал некоторую жалость к завоевателям: «В глубине души они боялись, что настали последние дни их жизни. У них не было надежды на спасение ниоткуда, и они не знали, что им делать». «Испанцы были чрезвычайно напуганы, потому что индейцев было так много, а их так мало». «После шести дней таких активных действий и опасностей враг захватил почти весь город. Испанцы теперь удерживали только главную площадь и несколько домов вокруг нее. Многие простые испанцы проявляли признаки усталости. Они советовали Эрнандо Писарро покинуть город и поискать какой-нибудь путь к спасению их жизней». Измотанные защитники часто совещались друг с другом. Предлагался отчаянный план: прорвать окружение и достичь побережья, двигаясь на юг к Арекипе. Другие считали, что им следует попытаться выжить, оставаясь в Хатун-Канче, куда вел один только вход. Но командиры решили, что единственный выход для них — оказывать сопротивление, и если надо — умереть в бою.

В суматохе уличных боев инки были находчивы и изобретательны. Они разработали разнообразную тактику сдерживания и изматывания своего ужасного противника; но они не обладали оружием, которое могло убить конного, закованного в латы испанца. Группы индейцев занимались рытьем каналов для направления вод рек, протекающих через Куско, на поля вокруг города, чтобы лошади скользили и увязали в образовавшейся топи. Другие индейцы рыли рвы и небольшие ямки, чтобы лошади спотыкались, если их всадники отважатся двинуться через сельскохозяйственные террасы. Продвинувшись вперед в город, осаждающие укрепили там свое положение, воздвигнув на улицах баррикады из ивовых плетней. В них были маленькие бреши, через которые юркие воины могли выдвинуться для атаки. Эрнандо Писарро решил, что эти баррикады надо уничтожить. Педро дель Барко, Диего Мендес и Франсиско де Вильякастин возглавили отряд испанских пехотинцев и 50 союзных воинов-каньяри, который ночью напал на баррикады. Кавалеристы прикрывали их с флангов, пока они работали, но инки продолжали вести заградительный огонь с соседних крыш.

Когда во время первого большого пожара в Куско крыши домов сгорели, ровные наверху стены обнажились. Индейцы обнаружили, что они могут бегать вдоль стен поверху, недосягаемые для атакующих внизу всадников. Педро Писарро вспоминал эпизод, когда Алонсо де Торо вел за собой по улице группу кавалеристов по направлению к крепости. Индейцы открыли по ним огонь, засыпав их камнями и саманными кирпичами. Некоторые испанцы попадали со своих лошадей и оказались полузасыпаны обломками каменной кладки, опрокинутой на них индейцами. Только благодаря помощи индейцев-каньяри испанцы смогли выбраться оттуда.

С изобретательностью, порожденной отчаянием, инки разработали другое оружие против лошадей христиан. Это были «айлью», или шары: три камня привязывались к концам ламовых сухожилий, а сами сухожилия связывались между собой другими концами. Вращающиеся снаряды опутывали ноги лошадей, достигая убийственных результатов. Индейцы сваливали «с помощью этого приспособления большинство лошадей, не оставляя почти ни одной, которая могла бы участвовать в бою. Они также опутывали и всадников этими шнурами». Испанским пехотинцам приходилось подбегать и распутывать беспомощных кавалеристов, разрубая с большим трудом их крепкие путы.

Осажденные испанцы пережили и горящие крыши, и обстрел из пращей, и метательные шары, и другие метательные снаряды. Они старались противодействовать каждой новой уловке и изобретению индейцев. Наряду с уничтожением уличных баррикад отряды испанцев разрушали канавы, с помощью которых инки отводили речные потоки на поля. Другие пытались разобрать сельскохозяйственные террасы, чтобы лошади могли взобраться по ним наверх, и засыпали рвы и ловушки, вырытые атакующими. После тяжелого сражения вооруженный отряд испанских пехотинцев вновь занял укрепление Кора-Кора. В ходе другой стычки несколько кавалеристов с боем, под градом метательных снарядов, прорвались к площади на краю города, где произошло еще одно ожесточенное сражение.

Основная лавина индейских атак шла с крутых горных склонов ниже Саксауамана и далее на горный выступ, который образует центральную часть Куско. Вильяк Уму и другие командиры, руководящие осадой, поместили свой штаб внутри мощной крепости. Атакующие отсюда индейцы могли проникать в центр Куско, не пересекая опасные равнинные участки города. Эрнандо Писарро и осажденные испанцы глубоко сожалели, что им не удалось оставить гарнизон в этой крепости. Они понимали, что пока она остается в руках врага, их позиции в лишенных крыш зданиях города были непригодны для обороны. Они приняли решение любой ценой захватить Саксауаман.

Саксауаман расположен непосредственно над Куско (современные гиды уже поняли, что могут получить большие чаевые, если будут называть Саксауаман «сакси вуман», то есть «сексуальной женщиной» — искаж. англ.). Но скала над Карменкой была настолько отвесной, что для образования крепости необходимо было построить только одну стену со стороны города. Ее главные укрепления не обращены к Куско, а находятся по ту сторону скалы, где земная поверхность наклонно спускается к травянистому плато. С этой стороны вершина скалы защищена тремя массивными стенами в виде уступов. Они поднимаются одна над другой труднопреодолимыми серыми ступенями, охватывая склон как борта броненосца. Три уступа построены зигзагом, как зубья гигантской пилы. Их длина составляет 400 ярдов; на протяжении каждого уровня — не менее 22 выступающих и входящих углов. Любой, кто попытался бы взобраться на них, подставил бы под удар защитников крепости свой фланг. Правильные косые тени, отбрасываемые этими зубцами, добавляют уступам еще больше красоты. Но что делает их и в самом деле удивительными, так это качество каменной кладки и размер некоторых каменных блоков. Как и большинство подпорных стен инков, в них использована многоугольная кладка: огромные камни соединены друг с другом, образуя сложный и загадочный узор. В настоящее время три стены поднимаются почти на 50 футов, а раскопки археолога Луиса Валькарселя показали, что когда-то было видно еще 10 футов этих стен. Самые большие валуны находятся в самом нижнем уступе. Один огромный камень имеет высоту 28 футов, и подсчитано, что его вес — 361 тонна. Такие параметры делают его одним из самых больших каменных блоков, когда-либо включенных в какую-либо постройку. Все это оставляет впечатление грозной силы и спокойной непобедимости. Полные благоговейного трепета, хронисты XVI века вскоре истощили запас мощных построек в Испании, с которыми они могли сравнить крепость Саксауаман (фото 30, 32).

Девятый Инка, Пачакути, начал строительство крепости, а его преемники продолжили работу, собрав для этого многие тысячи человек, необходимых для перетаскивания вручную и установки на свои места огромных камней. Саксауаман должен был стать больше, чем простое военное укрепление. На самом деле все население не обнесенного стеной города Куско могло найти в нем убежище, случись какая-либо опасность. В то время, когда Манко осаждал город, гребень горы позади подпорных стен был усеян постройками. Археологические раскопки Валькарселя, проведенные в честь четырехсотой годовщины конкисты, обнаружили фундаменты главных построек внутри Саксауамана. Над ними возвышались три большие башни. Первая башня, названная Муйю-Марка, по описанию Гарсиласо, была круглая и содержала резервуар для хранения воды, пополняемый по подземным каналам. Раскопки подтвердили это описание: ее фундамент состоял из трех стен в виде концентрических окружностей; диаметр внешней окружности составлял 75 футов. Главная башня, Салья-Марка, стояла на прямоугольном основании длиной 65 футов. Педро Санчо осматривал эту башню в 1534 году, и, как он описал, она состояла из пяти этажей со ступенями внутри. При такой высоте башня вполне могла бы быть самой высокой полой постройкой инков, сравнимой с так называемыми небоскребами доинковской культуры яривилька в верхнем течении реки Мараньон. Она была построена из прямоугольных тесаных каменных блоков, уложенных ровными рядами, и в ней было множество небольших помещений, в которых размещался гарнизон. Даже добросовестный Санчо признавал, что «в крепости слишком много помещений и башен, чтобы их все осматривать». По его подсчетам, крепость легко могла вместить гарнизон из 5 тысяч испанцев. Гарсиласо де ла Вега вспоминал, как он играл в лабиринте ее ступенчатых подземных галерей во времена своего детства, проведенного в Куско. Он чувствовал, что крепость Саксауаман может встать в один ряд с другими чудесами света, подозревая, что к возведению этого необыкновенного сооружения, должно быть, приложил руку дьявол.

И вот окруженные испанцы решили, что их немедленное спасение зависит от того, сумеют ли они захватить крепость, возвышающуюся на скале над ними. Согласно записям Муруа, родственник и соперник Манко Паскак, который примкнул к испанцам, дал им совет относительно плана нападения. Было решено, что Хуан Писарро поведет за собой 50 всадников — большую часть всей испанской кавалерии — и предпримет отчаянную попытку прорваться через кольцо осаждающих и напасть на крепость. Наблюдатели из числа индейцев так вспоминали эту сцену: «Они провели всю ту ночь на коленях со сцепленными [в молитве] руками, поднесенными к лицу, — такими их видели многие индейцы. И даже те, кто стоял в карауле на площади, делали то же самое, как и многие индейцы, бывшие на их стороне и сопровождавшие их из Кахамарки. На следующее утро, очень рано, все они вышли из церкви [Сунтур-Уаси] и вскочили на лошадей, как будто они собирались сражаться. Они стали смотреть по сторонам. И в то время, когда они так озирались, они внезапно пришпорили своих коней и на полном скаку, несмотря на врага, прорвались через открывшийся проход, который до этого был непроницаем, как стена, и пустились с головокружительной быстротой вверх по склону горы». Они прорвались сквозь северные рубежи в направлении чинча-суйю, занятые армией под командованием полководцев Курьятау и Пуска. Затем кавалеристы Хуана Писарро поскакали по дороге, ведущей в Хауху, поднимаясь в гору через Карменку. Каким-то образом они пробились через баррикады, возведенные осаждающими. Педро Писарро находился в составе этого отряда и вспоминал эту опасную езду зигзагом вверх по горному склону. Инки выкопали на дороге ямы, и сопровождающим испанцев индейцам-союзникам приходилось засыпать их саманными кирпичами, пока всадники ждали под огнем, который велся с горы. Но в конечном счете испанцы прорвались с боями на плато и поскакали на северозапад. Осаждающие подумали, что они пытаются вырваться на свободу, и послали бегунов с приказом уничтожить подвесной мост над рекой Апуримак. Но у деревни Хикатика всадники свернули с дороги направо, пробираясь через овраги за горами Кеанкалья и Сенка, и достигли равнинной местности ниже террас Саксауамана. Только благодаря такому широкому обходному маневру испанцам удалось избежать массы препятствий, которые воздвигли индейцы на дорогах, прямо ведущих из города в крепость.

Индейцы также провели с пользой несколько недель с начала осады, возведя земляной вал на ровном «парадном плацу» за пределами стен Саксауамана, который испанцы называли барбакан (навесная башня). Гонсало Писарро и Эрнан Понсе де Леон во главе части кавалеристов многократно атаковали эти внешние ограждения. Несколько лошадей были ранены, а двое испанцев упали с лошадей и чуть не попали в плен в лабиринте выступающих скальных пород. «Это был момент, когда на кону стояло многое». Поэтому, чтобы оказать поддержку своему брату, Хуан Писарро повел в атаку всех своих людей. Вместе им удалось преодолеть заграждения и попасть на пространство перед массивными подпорными стенами. Всякий раз, когда испанцы приближались к ним, их встречала смертоносная завеса из летящих копий и камней, пущенных из пращи. Один из оруженосцев Хуана Писарро был убит тяжелым камнем. Это был уже конец дня, и нападавшие были измучены яростными боями, которые они вели целый день. Но Хуан Писарро предпринял последнюю попытку и развернул фронтальную атаку на главные ворота крепости. Эти ворота были защищены боковыми стенами, выдающимися вперед с каждой стороны, и индейцы вырыли еще оборонительный ров между ними. Проход, ведущий к воротам, был запружен толпой индейцев, которые то ли обороняли вход, то ли пытались отступить из барбакана в главную крепость.

Хуан Писарро во время предыдущих боев в Куско получил удар в челюсть и не мог надеть свой стальной шлем. Когда на закате дня он бросился в атаку к воротам, его ударил по голове камень, пущенный с выступающей стены. Это был смертельный удар. Той ночью младшего брата губернатора, правителя Куско и мучителя Инки Манко увезли в Куско в строжайшей тайне, чтобы индейцы не узнали, какого успеха они добились. Он прожил достаточно долго, чтобы 16 мая 1536 года продиктовать свое завещание, «будучи болен телом, но здрав разумом». Он сделал своего младшего брата Гонсало наследником своего огромного богатства в надежде, что тот учредит майорат, и оставил часть наследства религиозным учреждениям и беднякам в Панаме и в своем родном городе Трухильо. Ни словом не упомянув об осаде города, он не оставил ничего женщине, которая была у него в услужении и родила девочку, которую он не признал своей дочерью. Франсиско де Панкорво вспоминал, что «они похоронили его ночью, чтобы индейцы не узнали о его смерти, так как он был очень храбрым человеком и индейцы его боялись. Но хотя смерть Хуана Писарро держалась в тайне, индейцы стали говорить: „Теперь, когда Хуан Писарро мертв“, как если бы кто-то хотел сказать: „Теперь, когда храбрецы мертвы“. Он был действительно мертв». Эпитафия Алонсо Энрикеса де Гусмана была более практична: «Они убили нашего военачальника Хуана Писарро, брата губернатора, двадцатипятилетнего молодого человека, который обладал состоянием в 200 тысяч дукатов».

На следующий день индейцы многократно контратаковали. Отряды индейцев пытались выбить Гонсало Писарро с его позиции на холме напротив террас Саксауамана. «Была страшная сумятица. Все кричали; все смешалось. В бою за свою высоту испанцы победили. Все выглядело так, как будто весь мир собрался у этого холма, сцепившись в ближнем бою». Эрнандо Писарро послал 12 оставшихся у него кавалеристов на подмогу в этом решающем сражении, что вызвало смятение немногих испанцев, оставшихся в Куско. Инка Манко направил подкрепление из 5 тысяч воинов, и «испанцы оказались в очень тяжелом положении с их появлением, так как индейцы были отдохнувшими и нападали решительно». А внизу, в городе, «инки развернули такую яростную атаку, что испанцы уже тысячу раз себя похоронили».

Но испанцы собирались применить европейские методы ведения осадной войны: в течение дня они изготовляли штурмовые лестницы. Когда спустилась ночь, Эрнандо Писарро сам повел отряд пехотинцев на вершину холма. Применяя в своей ночной вылазке штурмовые лестницы, испанцам удалось преодолеть мощные подпорные стены крепости. Индейцы отступили в три большие башни и заняли группу других построек.

В ходе последнего этапа этого ночного нападения имели место два примера огромной личной храбрости. С испанской стороны Эрнан Санчес из Бадахоса (один из 12 кавалеристов, приведенных Эрнандо Писарро в качестве подкрепления) совершал поступки, полные поразительной лихости и щегольства, достойные героя немого кино. Он вскарабкался по одной из штурмовых лестниц, отражая град сыплющихся сверху камней своим щитом, и протиснулся в окно одного здания. Он набросился на индейцев, находившихся внутри его, и заставил их отступить на несколько ступеней вверх по направлению к крыше. Так он оказался у подножия самой высокой башни. Ведя бой вокруг ее основания, он увидел толстую веревку, свисавшую сверху. Положившись на Бога, он вложил в ножны свой меч и начал взбираться наверх, подтягиваясь по веревке с помощью рук и отталкиваясь ногами от гладких тесаных камней. Когда он был на середине пути, индейцы сбросили на него камень «размером с кувшин для вина», но он просто отскочил от щита, который был у него на спине. Он впрыгнул на один из более высоких уровней башни, внезапно появившись в гуще ее перепуганных защитников, высунулся, чтобы другие испанцы могли его увидеть, и призвал их к штурму другой башни.

Сражение за террасы и постройки Саксауамана было тяжелым. «Занялась заря; и весь этот день и следующий тоже мы дрались с индейцами, которые укрылись в двух высоких башнях. Их можно было взять только измором, когда истощатся их запасы воды». «В тот день и ночью они вели тяжелые бои. На заре следующего дня индейцы, находившиеся внутри, стали ослабевать, так как у них кончился весь запас камней и стрел». Их военачальники, Паукар Уаман и верховный жрец Вильяк Уму, почувствовали, что внутри цитадели слишком много защитников и их запасы воды и продовольствия быстро истощаются. «Однажды вечером после ужина, почти в час вечерни, они вдруг появились за пределами крепости, стремительно атаковали своих врагов и прорвали их ряды. Они ринулись вниз по склону горы по направлению к Сапи и стали подниматься к Карменке». Скрывшись за рекой Тульюмайо, они поспешили в лагерь Манко в Кальке умолять о подкреплении. Если оставшиеся 2 тысячи защитников смогли бы удержать крепость Саксауаман, то контратака индейцев могла бы загнать испанцев в ловушку ее мощных стен.

