Book: Зло



Зло
Зло

Эдуард Хруцкий

Зло

Купить книгу "Зло" Хруцкий Эдуард

От автора

В моем романе описаны подлинные события. Герои его с чуть измененными фамилиями — реальные люди, по сей день живущие в Москве и за границей. Я был свидетелем и даже участником некоторых из упоминаемых событий.

«Зло» — первая часть задуманной мною трилогии о коррупции в нашей стране. Сейчас я работаю над вторым романом — «Затерявшиеся в Москве». Действие его будет развиваться в годы горбачевской перестройки. В те годы, когда теневой капитал вышел из подполья, когда появились банды отморозков-рэкетиров. Криминал еще только рвется во власть. Но процесс этот страшен и неостановим.

Памяти моего друга полковника Игоря Скорина посвящаю

Пролог

Москва. Сентябрь 1991 года

Не то чтобы он волновался, а просто было какое-то непонятное ощущение дискомфорта. И людей, сидящих с ним рядом в зале Кремлевского дворца, он никак не мог вспомнить. А как признаешь! У Белого дома, ночами, их было несколько тысяч. И он снимал у костров, на баррикадах, в переулках. Мелькали в визире камеры лица, плечи, поднятые руки. Он снимал и в самом Белом доме. Но там охотно становились под объектив «Бетакама», красиво и напыщенно говорили.

Вот и сейчас они все здесь. Александр Руцкой в генеральском мундире, многозначительный Михаил Полторанин и мрачный Хасбулатов, прищурившийся Бурбулис и щекастый Гайдар.

Новые вожди страны, уставшей от вождизма.

Внезапно все захлопали, и появился президент. Он был высокий, стройный, улыбающийся и, кажется, слегка поддатый. Президент оглядел зал и сказал:

— Спасибо вам.

Потом начали зачитывать список, и люди подходили, получали медали и цветы. И лица их были торжественны и прекрасны.

К президенту подошел Бурбулис и что-то прошептал ему на ухо.

— Я сейчас… вернусь, — сказал президент и быстро пошел к дверям.

Награды начал вручать Руцкой.

Наконец назвали его фамилию. Он подошел к вице-президенту, тот прикрепил к лацкану его пиджака медаль. Протянул удостоверение:

— Спасибо тебе, друг. Поздравляю с первой наградой свободной России.

Внезапно, как набат, из темноты, из прошлого вылез человек с цветами.

Он узнал его. На всю жизнь в памяти отпечатались это аскетическое лицо и тонкие губы монаха, бесцветные проницательные глаза. Когда-то он собирался убить его. И он понял, что ничего не изменилось, если Шорин стоит за спиной вице-президента.

Так и не взяв цветов, мимо растерявшегося Руцкого пошел к выходу сквозь строй безлико поганых чиновников и мордатых ребят из «девятки». Вышел на улицу. Моросил слабый дождь, на кремлевской брусчатке образовались лужи. Неловкими пальцами отстегнул медаль и бросил ее под ноги в воду, смял удостоверение и швырнул туда же. Теперь он знал твердо: власть не переменилась. Она просто выбросила вперед новых крикливых лидеров, оставив за их спиной чудовищный аппарат.

— Товарищ, товарищ! — окликнул его аккуратно подтянутый сержант из полка охраны и, наклонившись, поднял медаль и начал расправлять скомканное удостоверение. К нему подошел капитан, взял медаль. Прочитал в помятом удостоверении расплывшиеся буквы: «Ельцов Юрий Петрович».

Посмотрел в спину уходящему человеку, потом порвал удостоверение, а медаль вытер о китель и положил в карман.

Ельцов вышел из ворот Кремля, закурил и оглянулся. Кремль стоял незыблемо и державно. Красные стены его, как и много веков назад, плотно отделяли власть от народа.

Часть первая.

Знал бы прикуп, жил бы в Сочи

Ереван. Май 1978 года

С балкона десятого этажа был виден белый город. Со стороны Севана на него надвигались набухшие тучи. Солнце, уходящее за горы, подсвечивало их, и они казались ржавыми. Ржавые тучи над белым городом.

— Красиво, — сказал гость и щелчком отправил окурок сигареты в воздух. — Красиво.

Он насмешливо посмотрел на хозяина.

— Жаль, что ты, Жорик, не художник, сидел бы на балконе и рисовал, глядишь, и получился бы из тебя новый Левитан.

— У меня, Ястреб, голос сиплый. — Жора усмехнулся фиксатым ртом.

Усмешка сделала его хищным и злым.

— Голос! — Ястреб крутанул головой, достал новую сигарету, прикурил. Душистый дымок фирменного «Кента» поплыл по комнате. — Ну что, Жорик, подумал?

— Сука буду, не поднять мне этого дела.

— Ссучиться всегда успеешь. Ты же лучший вор в этом городе. Или теперь только разводками занимаешься?

— Конечно, на правиле мой авторитет высокий, дорогого стоит.

— Жорик, я из Москвы летел не для того, чтобы узнать, живешь ты по закону или завязал. Я для дела летел. И ты мне это дело поставишь.

— Ястреб, век свободы не видать…

— Кончай базар, Жорик. Иначе свободы больше никогда не увидишь.

— Я, Ястреб, слышал, что ты — человек авторитетный. Какой масти, не знаю, но за тебя самые козырные люди мазу держат. Но я — вор в законе, я всю Армению держу

— Помолчи, вор в законе… — Ястреб подошел к серванту, забитому хрусталем, открыл дверцу, щелкнул ногтем по одному из разноцветных бокалов венецианского стекла. Бокал ответил ему мелодично и тонко.

Ястреб усмехнулся.

— Упаковался ты, Жорик, под завязку. Прямо секретарь ЦК. Конечно, от такой жизни неохота на дело идти. Но выхода у тебя нет.

— Это почему?

— А потому. — Ястреб достал из кейса, стоящего у дивана, полиэтиленовую папочку со спортивной эмблемой, вынул из нее большую фотографию.

— Это ты писал, вор в законе?

Жорик взял фотографию, и руки у него задрожали.

— Ты… легавый, ты… мент… — захрипел он.

— Не хрипи, падло. Рот твой ссученый. Витя Утюг во Владимирской крытке по сей день гадает, кто его после такого файного дела вложил. А как он узнает и по зонам ксивенку кинет? Понял теперь?

— Понял. — Жорик встал, подошел к шкафу, вынул золотой портсигар с неведомой монограммой, достал папиросу, закурил, затягиваясь часто и глубоко. По комнате поплыл сладковатый противный запах.

— Все дурь смолишь, — поморщился Ястреб.

Он стоял в проеме балконной двери. Высокий, уже погрузневший, в заграничном невесомом костюме, переливающемся в два цвета, американской рубашке с одноцветным галстуком. Из другой жизни пришел в квартиру вора в законе Жоры Ереванского этот человек. Из мира, где живут сильные люди и играют они по другим правилам, в их колоде всегда пятьдесят два туза. И Жора, смоля папиросу с планом, понимал это, понимал, что ему придется ставить опасное дело.

Дурь прояснила мозг, и соображать он стал быстрее и лучше.

— Ястреб, я врубился. Зла на тебя у меня нет. Не знаю, кто за тобой стоит, но понимаю, что люди не простые. Я все могу сделать, кроме одного. Сейф. Ты же сказал: то, что нужно, находится в сейфе. А такой старый сундук вскрыть могут только два человека — Старик и Махаон.

— Все знаешь. Старика чучмеки замочили в Ташкенте.

— Ай-ай-ай, — удивился Жорик, — кто же руку поднял на такого человека?

— Бакланы, шныри подлючие.

— Мусульманы?

— Они.

— А ответ?

— Был. Черкас с них за всю масть получил. Где Махаон?

— Там, где его не достать. В Лабытнанги, на спеце.

— Пиши ему ксивенку. Только напомни такое, что вы оба знаете. Вы же с ним кенты.

— Уважаю я его.

— Вот и хорошо, пиши. Да жди его в гости.

— Неужели? — Жорик удивленно посмотрел на Ястреба.

— Мы все можем. И помни: те, кто с нами — живут богато и долго.

— Ты же знаешь меня.

— Поэтому и пришел. — Ястреб вынул из кейса двенадцать четвертаков. — Здесь шестьдесят кусков.

Жорик молча глядел на деньги.

— Четвертак тебе, четвертак Махаону и десять штук подсобникам. Но учти. В комнате той лежат деньги.

— Много?

— Ты о них забудь. Деньги те — госсобственность. А значит — смерть. Возьмешь хоть пачку — менты и чекисты по всей стране искать будут и найдут. До суда не доживешь — замочат. Это — деньги СССР.

— А коробка в сейфе?

— А ее никто искать не будет. Хозяина коробки на этой неделе к стенке прислонят. Ты его знаешь, распрекрасно знаешь, — Ястреб взял со стола газету, — ты же читал.

— Абалов!

— Ты же его собственность берешь, значит, ничью.

— Как же ты про сейф-то узнал?

Ястреб засмеялся.

— Пиши своему кенту, пиши.


Ямало-Ненецкий автономный округ. Поселок Лабытнанги. Учреждение 3678-С

Мишка Николаев, кликуха Махаон, вышел из здания промзоны. Бригаду увели в жилую зону, а он остался ждать сменщика, чтобы по счету передать ему сверла.

Одинокие прогулки из зоны в зону на спецрежиме удавалось получить не каждому. Это была привилегия авторитетных воров, живущих по закону. Мишка посмотрел на выцветшее небо, на солнце, похожее на горящий в полнакала фонарь, и закурил. Утомительное дело — полярный день, даже темнота, опускающаяся на тундру почти восемь месяцев в году, не раздражала его так, как это непонятное время. Мишка курил, смотрел на солнце, вокруг которого образовался черный кантик, и на душе у него становилось муторно. Семь лет ему гнить на этой зоне. Бывает, происходит чудо и освобождают по двум третям. Но надеяться на это можно на любом другом режиме, только не в Лабытнанги. Отсюда даже в побег не уйдешь. Тундра. Но о побеге Махаон не думал. Он всегда честно досиживал свой срок. Бегать и прятаться — не в его характере.

На вахте старшина Лазарев, старый вохровский волк, подавшийся на Север из Москвы за копейкой, за всякими там полярными и отдаленными надбавками, формально, с ленцой провел руками по бушлату и брюкам. Он знал, что такой авторитетный вор, как Николаев, ничего не понесет на себе. Если ему что и понадобится — другие пронесут.

— Я, земеля, дома был, — сказал старшина, — пивка в Сокольниках попил от пуза.

— Не трави душу, начальник.

— Ничего, Миша, семь лет — не вся жизнь. Не век тебе с номером на полосатке ходить. Откинешься.

— Спасибо на добром слове, начальник.

Махаон был опытным зеком, поэтому сразу же отогнал от себя мысли о Москве, пиве, Сокольниках и начал думать об ужине, о том, что удалось получить передачу от кентов, а завтра он сможет отовариться в ларьке, и о том, что скоро ляжет на вагонку и уснет до подъема.

В бараке они жили семьей. Пять московских воров и Леша Шмаль, мелкий фармазонщик, получивший всего три года. Ему бы сидеть где-нибудь под Калинином, но он втюхал фуфель дочери самого замминистра МВД. За два кольца с фальшивыми бриллиантами папаша распорядился отправить Лешу далеко на Север. Так Шмаль попал на особку. Парень он был свойский и веселый, жил по «закону». Три года на этой зоне давали ему право войти в авторитет, и Леша это очень ценил.

А главное, он прекрасно играл на гитаре и пел.

Мишка вошел в барак, и сразу зазвенели струны, и Лешка пропел:

Звон проверок и шум лагерей

Никогда не забыть мне на свете,

Изо всех своих лучших друзей

Помню девушку в синем берете…

Любимая песня Махаона. Старая блатная, тридцатых годов. Ее часто пел друг Махаона знаменитый московский вор Витя Золотой. Кликуху он получил за то, что всю свою жизнь воровал только золото.

Махаон прошел в свой угол, сел и стал стаскивать сапоги. Конечно, старшина — вертухай опытный, но и Махаон — не фраер, пронес он в сапоге сделанный им клинок для финаря.

К нему на вагонку присел московский вор из их семьи, финку Махаон правил для него.

— Ну, спасибо, братки, век не забуду.

— Ты ее спрячь пока, — усмехнулся Махаон, — потом чукча тебе из кости ручку вырежет.

Финку эту делали не для разборок, а для воровского шика. Поножовщины на зоне не было. Во-первых, народ сидел здесь все больше знаменитый, сливки блата, во-вторых, начальник лагеря был человек твердый. Он сам точно выполнял свой закон без всяких отступлений от инструкций и требовал этого же от заключенных. В прошлом году два черкеса устроили на зоне поножовщину. Их повязали, а ночью голых выбросили на снег и полили водой из шланга. Утром захоронили за зоной. Такие здесь были порядки.

Они только успели припрятать нож, как дневальный у входа заголосил:

— Гражданин начальник…

В барак вошел младший лейтенант, помощник начальника отряда.

— Осужденный Николаев, к начальнику, — опять пропел дневальный.

Махаон натянул сапоги и пошел в канцелярию.

Как положено, постучал, открыл дверь и доложил:

— Осужденный Николаев прибыл, гражданин лейтенант.

Начальник посмотрел на него, усмехнулся.

— Собирайся, Николаев. Через полчаса с вещами в штаб.

— Зачем, гражданин начальник?

— Повезло тебе, пойдешь на этап. В Питер тебя отправляют, к следователю. Рад?

— А то, гражданин начальник.

Конечно, Махаон был рад этой редкой удаче. Из Питера его наверняка отправят не дальше Архангельска. А там зоны нормальные. Там и две трети можно получить.

Все формальности были закончены стремительно. Из зоны Мишку конвоировали два молчаливых парня.

— Значит, так, Махаон, — сказал старший, когда они вышли с вахты. — Теперь для тебя закон — это мы. Дернешься — застрелим. Понял?

— Чего не понять, гражданин опер.

— Вот и ладно, вот и молодец. Руки.

Щелкнули наручники. У Махаона нехорошо стало на сердце. Странный какой-то конвой. Что-то здесь не так. И автозака не было. Стоял у вахты обыкновенный «рафик», без милицейской раскраски.

Ехали долго, машину нещадно трясло на разбитой дороге. Окна были плотно зашторены, поэтому Махаон по арестантскому опыту — в автозаках наездился достаточно — определил на слух, где едут. Вот все больше машин стало попадаться. Потом мост прогудел, значит, переехали Обь. Дорога ровнее стала, послышался неуловимый шум. Это музыка города. Не слышная многим, но понятная человеку, которого многажды возили в закрытых машинах.

Вот затормозили. Наверняка у светофора. Значит, привезли его в Салехард. Машина пропетляла по улицам и остановилась. Один из сопровождающих вылез. Прошло минут десять, и дверь распахнулась.

— Выходи, Николаев.

Мишка выпрыгнул, огляделся. Машина стояла у высокого зеленого забора. Из открытой калитки вышли двое крепких парней в темных костюмах.

— Пошли, Николаев.

Махаон направился к калитке и увидел обычный двухэтажный дом. Окна без решеток и «намордников», входная дверь без «волчка».

— Куда меня привезли? — спросил Мишка.

— Узнаешь скоро, иди в дом.

А дальше все было как в сказке. В прихожей его заставили раздеться догола и отвели в баню. Через час, вымытый, в новом летнем костюме, в хорошей рубашке, он сидел за обильным столом. Отворилась дверь, и в комнату вошел высокий, прекрасно одетый человек.

— Ну, здравствуйте, Михаил. Читайте.

Он положил перед Махаоном письмо Жоры Ереванского.


Ереван. Июнь 1978 года

Махаон разложил на столе инструменты. Три дня он сам мастерил замысловатые сейфовые отмычки. «Сундук», который надо было выпотрошить, был старым, знаменитой английской фирмы «Брилль и сыновья». Таких нынче не делали. Сейчас все больше на электронику надеются. А эту электронику опытный человек отключит «на раз». Старые сейфы — это не металлические сундуки. Это целая страна со своими секретами, пропастями и опасными дорогами. Открыть такой сейф, не зная его секрета, невозможно. Правда, новое поколение «медвежатников» работает грубо, без поэзии. Режет автогеном или заливает «царской водкой». А перед Мишкой стояла задача сложная. Открыть и закрыть сейф. Следовательно, надо работать аккуратно и четко.

Уже неделю он жил за городом, в доме Жоры Ереванского. Дача была шикарная. Мебель финская, хрусталь, ковры. И даже чудо техники — видеомагнитофон — имел Жора. Стоил он чуть больше «Волги», но вещь, конечно, классная. До глубокой ночи смотрел Мишка американские боевики. Когда он уходил в зону, о таком чуде еще никто и не слышал.

Богато жил Жора. Вообще, «зверьки черножопые» жили совсем не так, как русские блатные. Куда возвращается Мишка после очередной отсидки? В квартиру на Грузинском Валу. Обычную, двухкомнатную. В одной комнате жила мать. В другой — вдовая сестра с дочкой. Мишка только ночевал там, да и то очень редко. Конечно, помогал родным, потому что любил их, и они любили его.

А у Жоры — и четырехкомнатный кооператив в Ереване, и дача, две «Волги» да еще этот необыкновенный магнитофон.

Умеют жить зверьки. Умеют.

Но ни американские фильмы, ни вкусная жратва, ни двадцать пять косых, полученных от Жоры, не могли успокоить Николаева. Само дело его не пугало. Тем более что денег они не брали. То, что сейф Абалова, известного во всем подпольном мире Союза теневика, стоял в госхранилище, не удивляло. Жорик поведал ему, что директор банка — родственник Абалова и тот все свое добро держал там, под госохраной. Все это было нормальным и понятным. Но что за люди стояли за этим делом, Махаон угадать не мог. Жорик рассказал ему, что дело организует Ястреб. Человек в уголовном мире Союза известный, весьма авторитетный, но давно сменивший «масть» и отошедший от воровского мира. Но была у него некая сила, которая могла спокойно открыть ворота зоны, спланировать сложнейшее дело, щедро заплатить за него. Многое мог Ястреб. Вот и документы чистые дал, и справку, что Николаев Михаил Гаврилович сактирован из зоны по состоянию здоровья. Лежали в кармане пиджака документы и деньги, но впервые в жизни не радовали они Махаона. Неспокойно было у него на душе, муторно. Пугала его непомерная власть, которой обладал Ястреб.