Вильяк Уму перепоручил оборону Саксауамана одному благородному инке, орехону, который поклялся биться с испанцами насмерть. Этот человек почти в одиночку собрал всех защитников, совершая героические подвиги, «достойные любого римлянина». «Этот орехон быстро перемещался, как лев, с одной стороны башни на другую на самом верхнем ее уровне. Он отражал любые попытки испанцев взобраться наверх при помощи штурмовых лестниц. И он убивал тех индейцев, которые пытались сдаться в плен. Он разбивал им головы своим боевым топором и сбрасывал их вниз с башни». Из всех защитников у него одного было стальное европейское оружие, которое делало его равным соперником для нападающих в рукопашном бою. «Небольшой круглый щит прикрывал его плечо; в одной руке у него был меч, а в другой руке, прикрытой щитом, он держал боевой топор; на голове у него был надет испанский шлем». «И каждый раз, когда его люди сообщали ему, что в каком-то месте пробирается испанец, он налетал на него, как лев, с мечом в одной руке и щитом в другой». «Он получил два ранения стрелами, но не обращал на них внимания, как будто ничего не произошло». Эрнандо Писарро организовал все так, чтобы башни подверглись штурму одновременно при помощи трех или четырех штурмовых лестниц. Но он приказал, чтобы отважного орехона захватили в плен живым. Испанцы довели до конца свою атаку при поддержке большого количества индейцев-союзников. Сын Манко писал: «Это сражение было кровопролитным для обеих сторон из-за большого количества индейцев, воевавших на стороне испанцев. Среди них были два брата моего отца, которых звали Инкиль и Уаспар, со своими сторонниками, а также много индейцев-каньяри и чачапойяс». Когда сопротивление индейцев было сломлено, орехон швырнул свое оружие под ноги атакующих испанцев в приступе безумного отчаяния. Он схватил пригоршню земли, запихал ее себе в рот и расцарапал себе лицо от горя, затем он закутал голову плащом и прыгнул с верхнего этажа крепости вниз, навстречу своей гибели, выполняя клятву, данную им Инке.

«После его смерти оставшиеся индейцы отступили, так что Эрнандо Писарро со всеми своими людьми мог войти. Они предали мечу всех, кто находился внутри крепости, а было их 1500 человек». Многие сами бросались вниз со стен. «Так как стены были высоки, те, кто упал первым, разбились насмерть. Но некоторые из тех, кто упал позже, выжили, потому что они приземлялись на огромную груду мертвых тел». Огромное количество трупов лежало незахороненными и служило добычей для грифов и гигантских кондоров. На гербе города Куско, пожалованном ему в 1540 году, были изображены «восемь кондоров, представляющих собой очень больших птиц, похожих на грифов, которые живут в провинциях Перу, в память о том, что, когда крепость была взята, эти птицы спустились с небес, чтобы пожрать погибших там индейцев».

Эрнандо Писарро немедленно расположил в Саксауамане гарнизон из 50 пехотинцев и поддерживающих их индейцев-каньяри. Из города в спешном порядке было доставлено продовольствие и емкости с водой. Верховный жрец Вильяк Уму вернулся с подкреплением, но было уже поздно спасать защитников цитадели. Он провел решительную контратаку, и яростное сражение за Саксауаман продолжалось еще три дня, но испанцев так и не выбили из крепости, и к концу мая они выиграли его.

Обе стороны понимали, что овладение крепостью Саксауаман могло стать поворотным пунктом в ходе осады. У индейцев теперь не было надежной базы, поддерживающей блокаду города, и им пришлось покинуть некоторые отдаленные районы, которые они занимали. Когда контратака на Саксауаман провалилась, испанцы ринулись из цитадели и преследовали деморализованных воинов до самой Кальки. Манко и его военачальники не могли понять, почему их огромная армия не сумела завладеть Куско. Его сын Титу Куси придумал диалог между Инкой и его полководцами. Манко: «Вы разочаровали меня. Вас было так много, а их так мало, и все же они не у вас в руках». На это полководцы ответили: «Нам так стыдно, что мы не осмеливаемся посмотреть тебе в лицо… Мы не знаем причину, разве что наша ошибка заключалась в том, что мы не напали вовремя, а твоя ошибка — в том, что не позволил нам сделать это».

Вполне возможно, что полководцы и были правы. Настойчивое стремление Манко дождаться сбора всей армии означало, что индейцы упустили фактор неожиданности, который им великолепно удавалось сохранять в начале мобилизации сил. Оно также означало, что их профессиональные военачальники не могли нападать, в то время как испанцы услали большую часть своей кавалерии на разведку в долину Юкай. Толпы народных ополченцев не обязательно увеличивали боеспособность национальной армии. Но Манко ясно чувствовал, что до тех пор, пока враг превосходит его людей в оружии, средствах защиты и маневренности, их единственная надежда нанести поражение испанцам состояла в численном перевесе. Тяжелые решительные бои первого месяца осады показали, что не только испанцы могут проявлять чудеса личной храбрости. И опять же, именно их ошеломляющее превосходство в рукопашном бою и маневренность благодаря лошадям сыграли главную роль в завоевании победы. Единственным оружием, в котором индейцы были с испанцами на равных, являлись метательные снаряды (камни для пращей, стрелы, копья и каменные шары, связанные между собой сухожилиями лам), а также заранее приготовленные оборонительные рубежи, такие, как брустверы, террасы, рвы и затопление участков местности. Но и метательные снаряды, и заранее подготовленные оборонительные рубежи редко когда приводили к смерти одетого в доспехи испанца. Так что осада Куско была боем не на жизнь, а на смерть.

Манко можно было также критиковать за то, что он лично не руководил штурмом Куско. Очевидно, он оставался в своем штабе в Кальке в течение всего решающего первого месяца осады. Он использовал свою власть и энергию для того, чтобы достичь почти невозможного: одновременно поднять восстание по всему Перу и организовать продовольственное и иное снабжение огромной армии. Но присутствие Инки было необходимо в Куско. Хотя в его армии и было много выдающихся военачальников, ей не хватало вдохновения, которое ей дал бы лидер такого масштаба, как Чалкучима, Кискис или Руминьяви.

Падение Саксауамана в конце мая ни в коем случае не означало конца осады. Огромная армия Манко формально владела городом еще в течение трех месяцев. Вскоре испанцы узнали, что атаки индейцев прекратились из-за религиозных праздников в каждое новолуние. Они полностью использовали каждое затишье, чтобы снести разрушенные пожаром дома, засыпать вырытые врагом рвы и починить свои собственные укрепления. В течение всего этого времени бои продолжались, причем обе стороны проявляли немалую храбрость.

Один эпизод послужит иллюстрацией типичной дневной стычки. Педро Писарро находился в боевом охранении вместе с двумя другими кавалеристами на одной из сельскохозяйственных террас на краю Куско. В полдень его командир Эрнан Понсе де Леон привез продовольствие и попросил Педро Писарро еще раз объехать патрулируемую территорию, так как ему некого было больше послать. Писарро перехватил немного еды и выехал на другую террасу, чтобы присоединиться к Диего Мальдонадо, Хуану Клементе и Франсиско де ла Пуэнте, которые несли караульную службу.

Пока они все вместе болтали, появились несколько индейских воинов. Мальдонадо поскакал за ними. Но он не разглядел ям, которые вырыли индейцы, и его конь упал в одну из них. Педро Писарро ринулся на индейцев, избегая ям, и дал шанс Мальдонадо и его коню, которые получили серьезные ранения, вернуться в Куско. Индейцы вновь вернулись, чтобы подразнить оставшихся трех испанцев. Писарро предложил: «Быстрее! Давайте прогоним этих индейцев и попробуем поймать кого-нибудь из них. Ямы, которые они вырыли, теперь позади нас». И вся троица бросилась вперед. Двое повернули на полпути и вернулись на свой пост, но Писарро на полном скаку «стремительно помчался за индейцами». В конце террасы у них были вырыты маленькие ямки-ловушки для лошадиных копыт. Когда он попытался повернуть коня, конь попал ногой в ямку и сбросил седока. Один из индейцев поспешил к коню и попытался его увести, но Писарро поднялся на ноги, догнал его и убил колющим ударом в грудь. Конь вырвался и убежал, чтобы присоединиться к другим конным испанцам.

Писарро стал защищаться при помощи меча и щита, сдерживая индейцев, которые подбирались к нему поближе. Его товарищи увидели, что его конь примчался без седока, поспешили к нему на выручку и атаковали индейцев. «Они зажали меня между своих лошадей, велели мне схватиться за стремена и скакали так во весь опор некоторое время. Но вокруг было столько индейцев, что это было бесполезно. Будучи обремененным доспехами и уставшим от борьбы, я не мог бежать. Я закричал своим спутникам, чтобы они остановились, так как я задыхался. Я предпочитал умереть в бою, нежели задохнуться насмерть. Итак, я остановился и повернулся, чтобы сразиться с индейцами, и два моих конных товарища сделали то же самое. Мы не могли отогнать индейцев, которые совсем осмелели, думая, что уже взяли меня в плен. Со всех сторон они испускали громкие вопли, как они обычно делали при захвате испанца или его коня. Габриэль де Рохас, который возвращался назад с 10 кавалеристами, услышал их вопли и посмотрел в ту сторону, откуда доносился шум и звуки боя. Он поспешил туда вместе со своими людьми, и благодаря его появлению я был спасен, хотя и получил серьезные ранения от ударов камнями и копьями индейцев. Так спаслись я и моя лошадь с помощью нашего Господа Бога, который придал мне сил, чтобы бороться и выдержать все напряжение».

В одной из таких стычек Габриэль де Рохас был ранен стрелой: она прошла через нос и достигла нёба. Гарсии Мартину выбили камнем глаз. Сиснерос упал с лошади, и индейцы схватили его и отрезали ему кисти рук и ступни ног. «Я могу засвидетельствовать, — писал Алонсо Энрикес де Гусман, — что это была самая ужасная и жестокая война на свете. Ибо между христианами и маврами есть хоть какое-то взаимопонимание, и в интересах обеих сторон щадить тех, кто захвачен живым в плен, потому что за них можно получить выкуп. Но в этой войне с индейцами ни с одной, ни с другой стороны этого понимания нет. Они умерщвляют друг друга самыми жестокими способами, какие только могут придумать». Этому вторил Сьеса де Леон. Война была «жестокая и ужасная. Некоторые испанцы рассказывают, что большое количество индейцев было сожжено и заколото… Но сохрани нас, Боже, от ярости индейцев, так как ее нужно бояться, когда они дают ей волю!» Но не одни индейцы были жестоки. Эрнандо Писарро приказывал убивать всех женщин, которых они захватывали во время боев. Смысл был в том, чтобы лишить воинов женщин, которые обслуживали их и во многом помогали. «С того времени так и повелось, и эта уловка отлично сработала и вызвала среди врага настоящий ужас. Индейцы стали бояться потерять своих жен, а те боялись погибнуть». Считалось, что эта война против женщин была одной из главных причин ослабления осады в августе 1536 года. Во время одной вылазки Гонсало Писарро встретил отряд, шедший из чинча-суйю, и захватил в плен 200 человек. «Посреди площади всем этим людям отрубили правую руку. Затем их отпустили, и они ушли. Это послужило страшным предупреждением остальным».

Такая тактика также способствовала моральному разложению армии Манко. Подавляющим большинством вражеского войска, собравшегося в горах вокруг Куско, были простые крестьяне со своими женами и люди, присоединившиеся к армии. Небольшое исключение составляли ополченцы, многие из которых получили только самую начальную военную подготовку, являвшуюся частью воспитания каждого инки. Только часть этой разношерстной армии была по-настоящему боеспособна, хотя кормить нужно было всех. К августу крестьяне стали расходиться на посевные работы. С их уходом увеличились потери индейцев в каждом бою с испанцами. Численный перевес был единственной эффективной стратегией Манко, так что сокращение его огромной армии означало, что с дальнейшими военными действиями против Куско, возможно, придется подождать до следующего года. Но Куско был только одной ареной национального восстания. В других районах действия коренных жителей Перу принесли значительно больший успех.

Пока Манко осаждал Куско, он доверил Кисо Юпанки и военачальникам Иллья Тупаку и Пуйю Вильке завоевание центрального нагорья. Другой его полководец, Тисо, уже давно подстрекал к восстанию индейцев в районе Хаухи, и небезуспешно. При первом же намеке на волнения испанцы отправили карательную экспедицию из 60 человек, в основном пехотинцев, под командованием Диего Писарро. Они действовали в районе Хаухи, но Тисо скрылся в джунглях на востоке и явился назад к Манко в Ольянтайтамбо.

Губернатор Франсиско Писарро впервые услышал о нападении на Куско 4 мая, находясь в своей новой столице Лос-Рейес, или Лиме. Он испугался за своих братьев и других испанцев, изолированных в Куско, и немедленно начал организовывать вспомогательные экспедиции. В Хауху он послал 30 человек под командованием капитана Франсиско Морговехо де Киньонеса, который был одним из двух алькальдов Лимы. Этот отряд отправился в глубь страны в середине мая с приказом продвигаться по королевской дороге и занять стратегически важный перекресток недалеко от Вилькасуамана.

Он прошел по мирной местности до Паркоса, важного населенного пункта, расположенного наверху ущелья реки Мантаро. Здесь Морговехо де Киньонес узнал, что местные жители убили пятерых испанцев, ехавших в Куско. Его репрессии были быстрыми и ужасными. Он собрал в доме с соломенной крышей 24 вождей и старейшин Паркоса и заживо сжег их. Таким образом он надеялся запугать местных жителей, чтобы он мог без помех двигаться навстречу Диего Писарро в Уаманге.

Также Писарро отправил еще один отряд из 70 кавалеристов, во главе которого встал его родственник Гонсало де Тапиа. Этот выбрал средний маршрут: испанцы прошли на юг вдоль побережья около 120 миль, а затем поднялись в горы, минуя местечко Уайтара, которое и по сей день украшают развалины времен инков. Отряд перешел через Анды на высоте 15 тысяч футов и повернул на королевскую дорогу севернее Уаманги. Отряд Гонсало де Тапиа пересек пустынную пуну в районе Уайтары, но был пойман индейцами в ловушку в одном из ущелий в верховьях реки Пампас, «одном из самых труднопроходимых мест этого края». Испанцы случайно столкнулись со свежей армией Кисо Юпанки, шедшей на север из Куско.

Эти отдельные отряды двигающихся походным маршем испанцев были соблазнительной добычей для восставших индейцев. Превосходство испанцев, которое они имели благодаря своим лошадям и оружию, было сведено на нет местным ландшафтом. Этот район центральных Анд является одним из таких мест на земле, где ландшафт имеет преимущественно вертикальную направленность: бесконечная череда обрывающихся пропастей, бурные горные потоки, обвалы, оползни и головокружительные спуски. Наконец, здесь у индейцев появился действительно эффективный естественный союзник. «Их стратегия состояла в том, — писал Агустин де Сарате, — чтобы позволить испанцам войти в глубокое узкое ущелье, перекрыть вход и выход из него большим количеством воинов, а затем со склонов ущелья забрасывать их обломками скал и булыжниками до тех пор, пока не перебьют их всех, практически не доводя дело до схватки». Применяя эту тактику, индейцам удалось уничтожить 70 кавалеристов в отряде Тапиа — почти столько же, сколько было в распоряжении защитников Куско. Немногие уцелевшие были отправлены к Инке Манко в качестве пленников.

Кисо продолжал двигаться на север и вскоре встретил отряд из 60 человек Диего Писарро, который шел вниз по течению реки Мантаро в сторону Уаманги. Индейцы вновь успешно воспользовались условиями местности. Кисо поймал в ловушку и истребил весь отряд Диего Писарро недалеко все от того же Паркоса, где Морговехо несколькими неделями раньше сжег вождей и старейшин. Вести об этих больших победах были отправлены Манко вместе с захваченной испанской почтой, оружием, одеждой, головами мертвых врагов, «двумя живыми испанцами, одним негром и четырьмя лошадьми». Гонцы прибыли к Инке вскоре после того, как он узнал о потере Саксауамана в конце мая. Его сын Титу Куси вспоминал большой праздник по поводу этих побед. Чтобы показать, как он ценит заслуги своего полководца-победителя, Манко отправил к нему «самую красивую жену-койю из своего рода и паланкин, который еще больше подчеркнул бы его положение и власть».

Когда Франсиско Писарро узнал о восстании, поднятом Инкой Манко, наследным принцем, которого он возвел на престол и которому так доверял, он прибегнул к уже знакомой тактике поиска соперника-марионетки на пост Инки. Он выбрал принца королевской крови. Вероятно, это был Куси-Римак, который находился вместе с ним в Лиме. «Этого человека второпях короновали и отправили в Хауху под охраной 30 кавалеристов, возглавляемых капитаном Алонсо де Гаэте. Вскоре после этого происпански настроенные янакона стали приносить тревожные слухи о судьбе других экспедиций. Писарро решил, что 30 человек Гаэте были слишком уязвимы. Поэтому в середине июля он послал еще 30 пехотинцев под командованием Франсиско де Годоя, второго алькальда Лимы в 1536 году.

Победитель Кисо Юпанки также двигался к Хаухе. Большинство первых горожан-христиан Хаухи уже уехали на побережье и поселились в новой столице Писарро Лиме, но все же в бывшем городе инков еще оставались христиане. Согласно записям Мартина де Муруа, эти испанцы были слишком самонадеянны, чтобы выставлять часовых или делать приготовления к обороне города. «Однажды на заре появился Кисо Юпанки. Он напал на испанцев так внезапно, что они только успели понять: они окружены со всех сторон. У них даже не было времени одеться, так как они только что проснулись. В этой неразберихе они собрались на храмовой платформе, которая служила им крепостью, со всем оружием, оказавшимся под рукой. Легко можно было представить их смятение, ведь им и в голову не приходило, что индейцы осмелятся напасть на них… Бой длился с утра, когда появились индейцы, и до часа вечерни… И индейцы убили их всех, а также их лошадей и слуг-негров».

Когда 30 пехотинцев под командованием Годоя подошли к Хаухе, им встретилась жалкая фигура верхом на муле. Это был единокровный брат Гаэте Сервантес де Макулас со сломанной ногой. Он и еще один испанец были единственными из отряда Гаэте, кто выжил. А сам он, как стало известно, был убит своими же индейцами-союзниками. Очевидно, Инке-марионетке удалось в пылу сражения переметнуться на сторону своих соотечественников: брат Великого Инки по имени Куси-Римак впоследствии стал выдающейся фигурой в лагере Манко, Франсиско де Годой решил не рисковать, чтобы не разделить судьбу людей Гаэте, Диего Писарро и Тапиа. Он повернул назад и вернулся в Лиму в начале августа «поджав хвост и передал Писарро плохие вести».

К этому времени Кисо сумел уничтожить почти всех испанцев на территории между Куско и океаном, включая жителей Хаухи, а также многих путешественников и энкомендеро по дороге из Куско в Хауху. Он также разгромил три хорошо вооруженных отряда испанской кавалерии общей численностью свыше 160 человек. Единственным отрядом испанцев, находившимся еще в центральных Андах, были те 30 человек, которыми командовал Морговехо де Киньонес. Они продолжали свой путь вниз по течению реки Мантаро, после того как перебили старейшин в Паркосе. На одном перевале они оказались в ловушке, подстроенной индейцами, которые заняли обе стороны глубокого ущелья. Спустилась ночь, и солдаты Морговехо разбили лагерь на берегу реки. Они разожгли походные костры, оставили их гореть и сумели ускользнуть в темноте. До того как эта экспедиция сумела достичь населенного пункта Уаманга, произошло еще одно вооруженное столкновение в ущелье. У солдат не было времени отдыхать. В течение всего следующего дня на склонах горы вокруг селения скапливались вооруженные индейцы, и люди Морговехо увидели несколько красивых паланкинов, в которых, очевидно, находились полководец Кисо Юпанки и члены его штаба. Но испанцы опять скрылись под покровом ночи. Они поднялись в горы позади селения и даже взяли с собой своих рыдающих индианок и янакона, которые боялись репрессий со стороны своих соотечественников, если их хозяева-европейцы погибнут.

Измученная экспедиция теперь предприняла попытку пробраться назад через Анды к побережью. Потянулись долгие дни переходов и боев в ущельях верховьев реки Пампас. Наконец, испанцы достигли последнего ущелья, которое отделяло их от прибрежной равнины, где они могли найти себе прибежище. Но местные индейцы приготовили еще одну засаду.

Когда колонна испанцев вступила на перевал, воздух наполнился эхом боевых кличей воинов. Большинство испанцев оказались в ловушке. Тропинка была для них слишком узка, чтобы на ней драться, и их накрыла завеса летящих камней. Капитан Морговехо соскочил со своей измученной лошади и взобрался на круп коня к другому седоку. Но в этого коня попал обломок скалы: оба наездника были сброшены на землю, и у Морговехо оказалось раздроблено бедро. Командир испанского отряда в течение нескольких часов еще вел бой, прежде чем он и его слуга были убиты. Еще четверо испанцев погибли при переправе через реку, но рассеянные остатки отряда достигли дороги, проходившей вдоль побережья, и вернулись в Лиму. Они были почти единственными, кто остался в живых из около 200 человек, посланных в горы на помощь осажденным в Куско.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как Франсиско Писарро получил вести от своих братьев из Куско, и он боялся, что они, вероятно, уже мертвы. «Губернатор был глубоко обеспокоен ходом событий. Четверо из его военачальников к этому времени были уже убиты вместе с почти двумя сотнями солдат и таким же количеством лошадей». Когда началось восстание, Писарро немедленно предпринял попытку объединить все свои войска в Перу. Алонсо де Альварадо был отозван с его завоевательного похода на индейцев-чачапойяс на северовостоке Перу за Кахамаркой; в конечном счете он вернулся в Лиму с 30 кавалеристами и 50 пехотинцами. Гонсало де Ольмос привел с собой некоторое количество людей и 70 лошадей из Портовьехо на побережье Эквадора; а Гарсиласо де ла Вега, отец историка, оставил свою попытку колонизировать берега бухты Сан-Матео и привел 80 человек назад в Лиму. Единокровный брат Писарро Франсиско Мартин де Алькантара был отправлен с поручением объехать прибрежную равнину, предупредить испанских поселенцев об опасности и собрать их всех в Лиме.

Но Писарро мог искать помощи и за пределами Перу. Его вторжение в страну было только одним щупальцем испанской колонизации обеих Америк. Сначала Писарро надеялся подавить восстание собственными силами: в июле он послал Хуана де Панесу в Панаму, чтобы купить оружие и лошадей на 11 тысяч марок из его собственных средств, которые там хранились. Но вскоре он понял, что восстание приняло слишком большой размах, и решил обратиться за помощью ко всем испанским губернаторам в обеих Америках. В отчаянии он даже написал 9 июля письмо Педро де Альварадо, губернатору Гватемалы, человеку, который предпринял попытку вторжения в Кито, подвергся унижениям и всего лишь восемнадцать месяцев назад был выкуплен с помощью Писарро. Теперь Писарро обращался к нему с красноречивой просьбой: «Инка осадил город Куско, и в течение пяти месяцев я уже не получаю известий об испанцах, находящихся в нем. Страна настолько разорена, что местные вожди уже не служат нам, они выиграли у нас уже не одно сражение. Это вызывает во мне такую глубокую печаль, что она поглощает всю мою жизнь». Диего де Аяла отвез это письмо в Гватемалу и поплыл дальше в Никарагуа, где он в конце концов навербовал много хороших солдат. В это же самое время судья Кастаньеда проезжал через Панаму по пути в Испанию, и Паскуаль де Андагойя написал в конце июля императору из Панамы, что «владыка Куско и всей страны поднял восстание». «Восстание распространилось от провинции к провинции, и все они охвачены мятежом. Восставшие вожди уже появились в 40 лигах от Лимы. Губернатор Писарро просит о помощи и получит ее отсюда, насколько это возможно».

Весть о восстании в Перу постепенно достигла самой Испании. В начале февраля 1536 года пожилой епископ Тьерры Фирме Берланга, который только что вернулся из Перу, где он был по поручению короля, доложил королю Карлу, что губернатор Писарро позволяет своим конкистадорам нарушать королевские указы относительно хорошего обращения с коренным населением. Он также передал зловещее сообщение о том, что «губернаторы использовали в своих целях Инку, владыку Куско, и так же поступали и другие испанцы, которым этого захотелось». В апреле Гаспар де Эспиноза написал из Панамы королю о первых убийствах отдельных испанцев в районе Куско. Но вести об осаде Куско достигли той стороны Атлантики не раньше конца августа. В первых сообщениях о мятеже говорилось, что «это восстание спровоцировал Эрнандо Писарро, так как говорят, что он подверг пыткам главного вождя, чтобы тот дал ему золото и серебро».

Инка Манко, обрадованный победами Кисо, приказал ему спуститься с гор к Лиме и «уничтожить город, не оставив ни одного целого дома, и убить всех испанцев, которых он там найдет», за исключением самого Писарро. Но Кисо хотел обеспечить безопасность своего тыла. Поэтому весь июль он занимался вербовкой новобранцев среди индейцев племени хауха, уанка и яуйо, пытаясь убедить эти племена, враждебно настроенные по отношению к инкам, присоединиться к восстанию. По понятным причинам Кисо не хотел воевать с испанцами на равнинной местности — к тому же он не был знаком с окрестностями прибрежной равнины, — пока у него не будет значительного численного превосходства. Ему удалось собрать большую армию за счет племен, живущих на западных склонах Анд, и в конечном счете он привел свою огромную разношерстную армию к самой низкой горной цепи в предгорьях Анд, откуда в неясной дымке были видны воды Тихого океана. Самую первую весть о приближении индейцев привез Диего де Агуэро. Он «первым прибыл в Лос-Рейес и сообщил, что индейцы все вооружились и пытались поджечь его усадьбу в деревне, что приближается огромная армия индейцев. Эта весть повергла весь город в ужас, тем более что в нем находилось очень мало испанцев». Губернатор Писарро отправил 70 кавалеристов под командованием Педро де Лермы попытаться предотвратить спуск индейцев на равнину. Произошел жестокий бой, в котором многие индейцы расстались с жизнью, «был убит один испанский всадник, и много других получили ранения, а Педро де Лерме выбили зубы». Индейская армия продолжала надвигаться на город европейцев.

«Когда губернатор увидел такое количество врага, у него не было сомнений в том, что все кончено». Воины армии Кисо продвигались по равнине, а некоторые даже заходили в дома на окраине города. Но «кавалеристы спрятались в засаде, и в соответствующий момент они бросились в атаку, убивая и пронзая копьями индейцев в большом количестве, пока они не отступили и не попрятались в холмах. Ночью было выставлено сильное охранение, а кавалерия патрулировала город». Кисо переместил свою армию на крутобокий, похожий на сахарную голову холм Сан-Кристобаль, расположенный по другую сторону реки Римак от центра Лимы. В настоящее время этот холм покрыт пыльными трущобами, он словно темная бородавка, выступающая на теле современного города. Другой холм заняли воины, которые были родом из долин провинции Атавильо к северо-востоку от Лимы. Эти люди были более привычны к равнинной местности и насыщенной атмосфере Лимы, чем их соратники из высокогорных племен. Другие индейцы расположились на холмах между Лимой и портом, находившимся на расстоянии нескольких миль от города Кальяо. Таким образом, испанское поселение было окружено и почти отрезано от морских коммуникаций.

Испанцы отчаянно стремились выбить воинов Кисо с холма Сан-Кристобаль. Кавалерия была бесполезна против его крутых склонов. Смелое ночное нападение, обычно приносящее успех, «так как индейцы очень трусливы ночью», казалось самоубийством, если учитывать крутизну склонов холма, занятого таким многочисленным врагом. И тем не менее пять дней было потрачено на подготовку к такому нападению. «Было решено построить щит из досок для защиты от камней. Но когда его сделали, оказалось, что его невозможно нести».

И как обычно, во время осады подверглась испытанию верность индейских слуг своим хозяевам-испанцам. «Многие слуги-индейцы ушли питаться и жить и даже воевать против своих хозяев на стороне врага, но ночевать они приходили в город». Франсиско Писарро заподозрил в предательстве свою наложницу-индианку. Первая любовь Писарро Донья Инес обвинила сестру Атауальпы Асарпай, которая «жила в доме губернатора», в том, что та поощряла осаждающих. «Итак, без дальнейших рассуждений он приказал задушить ее гарротой и таким образом убил ее, тогда как мог посадить ее на корабль и отправить в ссылку». Но, с другой стороны, в городе были «дружески расположенные к испанцам индейцы, которые очень хорошо воевали. Благодаря им кони не испытывали перенапряжения, чего они не смогли бы выдержать».

На шестой день осады Лимы индейский главнокомандующий решил положить конец тупиковой ситуации и начать кровопролитное наступление на город. Это был критический момент восстания, попытка сбросить испанских захватчиков в Тихий океан. Кисо Юпанки «принял решение силой войти в город и захватить его или погибнуть во время штурма. Он обратился к своим войскам с такими словами: „Сегодня я намереваюсь войти в город и перебить в нем всех испанцев… Все, кто пойдет вместе со мной, должны при этом понимать, что если я погибну, то и все погибнут, а если я спасусь, то спасутся все“. Индейские военачальники поклялись сделать так, как он сказал». Кисо Юпанки также пообещал своим людям отдать им на потеху тех немногих испанских женщин, которые находились в то время в Лиме. Вероятно, их было не более 14, включая трех крестных матерей Франсиски Писарро. «Мы заберем их жен, женимся на них и создадим расу воинов». Испанцы сами усердно создавали такую расу метисов с того самого дня, когда они впервые ступили на землю Перу, но их союзы с индианками не имели своей целью улучшение наследственности.

Кисо Юпанки планировал напасть на Лиму одновременно с трех сторон. Сам он двигался с восточных холмов; индейцы из провинции Атавильо, из северной и центральной сьерры шли по дороге вдоль побережья со стороны Пачакамака. Самый главный удар должны были нанести инки под командованием самого Кисо. Он был великолепен и полон безрассудной храбрости, но эта атака была так же тщетна, как и усилия французов в Ажинкуре, англичан в Балаклаве или конфедератов в Геттисберге. «Вся армия индейцев пришла в движение, и по огромному количеству их боевых знамен испанцы поняли, что они полны решимости. Губернатор Писарро приказал кавалерии построиться в два эскадрона. Он взял под свое командование один эскадрон, который спрятался в засаде на одной из улиц. Второй эскадрон находился в засаде на другой улице. К этому времени враг уже двигался по открытой равнине у реки. Это были великолепные отборные воины. Их возглавлял генерал с копьем в руке. Он переправился через оба притока реки в паланкине.

«Как только враг появился на улицах города и на стенах, кавалерия вырвалась из засады и решительно атаковала индейцев. Так как местность была ровная, они мгновенно разбили их наголову. На месте сражения остался мертвый генерал и 40 других военачальников и вождей вместе с ним, как будто бы наши специально их выбирали. Но они были убиты, потому что шли впереди своих воинов и приняли на себя первый удар атаки. Испанцы продолжали наносить раны и убивать индейцев до самого подножия холма Сан-Кристобаль, где встретили сильное сопротивление со стороны их укрепления». Инка Манко потерял своего самого удачливого военачальника, доблестного Кисо Юпанки.

После гибели в кровавой бойне сразу такого большого количества командиров дух борьбы покинул индейцев. Более проворные, испанцы планировали уже ночное нападение на холм Сан-Кристобаль, но индейская армия растаяла в горах, прежде чем такая попытка была предпринята. Индейцы из горных районов чувствовали себя неуютно в горячей, насыщенной атмосфере побережья: их легкие были развиты для того, чтобы жить на большой высоте. Они отчаялись изгнать Писарро из его прибрежного города: превосходство испанских всадников было слишком велико на плоской, открытой равнине, расположенной на уровне моря. Прибрежные племена явно не хотели присоединяться к восстанию, поднятому против захватчиков в высокогорных районах, к тому же испанцы в Лиме предусмотрительно посадили под замок многих «курака», вождей прибрежных общин и их объединений.

В это же самое время у испанцев, осажденных в далеком Куско, были две неотложные задачи. Одна — попытаться сообщить своим соотечественникам на побережье, что они еще живы. Другая — смело наносить удары по штабу Инки, чтобы попытаться уничтожить людей, руководящих осадой. Группа горожан уговорила Эрнандо Писарро послать 15 лучших всадников на побережье по неожиданному маршруту: на юг от плоскогорья, а затем на запад через Арекипу. В эту группу из 15 человек вошел весь «цвет личного состава», отважные молодые люди, такие, как Педро Писарро, Алонсо де Меса, Эрнандо де Альдана, Алонсо де Торо и Томас Васкес. Эти отобранные люди рассматривали свою миссию как отправку на верное самоубийство. Алонсо Энрикес де Гусман думал, что его включили в этот отряд, потому что у Эрнандо Писарро была к нему личная неприязнь и он желал ему смерти. В конце концов, делегация во главе с королевским казначеем Рикельме убедила Писарро, что отъезд этих прекрасных бойцов серьезно ослабит оборону города. Эрнандо мудро отозвал свой приказ, и эти 15 избежали участи быть уничтоженными в индейской засаде.

Теперь Эрнандо Писарро попытался нанести удар по самому Инке. Он узнал, что Манко переместился из Кальки в Ольянтайтамбо, дальнюю крепость, расположенную в 30 милях вниз по течению рек Вильканота, Юкай и Урубамба. Писарро собрал всех своих самых лучших воинов: 70 кавалеристов, 30 пехотинцев и большой отряд индейцев-союзников. Габриэль де Рохас остался в Куско с менее боеспособными испанцами. Эрнандо Писарро с большими трудностями повел свой отряд вниз по течению реки Юкай, так как эта река постоянно извивалась между крутых скалистых берегов своей долины. «Через нее надо было переправляться раз пять или шесть, и каждый раз брод защищали индейцы». Наконец, после непрерывных боев испанцы достигли Ольянтайтамбо, и их ужаснуло зрелище массивных серых стен. «Когда дошли до Тамбо, мы обнаружили, что это очень хорошо укрепленная крепость, представляющая собой устрашающее зрелище».

Огромные руины стоят, почти полностью нетронутые, и по сей день, демонстрируя превосходное искусство каменщиков-инков. Ниже крепости на дне небольшой долины расположен город Ольянтайтамбо. Это один из немногих сохранившихся образцов градостроительства инков, в котором остались нетронутые временем основания стен и сетка улиц. Каждый городской квартал инков состоял из двух участков с выходами на продольные улицы. В домах, в которых когда-то жили инки, все еще живут люди. Сохранились даже названия кварталов инков, а также названия зданий, в которых раньше жили аклья и избранные священнослужительницы. Город состоял из пяти террасированных и окруженных стенами частей, расположенных симметрично в форме трапеции, то есть в форме скошенного по бокам четырехугольника, столь любимого инкскими архитекторами. Рядом с городом бежит речка Патаканча, впадающая в Вильканоту, а за ней выступает огромная скала. На уступе этой скалы и стояла крепость-храм Ольянтайтамбо. Волнообразные гранитные подпорные стены охватывают крутой склон ближе к концу уступа, в то время как склон, обращенный к городу, разлинован огромными ступенями 17 широких террас. Наверху — обнесенные стенами укрепления, что является редкостью в архитектуре инков, а внутри этой цитадели находится платформа, облицованная семью огромными монолитами из светлого порфира, каждый из которых имеет ширину около 11 футов. Снизу кажется, что весь склон украшен правильными рядами каменной кладки (фото 33, 34).

Солдаты из отряда Эрнандо Писарро заняли плоский участок равнины между городом и рекой Юкай. Из-за того, что Ольянтайтамбо расположен вблизи лесов бассейна Амазонки, Манко набрал в свою армию лучников из племен, обитающих в джунглях. Один из солдат Писарро так описывал храбрость этих наводящих ужас дикарей: «Они не знают, что такое бегство от врага; они продолжают выпускать свои стрелы, даже когда уже умирают».