Но и Мишка тоже не фраер. Не вчера родился. Распрекрасно знал он все примочки дорогих друзей. Мало кому верил Мишка в том мире, в котором ему пришлось жить. Вор благороден только в песнях, которые они сами сочиняют, да на зоне процветает воровское кентовство. На воле — каждый за себя. Неужели менты смогли бы так хорошо работать, не будь среди воров и даже «законников» их стукачей. Не верил Мишка ни Жорику, ни тем более Ястребу. Но ситуация сложилась уникальная, и он решил использовать ее за всю масть. Он три дня мотался по Еревану, искал подходящий металл для инструментов. И сразу определил, что его «пасут». А то, что это не менты, понял после того, как легко ушел от наружки проходными дворами старого города. Слава богу, Ереван он знал отлично.

Жорик вряд ли нанял для этого русских ребятишек. У него своих зверьков хватает.

В первый же день он встретился со своим дружком стародавним, Ашотом; когда-то вместе топтали зону. Ашот-художник, жил в Москве, стал одним из самых модных столичных центровиков, поэтому деньги ему были нужны немалые. Он и сообразил. Начал к десятидолларовой купюре нолик дорисовывать. Валюту чаще всего скупали кавказцы да теневики, они толком-то и русского не знали, не то что английского.

Дело Ашота процветало, пока в Швеции не засыпался классик российской литературы. Он, ничего не зная, засветил в магазине туфтовую зелень. Тогда за дело взялся КГБ, и за месяц, размотав цепочку, вышел на Ашота. Ему вчинили 147-ю статью — мошенничество — и отправили на два года в зону. Там Мишка с ним и познакомился. Потом они встречались и на воле. Ашот осел в Ереване и для узкого круга лиц делал документы, неотличимые от настоящих. Самое интересное, что, когда менты проверяли паспорт по ЦАБу, все данные сходились, один в один. За полтора куска (дружба — дружбой, а дело есть дело) Ашот сделал Мишке паспорт на имя Прокудина Михаила Сергеевича и удостоверение инструктора Московского городского совета ДОСААФ.

Мишка не стал говорить Жорику о людях, которые все три дня так неудачно «пасли» его. Кто его знает, а вдруг и его гостеприимный хозяин в деле с этими козлами. Не верил Махаон никому. Особенно ворам. Ему давно предлагали «короноваться» и стать вором в законе, но Мишка не хотел этого. Не устраивали его никакие законы, ни ментовские, ни воровские. Он сам по себе жил. Работал без подельников, никого не сдавал, в драке был свиреп и неукротим, как-никак бывший боксер. На правила воровские не ходил, незачем ему заниматься разводками и решения выносить. Сам он жил правильно и за себя на любом толковище ответить мог, да и многие авторитетные воры за него держали мазу.

Часов в двенадцать появился озабоченный Жорик. Он был расстроен и не скрывал этого.

— Дело делаем сегодня вечером, — сообщил он.

— Что-то ты смурной, Жорик, — засмеялся Мишка, — не хочешь от своего добра очко ментам подставлять.

— А ты хочешь?

— Мне деваться некуда. Меня с кичи для этого сдернули.

— И я не хочу, — честно признался Жорик, — да тоже деваться некуда.

— Значит, держит тебя Ястреб?

— Держит.

— Ну, говори расклад.

— Рядом с банком дом выселенный, они крышами соединены. С крыши попадаем в комнату. Там раньше учебный класс был. Сигнализации нет. Шестерки пол пробивают и уходят. Мы идем с тобой. Ты спускаешься по веревке, вскрываешь сейф.

— А менты?

— Им не до нас. Они во дворе свадьбу начальника охраны праздновать будут.

— Чудны дела твои, Господи, — Мишка перекрестился. — Такое только у вас, у зверьков, возможно.

— Не обижай, дорогой.

— Так я не со зла, от зависти.

— Каждый народ по-своему живет.

— Это уж точно.

— Так ты готов?

— Как юный ленинец. — Мишка поднял руку в пионерском приветствии.

— Тогда переодевайся. — Жорик подошел к шкафу, вынул тренировочный костюм.

— Нет, Жорик, — Мишка махнул рукой, — у меня примета верная: в чем одет перед делом, в том и иду.

— А как же ты в ювелирном на Арбате завалился?

— По дурости комбинезон напялил.

Жорик замолчал. С одной стороны, Ястреб велел, чтобы они с Мишкой в тренировочных костюмах были. Но он был вор, а значит, безоговорочно верил в приметы, талисманы, гадания. Доводы Мишки перевешивали доводы Ястреба, и Жорик сказал:

— Делай, как знаешь. Как тебе Болдоха подскажет. Только ксивенку, что тебе сделал Ястреб, оставь дома.

— Неужели я ее светиться на дело возьму?

— Тогда отдыхай. Обедать будешь?

— Нет, только чаю попью. Я на дело впроголодь иду, как волк.

Жорик засмеялся, сверкнув золотыми зубами. Он ушел, а Мишка лег на диван, взял найденную на полке книгу «И один в поле воин…» и читал до вечера. Когда стемнело, он проверил инструмент, спрятал в поясе, надетом на голое тело, паспорт — подарок дружка Ашота — и деньги. Оделся.

Внезапно набежали тучи, и по подоконнику барабаном застучали дождевые капли. Мишка подошел к окну. Во дворе стояла плотная стена ливня. Это был особый, короткий и сильный южный дождь. Он словно светился в темноте, в огне фонарей, казался голубовато-чистым. Давно он не видел таких дождей. Там, на Севере, они были затяжными и пугающе темными.

Дождь перед делом — к удаче. Хорошая примета. Значит, бог бродяг Болдоха посылает ему весточку, обещает, что сладится нынче вечером всё.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Только со звоном падали капли в стоящие под водостоками кадушки.

Мишка закурил. В сыром воздухе запах табака был особенно резким — давал понять, что дух его был лишним в этом буйстве ощущений.

— Пошли, — сказал вошедший в комнату Жорик, — пора, Миша.

Махаон вынул из кармана ксиву, сделанную Ястребом, положил на стол. Жорик мазнул по паспорту глазами, но сделал вид, что совершенно не придал этому значения. Они вышли в сад, в мир необычайных после дождя запахов. Цветы благоухали нежно и остро.

— Как пахнет, а? — хлопнул Мишку по плечу Жорик.

— Как в крематории.

— Ты что, ты что… — Жорик сплюнул через левое плечо и перекрестился, — не говори так, а!

У калитки их ждала машина. Ехали долго, петляли по улицам. Наконец, у мрачного четырехэтажного дома машина остановилась. По черной, вонючей лестнице они поднялись на чердак.

— Пришли, — вздохнул Жорик. — Теперь будем ждать.

— Твои шестерки где?

— Уже работают.

Обычно курить очень хочется, когда нельзя. Мишка это знал по богатому жиганскому опыту, поэтому он достал спичку и начал перекатывать ее зубами. Ждать и убегать для него — дело привычное, вот догонять он не умел. Откуда-то доносились звуки песен. Видимо, мусора серьезно гуляли во дворе банка. Почему-то Мишке внезапно показалось, что жизнь его остановилась. Встала, как дрезина, упершаяся в рельсовый ограничитель. Словом, эта ночь разорвала ее на две части. В одной осталось все его прошлое, другая обещала быть необыкновенно прекрасной.

Он знал, что сделает со своими деньгами. Четвертак, полученный сегодня от Жоры, да двадцатник в заначке дадут ему возможность пожить неплохо. Он не поедет в Сочи с Жорой, а рванет в Ялту, к старому дружку. Домик маленький купит, на работу устроится. А там посмотрит. Южная жизнь — веселая, легкая, как конфетти. Посмотрим, как сложится. Посмотрим.

Вот уже совсем темно стало, сквозь чердачное окно начал пробиваться прохладный ветерок. Он немного остудил разгоряченное лицо, и Мишка задремал. А проснулся от звука голосов. Жорик с кем-то невидимым в темноте говорил по-армянски.

— Поспал, Миша? — наклонился к нему Жорик.

— Немного. Пора?

— Ну и нервы у тебя.

— Вылечил в лучшем санатории Лабытнанги.

— Ты что, ты что… — Жорик снова трижды плюнул через плечо, — такое перед делом вспоминаешь.

— А ты, Жорик, наколку на груди изобрази: «Кто не был — тот будет. Кто был — не забудет».

— Веселый ты, Михаил, сегодня.

— На веселое дело идем.

Мишка раскрыл сумку и вынул халат. Обычный синий рабочий халат.

— Я готов.

Мимо двух молчаливых амбалов они прошли к чердачному окну.

— Давайте я вашу сумку понесу, — сказал один из них с сильным акцентом.

— Не надо, браток, я, как Диоген, все свое ношу с собой, — ответил ему Мишка.

— Не слышал такой кликухи.

— Не слышал и не надо, — зло прошипел Жорик, — тебе по закону с таким человеком, как Махаон, базлать без разрешения нельзя.

Они вышли на крышу. Внизу разбегались улицы золотистыми фонарными строчками. Ничего не скажешь, красивый вид.

Сидели мы на крыше,

А может быть, и выше,

А может быть, на самой на трубе, -

пропел Мишка куплет с детства приставшей к памяти песни.

— Веселый ты парень, Миша, — помотал головой Жорик, — ничего не боишься.

— Боюсь, Жора, боюсь.

Чего он боится, Мишка пояснять не стал. Надо было перепрыгивать на крышу банка. Потом они влезли в чердачное окно. Мишка зажег фонарик. Чердак был завален перевязанными шпагатом пачками документов.

— Пожара не боятся, — шепнул он Жорику. 

Дверь. 

Лестница.

Снова дверь.

Комната заставлена старыми столами, стульями, шкафами. Посередине пол был вскрыт и виднелся черный проем.

Мишка достал из сумки альпинистский трос. Вот то, что он искал. Под одним из окон батарея была снята, а из стены торчали крепежные крюки.

Махаон сноровисто обмотал трос вокруг крюка. Затянул, подергал. Вроде порядок. Он сбросил трос в дыру. Повесил через плечо сумку.

— Ну, я пошел.

— С богом, — прошептал Жорик и перекрестился.

Мишка протиснулся в дыру и осторожно спустился. Подошвы мягко коснулись пола. Махаон достал фонарик. Жесткий конус света вырвал из темноты стеллажи, уложенные запечатанными в полиэтилен пачками пятидесятирублевок.

Вот это да. Вот это место.

И в ушах зазвенела старая уркаганская песня, которую пел под гитару его сосед Юра Ельцов:

Деньги советские ровными пачками

С полок глядели на нас.

И думать Махаон не мог, что придется ему хоть раз такое увидеть. Но нельзя было сопли распускать. Деньги эти декорацией были, мифом, темой для рассказов.

Свет фонарика побежал дальше и уперся в сейф. Вот и ты, мой маленький. Вот ты где. Ну что же, давай знакомиться, я уже наладил отношения с тремя твоими братишками. Думаю, и мы подружимся.

Рукою в тонкой нитяной перчатке Мишка погладил нового знакомца. Обласкал его, бедолагу. Потом достал из сумки стетоскоп, вставил в скважину отмычку, прижал головку стетоскопа к металлу. 

Раз. Два. Три.

Отмычка хорошо взяла зубья замка. Все правильно, заблокировал замок Абалов. Хитрый чучмек, битый зверек. Но только мы тоже не фраера. Мишка, как пианист по клавишам, пробежался по металлической лепнине сейфа.

Вот, поддалась одна. Он посветил фонарем и вставил в скважину «лисью лапу». Щелчок был громким, как выстрел. Мишка перевел дух. Блокировка снята. Теперь снова отмычечка-девочка. Вошла, вошла, милая. Мягко, как домой.

Теперь осторожно. Вправо. Влево.

Пусть обвыкнется, зацепит зубья, ляжет на них.

Пора. Он резко повернул отмычку. Замок поддался без звука. Что и говорить. Последний он профессионал остался в Союзе. Последний.

Махаон повернул ручку, потянул на себя. Сейф чмокнул, как банка с грибами. Луч фонарика сразу же уперся в коробку. Вернее, в ларец. Большой цены вещь. Одни камни на вензеле стоят дорого.

Мишка вынул ларец. Тяжелый, падло. Видно, много брюликов в нем. Но это не его дело. Мишка спрятал ларец в сумку. Посветил фонариком.

Много добра прятал здесь Абалов. Одних долларов немеряно. Часы золотые. Пистолет. Обычный «тэтэшник» со стертым воронением.

Повинуясь внутреннему чувству, Мишка достал пистолет, выщелкнул обойму. Патроны на месте. Тогда он вбил магазин в ручку, передернул затвор, поставил пистолет на предохранитель и сунул его под пиджак, сзади за ремень. И еще он взял черную записную книжечку. Пригодится. Может, сюда и записал ожидающий расстрела Абалов тайну своих схронов.

Потом Мишка аккуратно закрыл сейф и дернул за веревку. Его подняли быстро и споро.

— Ну? — прошептал Жорик, когда голова Мишки просунулась в дыру.

— Погоди.

Махаон уперся руками в пол, вылез.

— Все у меня. Сваливаем.

На чердаке Мишка вынул ларец из сумки, протянул Жорику.

— На.

— Фанеры там много? — поинтересовался Жорик.

— На сто жизней хватит.

Он не видел в темноте, как один из амбалов сжал другому руку.

— Мы сейчас уйдем, — сказал им Жорик, — а вы дыру прикройте, чтобы сразу в глаза не бросалась.

Те ответили что-то по-армянски. Но Мишке было не до них, на лестнице он закурил. Как все-таки сладок грех после воздержания.

Они с Жориком вышли на улицу. Пусто.

— Давай к машине, — Жорик тоже закурил, — слепили мы дело, Миша. Слепили.

— А ты как думал.

Они подошли к «Волге». Дверца открылась, и вылез Ястреб. Он был такой же элегантный и добродушный. Только на этот раз оделся в коричневый костюм с переливом.

— Ну как, Жорик?

— Все нормально. — Жорик протянул ему ларец.

— Большой цены вещь. Работа Фаберже, — сказал Ястреб. — Что молчишь, Махаон?

— А ты меня, Ястреб, никак на правило выдернул…

Мишка не успел договорить. У них за спиной затормозил РАФ, из него выскочили четверо одинаковых амбалов в вельветовых джинсах и модных летних рубашках.

— В чем дело, Ястреб? — тихо спросил Жорик. — Ответа не боишься?

— От тебя оборотки не будет, Жорик. Кто за ссученного слово скажет? А Махаона нет. Умер он на зоне. Сердце не выдержало. Поэтому прощайте, подельники.

— Не знал я, Ястреб, что ты такая падаль. — Мишка сплюнул.

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, так, Махаон? — засмеялся Ястреб.

— Ты что?! Ты что… — Жорик рванулся к Ястребу. Но двое амбалов скрутили его и поволокли к «рафику».

— Машина теперь тебе, Жорик, ни к чему, — сказал ему в спину Ястреб, — я ее за расходы забираю.

Один из амбалов, мордатый блондин, обстукал Мишку. Делал он это непрофессионально, не по-ментовски.

— Пустой.

— А то как же, — ощерился Ястреб, — авторитетный вор с собой на дело лишнего не возьмет. Перед тобой, Махаон, я в замазке. Но падло буду, если бы не заказчики, волчары позорные, я бы на тебя руку вовек не поднял. Если можешь, не держи душу на меня. Я долю, что у Жорика лежит, твоим родным передам.

— И на том спасибо, Ястреб, — Мишка скрипнул зубами, — только если фуфло зарядишь, я с того света за тобой приду.

Мишка повернулся и пошел к машине. Влез в салон, сел в углу. Машина тронулась. Двое амбалов сидели с ним, двое — в кабине.

Машина летела по пустым улицам, что-то бормотал по-армянски забившийся в угол Жорик, дымили сигаретами охранники.

— Я халат сниму, — сказал Махаон, — а то жарко.

— Снимай, — заржал блондин, — скоро тебе холодно будет.

Мишка приподнялся, стянул халат вместе с пиджаком, выдернул из-за спины ствол.

— На пол, суки.

Лица охранников застыли от ужаса.

— На пол.

— Ты чё, Махаон…

— На пол! — Мишка повел стволом.

Оба амбала легли в проходе. Жорик среагировал мгновенно: профессионально обыскал лежащих и изъял два пистолета Макарова.

На кресле лежала Мишкина сумка с инструментами. Махаон вытащил нож и альпинистский трос. Разрезал его.

— Связать сможешь? — спросил он у Жорика.

— Давай, дорогой, я им «ласточку» заделаю не хуже, чем в ментовке.

Жорик работал умело. Через несколько минут оба амбала лежали на животе, одна нога была прикручена к связанным рукам.

— Куда вы нас везете, суки? — Жорик ударил одного под ребра.

— В старый карьер, — со стоном ответил амбал.

— Погоди, Жорик, — Мишка сел, закурил сигарету, — на кого работаете, бакланы?

— Мы при фабрике, в Балашихе.

— Значит, бомбардиры. Долги выбиваете, левый товар конвоируете. Так?

— Так.

— Кто хозяин?

— Зельдин Семен Борисович.

— Адресок его дай.

— Зачем?

— За беспокойство получить.

— Нижняя Масловка, дом пять, квартира сорок.

— Значит, вас Ястреб нанял?

— Да.

— Что ж он покруче людей не взял?

— Подъезжаем, — перебил его Жорик.

Машина начала притормаживать у обрыва и остановилась. Мишка и Жорик с пистолетами в руках выскочили из салона.

— Руки за голову, суки. Из кабины. Медленно! — рявкнул Жорик.

Один из бомбардиров замешкался.

— Пулю захотел? — почти ласково спросил Мишка.

Их обыскали и связали. Вытащили двоих из салона.

— Слушайте меня, бакланы. Вы, волки позорные, шныри опущенные, подняли руку на воров. За это закон карает смертью.

— Не надо… не надо… — заплакал один из амбалов.

— Мы вас, шестерки трахнутые в рот, мочить не будем. Но запомните: еще раз поднимите руку на воров — наш закон страшнее ментовского.

Жорик и Мишка влезли в кабину «рафика».

— Куда? — спросил Мишка.

— В Баку. — Жорик повернул ключ.