Город и крепость были полны этих лучников, засевших на каждой террасе. За рекой находились инки с пращами. «Таким образом, инки вели с ними бой с трех сторон: с горного склона, с другого берега реки и со стороны города… Инка находился в самой крепости вместе с множеством хорошо вооруженных воинов». «Против нас они собрали такое количество людей, что они не могли поместиться на склонах гор и на равнинах». Наверх к крепости вела одна-единственная лестница. Ворота у ее подножия были заложены каменной кладкой так, что индеец мог пролезть через них только на четвереньках. Два конкистадора старшего возраста смело выехали вперед на своих лошадях к стенам города, но «было удивительно видеть, как на них обрушился поток стрел, когда они повернули назад, и слышать воинственные крики индейцев». Другая группа всадников попыталась атаковать террасы внизу цитадели. Но защитники «сбросили на нас столько булыжников и пустили в нас столько камней из пращей, что даже если бы нас, испанцев, было гораздо больше, мы все были бы убиты». Один из камней сломал круп головной лошади. Она перевернулась и, лягаясь, пятясь назад и падая, раскидала всех лошадей, которые следовали за ней. Эрнандо Писарро предпринял попытку послать отряд пехотинцев захватить высоты над крепостью, но европейцы были отброшены назад градом камней. Пока испанцы пребывали в нерешительности, индейцы напали на них. Они ринулись на равнину с «такими громкими криками, что казалось, будто осыпается гора. Со всех сторон вдруг появилось столько людей, что каждый видимый отрезок стены оказался заполненным индейцами. Враг вступил в яростную борьбу с [людьми Писарро], которая была с обеих сторон беспощадной, как никогда». У индейцев появилось много испанского оружия, и они учились эффективно применять его. «Свирепый вид некоторых из них с кастильскими мечами и щитами в руках, с испанскими шлемами на головах производил большое впечатление. Один из индейцев, вооруженный таким образом, осмелился напасть на всадника, чтобы заслужить славу героя, и пал от удара копьем. Сам Инка появился среди своих воинов верхом на коне с копьем в руке, управляя своей армией». Индейцы даже попытались применить захваченные аркебузы, порох для которых приготовили взятые в плен испанцы. И здесь Манко применил другое свое секретное оружие. Незаметно для испанцев инкские инженеры отвели воды реки Патаканчи по заранее подготовленным каналам, чтобы они затопили равнину. Вскоре испанские кавалеристы обнаружили, что вокруг них поднимается вода, которая в конечном итоге достигла подпруг их коней. «Почва так размокла, что лошади не могли участвовать в бою». «Эрнандо Писарро понял, что невозможно взять этот город, и приказал отступить».

Спустилась ночь, и испанцы попытались ускользнуть под покровом темноты, оставив свои палатки у подножия Ольянтайтамбо. Но колонна всадников была замечена, «и индейцы налетели на них с оглушительными криками, „…“ хватая лошадей за хвосты». «Они с яростью напали на нас на речной переправе с горящими факелами в руках… У этих индейцев есть одна особенность: если они побеждают, то становятся прямо демонами, но если же они бегут, то похожи на мокрых куриц. А так как в этот момент они одерживали победу, то при виде нашего отступления они пустились нас преследовать с большим воодушевлением». Индейцы насыпали на дорогу колючих стеблей агавы, которые травмировали лошадей. Но испанцы все же сумели выбраться той ночью из долины Юкай и на следующий день с боями проложили себе дорогу назад в Куско. Титу Куси писал, что индейцы смеялись от души над неудачей испанцев, и испанцы знали, что поражение такой крупной экспедиции подняло боевой дух индейцев. «Инка чрезвычайно огорчился, что Эрнандо Писарро уехал, так как был уверен, что промедли он еще один день, и ни одному испанцу не удалось бы скрыться. По правде говоря, всякий, кто видел, как выглядит эта крепость, ничему другому и не поверил бы, „…“ так как „…“ в таких случаях, когда кони не могут вступить в бой, индейцы — самые деятельные люди в мире».

Индейцы явились причиной неожиданного подъема боевого духа испанцев, осажденных в Куско. Спасательные экспедиции, посланные Франсиско Писарро, везли донесения и письма. Они были доставлены Манко, который собирался сжечь их. Но в лагере Инки находился один хитрый испанец, который предложил использовать эти письма более эффективно: их следует порвать и доставить осажденным, чтобы показать им, какая судьба постигла их соотечественников. С этой целью группа индейцев появилась на вершине холма Карменка утром 8 сентября. Эрнандо Писарро вместе с другими всадниками тут же выехали за ними в горы в погоню. На обратном пути они обнаружили, что индейцы оставили два мешка, в которых находились высушенные головы шестерых испанцев и разорванные остатки тысячи писем. Манко не сумел оценить всю важность письменных средств связи. Появление этих писем — пусть даже и таким жутким образом — чрезвычайно воодушевило осажденных. Они узнали, что испанцы все еще удерживали Лиму и пытались оказать им помощь. Они также узнали из одного письма, «почти целого, от нашей государыни императрицы», что Карл V одержал победу над неверными в Тунисе. Алонсо Энрикес де Гусман получил личное письмо от Франсиско Писарро, датированное 4 мая, в котором старый губернатор признавался: восстание Инки «вызвало во мне большую озабоченность и по причине ущерба, „…“ который оно нанесет службе императору, и из-за опасности, в которой вы оказались, и из-за всех неприятностей, которые оно навлечет на меня в моем немолодом возрасте». Получение этих писем положило конец всяким попыткам наладить связь с побережьем. Испанцы в Куско могли только надеяться, что их соотечественники переживут мятеж и, в конце концов, придут к ним на помощь.

Инка Манко, воодушевленный поражением испанцев под Ольянтайтамбо, попытался вновь собрать армию, которая почти захватила Куско четырьмя месяцами раньше. Крестьяне, которые тогда вернулись в свои деревни, были снова призваны на службу, чтобы предпринять новое нападение на город до начала сезона дождей. К этому времени испанцы уже наладили свою жизнь в разрушенном и опустошенном городе. Они починили крыши некоторых домов, заменив соломенные крыши менее горючими плоскими крышами из торфа и деревянных балок. Когда осада достигла своего пика, они держали своих коней постоянно оседланными и взнузданными, и каждый испанец выходил каждую ночь в дозор. Теперь же осажденные несли караульную службу через ночь и знали, что им нужно опасаться ночных нападений только в полнолуние, так как в новолуние индейцы были заняты религиозными церемониями. Наиболее остро для осажденных стояла проблема продовольствия. «Самым большим испытанием, пережитым христианами, был невероятный голод, от которого некоторые умерли. Ибо индейцы предусмотрительно сожгли все здания, в которых содержались продовольственные припасы». Эрнандо Писарро удалось собрать небольшой урожай кукурузы, посаженной индейцами в нескольких милях к северо-западу от Куско. Отряды кавалерии сопровождали колонны индейцев-союзников, которые несли кукурузу в город и отражали нападения воинов армии Манко, пытавшихся помешать проведению этой операции. Но этой кукурузы было недостаточно. Могли пройти месяцы, прежде чем с побережья пришло бы спасение, и испанцы, не имевшие возможности заниматься интенсивным земледелием, срочно нуждались в продовольствии, чтобы избежать голодной смерти в этот период. Когда осада закончилась, испанские власти опросили «кипу-камайоков» (инкских счетоводов). Они сообщили, что некоторые крупные военачальники инков переходили на сторону испанцев вместе с большими отрядами воинов. Среди них был Паскак, двоюродный брат и враг Манко, которого Эрнандо Писарро назвал «предводителем индейцев», который был с ним во время обороны Куско. От этих предателей испанцам стало известно, что «люди Инки Манко доставили свыше тысячи голов скота, кукурузу и другое продовольствие» и что все это находилось недалеко от Куско. Эрнандо Писарро немедленно послал Габриэля де Рохаса с 70 всадниками захватить этих лам, совершив набег на район Канчас по дороге в колья-суйю. Педро Писарро написал об этом набеге: «Мы поехали и оставались там двадцать пять или тридцать дней; мы согнали почти 2 тысячи голов скота [лам] и вернулись с ними в Куско, ни разу не попав в серьезную переделку». Захват продовольствия придал мужества осажденным. Эрнандо Писарро немедленно отправил еще одну — на этот раз шестидневную — грабительскую и карательную экспедицию в кунти-суйю, на юго-запад от Куско. Ее целью было отомстить за убийства Симона Суареса и других энкомендеро в начале восстания. «Но мы не смогли поймать никого, на кого мы могли бы обрушить наказание. Поэтому мы забрали продовольствие и вернулись».

Эти дерзкие набеги спасли осажденных испанцев от голодной смерти. Хотя они и имели огромный успех, они были расчетливо рискованными и чуть ли не гибельными. Как только Манко узнал, что лучшие кавалеристы покинули город, он ускорил свою мобилизацию. Испанцы, оставшиеся в Куско, с тревогой узнавали о передвижениях врага. Гонсало Писарро отправился в ночную разведку, чтобы захватить пленных, у которых под пытками можно было бы получить информацию. Он с 18 всадниками въехал на плато к северу от города и, сам того не ведая, проехал в темноте между двумя большими частями армии Манко. Испанцы заночевали, разделившись на два небольших отряда под командованием Гонсало Писарро и Алонсо де Торо. Когда занялась заря, они обнаружили, что стоят лицом к лицу с врагом: перед Торо стоял контингент из северной части империи, а перед Писарро — отряд лично набранных Манко рекрутов, самые лучшие воины его армии. В ходе непрекращающегося боя испанские кавалеристы вскоре поняли, что им нужно попытаться скрыться в Куско, но у индейцев на этот раз было преимущество. Они измучили людей Писарро непрерывной схваткой. Храбрые индейцы хватали испанских лошадей за хвосты, в то время как наездники пытались освободиться, нанося им удары мечом. Испанцы продвигались шаг за шагом через скопление индейцев и были на грани изнеможения. Их спасли индейцы-союзники; некоторые из них добежали до города, чтобы предупредить Писарро об отчаянном положении, в которое попал его брат. Эрнандо срочно принял меры — собрал жителей города, а затем выехал со всеми оставшимися в Куско кавалеристами: всего их было 8. Они трусцой и галопом проскакали 3 или 4 мили до места схватки. Они рассеяли индейскую армию своей неожиданной атакой. Одновременно подъехали и люди Торо, так что испанцы получили возможность вернуться в город, измученные и сильно потрепанные.

По всеобщему мнению, это был самый тяжелый момент в жизни осажденных горожан. В один прекрасный день индейцы возобновят свои атаки на город и обнаружат, что у его защитников мало продовольствия, что их лошади ранены, а значительная часть боеспособных солдат отсутствует, отправившись в кунти-суйю. Испанцы отреагировали на такую критическую ситуацию характерным для них образом: они решили собрать всех здоровых лошадей и напасть той самой ночью на стягивающиеся силы индейцев. Объектом нападения были личные воинские части Манко, цвет его армии. Атака застала их врасплох. Гонсало Писарро перехватил большое количество индейцев, когда они пересекали равнину между двумя горами, и перебил их с особой жестокостью «в одном из самых зрелищных боев, виденных когда-либо». Эта вылазка закончилась тем, что его кавалеристы, заехав на лошадях в озеро Чинчерос, кололи копьями барахтающихся в воде индейцев, как рыбу. Эрнандо Писарро столкнулся с отрядом лесных лучников из охраны Инки и уничтожил их всех, несмотря на раны, которые они нанесли своими стрелами его коню и коням других испанцев. Испанцы вновь захватили инициативу в свои руки и, деморализовав отряды личной охраны Манко, лишили индейцев возможности напасть на них. Чтобы закрепить свою победу и нанести удар по психологии противника, они опять отрубили кисти рук у сотен пленников на площади в Куско.

Осада зашла в тупик. У осажденных было достаточно провизии, чтобы пережить сезон дождей, но они были слишком слабы, чтобы прорваться сквозь окружение. Люди Манко убедились, что ударами в лоб им не захватить Куско. Очевидно, они надеялись поймать испанцев в ловушку в ходе какой-нибудь военной операции и «ждали весну (1537 года), чтобы собрать более мощную армию и завершить изгнание испанцев». Но они не достигли главной цели восстания: уничтожить захватчиков в столице империи».

Пока события в горах временно находились в тупике, равновесие сил в Перу изменилось в пользу испанцев благодаря прибывшему по морю пополнению. Первый посланец Писарро задержался на три месяца, собирая людей и снаряжая корабли в Панаме. Поэтому отчаявшийся губернатор послал в конце сентября Хуана де Беррио со своими аккредитивами и дальнейшими мольбами о помощи. Старый Франсиско де Баррионуэво написал из Панамы в Испанию письмо в своей обычной грубой манере: «Беррио говорит, что в Лиме полно бесполезных людей: одни из них ранены, другие больны, третьи изнежены и слабы — и нет мужчин, которые могли бы выйти против индейцев… Кто действительно нужен, так это мужчины, которые смогут выдержать испытания и голод! Там полно неженок!» Более отважные мужчины стали прибывать к Писарро к концу 1536 года. Собственные люди Писарро вернулись с побережья Эквадора, и приехал Алонсо де Альварадо с 80 конниками из своей экспедиции к индейцам-чачапояс. Другие испанские губернаторы тоже отреагировали. «Педро де лос Риос, брат губернатора, находившийся в Никарагуа, приплыл на большом галеоне с людьми, лошадьми и оружием». Великий Эрнан Кортес прислал из Мехико «на одном из своих кораблей под командованием Родриго де Грихальвы много оружия, боеприпасов, конской сбруи, шелковых тканей и шубу из куньего меха». Гаспар де Эспиноза, губернатор Панамы, прислал людей из Панамы — Номбре-де-Дьоса и Истмуса. В сентябре председатель Аудиенсии — судебной администрации в Санто-Доминго на острове Эспаньола — прислал своего брата Алонсо де Фуэнмайора с 4 кораблями, на которых приплыли сотня кавалеристов и 200 пехотинцев.

Когда второе воззвание Писарро достигло островов Карибского бассейна в ноябре, с Эспаньолы отплыли еще 2 корабля, а председатель Аудиенсии написал: «Наша помощь на настоящий момент составляет 400 испанцев, 200 испаноговорящих негров, которые очень хороши в бою, и 300 лошадей». Но этот, вызывающий чувство гордости, отряд зря потратил три месяца в попытках приобрести корабли на Тихоокеанском побережье и достиг Перу не раньше середины следующего года. Хуан де Беррио, наконец, навербовал 4 корабля добровольцев, но не сумел прибыть в Перу раньше февраля 1537 года. Даже королевская власть в Испании отозвалась на призывы Писарро: в ноябре королева отправила капитана Перансуреса с 50 аркебузьерами и 50 арбалетчиками. Инка Манко пытался изгнать захватчиков, которых поддерживали ресурсы огромной империи, и он не мог надеяться на успех, столкнувшись с ее объединенными усилиями.

Глава 11

РЕКОНКИСТА

Инка Манко надеялся вновь собрать свою огромную армию для новой попытки захватить Куско после сезона дождей в 1537 году. Но теперь он уже действовал не на пустом месте: две мощные армии испанцев шли на выручку городу.

К северу от Перу просьбы Франсиско Писарро о помощи привлекли достаточно добровольцев, чтобы организовать ошеломляюще мощную экспедицию в горы. Губернатор был пессимистично настроен относительно шансов своих братьев остаться в живых в Куско, но ему нужно было заново завоевывать Перу. Главнокомандующим этой спасательной экспедиции был Алонсо де Альварадо, который был отозван из своего колонизаторского похода на индейцев-чачапояс на северо-востоке Перу. 8 ноября 1536 года он вышел из Лимы с отрядом в 350 человек, среди которых были превосходно экипированные всадники (более 100 человек) и 40 арбалетчиков. Индейцы под командованием Иллья Тупака храбро пытались не допустить продвижения вперед этого сильного отряда. Когда он углубился в горы в 25 милях к востоку от Лимы, у испанцев произошло «чрезвычайно жестокое сражение с индейцами». Солдат по имени Хуан де Туруэгано написал своему другу в Севилью: «Христиане захватили живьем в плен 100 индейцев и 30 из них убили. Некоторым пленным они отрубали руки, другим отрезали носы, а у женщин — груди. Затем они отправили их назад, к своим, чтобы все, кто собирался продолжать восстание, увидели, что они тоже могут попасть под нож». Алонсо де Альварадо использовал ту же самую тактику нанесения увечий, что и Эрнандо Писарро в Куско: такая тактика запугивания была самым последним психологическим оружием испанцев. 15 ноября снова произошел бой с индейцами на перевале Ольерос, но колонна Альварадо проследовала в Хауху. Осторожный военачальник задержался там на месяц в ожидании других сил подкрепления. Проводя время в Хаухе, он занимался грязными делами: вымогательством, пытками индейцев с целью получения сведений об испанцах в Куско, а также сгонял в Хауху носильщиков, которые заменили бы индейцев из прибрежных районов, умерших от холода во время перехода через Анды.

Кульминация осады Лимы: смерть генерала Кисо Юпанки.


Племя индейцев-уанка, проживавшее в Хаухе, которое приветствовало Писарро в 1533 году и отказалось помогать Кискису в 1534-м, с большой неохотой присоединилось к восставшим, когда полководцы Манко вытеснили испанцев с гор. Теперь вожди Хаухи стали верными союзниками испанцев в их реконкисте. Туруэгано писал, что два дружески настроенных вождя Хаухи сопровождали колонну Альварадо, «и эти касики сами сжигали всех индейцев, которых захватывали в плен, если они были орехонами, если они были инками и если они подстрекали к восстанию». После сражения 15 ноября «они убили тысячу орехонов и захватили много их добра». Многие перуанские племена все еще ненавидели инков сильнее, чем испанцев.

Наконец, к Альварадо подошло пополнение в виде еще 200 испанцев под командованием Гомеса де Тордойя. Все они были новичками, только что прибывшими из Панамы и Испании. Альварадо задержался еще на месяц, а затем медленно тронулся в путь по направлению к Куско. Если индейцы не сумели победить 190 человек под командованием Эрнандо Писарро в Куско, было мало надежды на то, что это им удастся в бою против 500 бойцов Альварадо. Но они все же попытались. Огромное количество индейцев предприняли еще одну решительную атаку на колонну испанцев, когда она шла по каменному мосту Румикача через реку Пампас недалеко от Вилькасуамана. После того как они убили нескольких испанцев и множество их индейских союзников, они были отброшены назад, но продолжали изнурять христиан мелкими стычками по пути их следования на восток в сторону Абанкая.

Другая испанская армия, стремившаяся к Куско, представляла собой экспедицию Диего де Альмагро, возвращавшуюся из Чили. Когда двадцать месяцев тому назад Альмагро покидал Куско, никто не знал, принадлежит ли город к его губернаторским владениям или же подпадает под юрисдикцию Франсиско Писарро. В различных королевских указах говорилось, что Писарро надлежит править территорией, простирающейся на 270 лиг от места первой высадки испанцев на острове Пуна. Но не было уточнения: то ли это расстояние должно отмеряться точно по широте, то ли в юго-восточном направлении вдоль линии побережья. А также не было никакой подсказки, как высчитать это расстояние через Анды с помощью примитивных геодезических методов того времени в стране, охваченной восстанием. Эти неясности привели к многим годам гражданской войны и насильственной смерти обоих губернаторов, бывших партнеров, которые задумали и первыми организовали открытие и завоевание Перу.

Когда Альмагро отправился в Чили, то все надеялись, что он обнаружит там достаточно богатств на подвластной ему территории, чтобы и он, и его соратники забыли о Куско. Они получили свою долю при распределении первой награбленной добычи в городе, и это могло бы их удовлетворить. Но экспедиция в Чили принесла одно лишь разочарование. Никто тогда и не подозревал, что на Боливийском плоскогорье скрыты сказочные серебряные копи Потоси. Вместо этого Альмагро со своими людьми, ожесточенными и разочарованными, вернулся назад через ужасную пустыню Атакама после многих месяцев тяжелого похода. Оказалось, что на подвластной Альмагро территории, Нью-Толедо, нет ни красивых городов, ни легкой добычи.

Когда люди Альмагро вновь появились на территории Перу, от индейцев до них стали доходить слухи о восстании и осаде Куско. Гонсало Фернандес де Овьедо, чьему перу принадлежит длинный отчет о чилийской экспедиции, писал, что Альмагро поспешил вперед, чтобы получить более точные сведения. Добравшись до Арекипы, он начал переписку с Инкой Манко. Полный желания установить тесные взаимоотношения, но несколько смущенный разницей в возрасте, Альмагро нашел компромисс, обращаясь к молодому Инке: «Мой возлюбленный сын и брат». За этим последовало письмо, которое было образцом тактичности. Альмагро сказали, что Манко держит в плену Эрнандо Писарро и других испанцев, поэтому он умолял Инку воздержаться от расправы с ними до его приезда. Он выражал Инке сочувствие: «…христиане нанесли тебе много оскорблений, разграбили твое имущество и дом и отняли твоих любимых жен». Виновники, конечно, понесут наказание именем короля, и Манко, вероятно, простят его вину в разжигании восстания при условии, что он прекратит его сейчас. Альмагро попытался нарисовать картину своего собственного могущества, многократно его преувеличив: будто бы в его распоряжении есть «тысяча воинов-христиан и 700 лошадей», и он «со дня на день ожидает прибытия еще 2 тысяч человек». Но этому противоречит следующее его признание: «Я иду из далекой страны, и все припасы у меня израсходованы, так что мне нечего послать тебе в подарок. Мне прекрасно известно, что у тебя много кастильских тканей и вин, и у тебя ни в чем нет недостатка. И тем не менее я везу тебе шубу, чтобы она защищала тебя от холода. Я вручу ее тебе, когда мы встретимся. Ее мне прислал король, но я отдам ее тебе». Думая, что перевес на стороне Манко и что Куско находится у него под контролем, Альмагро уверял его: «Я и в мыслях не держу предпринимать что-либо без твоего одобрения и совета и никогда не откажу тебе в дружбе и благосклонности, которые я всегда питал к тебе». Письмо произвело большое впечатление на индейцев. Пленники, захваченные испанцами в Куско, хвастались, что их друг Альмагро находится уже в пути и поможет им перебить всех, кто пережил осаду.

Альмагро поспешил из Арекипы в глубь страны на плоскогорье через ущелье реки Вильканота и далее вниз по реке к Куско. Он сделал остановку в Уркосе, в 25 милях к юго-востоку от города. Дальше дорога разветвляется: направо она идет вдоль реки Вильканота на Юкай, Кальку и Ольянтайтамбо, а налево — в долину Куско через ущелье Ангостура, защищенное стеной, построенной инками в Румикольке. Таким образом, три вооруженных отряда — Инки Манко, Эрнандо Писарро и Диего де Альмагро — образовали вершины равностороннего треугольника, причем каждый из них во что бы то ни стало стремился получить преимущества от неизбежных столкновений.

Люди Эрнандо Писарро, естественно, обрадовались перспективе быть спасенными. Правда, они скорее предпочли бы получить спасение от людей, посланных Франсиско Писарро, чем от ветеранов вернувшейся экспедиции Альмагро. Они рассчитывали объединить свои силы с Альмагро и нанести поражение Инке Манко. Но Эрнандо Писарро и его братья не имели намерения сдавать город, который они обороняли в течение всего года.

Альмагро и его спутники желали заполучить Куско. Они рассматривали Манко как мощного потенциального союзника в том, чтобы отнять город у братьев Писарро. Они также надеялись, что при помощи дипломатии им удастся мирным путем вернуть молодого Инку в ряды вассалов Испании. Тогда можно было бы обвинить Эрнандо, Хуана и Гонсало Писарро в том, что они спровоцировали Инку поднять восстание, а Альмагро при этом окажется спасителем Перу и законным правителем Куско.

Инка Манко оказался в затруднительном положении. В его распоряжении все еще была сильная армия в долине Юкай, и он продолжал мобилизацию крестьян для нового наступления на Куско. Но приближение армий Альмагро и Альварадо изменило баланс сил в Куско в пользу испанцев. Манко был в достаточной степени реалистом, чтобы понять, что его восстание обречено. Он мог попытаться продолжить борьбу в качестве главаря мятежников в воинственно настроенной части страны к северу от Куско. Или он мог вернуться к комфортному существованию в качестве марионеточного правителя Куско под покровительством Альмагро. Он был убежден, что братья Писарро никогда не простят убийства Хуана Писарро. Поэтому возвращение Манко под крыло испанцев зависело от полного свержения власти братьев Писарро и от его доверия к заверениям Альмагро в дружеских к нему чувствах. Возможно, Манко предпочел бы вернуться в Куско, но это означало рисковать своей жизнью, полагаясь на обещания испанцев.

Альмагро начал действовать, отправив двоих своих людей, Педро де Оньяте и Хуана Гомеса Малавера, с посольской миссией к Инке в Ольянтайтамбо. Они должны были вновь сказать ему, что Альмагро скорбит по поводу плохого обращения, которое тот получил от жителей Куско. Если Манко сдастся, Альмагро гарантирует ему прощение и наказание виновных испанцев королевскими властями. Это было именно то, что хотел услышать Манко. Поэтому он оказал сердечный прием обоим испанцам, позаботился о том, чтобы их хорошо развлекали во время их визита, и даже подарил им драгоценные камни и другие вещи, взятые у убитых испанцев из спасательных экспедиций, организованных Писарро. Затем он принялся изливать свои обиды. По словам самих посланцев и других сторонников Альмагро, Инка жаловался на оскорбления, которые спровоцировали его поднять восстание. Он сказал, что Гонсало Писарро отнял у него жену, что Диего Мальдонадо вымогал у него золото, что его держали в тюрьме, посадив на цепь. Он назвал пятерых испанцев — включая Педро Писарро и Алонсо де Торо, — которых он обвинил в том, что они плевали и мочились на него и поджигали ему ресницы пламенем свечи. На посланцев Альмагро большое впечатление произвело не только все это, но также и великолепная армия Манко и оборонительные укрепления Ольянтайтамбо.

Прошло какое-то время, прежде чем Эрнандо Писарро и его соратники поверили в дерзкие речи захваченных индейцев о том, что Альмагро вернулся из Чили и продвигается к городу. Они поняли, что затевается что-то странное, когда толпы индейцев, стягивавшиеся для нового наступления на город, за ночь исчезли. Эрнандо Писарро послал отряд кавалеристов на разведку по дороге в колья-суйю, и они подтвердили, что Альмагро возвращается. Он также послал молодого индейца с письмом к самому Манко. Этот индеец прибыл, когда посланцы Альмагро находились вместе с Инкой в Ольянтайтамбо. В письме Писарро содержалось предостережение Инке не верить на слово Альмагро, который был вероломным лжецом и в любом случае подчиненным губернатора Писарро. Такое предупреждение от человека, которого он держал в осаде в течение всего прошлого года, должно было бы показаться Троянским конем, самой очевидной из всех уловок. Но некоторое впечатление оно произвело. Оно укрепило Манко в нежелании доверять свою жизнь какому бы то ни было испанцу. После долгого совещания с индейскими старейшинами Оньяте попросили дать весомые доказательства того, что он не заодно с братьями Писарро. Он должен был отрубить руку индейцу, посланному Писарро. Это испытание он прошел без лишних отговорок, однако пойдя на компромисс: он отрубил только пальцы у их основания. Затем Оньяте отправился просить Альмагро приехать в Юкай лично для переговоров с Манко. Оньяте передал все заверения индейцев в дружбе, но предупредил Альмагро, что нужно быть осторожным. Поэтому Альмагро оставил часть своей армии в Уркосе под командованием Хуана де Сааведры и тронулся в путь по долине Юкай с двумя сотнями хороших кавалеристов на встречу с Инкой. Он остановился в Кальке, где раньше квартировал Манко, в 25 милях от Ольянтайтамбо.

Один из военачальников Альмагро предпринял необычную попытку личной дипломатии. Охваченный жаждой лавров победителя Инки, с которым он раньше был в дружеских отношениях, некий Руи Диас с молодым индейцем-переводчиком по имени Пако отправился в лагерь Инки. Он сделал это вопреки желанию Альмагро, который сам хотел вести эти щекотливые переговоры. Сначала Руи Диаса приняли хорошо, но внезапно позиция Манко стала более жесткой. Он потребовал еще доказательств того, что Альмагро настроен враждебно по отношению к сторонникам братьев Писарро в Куско. Альмагро захватил 4 разведчиков Эрнандо Писарро, и теперь Манко стал настаивать на том, чтобы их казнили и тем самым продемонстрировали честность Альмагро.

Различные авторы по-разному объяснили причины такой смены настроения Манко. Один утверждал, что Инка допросил переводчика Пако и вытянул из него признание в том, что Альмагро планировал лишить Инку свободы и отослать его в Испанию. По мнению Кристобаля де Молины, разрыв отношений произошел из-за отказа Альмагро казнить разведчиков Писарро. Едва ли он мог согласиться убить своих соотечественников, доблестных защитников Куско. Но Манко настаивал на такой бескомпромиссной демонстрации, прежде чем он отважится вверить себя армии Альмагро. Сомнения, зароненные письмом Писарро, осторожность его советников и его собственные подозрения заставили его осознать невозможность вступления в Куско вместе с Альмагро. Последние надежды на заключение союза были рассеяны, когда, по утверждению Сьесы де Леона, Альмагро позволил своим кавалеристам задавить при въезде в Кальку нескольких индейцев и когда сам Альмагро дерзко ответил на полную высокомерия речь Паукара, молодого индейского военачальника, командующего войсками в районе Кальки. Другие, более циничные испанцы считали, что Манко никогда и не собирался заключать союз. Он просто ждал, пока Альмагро не переправится на восточный берег вздувшейся реки Юкай.

Какова бы ни была настоящая причина, но 5 тысяч или 6 тысяч воинов Паукара внезапно появились на склонах гор вокруг Кальки и ринулись вниз на испанцев, побывавших в Чили, с криками: «Альмагро — лжец!» Испанцы отразили нападение привычной контратакой, но испытали затруднения при переправе через реку на плотах под натиском индейцев. Гнев Инки обрушился и на несчастного Руи Диаса, несостоявшегося посредника в переговорах о его сдаче. Манко позволил своим людям как следует поразвлечься с ним. Они раздели Диаса догола и «раскрасили его своими красками и веселились, глядя на его искаженные черты. Они заставили его выпить огромное количество их вина, или чичи, и, привязав его к столбу, стали метать в него из пращей плоды, которые мы называем гуавой, причиняя ему сильную боль. Вдобавок к этому они заставили его сбрить бороду и остричь волосы. Они хотели превратить хорошего испанского военачальника, каковым он и был, в голоногого индейца».

Нападение на Альмагро и его отряд отняло у Манко шанс на примирение с испанцами. Он не осмелился довериться честности испанцев, которая необыкновенно обесценилась в его глазах. Манко сделал ставку на свою героическую попытку уничтожить разрозненные испанские поселения в Перу. Теперь, когда его восстание потерпело поражение, он не мог надеяться на свое возвращение в Куско в качестве марионеточного правителя. У него не было иного выбора, кроме как отступить и вновь вернуться к образу жизни бродяги-изгоя, то есть к тому существованию, от которого прибытие испанцев спасло его три года тому назад.

Индейцы получили передышку, чтобы определить свою дальнейшую линию поведения. Две испанские группировки вступили в борьбу за обладание Куско и в конечном счете за обладание Перу. Когда солдаты Альмагро бежали от нападавших на них воинов Паукара, они направились прямо к Куско. 18 апреля 1537 года Альмагро овладел городом, который Манко безуспешно осаждал весь прошлый год. Сопротивление оказали только братья Писарро, Эрнандо и Гонсало, и горстка их сторонников. Их выкурили из подожженного индейского дворца и заключили под стражу. Следующей заботой Альмагро было защитить свою добычу от спасательной экспедиции Алонсо де Альварадо, которая все еще медленно двигалась по королевской дороге из Хаухи. Две испанские армии, две силы, которые спешили освободить Куско от мятежных индейцев, сошлись в бою 12 июля на переправе через реку Абанкай. Заместитель Альмагро Родриго Оргоньес одержал почти бескровную победу над солдатами Писарро, многие из которых недавно прибыли в Перу в ответ на панические мольбы губернатора о помощи.

В то время, когда испанцы скатывались к гражданской войне, среди коренного населения произошел раскол. Единокровный брат Манко Паулью попытался занять место, освободившееся с отъездом Инки. Оба они были одного возраста, им было немного за двадцать, но Паулью был несколько ниже по происхождению, хотя оба они были сыновьями Инки Уайна-Капака. Когда в 1534 году Манко уехал в Хауху вместе с Франсиско Писарро, он оставил Паулью своим заместителем в Куско, и Паулью всегда был стойким приверженцем власти своего брата-Инки. Соответственно, когда Манко попросили послать армию индейцев с экспедицией Альмагро в Чили в 1535 году, он назначил Паулью и верховного жреца Вильяка Уму возглавлять ее. По какой-то причине Паулью не присоединился к Вильяку Уму, когда тот сбежал из экспедиции, чтобы подстрекать Манко к мятежу. А также он не предпринимал попыток восстать против испанцев, когда отряд Альмагро находился в Чили или пробивался назад через пустыню Атакама. Напротив, Паулью оказывал неоценимую помощь Альмагро и своим присутствием придавал чужестранному разведывательному отряду респектабельность королевского визита. Местное население повсеместно приветствовало испанцев и снабжало их продовольствием и ценностями. Во время изнурительного перехода через прибрежную пустыню люди Паулью были проводниками экспедиции и расчищали колодцы к ее прибытию. Даже имея такую помощь, члены экспедиции были измучены этим полуторагодовалым походом. Без нее Альмагро и его люди, возможно, никогда и не вернулись бы. Двое из них, Гомес де Альварадо и Мартин де Гуэльдо, засвидетельствовали в 1540 году, что Паулью мог легко причинить им серьезный вред, если бы захотел, «так как он разбирается в военном деле, и ему подчиняются так много людей».

Когда экспедиция Альмагро возвратилась, именно Паулью сообщил испанцам об осаде Куско и дал им точную информацию о ходе восстания. За свои старания он был взят под стражу. Несмотря на это, Паулью продолжал оставаться верным Альмагро, после того как тот занял Куско. Люди Паулью патрулировали королевскую дорогу, сообщали о продвижении отряда Альварадо и не допускали установления никаких контактов между Альварадо и испанцами в Куско. Во время боя на реке Абанкай 10 тысяч индейцев Паулью всеми возможными способами помогали людям Альмагро, за исключением непосредственного участия в боевых действиях. Они копали рвы, построили две сотни плотов, чтобы помочь Оргоньесу переправиться через реку, а их крики в темноте заставили людей Альварадо поспешить в ошибочном направлении. Но главное преимущество, которое давала поддержка индейцев, состояло в том, что они были превосходной пятой колонной. Например, Оргоньес имел возможность посылать индейцев в лагерь Альварадо с письмами к отдельным людям с целью убедить их перейти на его сторону.