Они не знали, что трое подсобников, забыв о страхе перед Жориком, забыв о воровском братстве, вытягивали из пролома третий мешок денег. Шестерки видели тугие пачки зеленых пятидесятирублевок и не хотели знать больше ничего. С такими деньгами они становились смелее и выше всех, потому что на них могли купить «коронацию» в воров в законе, нанять любых бойцов и приобрести все голоса на воровском сходняке.

Жорик, Мишка и Ястреб узнают об этом только через три дня.


Секретно

ЦК КПСС

Заведующему отделом административных органов тов. Савинкину Н.И.

Докладная записка

Сообщаю Вам, что проведенный оперативной установкой и следствием по делу ограбления Ереванского республиканского государственного банка арестованы граждане Микосян Л.С. и Геворкян Б.М. Они показали, что в деле принимали участие гр. Арбелян Г.В. и неизвестный по кличке «Миша Махаон». Арбелян Г.В., он же Жора Ереванский, известный рецидивист, убит в г.Сочи 28 августа 1978 года, в результате воровских разборок.



Согласно оперативному учету ГИЦ МВД СССР Миша Махаон, он же Михаил Гаврилович Николаев, в момент совершения преступления отбывал наказание в учреждении 3678-С в поселке Лабытнанги, где и умер в сентябре 1978 года.

Розыск человека, назвавшегося именем з/к Николаева, продолжается.

Начальник ГУУР МВД СССР генерал-лейтенант милиции А.Волков

10 ноября 1979 года

Часть вторая.

Цветные сны

Москва. Март 1982 года

Сегодня он чувствовал себя хорошо. И день мартовский выдался теплым и солнечным. Из окон был виден почти рождественский снег, отливающий на солнце старым серебром. Незнакомый ему человек из обслуги водил деревянной лопатой по и без того чистой дорожке. Он не знал его, а каждое новое лицо внушало неосознанное подозрение. Слишком долго он возглавлял КГБ, чтобы верить в случайные совпадения. Это растревожило. Андропов ждал человека, встречу с которым афишировать не хотел.

Он подошел к столу, нажал на кнопку звонка. В дверях появился прикрепленный офицер, которого он знал давно и практически верил ему.

— Слушаю, Юрий Владимирович.

— Сережа, что это за таинственный незнакомец убирает дорожки?

— Не беспокойтесь, Юрий Владимирович, это наш парень.

— Кто?

— Валера Сургучев, лейтенант, я его сам выбрал.

— Вот как…

— Так точно.

— А почему он с лопатой?

Прикрепленный замялся.

— Почему? — мягко переспросил Андропов.

— Попросился ближе к дому, хотел на вас посмотреть.

Андропов усмехнулся. И вспомнил, что когда он учился в речном техникуме в Рыбинске, то специально ездил в Ярославль, чтобы увидеть приехавшего туда Шверника.

— Идите, Сережа.

Он снова подошел к окну. Плечистый парень продолжал разметать чистую дорожку, то и дело оглядываясь на окна второго этажа. Теперь он вызывал симпатию председателя. Человек слаб, даже крошечная лесть ему приятна.

Смешной этот эпизод немного отвлек Андропова от неприятных воспоминаний. От последнего разговора с Сусловым. Покойного Андропов не любил давно, справедливо считая, что «серый кардинал» партии вместе со своими присными толкает страну в пропасть.

Мир не просто изменился, он становился совершенно иным. И только одна шестая часть суши по-прежнему держалась за архаические догмы. Ленин, которого так любил цитировать главный идеолог партии, подходил творчески к построению социализма. Он не боялся в один день начать новую экономическую политику, которая уничтожила инфляцию и сделала рыковский золотой рубль дороже доллара.

Мир потрясал экономический кризис, а Советский Союз усиленно формировал многоукладную экономику. Но пришел к власти сусловский идеал — Сталин, — и люди на Украине сотнями тысяч гибли от голода.

Попытки Косыгина изменить экономические рычаги разбились о замшелый консерватизм второго лица партии. Именно Суслов стал отцом дефицита. Именно его глупость и упрямство породили невиданный рост теневой экономики. Неужели он, советуя недалекому Хрущеву уничтожить промкооперацию, не знал, что артельщики займутся подпольным бизнесом? Конечно, знал, партдогмы для него были важнее благосостояния народа и стабильности в государстве.

Ежедневно Андропов читал сводки о настроениях на заводах, в шахтах, колхозах. Читал и понимал, что среди тех, кого они именовали главным классом в стране, растет недовольство. Это был не интеллигентский кухонный шепот, который ежедневно выискивало Пятое управление его конторы. Все эти доморощенные интеллектуалы просто мололи языками.

Он-то хорошо знал, что такое революция. Он был послом в Будапеште, когда на улицах жемчужины Дуная рассыпалась автоматная дробь. Ах, как хорошо он помнит это! Помнит и боится повторения этих событий.

А тот страшный ноябрьский день, когда у посольства бушевала многотысячная толпа? Тогда с ним соединился по спецсвязи председатель КГБ Серов и сказал:

— Не бойся, я пришлю людей.

— Но посольство блокировано.

— У меня всё.

А через полчаса в здании появились неведомо откуда взявшиеся странные военные в пятнистых костюмах, которые он видел только в фильме о военных разведчиках «Звезда». Они поднялись по лестнице на второй этаж. Рослые, широкоплечие, в одинаковых шерстяных пилотках. Старшего он определил только по портупее. Он хорошо запомнил этого офицера. Молодого, светлоглазого, совершенно невозмутимого. Тот сидел в его приемной, курил и тихо отдавал распоряжения. В его поведении сквозили спокойствие и уверенность в собственных силах.

Андропов надолго запомнил этих молчаливых ребят и их командира, курившего сигареты по-фронтовому, в кулак.

Работая в ЦК, ему, конечно, приходилось смотреть определенные материалы, но со всем объемом информации он столкнулся, возглавив спецслужбу. Знания эти только умножали скорбь. Страна нуждалась в коренных переменах. Люди мечтали о социализме с человеческим лицом. Они хотели жить хотя бы как в Болгарии, имея минимальные экономические и идеологические послабления.

Смерть Суслова открывала для него новые возможности. Он уже знал, что Брежнев рассматривает его кандидатуру на место второго лица в партии. Но постоянная подковерная борьба за власть среди членов Политбюро могла вынести на гребень политической волны другую кандидатуру. Основных претендентов, кроме него, было пять: Виктор Гришин, Андрей Кириленко, Константин Черненко, Григорий Романов и Николай Щелоков. И хотя министр внутренних дел пока еще не был членом Политбюро, уже ходили упорные слухи о его избрании в кандидаты.

Андропов один из немногих знал о состоянии здоровья Брежнева. Дни генсека практически сочтены. Он уже не управлял государством, хотя кадровые вопросы по-прежнему решал сам. Брежнев мог в одну минуту снять любого с должности, выкинуть из Политбюро. Отправить на работу чиновником в комитет, курирующий профтехобразование. Так он поступил с некогда могущественным Шелепиным, которого за глаза звали «Железный Шурик».

Андропов хотел стать генсеком. Им двигало не тщеславие. Нет. Он мечтал начать реформы и много думал о них. Но никому, даже самым близким людям, не доверял своей тайны.

Ему удалось убрать из Политбюро одного из основных соперников — Кирилла Мазурова. Гибель Петра Машерова, верного претендента на пост генсека, оставила только эти пять фигур.

Пять его конкурентов не терпели друг друга. Но перед лицом опасности они объединялись и становились мощной силой. Поэтому надо было убирать их поодиночке, благо компромата хватало на каждого.

Председатель КГБ рисовал на листе бумаги одному ему понятные кружки и квадратики, соединял их прямыми и волнистыми линиями. Он должен был действовать. Социалистический блок давал трещину. ГДР, 1953 год. Польша, 1955-й. Венгрия, 1956-й. Чехословакия, 1968-й. Страшные события, которые могли повториться в любой момент.

Андропов помнил и о Новочеркасске, о восстании рабочих, безжалостно и кроваво подавленном Хрущевым. Бывший Первый секретарь был человеком вздорным, а председатель КГБ Семичастный просто дураком. Все можно было решить путем умелой оперативной работы чекистов и взвешенной политикой местных властей. Но дело кончилось большой кровью и применением армии.

Чтобы стать во главе государства после смерти Брежнева, которая могла наступить в любой момент, ему необходимо победить своих соперников. И в первую очередь Виктора Гришина. Сложность заключалась в том, что начальник московского УКГБ был доверенным человеком главы московских коммунистов. И хотя генерал постоянно демонстрировал свою непоколебимую преданность председателю КГБ, Андропов знал о многих его приватных беседах с Гришиным.

…Что-то не сходилось в его рисунке, и это раздражало Андропова, не хватало одной линии к жирно очерченному квадратику, и тогда этот рисунок можно было бы зачеркнуть.

Но не прочерчивалась пока эта линия, прямая и точная, как стрела, направленная во врага, а это делало всю сложную схему недееспособной.

Одна линия. Цепь доказательств. Слой компромата. Факты. Только они смогут заменить вялую волнистую линию на упругую и беспощадную стрелу.

В дверь постучали.

— Войдите.

— Генерал Михеев прибыл, Юрий Владимирович.

— Хорошо. Проводите его на террасу, предложите чаю. Я сейчас.

Андропов достал из кармана ключ с затейливой бородкой, открыл правый ящик письменного стола. В нем лежала папка со стихами, которые он писал, и именно это занятие приносило ему душевный покой. Под ней находилась еще одна, самая обыкновенная, канцелярская с синими тесемками.

Он аккуратно развязал их, взял новую схему и положил ее поверх нескольких таких же, испещренных квадратами, треугольниками, кружками и стрелочками, листов. Ни один человек не смог бы разобраться в этой странной клинописи. Секрет шифрованных листов знал только сам автор.

Генерал Михеев, начальник недавно созданной службы, которая занималась борьбой с коррупцией в высших эшелонах власти, ждал председателя на теплой террасе. Он не притронулся к предложенному чаю, считая неприличным садиться за стол без начальника.

Ночью выпал снег. Последний, мартовский. Тяжелый и сырой. Он не лег, а облепил ветви деревьев. Лес за окнами стал напоминать рождественскую открытку.

Андропов появился тихо, и, когда генерал обернулся, хозяин уже сидел за столом.

— Здравствуйте, Борис Николаевич, прошу к чаю.

— Здравия желаю, Юрий Владимирович! — Генерал вытянулся, и показалось, что на плечах элегантного штатского пиджака выросли погоны.

Андропов посмотрел на него, как художник глядит на свое произведение. Это он выбрал его среди сотен офицеров контрразведки, внимательно наблюдал за ним, проверял при выполнении сложных заданий, пропустил через Чехословакию и Афганистан, а потом назначил руководителем нового управления.

Андропову нравился этот образованный импозантный сорокалетний человек.

— Садитесь, Борис Николаевич. Наверно, хотите курить?

— Очень, Юрий Владимирович.

— Ну что ж. Тогда давайте прогуляемся по участку.

Они шли по дорожке, мимо закованных мокрым снегом деревьев. Пригревало теплое солнце, и подтаявший снег с шумом падал на оседающие сугробы.

— Последний снег, — задумчиво сказал Андропов, — больше наверняка не будет такого снегопада. Вы любите снег, Борис Николаевич?

— Я, Юрий Владимирович, предпочитаю лето, песок, пляж.

— Вы еще молоды, Борис Николаевич, вас влечет пляжная суета, теплое море. Любовь к зиме приходит с годами. Снег — это седина. А седина — преддверие старости.

— Ну зачем же так, — искренне расстроился Михеев.

Андропов уловил эти нотки в его голосе. И поверил ему.

— Ну что расскажете, Борис Николаевич? — спросил председатель.

— Юрий Владимирович, мой аппарат упорно работал и подготовил справку. — Михеев расстегнул молнию папки и протянул председателю несколько листков машинописного текста.

Андропов взял, полистал.

— Десять страниц.

— Так точно.

— Тогда поскучайте, пойдите покурите, а я поработаю с вашим материалом.

Андропов взял справку и пошел к веранде. Он знакомился с материалами больше часа. Когда Юрий Владимирович спустился на веранду, Михеев читал журнал «Огонек». Он встал, выжидательно глядя на Андропова.

— Садитесь. Я доволен. Весьма точный и интересный документ. А главное, очень перспективна аналитическая часть. Вот какой у меня вопрос… — Андропов пролистал справку, остановился на странице, где несколько абзацев было подчеркнуто красным карандашом. — Борис Николаевич, что это за история с ереванским банком?

— Мы с достаточной долей ответственности, Юрий Владимирович, можем предполагать, что из банка кроме денег были похищены уникальные изделия Фаберже и редкие ювелирные украшения известных мастеров.

— Насколько я помню, это преступление было раскрыто?

— Так точно, задержали преступников. Но почему-то еще за три месяца до их ареста Щелоков и начальник ГУБХСС доложили Брежневу, что преступники уже арестованы, и прекратили дело.

— Любопытно. Очень любопытно. Мы сами не знаем, в каком обществе живем.

— Более того, журналист Юрий Ельцов, который начал вести собственное расследование, был арестован при весьма странных обстоятельствах и осужден на два года по 206-й статье. Ельцов — человек в высшей степени законопослушный, мастер спорта по боксу в прошлом, журналист с именем, окончил Ленинградское училище, служил в ГДР в спецподразделении ГРУ, год провел в Мозамбике.

— Корреспондентом?

— Нет, был мобилизован и служил в спецназе.

— А в чем заключается странность обстоятельств?

— Дело в том, что Ельцов, по нашим агентурным данным, достаточно близко подошел к подлинной истории ограбления ереванского банка. Написал статью. Утром, перед началом работы, зашел позавтракать в шашлычную на бульваре у Пушкинской площади. Сделал заказ. Начал есть. За стол к нему сел человек, который внезапно ударился об стол лицом. Тут же подоспела милиция, его отвезли в 17-е отделение, и люди из МВД…

— Почему из МВД?

— Потому что они его задерживали и оформляли. Короче, он получил два года. При аресте у него был изъят текст статьи.

— Интересно, — Андропов постучал пальцами по столу, — очень интересно.

— В зоне на Ельцова дважды покушались уголовники. Но его спасло смешное обстоятельство. В лагерь этапировали рецидивиста Петракова по кличке «Петро», одного из самых крупных уголовных авторитетов. Когда-то Ельцов спас его.

— Прямо роман в духе Дюма, — усмехнулся Андропов.

— Скорее, это сочинение Эжена Сю.

— Кстати, Ельцов не был связан с диссидентами? — Глаза председателя стали жесткими.

— По агентурным данным Пятого управления, к нему подкатывались два человека, но Ельцов их послал подальше.

— Молодец! — Лицо Андропова просветлело. — Из какой он семьи?

— Родители погибли в авиационной катастрофе. Жена, вернее, бывшая жена, она развелась с ним сразу после приговора суда.

— Я спросил вас, из какой он семьи.

— Виноват, Юрий Владимирович. Отец Ельцова — полковник, военный инженер, мать — театральный художник. Они погибли, когда Ельцов учился в седьмом классе, его воспитывал дядя, сотрудник уголовного розыска, сейчас он — полковник в отставке.

— Семья хорошая. Кто его жена?

— Она окончила иняз, работает в НИИ Внешторга. Отец — Патолин Павел Николаевич, замминистра внешней торговли.

— Значит, развелась, опасаясь за карьеру отца?

— Нет, у них уже давно были натянутые отношения.

— Когда Ельцов возвращается?

— В мае.

— Где он отбывает срок?

— В Карелии.

— Думаю, вы знаете, как его использовать?

— Так точно.

— Но мы слишком увлеклись этим журналистом, давайте перейдем к делу.

* * *

После отъезда Михеева Андропов поднялся в кабинет, сел за стол и еще раз внимательно прочитал справку. Она понравилась председателю, люди Михеева все делали правильно. В активной разработке находились почти все столпы московской торговли, темные дельцы, связанные с Трегубовым, а через него с самим Гришиным. Особое внимание уделялось семье Щелокова и его окружению. План предстоящих опермероприятий напоминал разработку для авантюрного романа. В документе фигурировали миллионные суммы, килограммы золотого песка, раритетные ювелирные изделия, необработанные алмазы. В справке были закодированные фамилии генсека, Суслова и других членов Политбюро.

Михеев сделал очень много. Андропов не зря доверял ему. Именно тогда, еще подполковнику Михееву, он поручил опеку над старшим сыном от первого брака Владимиром, ставшим уголовником. Михеев вытащил его из тюрьмы, пристроил на работу в городе Бельцы и всячески заботился о нем. Организовал его лечение от цирроза печени. Именно Михеев похоронил его старшего сына. Поэтому председателя КГБ и заинтересовала история с арестованным журналистом. В ней он проследил параллель с судьбой Владимира. Мысли о покойном сыне, о том, что он, отец, будучи на вершинах власти, практически предал его, болью отозвались в сердце.

Андропов спрятал документ в сейф, лег на диван, прислушиваясь к боли, которая, словно живая, зашевелилась в нем.

* * *

Михеев приехал на Лубянку, вызвал полковника Баринова.

— Виктор Антонович, что у нас по Ельцову?

— Пока ничего, сидит, — усмехнулся Баринов.

— Что значит — ничего?

— Источник, сориентированный оперчастью учреждения, имел с ним несколько контактов. Источник сообщил, что Ельцов, вернувшись, собирается вплотную заняться людьми, посадившими его, и что у него для этого есть определенные возможности.

— Он сказал, какие?

— Нет.

— Разработайте план опермероприятий, связанных с Ельцовым. Нужно, чтобы мы направляли его ненависть. И не только направляли, но и активно помогали ему. Мы должны по-умному использовать его втемную.


Карельская АССР. ИТК-14. Май 1982 года

— А вещи твои где, Ельцов? — осклабился прапорщик на вахте. — Ходка первая?

— Первая, прапорщик. — Юрий сказал это без привычного слова «гражданин» и разрешенного уже шесть часов назад обращения «товарищ».

— Значит, в приметы веришь. Ничего с кичи на волю не берешь. Ну, давай, счастливо тебе.

Зажужжал электропривод, и дверь открылась.

«Выходи с левой ноги», — прозвучал в памяти совет соседа по шконке. Ельцов немного замешкался на пороге и сделал первый шаг на волю с левой ноги. За спиной лязгнула запертая дверь. Какого она цвета? Новая или старая? Свежеокрашенная или облезшая?