Прежде чем отправиться в поход на Лиму, Альмагро решил, что ему надо избавиться от Манко, который все еще располагался лишь на расстоянии одного дня пути от Куско. Его предприятие ничуть не выиграло бы, если бы он, выступив против Франсиско Писарро, оставил бы Куско так плохо защищенным, что город попал бы в руки восставших индейцев. Он прибег к еще одному дипломатическому ходу. Но Манко не так-то просто было соблазнить добровольной сдачей даже при том, что теперь братья Писарро стали пленниками, а его друг Альмагро занимал явно господствующее положение. Говорили, что Паулью саботировал эти переговоры, посылая противоречивые сообщения о намерениях Альмагро: Паулью наслаждался властью и был заинтересован в том, чтобы его брат находился подальше от Куско. После того как попытка переговоров провалилась, Манко решил, что его положение в Ольянтайтамбо слишком уязвимо. Испанцам было точно известно его местонахождение, куда они могли добраться на лошадях в любое время за несколько часов. Поэтому Инка мудро решил перебраться в более недоступное место.

Ольянтайтамбо расположен в стратегически важном месте на территории Перу. Он почти явно находится на стыке Анд и бассейна Амазонки. Выше по течению лежит долина Юкай и родина горных племен инков — открытая холмистая и травянистая местность, усыпанная выходами скальных пород, или долины, на террасах крутых склонов которых в изобилии растут кукуруза и картофель. Но вниз по течению все меняется. По мере того как местность понижается, предгорья Анд покрываются, как густым мехом, непроходимыми джунглями. Спокойная река Юкай меняет свое название и характер и становится бурной Урубамбой. Климат здесь становится тропическим, с сильными дождями, грозовыми бурями и липкими туманами, как саваном покрывающими крутые зеленые склоны. Здесь в лесах летают тучи кусачих мух боррачудо и кишат королевские аспиды. Но прежде всего, здесь растут деревья, которые сплошь покрывают землю с непроходимой густотой вплоть до побережья Атлантического океана. Ниже Ольянтайтамбо река Юкай-Урубамба грохочет по мощному гранитному ущелью. Оно всегда было непреодолимым, пока в его стенах при помощи взрывов не был проложен путь для современной узкоколейной железной дороги, по которой туристы могут добраться до Мачу-Пикчу. Древняя дорога инков обходила это ущелье далеко за горами на правом берегу реки. Она выходила из долины на расстоянии нескольких миль ниже Ольянтайтамбо, взбиралась на перевал Пантикалья и затем спускалась вниз по течению реки Люкумайо, которая через 30 миль впадает в Урубамбу на высоте 3 тысяч футов ниже Ольянтайтамбо. Другая река впадает в Урубамбу с запада, почти напротив места впадения в нее реки Люкумайо с востока. Этот другой приток сейчас носит название Вилькабамба; так называется весь этот дикий край, а также цепь гор, которая располагается между реками Урубамба и Апуримак к северо-западу от Куско. В этом районе Вилькабамба — Люкумайо для нас важны три пункта. На востоке, когда древняя дорога инков спускалась вниз по течению реки Люкумайо к Урубамбе, лежал город Амайбамба. В центре, между устьями рек Люкумайо и Вилькабамба, над рекой Урубамба был подвешен стратегически важный мост Чукичака — единственный легкий путь в район Вилькабамбы. И на западе, высоко в горах долины Вилькабамбы, располагался город Виткос, который отождествляют с развалинами недалеко от современной деревушки Пукьюра. Виткос находился на высоте более чем 9 тысяч футов — здесь инки чувствовали себя вполне комфортно, — что было менее чем на 2 тысячи футов ниже, чем сам Куско.

Решив покинуть Ольянтайтамбо, Манко тем самым выпускал из рук всю высокогорную часть империи инков. Он понял, что испанская кавалерия непобедима на открытой местности, и оставил большую часть своего народа под властью чужеземцев, из-под которой они так и не вышли по сей день. Отъезд из огромной цитадели был отпразднован трогательными церемониями и жертвоприношениями. Дотошный Педро Сьеса де Леон нашел двух знатных инков, которые, будучи свидетелями, рассказали ему о церемонии и самом отступлении. Вильяк Уму руководил горестным плачем, молебнами, жертвоприношениями, которые проводились на равнине у подножия крепости, а в это время идолов подготавливали к перевозке. Сын Манко Титу Куси вспоминал, что Инка пытался скрасить тяжесть отъезда оживленной беседой. Он говорил, что лесные племена давно уже надоедают ему просьбами посетить их и «он хочет доставить им такое удовольствие на несколько дней». На самом деле в нем еще оставалась какая-то надежда на население этих провинций. У них были большие армии, которые все еще действовали в колья-суйю и в районе Вилькасуамана и Уануко, и немалое количество воинов-новобранцев, которые участвовали в наступлении на Куско прошлой весной, можно было — теоретически — собрать вновь за несколько недель. Но самую большую надежду инкам давали ежедневные сообщения о том, что Писарро собирает в Наске армию, чтобы напасть на Альмагро в его высокогорных владениях. Ужасные оккупанты вполне могли бы истребить друг друга.

Что было нужно Манко, так это неуязвимое, недоступное убежище. На совете, который он провел в Амайбамбе, на перевале за Ольянтайтамбо, он решил попытаться достичь крепости под названием Урокото, которая была построена Инкой Тупаком Юпанки в лесах к востоку от озера Титикака. Но после месяца тяжелого путешествия по лесистой местности Манко решил вернуться и искать убежища в долине Вилькабамбы. Он спустился в долину реки Люкумайо ниже Амайбамбы, и его люди восстановили подвесной мост через реку Урубамба в местечке Чукичака. Он переправился со своими людьми через реку и остановился в городе Виткосе на высокогорном плато в начале долины Вилькабамбы.

Когда Манко покинул Ольянтайтамбо, его люди старательно уничтожили дорогу, ведущую через перевал Пантикалья в Амайбамбу. Но он недооценил своих противников. Альмагро не терпелось завоевать лавры победителя Инки. Как только Родриго де Оргоньес возвратился после своей бескровной победы в Абанкае, Альмагро не мешкая послал его вдогонку за Манко. Оргоньес был одним из самых энергичных и отважных молодых конкистадоров, под его началом было 300 испанских конных и пеших солдат. Чтобы сдержать такого противника, потребовалось бы какое-нибудь более существенное препятствие, чем разобранные дороги. Вскоре люди Оргоньеса достигли Амайбамбы, при том, что значительную часть пути они были вынуждены проделать пешком и с большим трудом обходили места, где горная тропинка была разрушена или на нее были повалены деревья. В Амайбамбе они наголову разбили индейское войско, вышедшее защищать город. Манко скрылся на своем паланкине, переправившись через Урубамбу, и двинулся в город Виткос, приказав уничтожить подвесной мост через реку в Чукичаке. Это было выполнено лишь отчасти: Оргоньес со своими людьми наступал ему на пятки, и много индейцев утонуло, торопясь перебраться через реку. В суматохе Руи Диасу, безбородому и перемазанному краской, и другим пленникам-христианам удалось спрятаться в каких-то постройках и затем присоединиться к своим соотечественникам.

Те немногие испанцы, которые добрались до Чукичаки, были слишком уставшими, чтобы переправляться через реку той ночью: они были пехотинцами, которые вели боевые действия, не имея такого преимущества, как кони. Но на следующий день Оргоньес сам появился возле подвесного моста и начал руководить его починкой. На рассвете следующего дня он перешел через реку, вступил в долину Вилькабамбы, а затем проник дальше вплоть и до самого Виткоса. Его люди обнаружили, что в городе было чем поживиться. Город гордился своим храмом Солнца; теперь в нем толпились испуганные мамаконы. Оргоньес забрал из него изображение солнца, чтобы отвезти его в Куско к Паулью.

Привлекательность этой добычи спасла Манко жизнь, так как, пока испанцы рыскали по Виткосу, он скрылся в сгущающихся сумерках ночи в горах, высившихся за городом. Он бежал, как принц Чарльз Эдвард, в сопровождении только горстки самых верных последователей. С ним была одна преданная ему жена и, возможно, жрец Вильяк Уму. В такой экстренной ситуации он обошелся без своего традиционного паланкина. Вместо этого 20 быстрых бегунов из племени люкана несли его на руках. Вскоре Оргоньес отправился в погоню. Он отправил четырех своих самых лучших кавалеристов на перевал вдогонку за Инкой и вскоре после полуночи сам последовал за ними еще с 20 всадниками. Хотя испанцы и не слезали с коней всю ночь, Манко улизнул от них, возможно, потому, что выбрал для бегства другую тропинку. Когда Оргоньес вернулся в Виткос, чтобы передохнуть, он получил от Альмагро приказ немедленно возвращаться в Куско, что он и сделал к концу июля 1537 года.

Он привез назад важные трофеи. Сын Манко Титу Куси объяснил, что индейцы увезли мумии некоторых своих предков-Инков и каменного идола со священной горы Уанакаури в Ольянтайтамбо в Виткос, где они были бы в большей безопасности. Люди Оргоньеса забрали эти священные реликвии, а также золотое изображение солнца. Они спасли капитана Руи Диаса и других европейцев из индейского плена и завладели большим количеством испанской одежды, которая в свое время была захвачена у злополучных спасательных экспедиций Писарро. Такая одежда и экипировка пользовались большим спросом в Перу, и Альмагро сразу распределил все среди своих ветеранов, «которые вернулись полуголые из экспедиции в Чили». Родриго Оргоньес также пригнал свыше 50 тысяч голов лам и альпака, про которых Титу Куси писал, что они сливки королевских стад. Но вот что имело самые серьезные последствия для Манко: испанцы привели с собой в Куско «свыше 20 тысяч душ», которые могли вполне быть довольны собой и сказать: «Нам больше нет никакого дела до войн, которые может развязать Инка». Эти тысячи последователей Манко были отпущены и, полные благодарности, вернулись по своим деревням.

Титу Куси так описывал такой исход: «Мой отец сделал все, чтобы скрыться с немногими приближенными, а испанцы возвратились в Куско очень довольные захваченной добычей; с ними был я и многие койи». Мальчик Титу Куси был вверен попечению Педро де Оньяте, который, очевидно, был другом Манко, так как Альмагро выбрал его для выполнения деликатного поручения после возвращения из Чили, и он был принят Манко очень гостеприимно. Позднее Титу Куси писал, что «Оньяте содержал меня в своем доме с большим комфортом и хорошо со мной обращался. Когда мой отец узнал об этом, он прислал к Оньяте [человека], много его благодарил и еще раз вверил меня и некоторых своих сестер его заботам, прося его присматривать за нами, за что мой отец его вознаградит».

Горьким было падение Манко. Прошло всего пять месяцев с того времени, когда он рассылал гонцов, чтобы начать набор рекрутов для создания огромной армии для окончательного штурма Куско, и когда он рассматривал возможность альянса с Альмагро для нападения на город. Теперь он был жалкий скиталец, изгнанный из, казалось бы, достаточно удаленного уголка своей империи. Его спасли разногласия среди самих же испанцев.

Когда Родриго Оргоньес возвратился в Куско, он обнаружил, что Альмагро ведет переговоры с группой посланцев от Франсиско Писарро. В середине сентября «чилийцы» отправились на побережье, чтобы рассудить спор между двумя лидерами. Гонсало Писарро убежал из плена и сумел пробраться к своему брату в Лиму. Эрнандо Писарро был освобожден в ходе переговоров. Соединившись вновь, три брата укрепили свои позиции, и вскоре две противоборствующие партии снова вступили в войну друг с другом. При этом Альмагро контролировал горные районы, а Писарро — побережье. Эрнандо Писарро возглавил вторжение на территорию Альмагро, и ему удалось добраться до Куско. Его военная кампания закончилась полной победой на окраине города в сражении у Лас-Салинаса 26 апреля 1538 года. Родриго Оргоньес ожесточенно сражался в течение всего боя, но был сбит с лошади и ранен выстрелом из аркебузы. Его взяли в плен, обезглавили, и его голова была выставлена в Куско на всеобщее обозрение после боя. Диего де Альмагро также был взят в плен, и спустя десять недель Эрнандо Писарро возбудил против шестидесятитрехлетнего маршала судебное дело. В обстановке, когда главные приверженцы Альмагро находились под домашним арестом, а сам он — в тюрьме под усиленной охраной, Эрнандо Писарро проигнорировал просьбы потрясенного Альмагро о помиловании, и по его приказу тот был задушен. Испанцы, находившиеся в Перу, были в шоке. Вскоре в Испанию полетели негодующие сообщения, и писатели-современники раскололись на ярых сторонников и противников братьев Писарро. Сьеса де Леон был одним из немногих, кто остался беспристрастным: он прибыл в Перу десятилетие спустя, когда накал страстей спал. Он описывал Альмагро как «человека невысокого роста, с некрасивыми чертами лица, но чрезвычайно храброго и выносливого. Он был свободомыслящий человек, но склонный к хвастовству, и иногда чрезмерно распускал язык. Он много знал и больше всего благоговел перед королем. Во многом благодаря ему были открыты эти королевства». Альмагро был подкидышем, «такого низкого происхождения, что о нем можно было сказать, что его род начался им и им же закончился».

В течение всего года, когда Альмагро управлял Куско, Паулью служил ему как верный союзник. В июле 1537 года Альмагро провел формальную церемонию, во время которой лишил Манко — в его отсутствие — титула Инки «и отдал головной убор в виде бахромы, являющийся знаком королевского отличия и власти, его брату Инке Паулью Юпанки, храбрецу, благосклонно относящемуся к испанцам. Когда головной убор был возложен на нового Инку, то его стали слушаться и почитать индейцы, в особенности те, которые подчинялись главнокомандующему [Альмагро] или были с ним в хороших отношениях». Хотя у Альмагро не было никакого права передавать титул Инки, Паулью с удовольствием принял его. Манко не мог примириться с переходом Паулью на сторону испанцев и неоднократно посылал ему просьбы присоединиться к нему в Виткосе. «Паулью отвечал ему, что он должен сохранять дружбу с христианами, которые так храбры, что всегда будут победителями». К этому он присовокупил колкости насчет того, что огромная армия Манко не сумела справиться с двумя сотнями испанцев Эрнандо Писарро. Манко испытал горькое разочарование и ярость. Мотивы поведения Паулью были ясны как день. Он был убежден, что испанцы пришли и уже больше не уйдут, и предпочел вести под их властью жизнь полную комфорта, нежели безрадостно прозябать в Вилькабамбе. Совершенно очевидно, что он был человеком, умеющим пользоваться удобными для него обстоятельствами, и увидел в восстании, поднятом Манко, шанс занять его место в качестве Инки-марионетки.

Паулью оказал Альмагро значительную помощь во время военной кампании против Эрнандо Писарро. Он сопровождал его на переговоры, проходившие на Тихоокеанском побережье, и его индейцы держали Альмагро в курсе всех шагов братьев Писарро. Один раз они дали возможность Альмагро внезапно напасть и захватить группу всадников, путешествующих между Лимой и Икой. Его люди помогали оборонять от войск Эрнандо Писарро перевал Уайтара и разбирать дорожное покрытие. Он даже пылко предлагал Альмагро попытаться поймать Эрнандо Писарро в ловушку в каком-нибудь ущелье, точно так же, как в 1536 году Манко уничтожил спасательные экспедиции. «На перевалах я нанесу Эрнандо Писарро поражение и перебью большую часть его людей. Если твои христиане не хотят идти, давай я пойду один со своими индейцами и сделаю так, как говорю». Альмагро отверг это предложение. Когда один из горожан Куско Санчо де Вильегас пришел к Паулью с предложением дезертировать вдвоем в армию Эрнандо Писарро, Паулью, исполненный сознанием своего долга, выдал его Альмагро, и Вильегаса арестовали и казнили. Паулью также рассказывал Альмагро о посланцах, которые прибывали к нему от Манко. Он сказал Альмагро, что Манко, по его собственным словам, вернулся бы из своего уединения, если бы Альмагро одержал победу, но он не осмелится сделать это в случае победы Эрнандо Писарро, так как люди Манко убили Хуана Писарро.

Верность Паулью маршалу Альмагро не пережила его поражения. Связав свою судьбу с христианами, Паулью едва ли был виноват в том, что не захотел остаться на стороне побежденных в этом абсурдном споре. Его индейцы воевали на стороне Альмагро в сражении у Лас-Салинаса и какое-то время отвлекали на себя индейцев — союзников Писарро. Но когда Паулью увидел, как развивается сражение, он приказал своим людям воздержаться от дальнейших действий. Позднее он объяснял, что Альмагро велел ему не сражаться с испанцами, а Эрнандо Писарро в качестве подкрепления придал своим индейским союзникам пятерых испанцев-кавалеристов. Вскоре после боя одержавший победу Эрнандо Писарро прислал за Паулью, который с готовностью согласился поддерживать новых хозяев так же горячо, как он поддерживал их предшественников. Писарро был рад заполучить его в качестве своего союзника. Конечно, Паулью не был запятнан какой-либо связью с национальным восстанием, так как в течение всего этого времени он находился с испанцами в Чили. Но та легкость, с которой Паулью перенес свою лояльность одному человеку на других, положила конец последним надеждам Манко на примирение со своим братом. Паулью продемонстрировал свою верность испанцам — и более того, братьям Писарро, — а также показал, что он не собирается отдавать незаконно захваченный титул. Манко так и не простил ему этого сотрудничества с врагом и предательства.

Глава 12

ВТОРОЕ ВОССТАНИЕ

В течение всего года после того, как Инка Манко бежал от Оргоньеса, он чувствовал себя потрясенным и неуверенным в себе. Он был встревожен той легкостью, с которой испанцы проникли в Виткос, а ведь о нем Овьедо писал, что «это место, по мнению многих, укреплено сильнее всех других мест в мире». Теперь Манко хотел реорганизовать свою армию в более отдаленной цитадели. Его сын Титу Куси писал, что «некоторые вожди индейцев-чачапояс сказали ему, что проведут его в свой город Рабанту, где находится отличная крепость, и в ней он может обороняться от всех своих врагов. Он последовал их совету». Верховный жрец Вильяк Уму не хотел покидать район Куско, но Манко «решил, что [на севере] он будет в безопасности от своих врагов христиан. Там он не услышит ржанья и топота копыт их лошадей, а их острые мечи больше не будут рассекать плоть его подданных». «После того как Родриго Оргоньес ушел с берегов реки [Вилькабамбы], Инка собрал тех из своих людей, которые должны были пойти с ним, и сказал им, что они должны спрятаться в самом укромном уголке Анд, раз боги позволили их врагам завоевать империю их предков Инков Юпанки. Там они смогут жить в безопасности, не боясь уничтожения или попадания в руки христиан. Индейцы и главные орехоны слушали Инку с воодушевлением и согласились отправиться в добровольную ссылку вместе с ним».

Предложение вождей племени чачапояс было заманчивым. Вероятно, они имели в виду стоящую на вершине горы крепость Куэлапе, которая возвышается над левым берегом реки Уткубамбы в южной части района расселения индейцев-чачапояс. Выбор этой крепости был бы превосходным. Из всего множества развалин в Перу Куэлапе производит впечатление самого крепкого оборонительного сооружения, по европейским стандартам военной фортификации. Сам район достаточно отдаленный, так как провинция Чачапояс располагается к востоку от большого каньона реки Мараньон и от дороги в Кито. Он находится на последнем открытом пространстве предгорий Анд: еще несколько миль на восток — и душные леса Амазонки прочно вступают в свои права. Инки присоединили этот район к своей империи только при Уайна-Капаке; а первая дорога для колесного транспорта, соединяющая его с Тихоокеанским морским сообщением, была завершена не раньше 1961 года. Крепость Куэлапе занимает длинный гребень горы, до которого можно с большим трудом добраться пешком, если утром начать подъем от реки Уткубамбы, расположенной далеко внизу. Любопытно, что имеющая 800 ярдов в длину стена укрепления сейчас огораживает пространство, покрытое густыми лесными зарослями, хотя горные склоны внизу представляют собой возделанные поля, и вся эта местность расположена на высоте свыше 3 тысяч метров над уровнем моря. Внешние стены крепости Куэлапе находятся в превосходном состоянии и местами возвышаются более чем на 50 футов. Они облицованы 40 рядами длинных прямоугольных гранитных блоков. Крутая наклонная дорога с нависшими над ней наклонно расположенными стенами ведет в загадочный мрак крепостного ограждения. Там, возвышающиеся над сплетением деревьев и подлеска, стоят остатки стен внутренних ограждений, сторожевых башен, бастионов и трех сотен круглых домов. Было подсчитано, что необъятные стены Куэлапе содержат 40 миллионов кубических футов строительного материала, что в три раза превышает объем Великой пирамиды.

Очевидно, Манко отправился из Виткоса на северо-запад «со всеми своими подданными и передвигался днем по направлению к городу Рабанту, расположенному в той же стороне, что и Кито». Возможно, он путешествовал по малонаселенной местности, граничащей с нижним течением реки Апуримак, так как его сын писал, что он посетил индейцев-пилькосуни, которые населяли район между рекой и плато Пахональ. Большая часть этого района и по сей день остается неисследованной. Затем он, вероятно, вышел к верхнему течению реки Уальяга и «устроил себе жилье в месте, где сейчас стоит город Уануко», далеко к западу от главной дороги. Но по какой-то причине Манко покинул свое северное убежище. Может быть, он решил, что провинция Чачапояс находится слишком далеко от центра империи инков или же что покрытые лесами скалы Вилькабамбы все же были более надежным укрытием, нежели мощные стены Куэлапе. Возможно, в нем жили подозрения — и справедливые, — что чачапояс могут его предать. Вполне вероятно также, что ссоры между сторонниками Писарро и Альмагро придали ему бодрости духа. Он знал, что отдельные группы испанцев можно уничтожить, если они окажутся в труднопроходимой местности. Его скитания также показали, что людские национальные ресурсы были еще очень велики и не подверглись полному уничтожению после поражения в Куско.

Поэтому Манко решил организовать ни много ни мало, а новое восстание против захватчиков. Это была большая военная кампания, последняя серьезная попытка вытеснить испанцев из Перу. Это была замечательная демонстрация мужества и решительности Манко, а также его способности быстро восстанавливать свое физическое и душевное равновесие. Он и его военачальники предприняли попытки начать серию мятежей в различных местах на всем протяжении южных Анд, от реки Мараньон до Юго-Восточной Боливии и Чили.

В северных районах Манко было легко поднять свое восстание. Генерал Иллья Тупак, который командовал армией Инки на севере, так и не распустил свою армию после того, как Кисо Юпанки был убит во время штурма Лимы. Иллья Тупак напал на колонну войск Алонсо де Альварадо, когда она двигалась по направлению к Абанкаю в 1537 году, а затем отошел на север и разместился в районе Уануко. Иллья Тупак вершил здесь власть как военный диктатор и охотно откликнулся, когда его родственник Манко провозгласил второе восстание. К северу от Уануко восстало племя индейцев-кончукос, которые жили в горах, граничащих с рекой Мараньон в ее верхнем течении. Тысячи индейцев этого племени спустились к прибрежному городу Трухильо, убивая всех испанцев или сотрудничающих с ними индейцев, которые им попадались. Их приносили в жертву божеству этого племени Катекилю.

От Уануко Манко двинулся на юг к Хаухе и попытался принудить местное племя уанка присоединиться к восстанию. Его попытка не принесла успеха. Индейцы Хаухи испытывали недовольство властью инков и приветствовали первых испанцев. Многие из них помогали испанцам из отряда Рикельме воевать с воинами Кискиса. В 1536 году они присоединились к восстанию только тогда, когда стало ясно, что восставшие занимают господствующее положение. Но позднее они с радостью помогали Альварадо в проведении репрессий против инков.

Получив в Хаухе категорический отказ, Манко отправился на юг и разместил своих людей в плодородной долине немного севернее от современного Аякучо. Возможно, они даже какое-то время занимали огромные, огороженные каменными стенами сооружения, которые являются развалинами Уари в Тиауанако. С этой своей базы воины Манко предприняли ряд успешных нападений на путешественников, двигавшихся по главной дороге инков. Испанских купцов приводили в ужас слухи о том, что пленников инки отвозят в Виткос, где их «подвергают пыткам в присутствии женщин, мстя им таким образом за полученные раны; жертвам втыкают снизу острые колья и проталкивают их до тех пор, пока кол не выйдет изо рта. Сообщения об этом вызвали такой ужас, что многие не отваживались отправиться в Куско — будь то по личным или служебным делам — без хорошо вооруженной охраны».

Когда в конце 1538 года Франсиско Писарро достиг Куско, он отправил королевского представителя Ильяна Суареса де Карвахала с большим войском, чтобы справиться с этой угрозой: постараться взять в плен ускользающего Инку и успокоить страхи племен, проживающих в Хаухе. Ильян Суарес пошел на запад до Вилькасуамана, а затем отправился на северо-запад по дороге в Хауху.

Манко к этому времени находился в деревушке Онкой, расположенной высоко в горах к северо-западу от Андауайласа, а ее жители устроили в честь его приезда праздник. Его разведчики донесли ему, что «свыше двух сотен отлично вооруженных всадников разыскивают его». Ильян Суарес вскоре узнал о местонахождении Инки. Он повернул с королевской дороги на восток и спустился к бурной реке Вилькас (Пампас). Губернатор Писарро писал королю: «Мы все желаем схватить Инку, и с этой целью [Ильян Суарес] попытался охватить его с двух сторон. Сам он остался с кавалеристами на одной стороне, чтобы занять верхний путь к отступлению». Он послал энергичного молодого командира по имени Вильядиего с группой в 30 человек восстановить мост через Вилькас и захлопнуть ловушку для Манко. Вильядиего должен был оставаться у моста, пока все не будет готово для атаки. Вместо этого он «захватил сторожей у моста и подверг их пытке веревкой», пока они не выдали, что Манко находится в деревне Онкой, непосредственно над ними, и с ним всего 80 приближенных. «Когда Вильядиего услышал это, он обрадовался, думая, что будет легко взять в плен или убить Инку и что он получит много почестей и большую награду». Вильядиего немедленно повел своих людей вверх по крутой тропинке, которая вела от речного каньона к деревне Онкой. В числе его 30 бойцов были 5 аркебузьеров и 7 арбалетчиков.

По воспоминаниям Титу Куси, именно сестра-королева Манко Кура Окльо прибежала сообщить ему о приближении врага. Он сам пошел посмотреть и поспешно вернулся, чтобы организовать своих людей. В числе трофеев у него имелись четыре лошади, которые были быстро оседланы для него и для еще троих вождей королевской крови. Женщин в лагере инков поставили на вершине горы с копьями в руках, чтобы они выглядели как воины. Манко уже научился к этому времени ловко ездить на коне, держа в одной руке копье, и теперь он не мог отказать себе в удовольствии верхом на лошади участвовать в сражении с пешими испанцами. Вильядиего и его люди совершенно измучились: они никак не могли отдышаться после крутого подъема по жаре и без воды. Ведь Манко предусмотрительно уничтожил ирригационный канал, чтобы лишить их воды. Когда командир испанского отряда услышал приближение индейцев, он стал ударять по кремню, а его аркебузьеры быстро зажгли фитили. Но они слишком медленно заряжали. И хотя одним выстрелом из аркебузы был убит один индеец, а из нескольких арбалетов удалось выпустить стрелы, этого все же было недостаточно. Двухчасовое сражение закончилось полной победой Инки. Вильядиего, с рукой, перебитой боевым топором, покрытый ранами, умер сражаясь. 24 испанца были убиты или сброшены вниз со скал; шестеро оставшихся спаслись бегством вниз по горному склону. Воины Манко раздели тела своих врагов и принесли добычу в Онкой. «Они и мой отец, — писал Титу Куси, — очень радовались этой победе, и в ее честь в течение нескольких дней проходили празднования с танцами».

Манко воодушевила победа над Вильядиего, и он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы наказать индейцев-уанка за их симпатии к испанцам. В ходе нескольких вооруженных столкновений по дороге в Хауху он «убил и уничтожил многих из них, приговаривая: „А теперь зовите своих друзей на помощь!“ Так и сделали индейцы-уанка: они послали испанцам просьбы о помощи. Но инки были на подъеме. Полководцы Манко Паукар Уаман и Юнкальо атаковали и нанесли поражение большому отряду испанцев и их индейских союзников в Юрамайо, в лесах к востоку от Хаухи. И хотя Юнкальо погиб в бою, много испанцев было убито, а их имущество было отвезено в Вилькабамбу.

После второй своей победы Манко совершил акт мщения главной святыне индейцев-уанка — Уари Уилька. Он разрушил огороженную территорию, прилегающую к гробнице, казнил жрецов и протащил каменного идола по земле, прежде чем столкнуть его в глубокую реку. Инки всегда увозили таких местных божков в Куско, где они становились заложниками и гарантами правильного поведения подчиненных племен. Осквернение святыни Уари Уильки было самым эффектным средством Манко для наказания индейцев-уанка и индейцев Хаухи за сотрудничество с врагами и предательство.

Когда до Франсиско Писарро дошла весть о поражении Вильядиего, он испугался, что «Инка осмелеет, соберет еще больше воинов, разобьет Ильяна Суареса и нанесет дальнейший ущерб». Поэтому он поднял в ружье в Куско 70 конников и 22 декабря 1538 года выступил вместе с ними из города. Хотя он ни разу не столкнулся с Инкой, Писарро отправился защищать уязвимый участок высокогорной дороги от налетов отрядов Манко. 9 января 1539 года он основал в Уаманге испанский город, первоначально названный Сан-Хуан-де-ла-Фронтера, и оставил в нем 24 жителя и 40 солдат под командованием капитана Франсиско де Карденаса. Этот человек позднее писал: «В то время, когда я там оказался, город находился в большой опасности, так как в нем было очень мало испанцев, а Инка был поблизости со многими восставшими воинами, „…“ и они убили нескольких испанцев».

Пока Манко активно действовал в центральных Андах, его военачальники поднимали восстания в более южных районах: в кунти-суйю, в окрестностях озера Титикака и в Чаркасе, самой восточной оконечности империи инков. Воинствующий жрец Вильяк Уму действовал в горах к югу и юго-западу от Куско, в районе, который считался юго-западной четвертью империи инков, — кунти-суйю. Епископ Висенте де Вальверде, который сменил Вильяка Уму на посту духовного лидера Куско, описывал его как человека, который «распоряжался жертвоприношениями и управлял храмами Солнца; в этой стране он был как епископ или папа». Висенте де Вальверде отмечал, что Вильяк Уму обладал большим влиянием на молодого Инку. По донесениям Франсиско Писарро, «Вильяк Уму наносил большой вред, смущая умы индейцев» в этом районе, который в начале первого восстания Манко стал ареной очагов сопротивления захватчикам.

Дальше на юге действия индейцев были еще более успешными. За перевалом через Вильканоту лежит огромное плато, высокое и в основном безлесное плоскогорье. После головокружительных склонов и тесных, замкнутых долин Анд путешественник с облегчением видит ровную земную поверхность и нечто вроде горизонта. Плоскогорье расположено на слишком большой высоте, чтобы там можно было выращивать кукурузу или завезенные из Европы злаки, но оно дает большие урожаи картофеля, киноа и других местных культур, а ее холмистые просторы, покрытые чахлой травой, кормят стада лам и альпака. Это густонаселенная местность; ее жителями являются индейцы, говорящие на языках аймара и кечуа, но они все живут в разбросанных там и сям деревушках и маленьких поселках, так что здесь сохраняется ощущение одиночества в разреженном прозрачном воздухе. На северном краю плоскогорья лежит великое озеро Титикака. В ясные дни озеро с крутыми голыми террасами склонов острова Титикака или полуострова Копакабана может быть похожим на Средиземное море. Воздух неподвижен, индейские мальчишки-пастухи наигрывают на своих тростниковых дудочках заунывные мелодии, вокруг — овцы, навозные жуки, кружащиеся над головой птицы и завезенные сюда эвкалипты. Ледяная вода озера — глубокого синего цвета, она отражает чистое небо. Но эта иллюзия быстро рассеивается, когда внезапный порыв ветра проносится по озеру: вода меняет цвет на серый. Над плато преобладает холодный ветер.

Колыбелью цивилизации Анд было скорее озеро Титикака, нежели Куско. Его культура тиауанако возникла на территории Перу за много веков до эволюции или распространения племени инков, и инки относились к этому району с благоговением. Действие их легенд о создании мира и потопе происходит на берегах этого озера. Во время экспансии инков Пачакути направил свои завоевательные походы на юго-восток и дошел до берегов озера Титикака. Его сын, Инка Тупак Юпанки, встретил серьезный отпор со стороны племен, обитавших на плодородных северном и западном берегах озера, в особенности со стороны племен лупака и колья. Инка Тупак сокрушил сопротивление своих врагов в боях у холма Пукара и у реки Десагуадеро, которая была единственным стоком вод озера. Это произошло всего лишь за пятьдесят лет до завоевательного похода испанцев. Восстание Манко в 1538 году началось как столкновение между теми же самыми индейцами-колья и лупака. Вероятно, по наущению дяди Манко по имени Тисо вождь индейцев-лупака Карьяпакса напал на индейцев-колья и принялся опустошать их земли в наказание за их сотрудничество с испанцами. Индейцы-колья обратились за помощью к испанцам в Куско.

Эрнандо Писарро незадолго до этого казнил Альмагро. Он приветствовал перспективу сулящей доход экспедиции в Кольяо (так испанцы называли колья-суйю), так как эта область так и не была по-настоящему оккупирована или разграблена с того самого времени, когда через нее прошел Альмагро по пути в Чили. К счастью для Эрнандо Писарро, теперь в Куско оставалось сравнительно небольшое количество сторонников Альмагро. Сразу же после сражения у Лас-Салинаса Педро де Кандия — доблестный грек, который был одним из первых последователей Писарро и который произвел артиллерийский залп на площади в Кахамарке, — убедил себя, что страна сказочных богатств Эльдорадо находится в джунглях к востоку от дороги между Куско и озером Титикака. Кандия был достаточно богат, чтобы организовать великолепную экспедицию из трех сотен наиболее энергичных испанцев из Куско. Экспедиция оказалась в чрезвычайно труднопроходимой местности, и вскоре ряды ее участников поредели от голода, от нападений лесных индейцев, от разрушительного воздействия тропического леса и, возможно, в конечном счете от мятежа. Спустя много месяцев домой вернулась только половина участников похода. С уходом этой экспедиции Эрнандо Писарро почувствовал себя достаточно сильным, чтобы убить Альмагро. Он считал, что его положение теперь достаточно прочно, чтобы он мог покинуть Куско и отправиться в Кольяо, взяв с собой своего младшего брата Гонсало и марионеточного Инку Паулью, который всегда имел особенно большое влияние в южной части империи.

Индейцы-лупака решили занять позицию у Десагуадеро, заросшей травой и ничем не примечательной реки, по которой вода озера Титикака стекает в озеро и болота Поопо и по которой проходит современная граница между Перу и Боливией.

С виду неторопливая, река Десагуадеро довольно глубока и имеет сильное течение. Сначала дело приняло плохой оборот для испанцев. Отставший солдат из головной походной заставы под командованием Гонсало Писарро попал в плен и был принесен в жертву индейцами в их святилище за рекой — вероятно, это были останки самого Тиауанако. Когда Эрнандо Писарро с основными силами подошел к Десагуадеро, он обнаружил, что обычный мост из тростниковых понтонов, по форме напоминающих бананы, разобран, а на дальнем берегу приготовилось к обороне большое количество индейцев.