Он никогда этого не узнает. Пахан на зоне, Петро, прощаясь, сказал ему:

— Ты, Юрок, как на волю ступишь, иди, не оглядываясь, до первого угла.

— А если угла не будет?

— Все равно не оглядывайся. По первой ходке это самая надежная примета. Оглянешься — считай, снова попал на кичу.

И он пошел.

Первый шаг!

Второй!

Третий!

Ельцов быстро шагал по утрамбованной ногами зеков и колесами автозаков дороге. Вдали зеленел лес, правее отсюда было видно озеро, а на его берегу поселок. Там его должны ждать.

Господи! Какое солнце теплое. И яркое. И синь над головой, и кучки облаков. Он же видел это вчера, и позавчера, и год назад. Но почему-то из зоны небо казалось маленьким, как лоскут, а солнце было похоже на желтое пятно на нем.

Даже воздух за колючей проволокой совсем другой, пряный и пьянящий.

Два года. От звонка до звонка.

Урки на зоне смеялись: «Такой срок на параше просидеть можно».

И удивлялись, как с 206-й и таким малым сроком его отправили на усиленный режим, хотя с такой статьей люди обычно попадали на «химию».

Два года честно отработал на пилораме, вкалывал по три смены, как все «мужики», и, получив расчет в финчасти, вышел за зону, имея в кармане сорок четыре рубля.

Вещи его, конечно, пропали, и шел он по дороге в синей арестантской робе и тяжелых казенных ботинках. Волосы немного отросли, и он был похож на солдата-новобранца. Ельцов шел быстро, но усталости не чувствовал. Ему хотелось как можно скорее уйти подальше от ИТК. По случаю воскресного дня дорога была пустынной. Колония выполнила план первого квартала, поэтому в мае были разрешены выходные дни.

Поселок показался внезапно. Дорога, поля и сразу же вросшие в землю деревянные дома со ставнями и наличниками на окнах. Улица была продолжением дороги, но все-таки это была улица, с деревянными, пружинящими под ногами, тротуарами.

Недовольно залаяла собака за забором. Звонко закричал пацан:

— Зек идет! Зек идет!

Распахнулась калитка, появился здоровенный мужик лет сорока в рваной тельняшке и потерявших цвет брюках, заправленных в рыбацкие сапоги.

Он достал из кармана пачку «Памира», прикурил и спросил:

— Откинулся, что ли?

— Откинулся.

— На станцию?

— Вроде того.

— Закуришь? — Мужик протянул ему мятую пачку.

— Спасибо! — Юрий прикурил, глубоко затянулся.

— Вот что, парень, — рыбак, прищурившись, посмотрел на Ельцова, — вот что я тебе скажу по душе. Ты, как на станцию придешь, буфет обходи. Там всегда кто-то из ваших откинувшихся кантуется. Не пей, если обратно попасть не хочешь.

— Спасибо. Я обратно очень не хочу.

— Ну и ладно. Счастливо.

Мужик повернулся и исчез в калитке.

А Ельцов пошел дальше по дощатому пружинящему тротуару, мимо крепких бревенчатых домов, мимо старух, сидящих на покосившихся лавочках, мимо белобрысых пацанов, гоняющих мяч. Он, в своей лагерной робе, шел по этой мирной улице. И люди смотрели на него с жадным любопытством, потому что он пришел к ним из другого — неведомого и опасного — мира.

Вот первый угол. Здесь он должен свернуть с улицы под названием «Вторая Озерная». Он свернул. Прочитал на заборе название — «Индустриальная» и увидел серые «жигули». Рядом с машиной стоял Миша Селиванов, начальник УГРО Петрозаводска.

— Юрий Петрович, — он пошел ему навстречу, — я — Селиванов. Узнаете?

— Конечно, узнаю. Здравствуйте, Миша.

Его встречал ученик и друг его дядьки Игоря Дмитриевича.

— Ну ты, Юра, — засмеялся Селиванов, — даешь. Не боялся в этой робе идти?

— Да нет, привык к ней.

— Значит, так. Едем к местному начальнику розыска. Там поедим, помоешься, переоденешься и рванем в Петрозаводск. Игорь Дмитриевич прислал вещи и деньги. Я взял билет на восемнадцать тридцать.

— А как же с проездным требованием?

— Отдашь мне, мы по нему какого-нибудь бедолагу отправим. Как на воле?

— Не понял, Миша. Не понял.


Скорый поезд «Мурманск-Москва». Ночь

И голос он услышал. Словно крикнул кто-то совсем рядом:

— Не верь!

— Не бойся!

— Не проси!

Ельцов проснулся, не понимая, где он.

Темнота была зловещей и пугающей. Стучали колеса. Неужели опять этап?

Нет. Он сидел на мягко пружинящей койке вагона «СВ». Тонко-тонко, как шар на новогодней елке, звенела ложка в стакане. Темнота пахла хорошим табаком. Все. Не будет этапов, шконок, построений и шмонов. Два года позади осталось. Вагон стучал на стыках, уносил его от вахт, колючки, предзонников, штрафных изоляторов, покачивался на скорости, поскрипывал, звенела ложка в стакане. А колеса напоминали ему грохотом своим:

— Не верь!

— Не бойся!

— Не проси!

Он вытер ладонью мокрый лоб, дотянулся до столика и включил лампу. Маленькую, под медь, с зеленым матерчатым абажуром. Купе залилось мягким светом. Вагон был старый. Мало таких осталось. Раньше они назывались международными. Одна койка-кровать, столик, кресло рядом с ним. Хорошо вычищенные медные ручки, дверь в туалет с матовыми витражами.

Раньше люди больше ценили комфорт. Когда-то Ельцов в международном вагоне ехал во Владивосток. Такая задумка была у главного редактора. Проехать через всю страну и написать репортаж в праздничный номер.

Поезд был сюжетной нитью, объединяющей встречи с разными людьми. Хороший тогда получился материал. Лирический, спокойный, без излишнего пафоса.

Юрий взял со столика пачку сигарет. Закурил. Господи, какое удовольствие курить хороший табак. «Союз-Аполлон», сигареты, сделанные вместе с легендарной фирмой «Филип Моррис», неповторимый вкус соусированного табака. Два года он не чувствовал его. Вместе с деньгами и вещами дядька прислал четыре пачки.

Ельцов докурил, погасил лампу. Он не любил курить в темноте, почему-то не получал от этого удовольствия. Раздвинул шторки на окне. За стеклом клубилась ночь, густая и синяя до черноты.

Ночь — доброе время. Темнота ее укрывает человека, приносит покой.

На улице затихают шаги. Молчит телефон.

Ночь принадлежит тебе.

И его история началась ночью.


…Зазвонил телефон. Ворвался в сон, разрезал его, заставил одурело подскочить на кровати.

— Ну что такое — зло сказала жена, — трубку возьми, какая гадина звонит в такое время?

Он босиком прошлепал по ковру, снял трубку.

— Слушаю.

— Ты, Юрок?

— Ну, я.

— Это Мишка.

— Какой Мишка?

— Николаев.

Господи! Откуда он взялся среди ночи, бывший сосед по дому, бывший одноклассник, бывший соперник на ринге?

Он исчез из жизни Ельцова, но тот знал, что стал Мишка авторитетным вором.

— Тебе чего, Мишка?

— Дело есть. Разговор важный. С тобой как с журналистом.

— Не мог до утра дотерпеть?

— Не мог. Утром меня, может, и в живых не будет.

— Ты где?

— Буду тебя ждать на том месте, где мы с ребятами Кабана дрались.

— Понял, еду.

Юрий начал одеваться. Жена зажгла свет, села на постели:

— Очередная шлюха?

— Ты что, с ума съехала?

— Да нет, — жена встала.

Она спала голая и демонстрировала ему свою прекрасную фигуру, с тонкой талией, плоским животом, чуть тяжелыми бедрами и твердой, словно мраморной, грудью.

«Красивая баба», — подумал Ельцов, завязывая галстук.

— И когда тебя ждать? — усмехнулась жена.

— Я скоро. Мне должны передать важный материал.

— Прямо как в американском кино. Журналист встречается ночью с таинственным источником информации.

— Перестань, Лена.

— А мне, собственно, наплевать на все это. Хочешь — можешь вообще переехать к любой своей поблядушке.

Они были женаты уже два года, но за последнее время их отношения стали катастрофически разрушаться. И не потому, что были очень разными людьми. Наоборот, у них оказалось слишком много общего.

Видимо, таким, как они, надо было остаться любовниками. Страстными и веселыми. Совместная жизнь тяготила их. И более того, именно за эти два года Ельцов начал замечать за собой поступки, ранее ему не свойственные.

Они прекрасно чувствовали себя на людях. В ресторанах, на премьерах, в многочисленных московских «салонах». Очень часто принимали у себя дома.

Ельцов зарабатывал хорошо. Кроме того, за год в Мозамбике он получил весьма приличную сумму в чеках. Все это делало их жизнь праздной и веселой. Ленин папа, замминистра Внешторга, не забывал ни дочери, ни зятя. Лена постоянно моталась за границу с правительственными делегациями, а Юре удалось с помощью тестя дважды побывать в Париже и один раз на кинорынке в Каннах.

Все у них было. Две машины. «Волга» у него и «жигули» у Лены. Хорошая трехкомнатная квартира, которая досталась ему после смерти родителей. Дача тестя в Жуковке. Жили они элитарной московской жизнью, и компания у них была соответствующая положению.

Юрий много и хорошо печатался, делал сценарии документальных фильмов, выпустил пару книг своих очерков. Имя его было на слуху. В газете у него нашелся свой читатель. С ним вели переговоры разные издания, предлагали переход на более престижную работу. Но Юрия пока устраивала его газета, с огромным тиражом и хорошим коллективом. И должность устраивала — обозреватель. Она имела вес и всякие номенклатурные припарки. Четвертое медицинское управление, разгонную машину и даже так называемую кормушку. Правда, усеченную, не полную, но все равно это ставило его в разряд людей власти.

Надо сказать сразу, Юрий Ельцов получил все это сам, без помощи сановного тестя, еще до женитьбы на Лене. Получил, видимо, в качестве награды за то, что однажды ему позвонили по телефону и попросили приехать для разговора в маленький особнячок в Потаповском переулке. Обычный такой, московский особнячок, с облупившимся фасадом, с потертой обивкой на входных дверях. Там с ним говорили два серьезных мужика в штатском. Они сделали ему предложение, и он сразу же согласился. Видимо, вспомнил рекламу в американском журнале: «Хотите увидеть мир — поступайте в морскую пехоту США».

Потом три месяца тренировочного лагеря под Ташкентом. Жара и песок на зубах. А потом Мозамбик. Работа была не мед. Война — она и есть война. Ровно год и четыре месяца пробыл он в Африке. Конечно, заработал здорово. Но по сей день он видел во сне мягкие сумерки в джунглях, слышал тревожный крик неведомых птиц, звенящие очереди автоматов «Томпсон».

Он часто потом вспоминал, как стремительно надвигалась пугающая ночь, как шумел океан, враждебные ночные улицы Мапуту, потную ярость рукопашной схватки на аэродроме.

Домой Юрий вернулся с орденом Красной Звезды и ножевой отметиной на боку. Вот тогда и начала раскручиваться его журналистская карьера. Он стал своим. В банде главенствуют люди, повязанные кровью. Он был повязан большим — государственной тайной.

Зачем он туда поехал? Неужели только за деньгами? На эти вопросы он пытался ответить, но ответы были легковесны и фальшивы. Много позже, в лагере, отбросив ненужную романтическую шелуху и отделив правду от патриотической риторики, Юрий понял, что поехал подставлять лоб за интересы Старой площади только ради денег.

Но в тот вечер, когда ему позвонил Мишка Николаев, он еще не думал об этом. Он был полон радостью успеха, полон своим благополучием.

С ребятами Кабана они дрались в проходном дворе дома три по Большому Кондратьевскому. Юрий оставил машину на другой стороне улицы и вошел в арку. Глаза попривыкли к темноте, и на лавочке у палисадника он увидел человека.

— Ты, Миша?

— Я, Юрик, я. Давай садись. Закуривай.

Огонек спички вырвал из темноты такое знакомое и одновременно чужое лицо человека, с которым он когда-то играл в песочнице во дворе.

— Юрок, дело у меня хреновое. Мусора всей страны меня ищут, прямо с ног сбились. Влип я в страшную историю

— Тебе деньги нужны? — спросил Ельцов.

— Не держи меня за фраера, Юрик, с фанерой все в порядке. У меня другое дело. Другое. Меня убить хотят. Уже дважды урки ссученные на ножи поставить хотели, да только я отбился и ушел.

— Слушай, Мишка, мне твоя сестра говорила, что ты на Севере дальнем отдыхаешь.

— Это точно. На Севере дальнем стоит одиноко. Особенно утром, со сна.

— Сам придумал?

— Нет, фольклор. Музыка народная, слова КГБ.

— Подожди, Миша, — Юрий бросил сигарету, растер подошвой алую точку, — подожди. Чем я могу тебе помочь? Ты бежал?

— Да я сам ничего понять не могу. Никуда я не бежал. За мной приехали. Объяву сделали, что на этап меня гонят, а привезли в Салехард. Там в каком-то хитром доме вымыли, переодели, накормили и отправили в Ереван…

— Подожди, — встрепенулся Ельцов, — у меня в машине магнитофон «Репортер». Наговаривай на него всю историю с мельчайшими подробностями.

Они проговорили до рассвета. Ельцов сменил несколько катушек. История, рассказанная Мишкой, была настолько неправдоподобна и фантастична, что никак не укладывалась в голове.

Когда они прощались, Мишка сказал:

— Юрик, в этом пакете десять тысяч, отдай их моим, а в конверте письмо, я написал подробно все, что наговорил на твою машинку. Бумага эта для твоего дяди Игоря Дмитриевича, там же хитрая книжечка лежит, та самая, что я из сейфа забрал. Ты со мной не пытайся связаться. Не надо, а на Игоря Дмитриевича я выход всегда найду.

Мишка поднялся, потянулся хрустко. Стремительно согнулся, положив ладони на землю. Хитро посмотрел на Ельцова.

— Могем еще, — хлопнул товарища по плечу и исчез.

А Юра остался один в проходном дворе странной формы, отгороженном от улицы стенами ветхих двухэтажных домов.

Пришел рассвет на улицы его детства. Настоящий московский рассвет. Наполненный специфической музыкой. Это солировал первый трамвай, побежавший по Большой Грузинской, ему вторила мусороуборочная машина в Большом Кондратьевском, тихо подпевало шинами загулявшее такси в соседнем проходняке. Новое утро надвигалось стремительно и весело. Оно было свежим и ярким.

До чего приятно на рассвете войти во двор своего детства. Во двор дома 26 по Грузинскому Валу. Конечно, он стал другим. То, что раньше именовалось «задним двором», теперь стало вроде фасада. Даже пузатые конструкции лифта появились на построенной еще в тридцатые годы красной пятиэтажке.

Сюда, в первый подъезд на третий этаж в квартиру 143, приехал из родильного дома Юрий Петрович Ельцов. Здесь он прожил все детство. В двухкомнатной квартире с балконом. В большой комнате — папа, мама и он, а в маленькой — дядя Игорь. Веселый, элегантный московский сыщик. И не просто обычный мент. Знаменит его дядя был в определенных кругах.

Несколько лет при Никите Хрущеве возглавлял он МУР, но не поделил что-то с новым секретарем МГК КПСС и был послан на повышение — заместителем министра внутренних дел в Киргизию. Если бы местные ханы и баи знали, чем это кончится, двумя руками отбивались бы от полковника Игоря Ельцова.

Там и случилась эта история. Верховный суд СССР вернул на доследование расстрельное дело инженера Акаева. История была в республике известная. Инженера обвиняли в двойном убийстве.

Полковник Ельцов поехал в тюрьму, где в камере смертников сидел человек, потерявший надежду сохранить жизнь. Потом он часто виделся с ним, так как начал новую разработку дела об убийстве. Местная власть отнеслась к этому с пониманием и снисходительно. Они были спокойны — делом занимается не просто отвязанный опер, а человек солидный, клановый, замминистра.

Полковник Ельцов быстро поднял это дело, и, когда вышел на подлинного виновника — сына председателя Совмина, — начался «басмачфильм». В него стреляли, пытались оставить в кабинете и дома взятку, вскрывали служебный сейф в поисках документов. Но не нашли ничего. Документы эти полковник держал открыто на столе среди прочитанных газет и старых отчетов. Никто не мог и подумать, что вожделенные бумаги лежат прямо на самом видном месте.

Полковник Ельцов довел дело до конца. Инженера Акаева освободили, а сын предсовмина попал в психушку. Но, как часто бывает, одно дело потянуло за собой еще несколько, здесь были и наркотики, и сапфиры, и приисковое золото.

Местная партийная власть не могла нарадоваться успехам нового замминистра, здоровье его берегла. И на очередной медкомиссии его уволили из органов по состоянию здоровья. Нет. Не уволили. Проводили. С почетом, подарками, адресами, грамотами в сафьяне и даже орден Трудового Красного Знамени не пожалели.

Поезжай себе в Москву, чужой человек. Не понял ты хорошего отношения, не захотел стать баем. Богатым и уважаемым стать не захотел.

И получил полковник Ельцов положенную пенсию. Хорошую, он же генеральскую должность занимал. И вернулся он в пятьдесят пять лет домой в двухкомнатную квартиру. Конечно, его не забыли друзья. Предлагали самые разные должности в «народном хозяйстве». Даже на сладкое место сосватали, в начальники отдела кадров Московского треста ресторанов. Но дядька отказался от столь заманчивых перспектив. Он решил пожить свободно, а там посмотреть.

К дяде Игорю и шел Юрий Ельцов. Только он мог разобраться в этой невероятной истории. Дядька открыл дверь. Был он в спортивных трусах, подтянутый, накачанный, с красивым рельефом мышц. Каждому таким бы быть в пятьдесят семь лет.

— Заходи, Юрик. — Дядька ничуть не удивился столь раннему визиту. — С мадам поругался?

— Да нет, дядя, у меня к тебе дело.

— Тогда подожди, пока я зарядку закончу, а пока сообрази кофе, тостики и яичницу.

Юра пошел на кухню и увидел, что в углу, рядом с окном в ванную комнату, стоит отключенный, пузатый газовый счетчик. Зачем его сохранил дядька — неведомо. Видимо, решил сделать кухню в стиле ретро.

Они позавтракали, и Юра включил магнитофон. Дядя Игорь слушал сбивающийся Мишкин голос, потом прочел его письмо. Перелистал записную книжку Абалова.

— Ты хочешь об этом написать? — Игорь Дмитриевич взял сигарету, но так и не прикурил ее.

— Очень хочу.

— А ты знаешь, с кем тебе придется бороться?

— Приблизительно.

— Такие вещи надо знать точно. Эти люди могут одним телефонным звонком разрушить все, чего ты добился в жизни. Прежде чем начинать с ними борьбу, ты должен точно уяснить для себя, готов ли ты все потерять.

— Я не знаю, дядя Игорь.

— Тогда думай. Серьезно и долго.

— А что ты посоветуешь?

— Ты помнишь, как эта мразь выкинула меня в отставку?

— Конечно.

— Я не жаловался и не просился обратно. Но один паренек из адмотдела ЦК в приватной беседе дал мне понять, что я еще легко отделался.

— Так как мне быть?

— Забыть. Отдать деньги Мишкиной сестре, а пленки, письмо и книжку уничтожить.

— Ты серьезно?

— Да. — Игорь Дмитриевич наконец заметил незажженную сигарету, щелкнул зажигалкой и глубоко затянулся.

— А что бы сделал ты?

— Не сравнивай меня с собой, у меня, как у отставного ландскнехта, всего имущества — ржавая шпага да хромой конь на конюшне. Мне нечего терять. Я, с точки зрения официальной, уже все потерял.

— А почему ты думаешь, дядя Игорь, что мне придется что-то терять? Я же хочу добиться правды.

— Слушай, Юра. Мы с тобой сегодня говорим как взрослые люди или как пацаны на комсомольском собрании? Я говорю тебе прямо. Ты многого добился в этой жизни. Сам. У тебя есть имя, очень хорошее положение. Я рад за тебя и не хочу, чтобы ты лишился всего.

— Но ведь и ты, дядя Игорь…

— Не сравнивай. Я выполнял свой долг. Я боролся с киргизской мафией.

— Прямо-таки мафией?

— Смейся, иронизируй, называй этих людей иначе. Но в деле Мишки Николаева чувствуется тот же почерк, та же твердая рука, что и в деле инженера Акаева. Давай разберемся: если верить Мишке, его освободили совершенно официально и передали некоему Ястребу. Ястреб, исходя из записанных тобой Мишкиных показаний, человек, решающий достаточно сложные вопросы. Мишка утверждает, что он из авторитетных блатных, а за ним стоят люди из высших государственных сфер. Это тебя не удивляет?

— Дядя, дядя, — Юра встал, сделал несколько шагов по кухне, — это же сенсация. Представляешь, какой можно напечатать материал?

— Представляю. Значит, ты решил бороться с партией?

— Нет, дядя Игорь, я не собираюсь бороться с партией. Я хочу бороться за соблюдение ленинских норм.

— А что ты о них знаешь? — усмехнулся печально Ельцов-старший. — Ничего ты о них не знаешь. И слава богу.

— Что ты хочешь сказать?

— А ничего. Как начнешь копать это дело, тебе сразу напомнят про ленинские нормы.

— Так что же мне делать?

— Думать. Не дергаться и рыть материал. Скрупулезно и с опаской, а главное, молчать об этом. Оставь мне Мишкино письмо и книжечку эту, я по своим каналом кое-что узнаю.

* * *

…А ночь уходила. Поезд летел к новому утру, оставляя на вагонах комки клокастой темноты. Юрий так и не заснул больше, он курил сигарету за сигаретой и вспоминал утро, с которого все началось.

Не позвони ему Мишка или послушай он жену и останься дома, жизнь его сложилась бы иначе.

Но что вспоминать об этом. Он сам выбрал свою судьбу.

А Москва надвигалась. Он чувствовал это, словно излучение необыкновенной силы неслось навстречу поезду. Когда за окном замелькали нелепые дома подмосковного города, он пошел бриться. Нельзя было приезжать домой не в форме. Он с наслаждением выдавил на лицо мыльный крем, взбил помазком душистую пену. Как бесшумно и ласково идет по щекам жилеттовский нож. Как упоительно пузырится и лопается на щеках невесомая пена. Все учел дядя Игорь. Все. Даже американский одеколон «Арамис» передал. Любимый Юрин одеколон, который в Москве можно было купить только по талонам или в «Березке» за чеки.

Проводник постучал в дверь, открыл. В купе стоял запах одеколона и хорошего табака. Да и пассажир был видный, одетый в кожаную куртку и красивые брюки.

— Билет нужен?

— Нет, спасибо.

— А чайку?

— Спасибо, выпью.

— А может быть, кофе?

— Несите кофе.

А за окном проносились дачные поселки. Дома в свежей клейкой весенней листве. Это были ближние подступы к Москве. Дальше начинался город. Вагоны изогнулись на повороте, и он увидел свой город в солнечном, почти библейском мареве.

Все. Он приехал.

Побежали мимо окон последние платформы, по раннему времени практически пустые, поплыли закопченные пакгаузы. Репродуктор в купе грянул марш, и диктор объявил: «Товарищи пассажиры, наш поезд прибывает в город-герой, столицу нашей Родины, Москву».

Та жизнь кончилась. Начинается новая, неведомая, с чистого листа.


Москва. Май 1982 года

Он стоял на площади Ленинградского вокзала и курил. Первая сигарета в родном городе. Конечно, все произошло совсем не так, как он думал, ворочаясь ночами на лагерной шконке. Почему-то не охватило его чувство всепоглощающей радости, которое он испытал в поезде, ушло оно, растворилось. Сколько он рассказов слышал от людей, вернувшихся в Москву «от хозяина», и все почему-то говорили о радости, которая охватывала их на вокзальной площади. А он не испытывал этого чувства. Стоял, курил, словно ожидая, что это ощущение встретит его у входа в вокзал, как любимая девушка с цветами.

Нет. Приехал и приехал…

Он вышел из метро, пересек Грузинский Вал, вошел во двор своего детства. И только там у него в первый раз дрогнуло сердце.

Господи! Ничего не изменилось. Тот же Ленин посередине сквера. Уже переругиваются молоденькие мамы с колясочками и небритые, в живописных нарядах собачники.

Была еще одна лагерная примета, очень точная: какого знакомого первого встретишь, так жизнь на воле и сложится. Не повезло Ельцову. Встретил он первым Витьку Старухина. Тот выгуливал элегантного коричневого пуделя, который совершенно не гармонировал с его выношенным до нитяного блеска старым спортивным костюмом.

— Это ты, Еля? — Старухин назвал его школьной кличкой.

— Как видишь.

— Стриженый… — Витька полез в задний карман, достал пачку «Примы». — Значит, тока-тока из тюряги.

— Именно.

— Ну что, — в голосе Витьки послышались ликующие нотки, — высоко забрался ты, прежде чем в говно упасть. Теперь ты в нем поваляешься. Не все на «Волгах» кататься. Говорили, что жена тебя послала?

Откуда-то, из недалекого вчера, накатила мутная волна злобы. Еле руку сдержал Юрий и ответил по-лагерному:

— Ты кончил?

— Кончил, — ухмыльнулся Старухин.

— Тогда пойди подмойся.

Сказал, словно в харю его небритую плюнул, и пошел по аллейке. Только радость окончательно ушла. Совсем. Напрочь.

Гулко простучали каблуки под аркой. Знакомый звук. Когда-то он любил нарочно шумно прошагать здесь. А вот и его двор. Ткнулся в подъезд, а дверь заперта. Теперь вход с другой стороны.

Видимо, в свое прошлое надо возвращаться с хорошим настроением. Тогда воспоминания становятся светлыми и добрыми. Испортил ему встречу с молодостью гад Старухин, а когда-то на одной парте сидели.

Юрий не уезжал из этого дома. Не собирал вещи, не связывал книги. Отсюда он уехал в военное училище, а в отпуск приехал в новую трехкомнатную квартиру на улице Горького. В старой квартире остался дядя Игорь. Покойная мама любила говорить: «Наконец Игорек устроит свою жизнь», намекая на то, что дядька, оставшись один, немедленно женится на достойной женщине.

Но не таков был Игорь Дмитриевич. Славился он по Москве как ходок, весельчак и гуляка. Так он и не устроил своего счастья. А после гибели родителей Юрия перенес на любимого племянника всю свою любовь.

И вот через двадцать с лишним лет возвращается Юрий Ельцов в дом, где родился. Потому что нет у него другого. Пока он заготовлял древесину в пленительной Карелии, любимая жена выписала его из родительской квартиры, обменяла ее с доплатой на четырехкомнатную и проживает там с новым замечательным мужиком.

Вот что значит всего два года побыть «у хозяина». А в подъезде все-таки не сохранился запах его детства. Тогда благоухало жареной картошкой.

Медленно поднялся он на третий этаж и остановился у двери с табличкой «143». Дядька так и не сменил звонок. Старый, заслуженный, как вечевой колокол в Великом Новгороде, красовался на двери медный кружок, ручка и надпись для дураков того далекого времени: «Прошу повернуть».

И он повернул ручку.

* * *

Утром полковник Баринов встречался с агентом на конспиративной квартире на Сретенке. Агент сам позвонил ему домой и дал понять, что располагает срочной информацией. Договорились встретиться в восемь утра. Баринов приехал на полчаса раньше, приготовил кофе, сделал бутерброды с сыром. Когда пили кофе и проговаривали, как писать донесение, Баринов понял, насколько важными сведениями располагает этот человек. Агент работал с Бариновым давно, зарекомендовал себя с лучшей стороны, имел обширные связи в верхушке московской торговли, и не только там. Служил он в Министерстве торговли на должности хоть и не руководящей, но и не рядовой. Имел отдельный кабинет и секретаршу, что придавало его положению необходимую солидность. Связи по линии дефицита делали его весьма нужным. И многие к нему обращались. Он помогал по мере сил, вернее по указаниям курирующего офицера. В КГБ тщательно проверяли просителя в качестве потенциального источника информации и только тогда давали добро.

На счету агента было несколько блестящих разработок, а за трикотажное дело его наградили орденом «Знак Почета», который лежал в сейфе у Баринова.

На этот раз агент сообщил о связях директора Елисеевского гастронома Соколова. Донесение выводило чекистов на новые перспективные разработки.

После кофе Баринов передал агенту его жалованье — 180 рублей, получил расписку и тепло попрощался с ним.

Он еще раз прочел донесение. Что и говорить, агент был бесценный. Он даже указал на тех, кого можно завербовать из окружения Соколова.

Баринов приготовил еще чашку кофе, медленно выпил, закурил «Мальборо» — подарок агента. Конечно, нарушение. Нельзя ничего брать у верных помощников. Но хорошие сигареты были слабостью полковника.

Он сделал стремительную приборку, вымыл посуду и спустился к машине. Его «жигули» первой модели сверкали вымытыми боками.

В хорошем настроении поднялся к себе в кабинет. Нужно было идти к Михееву. В коридоре его догнал майор Рудин.

— Виктор Антонович, я к вам.

— В чем дело, Сережа?

— Объект прибыл.

— Кто?

— Ельцов.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Вот это интересно. Пошли к генералу.

Дежурный в приемной начальника управления пропустил их в кабинет сразу же. Михеев сидел на диване и пил чай.

— Ну что у вас, ребята?

— Во-первых, очень интересное донесение по связям Соколова.

— Когда поступило?

— Сегодня в восемь утра.

— Источник?

— Сомов.

— Это, а что во-вторых?

— Ельцов прибыл.

— Тоже неплохо. — Генерал поставил чашку на журнальный столик, встал.

— Что касается Ельцова… — Михеев задумался, — вернее, этой странной истории с ереванским банком… Да вы садитесь, товарищи, садитесь, можете курить.

Баринов сел, достал пачку «Мальборо», с усмешкой посмотрел на генерала.

— Давай, Виктор, сигарету хорошую, — засмеялся Михеев, — знал бы раньше, сам бы взял на связь Сомова.

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, Борис Николаевич.

— Это точно. Так вот, друзья мои, какая у нас получается странная картина. Десятого ноября одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года МВД посылает в адмотдел ЦК на имя Савинкина писулю. В ней ясно говорится, что Михаил Гаврилович Николаев, он же Махаон, скончался на зоне в Лабытнанги в сентябре 1978 года. Через год после своей смерти он встречается с Ельцовым. Кстати, давайте закодируем Ельцова, какие есть предложения?

— А что здесь думать, — пыхнул ароматным дымком Баринов, — пусть он будет у нас «ЗК».

— Ну что ж, ЗК так ЗК. Источник в своем донесении сообщил, что ЗК в своем разговоре упоминал некоего Ястреба, раскрутившего его дело. Мы прошлись по кличкам, выявили нескольких человек, но они никакого отношения ни к ереванскому банку, ни к той демонической фигуре, которую упоминал Махаон, не имеют.

Теперь о Махаоне. Он исчез. Растаял. Его ищет весь КГБ. И ничего.

— Возможно, его убрали, как и Жору Ереванского.

Баринов с явным сожалением погасил сигарету.

— Все может быть, но… — Михеев встал, достал из кармана ключи, открыл сейф, вынул из него бумагу. — Вот сообщение о том, что смотрящий на зоне, вор в законе Петраков по кличке «Петро», получил от Махаона ксиву о том, чтобы тот берег Ельцова.

Я предполагаю, что Махаон залег. Выйти он может только на ЗК. Теперь о самом ограблении. Нам стало известно, что приговоренный к высшей мере теневик Абалов — младший брат исчезнувшего в восемнадцатом году начальника Гатчинского ЧК Бориса Абалова.

Уезжая из страны, Карл Фаберже оставил в норвежском посольстве на Мойке чемодан с наиболее дорогими камнями и изделиями. Наш замечательный ювелир надеялся, что ценности эти переправят дипбагажом к нему в Париж. Но Зиновьев зимой восемнадцатого приказал «лечить Питер от золотухи», и чекисты начали трясти посольства…

— Вот время было, — мечтательно сказал Баринов.

— Было, но прошло, — засмеялся Михеев, — так вот, начальник Гатчинского ЧК тряс норвежское посольство и изъял там чемодан Фаберже. Изъял и уехал с ним в неизвестном направлении. По агентурным каналам нам известно, что у расстрелянного Абалова были редкие ювелирные изделия работы Фаберже, которые так и не нашли при обыске.

Директор банка, родственник Абалова, заявил, что сейф этот стоял в хранилище с незапамятных времен, замок считался испорченным и он о его содержимом ничего не знает.

Думаю так: гатчинский Абалов сбежал с ценностями и завещал остатки своему младшему брату. А что именно было в похищенном Абаловым чемодане, мы узнали из интервью господина Фаберже газете «Пари суар» от 17 июня 1920 года.

Особую ценность представляют бриллианты, сапфиры и изумруды, ограненные лучшими амстердамскими мастерами. Все камни весом от восьми карат. Считаю, что ценности эти похищены по указанию пока неизвестного нам высокопоставленного лица.

— Почему высокопоставленного? — перебил генерала Баринов.

— А кто смог бы освободить Махаона из колонии? Время корнета Савинова прошло. Виктор Антонович, доложите свои соображения.

— Соображение одно. Думаю, что ЗК встречался с Махаоном, тем более, как мы установили, они одноклассники, занимались вместе боксом, выступали за одну команду и жили в одном доме. Что любопытно, дядя Ельцова, полковник милиции, арестовывал Махаона, но это не повлияло на их отношения…

Михеев хлопнул ладонью по столу, прерывая Баринова:

— Запомните, Виктор Антонович, полковник Ельцов, бывший начальник МУРа, — один из лучших сыщиков, которых я знал, поэтому вести оперативную игру с его племянником будет весьма сложно. Запомните. Мы должны использовать Ельцова втемную. И мы должны его направлять. Руководить им.

— Борис Николаевич, вы прекрасно знаете: для того чтобы выйти на этих людей, ЗК должен иметь к ним подход. Тогда он был обозревателем ведущей газеты, автором книг и документальных фильмов, зятем замминистра. А сейчас?

— Вот наша задача и создать его заново. Ну и, конечно, он будет находиться под постоянным контролем. Этим займетесь вы, Рудин.

— Есть, товарищ генерал! — Майор вскочил.

— Думайте, ребята, думайте. Где он будет жить?

— Грузинский Вал, 26, квартира 143, телефон 251-07-02.

— Это квартира дяди?

— Так точно.

— А где он любил бывать?

— В Доме кино.

— Отлично, там мы к нему сможем подвести кого угодно. Ну, а что касается его социального статуса, не забывайте, что в большинстве учреждений культуры в кадрах сидят наши люди из действующего резерва. У меня все, идите и думайте.

* * *

Лена Патолина, бывшая жена Ельцова, вернулась домой около двенадцати. Ей пришлось встать рано, чтобы успеть к Виктору в парикмахерскую на углу Гоголевского бульвара и Сивцева Вражка. К Виктору обычно записывались недели за две, но ее новый друг, всесильный Александр Михайлович, один раз позвонил ему, и мастер начал принимать Лену, когда ей было нужно:

— Вас, Елена Павловна, и Галину Леонидовну Брежневу я принимаю без всякой записи.

Она только вошла в квартиру, как зазвонил телефон.

— Алло. — Лена подняла трубку.

— Ленка, новость отпадная, — услышала она в трубке голос подруги Женьки.

— Ты новую шубу купила?

— Нет, — торжествующе заверещала в телефон Женька.

— Новый роман?

— Да мне и старого хватает. Это для тебя новость! Для тебя!

Голос Женьки срывался, так она была переполнена информацией.

— Ну что у тебя, не тяни. Я только из парикмахерской, кофе еще не успела выпить.

— Ну ладно, скажу… Твой Ельцов вернулся. Ты чего замолчала?… Лен, а Лен? Тебе плохо?

— Мне никак, Женя. Ни плохо, ни хорошо. Только головной боли прибавится. Когда он вернулся?

— Сегодня утром.

— А как ты узнала?

— А мне один хмырь позвонил, он с его дядькой в одном доме живет. Гулял с собачкой, а твой с сумочкой топает к родному дому. Говорит, что выглядит классно.

— Спасибо, Жень, до вечера. Ты в Барвиху едешь?

— А как же.

— Вот там и поговорим.