Писарро обнаружил склад бальсовых бревен в Сепите; по приказу Уайна-Капака они были перенесены сюда на спинах людей-носильщиков по многим сотням миль горных троп. Из этого дерева был построен плот, и Эрнандо Писарро отплыл на нем, взяв с собой около 20 человек, блистающих тяжелыми средневековыми доспехами. Град камней и стрел встретил их с противоположного берега. Это было чересчур для гребцов-индейцев. Они оставили свое занятие, и вскоре плот уже беспомощно плыл, кружась, вниз по течению реки, неся на себе закованных в металл ветеранов.

Другие испанцы верхом на лошадях въехали в казавшиеся спокойными воды, чтобы помочь своему командиру. Но водоросли скрывали глубокое илистое дно. Кони ушли под воду под тяжестью доспехов своих наездников, и 8 из них утонули бесследно. В конце концов, Эрнандо Писарро достиг северного берега реки под насмешливые выкрики индейцев-лупака. Отчасти он был обязан своим спасением людям Паулью, которые стремились доказать свою верность испанцам. Как впоследствии свидетельствовал Паулью, «Эрнандо Писарро находился уже дальше вниз по течению реки, но когда я, Инка, увидел его, я помог ему и сделал то, что я должен был сделать тогда и по сей день считаю своим долгом делать для каждого слуги его величества, хотя я имел возможность уничтожить их всех до одного».

Той ночью из запасов бальсового дерева инков были сделаны два больших плота. На следующий день их спустили на воду, и испанцы поплыли на них по речному заливу. На первом плоту в толпе 40 одетых в латы испанцев находился Эрнандо Писарро. За ним шел второй плот, на котором был Гонсало Писарро и кони, которых нужно было держать подальше от берега, пока испанцы не закрепятся на плацдарме. Вероятно, эти плоты выглядели как живые иллюстрации к сюжету гобелена Байё, на котором армия Вильгельма плыла к Гастингсу. Эрнандо Писарро спрыгнул в воду, которая оказалась ему по грудь, и пошел вброд к берегу, борясь с водорослями. Даже будучи пешими, испанцы были неуязвимы благодаря своим стальным доспехам и шлемам, «так как их нельзя было поразить копьем, и они передвигались с места на место, не неся почти никаких потерь». Подоспели индейцы-союзники на своей флотилии тростниковых лодок, лошадей свели на твердую землю с плота, и испанцы получили возможность собрать заново понтонный мост, который их противники просто перетащили к южному берегу реки. Как только испанцы сели на лошадей, сражение было выиграно. День закончился обычным кошмарным преследованием индейцев по ровной саванне в направлении развалин Тиауанако. В плен был взят вождь Кинтираура, а его деревня была сожжена.

Братья Писарро продвигались дальше по плато, милостиво относясь к сдающимся местным жителям. Эрнандо решил вернуться в Куско, чтобы приветствовать своего брата Франсиско Писарро и объясниться с ним по поводу казни его партнера Альмагро. Он оставил ведение этой военной кампании на Гонсало Писарро, не подозревая еще, что впереди его ждет еще одно восстание индейцев.

Манко отправил своего дядю Тисо в Кальяо. Он был самым грозным из оставшихся в живых полководцев Уайна-Капака, человеком, который сидел чуть ниже Чалкучимы на коронации преемника Атауальпы Тупака Уальпы в Кахамарке. Тисо начал с казни Инки Чалько Юпанки, который был правителем кольясуйю, назначенным еще Уайна-Капаком. Чалько слишком уж старался помочь Альмагро в 1536 году, «он вел его в Чили, показывая ему дороги и заставляя индейцев, которые встречались им по пути, повиноваться ему и не причинять ему никакого вреда». Как утверждал впоследствии внук Чалько, «Инка Манко узнал, что наш дед благосклонно относился к испанцам, и послал одного из своих военачальников по имени Тисо с большой армией убить его… Тисо схватил его в провинции Покона, где жили индейцы-чарка и чинча, и убил его там однажды ночью, когда я [его внук] был вместе с ним».

Вдохновленные влиятельным Тисо и руководствуясь чувством самосохранения, племена Консоры и Поконы с восточных предгорий плато объединились в союз с воинственным племенем чинча. Возглавляемые вождем племени чинча Торинасео, они решили оказать сопротивление продвигавшимся вперед испанцам.

Теперь Гонсало Писарро перенес завоевательный поход на территорию, которую губернатор Писарро описывал королю как «малонаселенную местность, в которой укрепился военачальник Тисо, дядя Инки». В течение пяти дней Гонсало Писарро прокладывал себе дорогу в долину Кочабамбы. Оказавшись в ней, он, его отряд из 70 европейцев и 5 тысяч индейцев-союзников обнаружили, что находятся в окружении воинов, которые заняли все тропинки, ведущие из долины. Испанцы провели тревожную ночь в окружении мигающих огней костров индейской армии, расположенных на склонах гор вокруг того жилья, в котором они расположились. Командир ободрял их речами, полными бравады, но их лошади были под седлами, а их часовые настороже. На следующее утро они опять начали сражение с броска в самую гущу воинов противника. Гонсало Писарро сам встал во главе одного отряда. Другой был под командованием капитана Гарсиласо де ла Веги, который после женитьбы на женщине из рода Инки Чимпу Окльо, крещенной как Палья Исабель Юпанки, недавно стал отцом ребенка, которому предстояло стать самым известным хронистом инков: это был Инка Гарсиласо де ла Вега. Третий отряд возглавил Оньяте, который заботился о сыне Манко Титу Куси с момента его пленения. В этот же отряд входили и 5 тысяч индейцев рьяного Паулью.

Сражение было яростным, так как индейцам «удалось окружить лагерь бесчисленным количеством толстых кольев, чтобы испанцы не смогли использовать своих лошадей». Индейцам-союзникам пришлось убирать эти препятствия. Коренные жители издавали боевые кличи, от которых кровь стыла в жилах, и обе противоборствующие стороны дрались, «сцепившись друг с другом, причем кастильцы наносили врагу ощутимые потери своими копьями и мечами и топтали индейцев своими конями». Гонсало Писарро и Оньяте вступили в бой с вождями Консоры и Поконы, у которых было 8 или 9 тысяч воинов.

А тем временем индейцы-чинча атаковали испанскую пехоту и их союзников-индейцев, которые находились в поселке под защитой кавалеристов с Габриэлем де Рохасом во главе. Решающим фактором в этом последнем бою было отношение воинов Паулью. Паулью явно надо было проявлять всю полноту своей власти, чтобы удержать их от искушения присоединиться к своим соотечественникам. На следующий год он утверждал, что в ходе сражения был момент, когда «индейцы убили двоих христиан и ранили 15 человек, которые стали спасаться бегством». «Но я подтянул резервы, обеспечил им подкрепление и заставил их повернуться лицом к врагу. А так как мои собственные воины обратились в бегство, я убил нескольких из [моих] индейцев». Мартин де Гуэльдо подтвердил это заявление Паулью: «Этот свидетель видел, как Паулью ходил с обнаженным мечом в руке, и слышал, как тот сказал, что ранил нескольких своих индейцев, потому что они обратились в бегство. Свидетель также видел, как он выражал несогласие своим вождям, потому что они не собирались воевать, и видел, что он заставил их вновь повернуться лицом к врагу» Алонсо де Торо зашел еще дальше в восхвалении Паулью: «Если бы там не было Паулью, испанцы понесли бы тяжелые потери. А если бы он встал на путь измены, они пострадали бы еще больше — спаслись бы лишь немногие или вообще никто». Для дела национального освобождения стало трагедией то, что Паулью так решительно поддерживал испанцев, так как он был, без сомнения, отличный солдат. Он знал, что воюет против сподвижников своего брата и все же, по словам Гуэльдо, он не повернул 5 тысяч своих воинов против 70 испанцев, даже когда те совершенно выдохлись, сражаясь целый день на такой большой высоте над уровнем моря. Его убежденность в том, что испанцы неизбежно одержат победу, и его стремление удержать за собой титул Инки перевесили всякое чувство патриотизма.

Сражение у Кочабамбы длилось целый день и ночь «с величайшим упорством, которое было характерно для любых сражений с индейцами этой страны». Твердость Паулью имела решающее значение, так как индейцы-чинча, которые никогда раньше не сталкивались в бою с испанскими солдатами, не выдержали первыми и бросились бежать в горы, а их вождь на бегу кричал: «Мы пропали!» Испанские конники сломили дух индейцев-чарка и вторую половину дня провели в опустошающем преследовании, в результате которого на поле боя осталось 800 мертвых индейцев.

Несмотря на это, побежденные все еще контролировали ситуацию. Они храбро сражались, убили и ранили много испанцев и их лошадей и уничтожили «большую часть испанских индейцев-союзников». Они отправили сообщение Тисо, «который был главнокомандующим Инки в этой провинции и одним из самых основных врагов христиан». Тисо быстро собрал еще 40 тысяч новобранцев, чтобы довести до конца осаду Кочабамбы. Гонсало Писарро со своей стороны удалось отправить конного гонца через вражеские боевые позиции к своим братьям с просьбой о помощи. Эрнандо в это время уже шел походным маршем на юг, а Франсиско только что возвратился в Куско из своей экспедиции, во время которой он основал город Уаманга в январе 1539 года. В качестве подкрепления губернатор отправил к своим братьям 45 жителей Куско.

В это время, в начале 1539 года, второе восстание Манко продолжало развиваться. Везде, на протяжении тысячи миль, появлялись вооруженные группы индейцев, начиная от племени кончуко и кончая племенем чарка. Но успехи были кратковременными. Испанцы осознали опасность и теперь отправились подавлять восстание в каждом районе. Призыв о помощи из Кочабамбы достиг Тисо слишком поздно. Племена чарка были деморализованы после сражения с Гонсало Писарро. Гарсиласо де ла Вега подверг наказанию индейцев Поконы, убив еще 400 человек. Восстание быстро рассыпалось, когда сильные отряды подкрепления под командованием Эрнандо Писарро и Мартина де Гусмана сумели обойти главную дорогу и вошли в Кочабамбу через горы. Первым сдался вождь Поконы. Испанцы хорошо его приняли и позвали к себе в союзники. Другие вожди взяли себе это на заметку. Один за другим они сдались и приняли вассальную присягу королю Карлу: вожди Анкимарки, вождь племени чинча Торинасео, вождь племени мойо Тараке. А затем, к удивлению испанцев, пожаловал и сам Тисо. «Тисо сказал, что он сдастся Эрнандо Писарро, если тог помилует его и даст ему слово, что не нанесет лично ему никакого вреда. Эрнандо дал ему слово, и Тисо пришел». «Все были сильно удивлены этим, так как Тисо был самым лучшим из подданных Инки». Губернатор Писарро назвал его пленение «величайшим подарком судьбы». 19 марта 1539 года Гонсало Писарро въехал в Куско вместе со своими высокопоставленными пленниками, и епископ Вальверде единым духом назвал и Тисо, и Паулью «нашими добрыми друзьями, с которыми мы в мире».

Неустрашимый Вильяк Уму все еще держал под своим контролем кунти-суйю. Писарро послал против него Педро де лос Риоса, и в течение восьми месяцев в этом отдаленном районе шли ожесточенные бои. Испанцам приходилось сражаться главным образом в пешем строю, так как «этот район был очень труднодоступный и гористый, и его нельзя было завоевать на лошадях». И лишь не раньше октября 1539 года верховный жрец сдался на милость испанцев.

На севере восстание длилось дольше. Иллья Тупак контролировал весь район к северу от Хаухи, включая Бомбон, Тарму и провинцию Атавильо, в которой начинались долины рек Тихоокеанского бассейна. Алонсо де Альварадо, проигравший Альмагро в сражении у Абанкая, в 1536 году совершал завоевательный поход против индейцев-чачапояс, из которого был отозван губернатором Франсиско Писарро, когда началось первое восстание Манко. Сразу же после победы в Лас-Салинасе Альварадо решил возобновить свой поход. Эрнандо Писарро позволил ему покинуть Куско, и в середине 1538 года его солдаты уже двигались к северу от Хаухи. Иллья Тупак узнал об их приближении и собрал силы для сопротивления. Они застали колонну Альварадо врасплох на заснеженной пуне к северу от озера Хунин и серьезно ранили по крайней мере одного всадника, прежде чем их отбросили назад. Только тогда Альварадо получил возможность продолжить свой поход к городу Чачапояс.

Манко посылал одного из главных орехонов, своего двоюродного брата Кайо Топу, склонить на свою сторону племя чачапояс, по-видимому, прежде, чем самому отправиться туда в поисках убежища. Но Кайо Топа не выполнил поручения: вождь племени чачапоя Гуаман отказался присоединиться к восстанию вопреки согласию, которое кто-то из его сподвижников до этого передал Манко. Поэтому когда Альварадо достиг Чачапояса, ему был оказан хороший прием, а его хорошее обращение с индейцами обеспечило безопасность нового поселения, которое он основал в Рабанту. Сам Кайо Топа благодаря предательству попал в плен, когда отряд испанцев и индейцев, шедший в глубь страны из Трухильо, напал на него на заре. Так еще одно сильное племя перешло на сторону испанцев и стало воевать против инков.

В Уануко коренное население осталось непокоренным. Сильный вооруженный отряд под командованием Алонсо Меркадильо вместо того, чтобы отправиться туда, остался в Тарме и в течение семи месяцев терроризировал мирных жителей. Через королевского казначея Алонсо Рикельме они пожаловались, что люди Меркадильо жили в городе, «потребляли их кукурузу и скот, отнимали у них золото и серебро, которое они имели, забирали их жен, держали многих индейцев в цепях и делали из них рабов, „…“ занимались вымогательством и оскорбляли вождей, пытали их, чтобы они выдали им свое золото и серебро». Другой отряд испанцев под командованием Алонсо де Ориуэла разгромил и взял в плен военачальника Инки Титу Юпанки и вновь открыл дорогу через чинча-суйю.

В середине 1539 года Гонсало Писарро отправился на север, чтобы стать губернатором Кито, но задержался, «так как ему пришлось воевать с индейцами провинции Уануко. Они вышли сразиться с ним, и он оказался в такой опасности, что маркиз Писарро вынужден был послать Франсиско де Чавеса к нему на помощь». По прибытии в Кито Гонсало Писарро отправился в восточные джунгли в поисках золотого человека и эльдорадо. Он спустился к реке Напо, и группа его людей под предводительством Франсиско Орельяна отплыла вниз по течению реки и совершила первый удивительный десант на Амазонку.

В это время до Лимы дошла весть о мятеже в Уайласском ущелье, где индейцы убили двоих испанцев-энкомендеро. Это выглядело как начало или возобновление еще одного восстания коренных жителей Перу. В июле 1539 года Франсиско де Чавес был послан городским советом Лимы на подавление этого мятежа и для наказания его зачинщиков. С кровожадной яростью приступил Чавес к выполнению своей репрессивной миссии. В течение трех месяцев он носился по долинам Уауры и Уайласа и далее до мест проживания индейцев-кончуко вокруг Уануко. Эта экспедиция была кровавой баней. Чавес грабил дома, уничтожал посевы, вешал мужчин, женщин и детей без разбора. «Война была такой жестокой, что индейцы стали бояться, что их всех убьют, и стали молить о мире». Говорили, что Чавес зарубил 600 детей в возрасте до трех лет, сжег и заколол многих взрослых индейцев. Об этих фактах сообщалось в королевской хартии 1551 года, в которой король Карл постановил, чтобы в Перу организовывались школы и чтобы материальное содержание было предоставлено 100 детям из владений Чавеса, убитого десятилетием раньше.

Сам Иллья Тупак остался в живых. В ноябре 1542 года Кристобаль Вака де Кастро сообщил императору, что он посылает «капитана Педро де Пуэльеса в провинцию Уануко, которая была опустошена [испанцами в 1541 году] и в которой до сих пор нет мира». «Я послал его туда, чтобы он заново населил ее и умиротворил, а также победил Иллью Тупака, еще одного индейца, который является таким же мятежником, как и Инка, и к тому же его родственником». Сьеса де Леон писал, что Иллья Тупак «был причиной многих несчастий», но, в конце концов, в 1542 году его «после значительных препятствий» взял в плен Хуан де Варгас. Но возможно, Сьеса де Леон и ошибался, так как, по сообщениям Сарате, в 1544 году Иллья Тупак все еще продолжал бороться с испанцами. Иллья Тупак — один из невоспетых героев сопротивления инков. Он противостоял захвату испанцами сьерры в 1536 году и затем в течение, по крайней мере, восьми лет он продолжал жить и поддерживать власть Инки в стратегически важной провинции Уануко. Дальше к югу население продолжало подвергаться репрессиям. Жители нового города Уаманги выступили, чтобы «наложить суровое наказание на несколько деревень, которые участвовали в восстании; было убито и сожжено немалое число индейцев».

Сам Манко благоразумно отошел за реку Апуримак, когда услышал, что сильные отряды под командованием Франсиско Писарро и Ильяна Суареса де Карвахала охотятся на него. Испанцы были убеждены, что он доживает свои последние дни. В феврале 1539 года Писарро написал королю, что Манко «ретировался с немногими своими людьми в полнейшем беспорядке, и с ним почти покончено», но в той же самой депеше он признал, что Манко снова «рассылает гонцов по всей стране, чтобы еще раз поднять ее на восстание». Епископ Вальверде писал: «Дни взбунтовавшегося Инки сочтены, так как он ведет за собой очень мало людей. Коренное население страны так устало от войны, что не пойдет за ним, а останется в своих деревнях». Епископ надеялся, что Манко можно выманить из его укрытия, и рекомендовал о