Женя Губанова повесила трубку, посмотрела на сидящего в одних трусах на кровати мужчину.

— Ну что? — поинтересовался он, — задергалась?

— Судя по голосу — нет.

— Я Юрку Ельцова хорошо знаю, работал вместе с ним. Он парень крутой. Эта мочалка министерская его из своей жизни выкинула.

— Да уж, — Женька надела халат, — тебе кофе или чай?

— А пива нет?

— Как ты мне надоел, Игорь, ну нельзя же каждый день нажираться.

— Не преувеличивай, Женька, не надо. А зачем мы в пресс-центр поперлись? Ты же меня и потащила.

— Ты — алкаш, а я виновата. Будешь так пить, станешь импотентом.

— Ну, до этого надо дожить.

— Ничего, доживешь. Но ты подумай, у Ленки ничего не дрогнуло. Вот выдержка.

— Сука она, — сказал Игорь, — дело Юрки состряпано от начала и до конца. Помешал кому-то. А она даже передачи ему не посылала. Развелась, и все.

— Развелась! — крикнула из кухни Женька. — Да она же его обокрала.

— Как так?

Игорь натянул брюки, пошел на кухню. На столе стояли две банки финского пива «Свинолобов». Огромный дефицит, недавно появился в Москве.

— Где взяла, подруга?

— Где, где! В Караганде. Вчера у бармена для тебя, алкаша, выпросила.

— Вот за это я тебя и люблю.

— Только за это? — с внезапной грустью спросила Женька.

— Ты же знаешь, малыш. Пойду себя в порядок приведу.

Через полчаса Игорь, принявший душ, выбритый, благоухающий французским одеколоном, вышел к столу.

— Так что ты говорила насчет «обокрала»?

— А ты не знаешь? — Женька отхлебнула кофе.

— Нет.

— Она его выписала, а квартиру немедленно обменяла.

— Значит, парню и вернуться некуда? — ахнул Игорь.

— Это еще не все. У нее доверенность на его книжку была, она все денежки и сдернула. Шмотки его хорошие, которые он из-за бугра навез, фарцанула, а дерьмо всякое дядьке отдала. Добилась решения суда на раздел имущества и «Волгу» его толкнула за пятнадцать штук. А официально оценила ее в семь. Бывшему муженьку три с полтиной — и привет.

— Ты будто радуешься. — Игорь залпом выпил пива.

— А я и не знаю, радуюсь или плачу. Я Ленку со школы знаю, она всегда сукой была. Как она Юрку охомутала, ума не приложу. Мужик, как линолеум: если с первого раза правильно уложить, потом всю жизнь можно топтать ногами.

— Значит, ты меня правильно уложила? — Игорь открыл вторую банку пива.

— Это к сильным мужикам относится, — грустно ответила Женька, — к таким, как Юрка; ты слабенький, ты — как рис. Чем тебя заправить, таким и будешь. Но я тебя за это и люблю и заправляю острым соусом.

— Ну и на том спасибо. Ты в Барвиху едешь?

— И ты тоже.

— Нет, я к Юрке пойду, мы с ним товарищами были, я ему письма писал.

— А я и не знала, — Женька прищурилась, — тогда я тоже никуда не поеду, а пойду с тобой.

Игорь благодарно посмотрел на нее.

* * *

А Лена, положив трубку, пошла варить кофе. Виноватой она себя не чувствовала. Не было ее вины перед бывшим мужем. Она просила, умоляла его не ввязываться в эту поганую историю. Но он ввязался. Не пожалел ни ее репутацию, ни их семью. Правдолюбец хренов.

Для нее бывший муж перестал существовать с той минуты, как только его уволили из газеты. Она выросла в номенклатурной семье, понимала, что обратного хода не будет. У нее уже был горький опыт с первым замужеством. Ее первый муж Виктор был сыном легендарного маршала. Они познакомились на даче у ее друзей. Виктор был капитаном и заканчивал разведфак Академии Генштаба. Он сразу понравился ей. Высокий, интересный, уверенный в себе парень. Была в нем мужская сила и сексуальная притягательность. После гулянки она осталась ночевать на даче, и ночью Виктор пришел к ней.

А через несколько дней Виктору присвоили звание майора, и он устроил банкет на даче в Архангельском. Там она познакомилась с его родителями, которым очень понравилась. Лена выгодно отличалась от всех предыдущих увлечений Виктора. Главное, что она была своя. Ее отец был замминистра.

Через год сыграли свадьбу. Арендовали для нее весь Дом журналистов. На торжество приехал маршал Гречко, который преподнес жениху подполковничьи погоны. Семейная жизнь началась весело и беззаботно. Единственное, что смущало Лену, — постоянные попойки молодого подполковника.

Виктор окончил академию, и их отправили в Софию. Это назначение он получил из-за патологического невосприятия иностранных языков. Он сразу же стал заместителем резидента, работая под крышей торгпредства. В Софии молодые немедленно окунулись в прелести полузаграничной жизни. Лена обзавелась целой кучей знакомых и время проводила неплохо, часто бывала в ресторане театра Ивана Вазова. Это было сборище местной и приезжей богемы. Через год она была уже не рада веселой заграничной жизни. Виктор начал пить мрачно и тяжело. Однажды ее вызвал представитель КГБ, веселый, элегантный генерал, и долго беседовал с ней о муже.

Она пробовала серьезно поговорить с Виктором, но он послал ее армейским матом. Этот язык он усвоил в совершенстве. А через месяц разразился скандал. Оказывается, Виктор проиграл в рулетку в международном отеле крупную сумму казенных денег. Им пришлось покинуть Болгарию в двадцать четыре часа.

Папа-маршал погасил долг и пристроил сына командиром полка в Грузии. Лена не поехала с ним, осталась в Москве и подала на развод.

А через полгода ее бывшего мужа с позором разжаловали в майоры и выгнали из армии. Он ухитрился продать танковый лафет каким-то грузинским дельцам, списав его как упавший в пропасть во время учений.

Больше она его не видела. Знала, что он женился на очень красивой женщине, директоре магазина, и сам пристроился командовать шашлычной в Тарасовке.

С Юрой они познакомились еще в Софии.

Ельцов понравился Лене, высокий, красивый, к тому же известный журналист, но он был человеком не ее круга.

Ее подруги и друзья с известными номенклатурными фамилиями жили в одних дачных поселках, лечились в кремлевской больнице, имели квартиры в престижных домах. Даже если родители теряли свое положение, дети все равно оставались в прежней компании. Это началось еще при Сталине, когда номенклатура решила организовать некое подобие преемственности власти.

Через три года Лена вновь встретилась с Юрой, он уже стал обозревателем «Известий», номенклатурой ЦК, получал «полкормушки», был прикреплен к Лечуправлению Кремля. Ему светила прекрасная карьера. Он вполне мог уехать собкором в хорошую страну или быстро подняться по административной лестнице. И было у него еще одно преимущество перед простым чиновником: он писал книги и делал документальные фильмы. А это придавало ему некий богемный шарм. Они поженились, но и второй ее брак кончился ничем. О ней в московских компаниях стали поговаривать, как о женщине, приносящей несчастье.

С Александром Михайловичем она сошлась сразу же после ареста Юрия. Он был старше ее, занимал в обществе солидное и твердое положение, правда, никто не знал, чем он конкретно занимается. На все ее вопросы Александр Михайлович отшучивался, прикрывая свои занятия неким флером таинственности. У него был «мерседес» со служебными, весьма крутыми номерами, квартира на Суворовском бульваре, в Доме Полярников. Лена знала его прямой телефон и домашний. В доме Александра Михайловича она была лишь однажды, с большой компанией. Квартира почему-то напомнила ей номер в дорогой гостинице: необжитая, и все вещи казались какими-то казенными.

Но это ее мало волновало. Александр Михайлович Шорин вращался в самых высоких кругах Москвы, слыл своим в среде известных писателей и художников. Проводить с ним время было весело и интересно. После ее развода с Ельцовым помог продать машину, обменять квартиру, въехать в дом на улице Алексея Толстого. Лене было хорошо и спокойно с этим человеком. Он ничего не требовал от нее, кроме постели и совместного веселья, сам же был внимателен и щедр.

Она позвонила Шорину по прямому. Телефон долго не отвечал, потом Александр Михайлович поднял трубку и приглушенной скороговоркой ответил:

— Подождите, я говорю по «кремлевке»…

Лена слышала, как он говорит с каким-то Дмитрием Алексеевичем. В разговоре несколько раз упоминались фамилии Андропова и Тихонова.

Потом в трубке прозвучал переливчатый баритон Шорина:

— Теперь я ваш…

— Саша, ты знаешь, что Ельцов вернулся?

— Ну и что?

— А если он начнет доставать меня с квартирой?

— Не бойся, солнышко, он никого не будет доставать, это я тебе гарантирую.

— А что ты сделаешь?

— Это уж моя забота. Будет шуметь — опять загремит в тюрьму.

— Хорошо бы. А то мне не по себе.

— А чего ты беспокоишься, в Москве его не пропишут, уедет в Ковров или Александров, устроится пожарником…

— А почему пожарником?

— У моих знакомых сын тоже нахулиганил, потом два года на какой-то фабрике за сто первым километром пожарником служил. Не бойся, я с тобой. Вечером едем на шашлык в Барвиху?

— Когда ты заедешь?

— Часиков в пять. Есть возможность сбежать пораньше.

— Жду. Целую.

— Целую, дорогая.

* * *

Шорин положил трубку. Ну вот, вернулся боец. В зоне его не удалось обломать, так здесь достанем.

Шорин постучал пальцами по белоснежному аппарату. «Эриксон» — прекрасный телефон, с технической новинкой, кнопкой повторного набора. У него в квартире стояло три таких аппарата с разными номерами. Белый, тот самый «прямой служебный», который давался близким друзьям. Черный предназначался для тех, с кем Шорин прокручивал свои дела. И красный — в «жилой зоне», как смеялся Ястреб, — для всех.

Шорин поднял трубку черного телефона, застучал пальцами по кнопкам.

Занято.

Он положил трубку. Закурил «Кент», вчера взял у Соколова в Елисеевском два ящика. Теперь любимых сигарет хватит надолго. Сделал пару затяжек, поднял телефонную трубку, нажал на кнопку повтора. Аппарат таинственно затрещал, в трубке щелкнуло, и раздался гудок.

— Алло, — пропел Ястреб на том конце провода.

— Это я.

— Привет, начальник.

— Ты знаешь, что твой крестник откинулся?

— Нет. Когда от «хозяина»?

— Видимо, вчера, сегодня уже на хате.

— Есть мысли?

— Нет, Ястреб, мыслей пока нет. Пусть побегает со своим дядей-мусорком по городу. А когда его в зону сотку отправят, ты его перед отъездом напугаешь. И глаз с него на выселках не спускай, на него Махаон верняком выйдет.

— Понял.

— Он обязательно в Доме кино появится. Пусть твои ребята там шары покатают.

— Зарядить их бабками надо.

— Бабки — не проблема, тебе сегодня пару штук подвезут. Все понял?

— А чего не понять, Саша, все ясно.

— Тогда действуй.

Шорин положил трубку и пошел в «жилую зону».

Он открыл ключом дверь и оказался в маленькой кладовке, а из нее попал в квартиру. Пошел на кухню, начал готовить кофе.

Заверещал красный телефон. Но Шорин не снял трубку. Солидный человек в это время на работе.

Кофе он готовил без всяких модных рецептов, просто сыпал в турку побольше коричневого порошка, помня старый анекдот: «Евреи, не жалейте заварки». Он пил черный, как деготь, крепкий кофе и думал, как по многим телефонам передается новость о возвращении Ельцова.

Опять заверещал красный телефон, и Шорину очень захотелось подойти, снять трубку и поговорить о том, что неплохо бы сбегать в Домжур, попить пива или сгонять на Профсоюзную в маленькое кафе «Гагры», схавать кучмачи. Жить этим майским утром в свое удовольствие.

Иногда он думал, зачем ему столько денег, валюты, камешков. Зачем? Чтобы поить и кормить эту кодлу номенклатурную? Или для того, чтобы Ленку одевать и украшать, как рождественскую елку? Он не любил ее. Конечно, в постели она была весьма хороша. Все умела и, главное, делала самозабвенно. Шорин знал, кто подготовил эту девочку к бурной половой жизни. В девятом классе она безумно влюбилась в известного московского ходока Вадика Бурмистрова. Они жили в одном дачном поселке. Роман их длился без малого года три. Потом красавец Вадик исчез с московского горизонта. Поговаривали, что он крупно проигрался. Попал в замазку к крутому катале, вынес из дома маменькины драгоценности, и папа, «закрытый» академик, сделал все, чтобы сплавить сынка из Москвы.

Шорину Лена была нужна, как туфтовый белый телефон. Это придавало ему вес. Дочь замминистра, красавица, умница. Короче, «спортсменка, комсомолка, отличница…». Лена была ему необходима, как белый «мерседес», на котором выезжал в свет. Он знал цену своей любовнице. Не сомневался ни на минуту, что, появись на его горизонте чуть заметная тучка, и она бросит его, как вышвырнула из своей жизни первого мужа-пьяницу, как разобралась с Ельцовым.

Ох, Ельцов, Ельцов! Не захотел жить, как люди, сейчас был бы уже замом, а то и редактором крупной газеты. Что еще надо, в ЦК уважают, депутатский значок. Не захотел. Теперь он исключенный из партии уголовник. Копать дальше он это дело не будет. Поживет пару годков вдали, снимет судимость, устроится на периферии в какую-нибудь газетку литсотрудником. С ним покончено… Надо в Столешников ехать. Обещал Шорин дочке самого хозяина земли советской достать уникальный сапфировый гарнитур.

* * *

Позже, значительно позже, Юрий восстановит в памяти во всех мелочах этот весенний день в квартире, где он родился. А пока этот день распадался на куски. И Ельцов никак не мог соединить их. Словно пишешь сценарий документального фильма, в котором все эпизоды отточены и хороши, а общей идеи картины нет.

Он повернул звонок, и дверь открылась сразу. Ждали его за этой дверью, очень ждали. Распахнул ее дорогой дядька Игорь Дмитриевич, а рядом с ним стоял дружок его любимый, кинорежиссер Слава Шатров.

И он шагнул в квартиру, почувствовал знакомый с детства запах этого жилья и понял — он дома.

Сначала сидели за столом на кухне, выпили по первой за освобождение, за возвращение его, за новую жизнь.

— Теперь все. Закусили, выпили немного, нам еще весь день пить предстоит, — сказал дядька.

— А ты думаешь, гости набегут? — усомнился Юра.

— И еще сколько, — засмеялся Шатров, — придут ребята, те, кто тебя не забыл.

— Не побоятся? — с некоторой иронией спросил Юра.

— Тоже мне, Солженицын, — засмеялся дядька, — чего бояться-то? А пока нам надо по делу поговорить. Пошли в твою комнату.

Только сейчас рассмотрел ее Юра по-настоящему. Письменный стол, красивый, родительский, полки с книгами, любимые картины с видами Москвы.

— Я твой стол, картины, книги, кресло старое у Лены забрал и сюда перевез. Она не возражала

— И на том спасибо. — Юра сел в старое деревянное кресло у стола.

Сел, положил ладони на зеленое сукно и окончательно понял, что вернулся.

— Ну, освоился? — Дядька понял его состояние.

— Дома, — улыбнулся Юра.

— Тогда давай по делу поговорим. — Игорь Дмитриевич взял со стола кожаную папку, достал бумаги. — Вот письмо от Союза кинематографистов. — Дядька положил перед ним казенный бланк, наискось перечеркнутый резолюцией: «Нач. 88 о/м. Немедленно прописать, выдать паспорт и доложить лично».

— А кто подписал? — спросил Юра.

— Тезка твой, первый зам и генерал-полковник.

— Вот это да. Как же ты смог, дядя Игорь?

— Смог. Помнят меня еще в родном МВД.

Игорь Дмитриевич не стал говорить племяннику, что бывший его зам, а ныне начальник паспортного управления Москвы заехал к нему и рассказал, что из МВД позвонил помощник министра и категорически распорядился не прописывать Юрия Ельцова в Москве.

— Игорь Дмитриевич, — смущенно покрутил в пальцах сигарету бывший его зам. — Только один выход — идти к Чурбанову. У вас вроде с ним хорошие отношения.

— Хорошие отношения имели место, когда он был старшим лейтенантом.

— Попробуйте. Я вам его прямой телефон дам. Он сам трубку поднимает.

— Где же ты номерок этот достал?

— Товарищ близкий дал. Только вам, Игорь Дмитриевич, лучше ему принести какое-нибудь официальное ходатайство.

— Подумаем, — сказал Ельцов-старший.

Он позвонил Славе Шатрову.

— А что здесь думать, — сказал Шатров, — Юрку из Союза журналистов исключили, а у нас все тихо. Он же вступил в Союз кинематографистов месяца за три до неприятностей, об этом никто не знал. Его членский билет у меня, я за него взносы плачу. Сделаем ходатайство и справку для домоуправления.

Игорь Дмитриевич похвалил себя за оперативность. Как только начальник розыска 88-го отделения позвонил ему и рассказал, что случилось, он понял все. Он поехал не в отделение, а на квартиру Юры, благо ключи у него были, а код охраны он знал. Лена была на работе. Игорь Дмитриевич собрал все бумаги племянника и документы и отвез их к себе. Так что люди, пришедшие в квартиру после него, не нашли там ровным счетом ничего.

Игорь Дмитриевич забрал паспорт, военный билет, членские книжки Союза журналистов и кинематографистов, удостоверение мастера спорта, институтский диплом, все награды племянника и документы к ним. Все, что, по мнению опытного сыщика, может пригодиться. И, конечно, архив.

Перед самым освобождением Юры он взял ходатайство Союза кинематографистов на имя замминистра и решился позвонить. Набрал номер, услышал ответ и представился:

— Товарищ генерал-полковник, беспокоит полковник милиции в отставке Ельцов.

Наступила пауза, а потом замминистра ответил весело и добро:

— Приветствую, Игорь Дмитриевич, рад, что позвонил. Какая нужда?

— Поговорить бы, товарищ…

— Да перестань ты с чинами этими, я для тебя раньше Юра был, ну а теперь по чину Юрий Михайлович. Есть у меня два часа, уложишься — приму.

— Буду через двадцать минут, Юрий Михайлович.

— Жду.

Ровно через двадцать минут Игорь Дмитриевич входил в здание МВД на Огарева, 6. У лифта его ждал молодой подполковник, помощник первого замминистра. Он проводил Ельцова до приемной, попросил подождать и поднял трубку телефона.

— Полковник Ельцов в приемной… Слушаюсь.

Помощник положил трубку, распахнул дверь.

— Прошу, Игорь Дмитриевич.

Замминистра вышел из-за стола навстречу Ельцову. Был он сановен и вальяжен. Генеральская форма сидела на нем с особым шиком.

— Ну, здравствуй, Игорь Дмитриевич. Здравствуй.

— Здравствуйте, Юрий Михайлович.

— Садись… Чаю нам, — приказал он помощнику. — А может, чего покрепче?

— Нет, спасибо. — Ельцов сел.

— Ну говори, что у тебя за нужда?

Ельцов положил перед генералом ходатайство.

Генерал внимательно прочитал его, постучал пальцами по столу.

Пауза затянулась.

— Слышал я об этом, — задумчиво и как-то неуверенно сказал он. — Догадываюсь, какая шобла состряпала это дело. Значит, мешал он им?

— Кому-то помешал точно, — ответил Игорь Дмитриевич.

— А у него квартира-то была?

— Была, да сплыла, бывшая жена ее разменяла.

— Значит, будет жить у тебя?

— У себя он будет жить. Он в этой квартире родился.

— Ну что ж, — замминистра улыбнулся, — посмотрим.

Он взял красный фломастер и наискось написал резолюцию.

— На, Игорь Дмитриевич, прописывай племянника и скажи ему, чтобы аккуратней был.

Ничего этого Ельцов-старший Юре не рассказал. А зачем? Важен результат.

Слава Шатров ушел на свою общественную службу, пообещав вернуться к вечеру с группой проверенных бойцов. Дядька плотно закрыл дверь в свою комнату, оставив племянника одного. Юра сел за письменный стол, раскрыл папку. Там лежали права, предъявительская книжка с одной записью на три с половиной тысячи, доверенность на дядькины «жигули». На первое время денег хватит, а там он что-нибудь придумает.

Ельцов сидел за столом, наслаждаясь тишиной и покоем. Тихий гомон неспешной дворовой жизни доносился из окна, но он был практически неощутим после тяжелого, мрачного шума зоны.

От крепкого кофе и двух рюмок хорошего коньяка мысли стали ясными и точными, как после долгого, успокаивающего сна. Теперь надо было думать, как жить дальше.

Из партии его исключили, стало быть, в журналистику хода нет. Правда, оставались приятели, готовые помочь. Он мог стать безымянным автором на радио. Писать за кого-то сценарии и дикторские тексты на кинохронике и научно-популярной студии, получая жалкую половину. Может делать литзаписи за генералов и знатных производственников.

В Союзе кинематографистов тоже могут узнать о его делах и наверняка исключат. Правда, есть последняя гавань, куда с трудом добираются потрепанные штормом корабли, — профком литераторов. Народ там демократичный и добрый. Юрий знал многих ребят, состоящих в этой богадельне. Профком давал общественный статус и возможность называться профессиональным литератором. Но человеку, принятому туда, надо было печататься и представлять свои работы и справки о заработках.

Конечно, можно взять псевдоним, писать какие-то брошюрки во второсортных издательствах, печататься в ведомственных газетах. Но судимость висела на его плечах, как тяжелый мешок. Через год он должен был подавать ходатайство о ее снятии. Кто напишет бумагу для суда? Профком?

Нет, это будет малоубедительно. Пойти на завод или шофером на автобазу, благо водительские права у него профессиональные, третьего класса?

Смрадными ночами, в тюрьме и на зоне, он думал об этом дне. Но почему-то представлял себе только дорогу домой и встречу с дядькой. А еще мысленно сочинял роман о мщении. Но кому мстить, он толком не знал.

Через месяц ему исполняется сорок лет. Жизнь надо начинать сначала. Его прошлые заслуги и литературные успехи были ничем в сравнении с формулировкой: «Исключить из КПСС за поступок, компрометирующий высокое звание члена партии». Такая формулировка имела силу приговора. А исключение из рядов верных ленинцев плюс срок — каинова печать на всю жизнь.

Зазвонил телефон. Господи! Как долго он не слышал этого простого звука.

— Да, — ответил Юрий.

— Юрка, ты? — услышал он голос своего приятеля Игоря Анохина.

— Я, Игорек. Привет.

— Ну как ты?

— Трудно сказать, осваиваюсь.

— Мы вечером у тебя будем. Примешь?

— Кто это — мы?

— Я и Женька Губанова. Помнишь ее?

— Как не помнить. Только почему вечером?

— Понимаешь, у меня сложности в конторе. С главным отношения натянулись. Надо на боевом посту побыть.

— Добро. Я жду вас.

Первого знакомого он встретил во дворе. Лучше бы он не попадался ему на дороге. Витька Старухин даже в школе слыл сволочью. Завистливой и мелкой.

Зато первый телефонный звонок компенсировал поганый осадок от беседы с бывшим одноклассником. Вот как странно случается в жизни. Знаком с человеком, работаешь с ним вместе, бываешь в общих компаниях и ничего про него не знаешь. Что раньше знал про Анохина Ельцов? Немного. Знал, что Игорь когда-то был отличным боксером, в семнадцать лет даже стал призером первенства Европы. Потом вдруг бросил бокс и институт и ушел в армию. Окончил курсы офицерского состава, получил младшего лейтенанта, но с армией расстался так же стремительно, как и с институтом. Поговаривали, что это связано с событиями в Новочеркасске, но Игорь никогда об этом не говорил. Он два года отработал опером в уголовном розыске, потом устроился в журнал «Человек и закон», поступил в заочный юридический институт. Случалось, что Игорь появлялся в тех домах и на дачах, где собиралась компания Ельцова. К нему относились с вежливым равнодушием, как человеку приятному, но чужому. Юра помнит, что им заинтересовалась Таня, девица весьма своенравная — ведь папа ее был послом в ООН. Но потом жена сказала Ельцову:

— Танька себя переборола, это не наш парень.

— Что значит «не наш»?

— Он с другого двора.

— Я тоже с другого двора.

— Тебе удалось перелезть через забор, а Анохину это не грозит.

— А может, он хочет остаться в своем дворе?

— Пусть там и ищет себе барышню.

Ельцов тогда видел, что Игорь совершенно не переживал разрыв отношений с посольской дочкой. А она почему-то чудовищно злилась, обзванивала знакомых и просила не приглашать Анохина.

А Игорь и не рвался в эти компании, он с большим удовольствием проводил вечера в ресторане ВТО среди людей веселых и простых. Или собирал друзей в своей маленькой двухкомнатной квартире в Столешниковом переулке. Его мама, жизнерадостная и гостеприимная актриса из Пушкинского театра, лепила необыкновенные пельмени, и народ собирался отличный. Как говорил Игорь, старомосковский.

Когда с Ельцовым случилась беда, Игорь писал ему письма, а однажды Юрия вызвали к начальнику колонии. В кабинете подполковника сидел Игорь Анохин. Он приехал по командировке тюремного журнала МВД «К новой жизни».

Конечно, это был поступок. Анохин не побоялся, что это могло не понравиться людям, командующим прессой. Он вообще мало чего боялся; уйдя из армии, работал два года обычным опером в Балашихе, там и начал писать свои криминальные истории.

Хорошо, что Анохин сегодня придет к нему.


…Вежливо постучав, вошел Ельцов-старший.

— Отдохнул немного?

— Еще не понял.

— Поспи, а я пока начну готовить торжественный ужин. Поспи. Я телефон заберу с собой.

* * *

Сергею Рудину не хотелось заниматься ни Ельцовым, ни жуликами и торгашами. Его перевели в службу Михеева совсем недавно из Второго главка. Отдел, в котором он служил, занимался контрразведывательным обеспечением операций в Африке. Рудин два года проработал в Мозамбике и о Ельцове кое-что знал. Поэтому ему не очень хотелось заниматься этой разработкой из-за подспудного корпоративного чувства. Но служба есть служба. Начальник отдела Баринов целый час обсуждал с ним предполагаемый разговор с агентом.

Для работы был выбран агент Лосев, хорошо знавший Ельцова. Когда-то они вместе работали, отношения у них были неплохие. Появление Лосева в доме у Ельцовых вряд ли вызовет удивление или насторожит их.

Задание было простым: прощупать настроение и попытаться наладить более дружеские отношения.

— Лосев — человек честолюбивый, готовый ради своей литературной карьеры на все, — сказал полковник Баринов. — Мы завербовали его именно на этом. Пообещали ему нашу литературную премию, подкинули кое-какие материалы. Позвонили, помогли выпустить в издательстве «Знание» книжонку о происках Моссада и ЦРУ. Перо у него хорошее, хлесткое, думаю, если наш план удастся, то скинем ему материал о взяточниках и жуликах. Ты об этом, Рудин, ему скажи обязательно. Я сам займусь легализацией Ельцова, когда все решим, пусть ЗК считает, что это Лосев самоотверженно и бескорыстно помог ему. Сегодня день прикидки. Пусть Лосев изучит ситуацию. И никакой инициативы с его стороны, каждый шаг только под твоим строгим контролем. Ты его книжонку прочел?

— Да.

— Ну как она тебе?

— Никак.

— Это ты мне сказал, а ему должен спеть замечательный хвалебный гимн.

С Лосевым Рудин встретился в номере гостиницы «Москва». Окна полулюкса выходили на Исторический музей. С высоты шестого этажа просматривался Кремль. Погода выдалась ясная. Изумительный день прелестной московской весны. В Александровском саду — кусочек его был виден из окна гостиной — выстрелили зеленые клейкие листочки деревьев; казалось, открой окно — и запах, тягучий, как мед, ворвется в прокуренный номер, в котором принимали агентуру еще с сорокового года.

Лосев появился ровно в назначенное время. Он был высок, поджар, но не от занятий бегом или другим спортом, а от рождения. На нем был коричневый финский костюм, хорошие ботинки «Саламандер», однотонный шерстяной галстук.

— Здравствуйте! — Лосев пожал протянутую руку. Пожатие его было коротким и крепким. Ладонь абсолютно сухая, значит, шел сюда привычно, не волнуясь.

— Садитесь, — улыбнулся Рудин, — кофе, коньяк?

— И того и другого, — так же спокойно ответил агент.

Рудин отметил, что держится он с достоинством и прекрасно ориентируется в обстановке. Лосев сел, закурил «Кент». Об этой слабости агента Рудин знал и приготовил ему в качестве подарка пару пачек.

Когда на журнальном столике появились рюмки, бутылка и чашка с кофе, Лосев, усмехнувшись, сказал:

— Сергей Григорьевич, вы меня знаете, а я вот вас — нет. Думаю, у вас есть удостоверение?

— Естественно.

— Вы не могли бы его показать?

— Ваше право. — Рудин достал из кармана пиджака красную книжечку с гербом и буквами «КГБ СССР».

Лосев взглянул на нее быстро, словно сфотографировал.

— Спасибо. В моем деле необходима осторожность.

Рудин внимательно посмотрел на него. Вьющиеся светлые волосы. Приятное лицо, но какое-то смазанное, с маленьким безвольным подбородком. Темные, колючие, смотрящие мимо собеседника глаза. Беспокойные руки, пальцы, бегающие по пуговицам пиджака, постукивающие по подлокотникам кресла, крутящие зажигалку.

— Ну, давайте, Борис Львович, выпьем за начало совместной работы. — Рудин поднял рюмку.

Лосев молча выплеснул коньяк в рот и даже не поморщился.

По тому, как он это сделал, майор понял, что агент любит, а главное, умеет выпить.

— Знаете, — Лосев усмехнулся криво, поставил рюмку на стол, — какая чехарда получается. Вы у меня уже третий сотрудник, с которым я работаю. Как-то не по-людски. Я сам согласился помогать вам.

Рудин усмехнулся внутренне, он-то знал, что Лосев был завербован после грязной истории с кражей женского платья в Варне. Он вынес его из магазина, принес в номер, даже в чемодан уложил. А вечером к нему пришел сотрудник контрразведки, работающий под крышей представителя «Интуриста», и принес оплаченный чек за украденную вещь.

Выбор у Бориса Львовича был невелик. Или подписать вербовочные документы, или вылететь с работы и из партии. Так он стал агентом и начал служить верой и правдой.

— Борис Львович, вы сотрудник весьма ценный, — обаятельно улыбнулся Рудин, — руководство комитета вас высоко ценит.

Рудин заметил, как сразу изменилось лицо агента.

— Так вот, — продолжал он, — у нас есть дело, которое можете поднять только вы.

— Какое? — Лосев поставил чашку с кофе на стол.

— Вы знаете Ельцова?

— Конечно.

— В каких вы отношениях?

— По-моему, в хороших.

— Ваше мнение о нем?

— Выскочка. Удачный брак и, конечно, карьера.

— Но он же хороший журналист.

— При такой поддержке каждый станет хорошим. У нас вообще время зятьев: Аджубей, принц-комсорг Чурбанов, тот же Ельцов, наконец.

— Надеюсь, вы никому, кроме меня, не высказывали свое мнение?

По выражению лица агента, по его интонациям Рудин понял, что Лосев давно и тяжело завидует Ельцову. Завидует даже сейчас, когда Юрий находится в жутком дерьме.

— Борис Львович, — Рудин встал, отошел к окну, — я хотел бы вас попросить поехать сегодня вечером к Ельцову…

— Как же так? — перебил его Лосев.

— А вот так, — жестко ответил Рудин, — поезжайте, и все.

— Без звонка?

— Именно. Знаете, телефон вещь ненадежная, всегда можно отговориться, сослаться на срочные дела, чтобы отменить встречу. А визит — вещь неотвратимая. Не выгонит же он вас, на самом деле.

— Думаю, что нет.

— Вот и славно. Купите хорошую выпивку, в Столешниковом в винном магазине португальский портвейн появился, да и французский коньяк там всегда есть. Придете, выпьете, посидите и постарайтесь выяснить его настроение, внутреннее состояние, приглядитесь внимательно к гостям.

— А вы думаете, будут гости?

— Точно знаю, что собираются. Но помните, все нужно проделать ювелирно. Не пережимайте. Вопросы задавайте, словно бы сочувствуете и готовы помочь. Если объект уйдет от ответа, сразу же переводите разговор на другую тему. Помните, что там будет его дядя Игорь Дмитриевич, а он не только классный сыщик, но был одним из лучших агентурщиков в стране. Понимаете, какую сложную задачу мы вам доверяем?

— Понимаю, — как-то неуверенно ответил Лосев, налил себе еще коньяку и выпил.

— Вижу, вы немного взволнованы, — как можно мягче сказал Рудин. — Да, задание непростое. Руководство долго подбирало кандидатуру. Вас посчитали самым достойным. Знаете, талантливый человек талантлив во всем. Я прочел вашу книгу «Лесное эхо» и по сей день нахожусь под впечатлением от ваших героев. Особенно интересен начальник стройки. Вот уж воистину вам удалось разговорить этого человека. Повесть документальная, а читается запоем, как модный роман.

Рудин отметил, как сразу же изменился агент. Лицо его обрело некую медальность, он откинулся в кресле и стал словно крупнее.

— Ну что ж, — веско ответил Лосев, — я всегда хотел получить интересное дело, в котором мог бы себя показать.

— Такое дело мы вам и доверяем. Кстати, можете невзначай похвастаться, что скоро за свою книгу получите премию ВЦСПС.

— Как? — Лосев встрепенулся.

— Очень просто, есть у нас определенные рычаги, и мы привели их в движение. — Рудин нацепил на лицо самую доброжелательную улыбку из своего арсенала.

— Даже не знаю, как вас благодарить, — развел руками Лосев.

— Делом, Борис Львович, делом. Ну а теперь пишите расписку и получите на расходы сто рублей.

Сумма была немалая, ровно половина зарплаты Лосева, и он понял, что дело действительно серьезное.

Получив деньги и попрощавшись с Рудиным, Лосев вышел из гостиницы и пошел на улицу Горького. Он шел в приподнятом настроении, думая о том, как придет в Дом журналистов с лауреатской медалью ВЦСПС на лацкане пиджака. Злорадно поглядывая на завистливых коллег и недоброжелателей.

Деньги на него свалились вовремя, портвейн он, конечно, купит, а с коньяком Ельцов перебьется. Неделю назад в мастерской одного фотохудожника он познакомился с классной манекенщицей из ГУМа, которая тоже выделила его среди многочисленных гостей.

А с деньгами было очень напряженно. Бывшая жена, прознав про книжку, потребовала свою долю, иначе грозила походом к главному редактору. Пришлось выскребать последнее, так как на гонорар он купил машину. Скандал Лосеву был не нужен. За последнее время отношения с редакционным начальством напряглись, и его не выдвинули на освободившуюся должность заведующего отделом. Пригласили варяга.

Когда-то, восемь лет назад, он был счастлив, став хоть маленьким, но начальником. И с работой справлялся хорошо, и писал неплохо, в партию вступил, а пересесть из общей комнаты в отдельный кабинет так и не удалось. Их отдел внутренней жизни, как самый большой в редакции, располагался в двух комнатах. С Лосевым сидели два сотрудника, которых он терпеть не мог, но свою неприязнь скрывал тщательно. Его стол у окна отличался тем, что на нем стояло два телефона. Городской и «черный ворон», прямая селекторная связь с главным редактором.

Когда его завербовали после ужасной истории в Варне, он подумал, что, наконец, наступил его час. Но новые друзья не торопились продвигать Бориса по службе. Через несколько лет первый его куратор, которого увольняли из органов за пьянку, встретился с ним в последний раз на конспиративной квартире. После того как они выпили литр коньяка, он сказал:

— Ты, Боря, парень неплохой и не жлоб, запомни: на контору не рассчитывай, ничем они тебе не помогут, если, конечно, не подвернется сложное дело. Помочь не помогут, зато насрать могут больше лошади.

Пьяный, пьяный, а тот разговор Лосев запомнил на всю жизнь. И понял, что с новыми друзьями надо вести хитрую игру.

Ему удалось выбить у них поездку во Вьетнам с делегацией журналистов. С поганой овцы хоть шерсти клок. А сегодня… Видимо, легла его карта. Ну что ж. Он поработает с Ельцовым. Слава богу, что по врожденной осторожности он не сказал о Юре ни одного дурного слова. Наоборот, встретив в Домжуре Игоря Анохина, долго говорил ему, как переживает за бывшего коллегу и всегда готов помочь Ельцову. Говорил это душевно и грустно, хотя в глубине души радовался падению этого выскочки, злорадствуя, что Ельцову больше никогда не удастся подняться.

Вот это «никогда» и примиряло его сегодня с возвращением Ельцова.

* * *

Ельцов, проснувшись, заглянул к дядьке и увидел накрытый стол. Что-что, а готовить Игорь Дмитриевич умел и любил. Чего только не было на этом пиршественном столе! И все дядя сделал собственными руками. Из кухни доносился умопомрачительный запах жарящейся в духовке бараньей ноги. И запах этот, и стол, уставленный тарелками и покрытый накрахмаленной камчатой скатертью, напомнили Юре далекое детство, Новый год, когда мама накрывала, а на кухне отец, дядя Игорь и папин дружок втихую «давили» бутылку водку.

И ему вдруг мучительно захотелось выпить.

— Дядя Игорь, давай, пока никого нет, по сотке вмажем.

— Давай, — охотно согласился дядька.

Они вышли на кухню, и Игорь Дмитриевич умело разлил водку по стаканам. Ровно по сто, хоть мензуркой проверяй.

— Давай, племянник, за возвращение твое.

— Нет, дядя, за возвращение мы пили. Давай за дело выпьем, из-за которого я два года зону топтал.

Ельцов-старший внимательно посмотрел на него.

— Не забыл, стало быть?

— Нет.

— Хочешь получить кое с кого?

— Хочу и получу.

— И правильно. Мы такое прощать не должны.

— Мы — это ты и я?

— А разве нас мало? Знаешь, как покойный мой друг Ваня Парфентьев говорил? Один человек — человек, два человека — люди.

— За это давай и выпьем, дядя.

Они выпили, и Юра стоял, прислушиваясь, как водка горячей волной смывала какую-то тяжесть в груди.

— Полегчало? — усмехнулся дядя.

— Немного есть.

— Только не увлекайся этим. Водка не всегда помогает.

— Ты же меня знаешь. Просто я сегодня хочу быть легким. Раскованным и веселым.

— Тогда давай еще по одной. — Дядя снова разлил.

Только они выпили, как позвонили в дверь.

— Ну, встречай, — засмеялся Ельцов-старший, — и помни: к тебе сегодня придут разные люди. Одни станут искренне радоваться, что ты вернулся, другие захотят свое любопытство удовлетворить, а третьи проагентурить придут, узнать, что ты собираешься предпринять. Поэтому будь осторожен. Очень осторожен. Дело-то твое не закончено. Оно только начинается.

Первыми пришли два старых друга, из той далекой поры, когда он увлекался боксом. Валя Семин и Леша Парамонов, два бывших чемпиона СССР и Европы.

Развела Ельцова жизнь с этими простыми и добрыми ребятами. А вот случилась беда, и пришли они к нему. Плечистые, немногословные, крепкорукие.

Обнял их Юра и повел к столу. Сели, налили по рюмке, закусок в тарелки набросали. И разговор начался сразу деловой.

— Ну, страдалец, — спросил Леша, — как с пропиской у тебя?

— Да вроде ништяк, — вспомнил словечко их молодости Ельцов.

— Когда тебя к канатам прижали, они случайно с тебя звание мастера не сняли? — вмешался Валька.

— Случайно нет.

— Вот и хорошо. Я, Юрок, теперь директор школы «Боевые перчатки». Слыхал о такой? — Леша налил себе еще шампанского.

— Смутно.

— А зря. — Леша выпил шипучки, закусил форшмаком. — Зря. Я тебе работу предложить хочу.

— Какую?

— Тренером, у юниоров. Не забыл еще, как на лапах работать? Что молчишь?

Вот она, удача-то. Вот она. Это не редакция или киностудия. Отсюда его выгнать посложнее будет.

— Деньги у нас, правда, небольшие, — продолжал Леша, — ставка — стольник, но за переработку почасово платим. Так что сотни полторы вполне сможешь иметь. Ну? Согласен?

Леша протянул ему руку.

— А то! — Юра крепко сжал ладонь старого товарища.

— Спасибо вам, ребята, — сказал Ельцов-старший, — огромное спасибо. Это именно то, что ему сейчас необходимо, через год надо судимость снимать.

— Мы ему такое ходатайство зарядим в суд, что не только судимость снимут, Героя Соцтруда дадут.

Пошла, покатилась беседа, вспоминалась прежняя веселая жизнь. Бои, победы, проигрыши, тренировки, сборы. Бокс, в отличие от других видов спорта, всегда был клановым. Человек, получивший даже самый низший, третий разряд, становился полноправным членом своеобразного клуба мужественных людей. Боксеры, уйдя с ринга, помогали друг другу независимо от того, были ли они соперниками или товарищами по команде.

А гости шли и шли, скоро пришлось подставить стол из кухни.

Приехали Игорь Анохин с Женькой, Слава Шатров с друзьями-киношниками, Борька Лапин, с которым они когда-то работали в одной газете.

Много разного народа набежало.

Шли не с пустыми руками. Борька Лапин приволок две бутылки португальского портвейна, Шатров с ребятами — целую коробку закусок и выпивки из ресторана Дома кино, Игорь притащил гору пельменей из кулинарии ресторана «Пекин». В общем, всего хватало.

Опьяневший не столько от спиртного, сколько от компании, привычных разговоров и песен, Юра вышел на балкон покурить.

— Устал? — к нему подошел Игорь Анохин.

— Нет. Не хочу, чтобы люди уходили. Отвык от них за два года, все наговориться не могу.

— Как с пропиской? — Игорь достал сигарету.

— Вопрос решен, но это между нами.

— О чем ты говоришь. А работа?

— На год пойду тренером в спортивную школу.

— А журналистика?

— Мою же фамилию не пустят на полосы.

— Возьми псевдоним.

— Не хочу. Пока буду писать для себя. Не все этих сук верх будет.

— Это как сказать. Уйдут одни, придут другие, живем-то мы по их законам. Надоело.

— Что делать, Игорек, не мы изобрели этот мир, мы в нем только живем.

— Пусть тебя успокаивает, что жизнь тяжела, но, к счастью, коротка.

— Если это считать утешением.

— Но все равно, Юрка, мы должны стараться стать сильнее обстоятельств…

— Это ты правильно заметил. Но, дружище, они, эти обстоятельства, не всегда добры к нам.

— Юра, я вышел на людей, которые тебя арестовали…

Игорь замолчал, на балкон вышел поддатый Борька Лапин.

— Не помешал, старички?

— Да что ты, Боря, — засмеялся Ельцов, — кто же может помешать в такой день.

— Давайте по лампадке, на свежем воздухе, — предложил Лапин и вышел в комнату.

— Как он тебе? — спросил Анохин.

— Не пойму.

— Знаешь, Борька один из немногих, кто искренне расстроился, когда тебя загребли. Говорил всегда о тебе только хорошее.

— Ну и слава богу, что он пришел, — ответил Ельцов.

Появился Борька с бутылкой коньяка и тремя рюмками. Поставил все на маленький столик на балконе, словно из рукава, вынул куски буженины.

— Давайте, ребята, за счастье.

Они выпили, закусили солоноватой бужениной.

— Как жить думаешь, узник замка Иф?

— Хорошо, Боря, теперь очень хорошо.

— Не все пришли, не все, — Лапин вновь разлил коньяк, — раньше у тебя от знаменитостей не продохнуть было. И где же они? Как ты думаешь?

— А я, Боря, чтобы не думать о них плохо, вообще о них не думаю.

— Весьма афористично, — засмеялся Лапин и поднял рюмку.

Они опять выпили.

— А как с работой? — доедая буженину, спросил Лапин.

— Вот чего не знаю, того не знаю. Сначала надо с пропиской решить, а уж после о службе государевой печься душой, — усмехнулся Ельцов.

— У меня есть шанс помочь тебе, — значительно изрек Лапин.

— Это каким образом? — вмешался Анохин.

— Ребята, я когда-нибудь трепался зря? — спросил Лапин.

— Да что-то не помню, — честно признался Анохин.

— То-то. Я тут, правда, ни фамилий, ни лавки пока называть не буду. Так вот, с главным я перекинулся парой слов. Он мне обязан сильно. Газетка формата многотиражки, но, как ни странно, гонорар платят.

— Ну и что сказал главный? — продолжал допрос Анохин.

— А сказал он вот что. Может он Юрку взять. На должность учетчика писем, а на самом деле он будет спецкором.

— Значит, опять под псевдонимом прятаться? — Ельцов щелчком отправил сигарету в темноту.

— А это как договоришься.

— Спасибо, Боря.

— Да что ты, Юрка.

— А он знает, что я судим и из партии исключен?

— Он все знает.

— Уж больно смелый мужик. — Ельцов снова закурил.

— Жди звонка.

На балкон вышла Женька.

— Юра, Игорь, Боря, вы зачем нас бросили? К столу, мальчики, к столу.

Разошлись ближе к полуночи.

Юра и Игорь Дмитриевич убирали со стола, мыли посуду.

— Ты иди, отдохни, — сказал дядька. Он был в фартуке, посуду мыл стремительно и аккуратно. — Иди, я один справлюсь.

Юра пошел в комнату, начал раздеваться.

Зазвонил телефон.

— Да.

В мембране слышался непонятный шум и треск. Он положил трубку. И вдруг Ельцов подумал, что, возможно, сигнал этот был послан сюда много лет назад. Может быть, номер набрала его первая, уже забытая любовь. Сигнал запутался среди проводов, сопротивлений и конденсаторов и много лет пробивался сквозь пульты АТС и, наконец, добрался до цели. Он даже представил себе зрительно этот заблудившийся импульс. И ему почему-то стало спокойно и радостно, и сон пришел невесомый и звенящий, как в детстве.

* * *

— Не хочу домой, — капризно сказала Женька, садясь в машину. — Поехали в Архангельское.

— Я же поддатый, — попробовал воззвать к ее разуму Игорь.

— Ну и что? Кто тебя остановит? Ты же любимец московской милиции. Удостоверение с собой?

— Конечно.

— Тогда едем. Что у нас с деньгами? — деловито осведомилась Женька.

— С деньгами нормально.

— Тем более. Погулять хочется. Толик споет нам.

— Ну что делать! Я же слабый мужик. — Анохин повернул ключ зажигания.

Ночное Архангельское. Вернее, ресторан «Архангельское». Место, привлекавшее всю гуляющую Москву. Ночью, когда закрывались рестораны, «Архангельское» тоже закрывало двери. Открывали их только для своих. Богатых и знаменитых и, конечно, для иностранцев, потому что только ради них и был устроен этот полулегальный кабак.

Здесь разбросал свои силки КГБ, здесь были специальные столы, толкались дамы, приятные во всех отношениях, здесь подводили их к иностранцам. Это была тайная, закрытая от всех жизнь. Но для ее существования ресторан открывал свои двери для светской московской публики. Дочери и сыновья, зятья и невестки секретарей ЦК и членов Политбюро… Даже сама Галина Брежнева приезжала сюда со своей свитой. Веселое это было место. Остров развлечений в аскетической Москве.

Игорь вел машину аккуратно, до ресторана доехали без происшествий. Швейцар узнал их и немедленно пропустил.

С порога они услышали голос Толика, он пел пастернаковское «Мело, мело по всей земле…». Мэтр, старинный приятель Игоря, повел их к столику на две персоны у стеклянной стены. И Толик их увидел и помахал рукой. Народу было не так много, половину зала, как всегда, занимали иностранцы.

Официант принес шампанское и холодные закуски. В самом углу мэтр руководил сервировкой большого, человек на двадцать, стола.

— Кто-то крупно гулять собрался. — Игорь разлил шампанское.

— Давай поспорим, что я точно скажу кто, — засмеялась Женька.

Она курила и, прищурив свои зеленые ведьмины глаза, поглядывала на зал. Мужики за столиками сворачивали шеи, пялясь на нее. Оркестр замолчал. Толик, спрыгнув с эстрады в зал, пошел к их столу. Взял свободный стул, присел.

— Какая же ты красивая, Женька, — весело сказал он, — поглядишь, и сердце радуется. Вообще, вы классная пара.

— Ты будешь шампанское? — спросил Анохин.

— Нет, я сейчас кофе попрошу.

— Устал?

— А как ты думаешь? Каждый день по десять часов глотку рвать. Но надо, бабки нужны. Машина разваливается, чинить пора.

У Толика была старенькая «вольво седан», которую он купил по случаю, дешево. Он очень любил ее. Ремонт такой машины, несмотря на громадные связи ее хозяина: как-никак, а весь московский автосервис гулял в «Архангельском», — стоил весьма дорого.

— Вы откуда приехали? — Толик сделал себе бутерброд с икрой.

— Ты сначала прожуй, — засмеялась Женька, — а то, не дай господь, подавишься.

— Жую, — с полным ртом промычал Толя. — Откуда?

— У Юры Ельцова гуляли.

Толя и впрямь подавился, закашлялся, выпил налитый Игорем боржом.

— Вот это да! Вернулся. Налей мне шампанского, я за это выпью. Он где живет-то?

— У дядьки.

— На Грузинском Валу? Рядом со мной?

— Да.

— А эта мочалка его с квартирой кинула?

— Именно.

— Кстати, Толик, стол не для нее накрывают? — прищурилась Женька.

— Целая кодла во главе с Шориным.

— Ну что я говорила? — Женька так и не закончила фразу, в зал вошла большая веселая компания.

— Ну вот, — усмехнулся Игорь, — те же, знакомые до слез, лица.

К их столу подошел, радушно улыбаясь, Шорин.

— Ребята, я рад вас видеть. Почему не приехали на шашлык?

— Дельце было, милый Сашенька. — Женька подарила Шорину одну из своих ослепительных улыбок.

— Наслышан, наслышан, — по-доброму прищурился Шорин, присаживаясь к столу, — долг дружбы — самый наиглавнейший.

— А откуда вы знаете? — поинтересовался Игорь.

— Игорек, милый, при моей работе в этом городе для меня нет секретов.

«Кто же сбросил ему информацию?» — подумал Игорь. Он не очень верил в подлинное могущество Шорина.

А за столом, кивая и приветственно махая руками, рассаживалась знакомая компания. Барски уселся помощник первого секретаря МГК КПСС Гришина, на другом конце образовались два мужика, консультанты из самого ЦК КПСС, солидная компания собиралась за столом. Игорь узнал начальника Московской таможни, замминистра внешней торговли.

Ну и, конечно, актеры и Вовчик.

Вот он подбежал к их столу. Веселый, добродушный, кругленький.

— Здравствуйте, Толик, Женечка, Игорек. Вы извините, мне спросить у Александра Михайловича кое-что надо.

— Вовчик, — лениво, не оборачиваясь, сказал Шорин, — сходи, попроси шампанского, коньяка пару бутылок, фрукты, кофе, мороженое. Ну и икорки по Стендалю.

— Это как? — спросила Женька.

— Красную и черную.

Вовчик исчез. Никто не знал, откуда в московских компаниях появился этот человек. Никто не знал, чем он занимается. Иногда у него появлялись деньги, и он накрывал роскошные столы, чаще он просто скидывал свою долю, халявщиком Вовчик не был. Он знал всех, и его знали все. Он снимал квартиру на Таганке и охотно давал друзьям ключи. Добрый, веселый, а главное, услужливый человек. У него не было врагов, казалось, все любят этого стареющего пацана с Крещатика.

— Толечка, — повернулся к певцу Шорин, — вы споете нам?

Он быстро вынул купюру и сунул ее Толику в карман рубашки.

— Конечно, Александр Михайлович, конечно.

— Вот и спасибо, мой дорогой, я после ваших песен словно молодею.

— Значит, лихая молодость у вас была? — поинтересовался Игорь.

— Всякая, мой дорогой, всякая. Я же в номенклатуре не со дня рождения. Почему вы за наш стол не садитесь?

Женька повернулась и поймала из-за цековского плеча ненавидящий взгляд посольской дочки Тани.

— Боюсь локальных конфликтов, — засмеялась Женька.

— Тогда понятно. Ну как вы нашли узника собственной совести?

— В форме, — кратко ответил Игорь.

— Значит, вправила ему зона мозги. А то, как я узнал, он со слов какого-то уголовника написал статью, что ереванский банк якобы ограбили чуть ли не по решению ЦК. Не ожидали мы от него такого. Не ожидали. Но ничего, поедет на сто первый, поработает, судимость снимет. Вернется. Поможем устроиться, да и в партии восстановят. У него вся жизнь впереди.

За столом повисла пауза.

— Ну, не буду мешать, — Шорин встал, — отдыхайте.

Он вальяжно пошел к своему столу.

— Конечно, он башляет оркестр круто, — в спину ему сказал Толик, — только я его терпеть не могу. Номенклатура! Я его в «Сосновом бору» с такой хивой видел, у каждого четвертак срока на ушах.

Он поднялся, пошел к эстраде, легко вспрыгнул к микрофону, дежурно улыбнулся залу.

— По просьбе уважаемого Александра Михайловича начинаем нашу ночную программу. Выступает инструментальный коллектив Бутырской тюрьмы. Знаменитый романс «Мы сидели вдвоем», музыка народная, слова КГБ.

И заиграл оркестр. Началась знаменитая ночная гулянка, именуемая в определенных кругах «Разгуляй».

* * *

Хлопоты. Хлопоты. Пустые хлопоты. Да нет, не такие уж они пустые были. Правда, все, что казалось за столом на кухне простым и решаемым стремительно и просто, на деле оказалось значительно сложнее. Председатель Московской федерации бокса уехал на три дня в Софию, а без него кадровик никак не хотел решать вопрос с работой.

Начальник паспортного стола отделения, несмотря на грозные резолюции, потребовал справку с места работы. Ельцову-старшему он сказал прямо:

— Указание замминистра для меня, товарищ полковник, закон, но вы же знаете, что есть инструкция. Без справки с места работы никак не могу. Паспорт выдам и сделаю так, что ваш племянник получил его не на основании справки об освобождении, а по замене старого. А вот штамп прописки поставить не могу. Мне до пенсии, Игорь Дмитриевич, всего восемь месяцев.

И опять выручил Леша Парамонов. У него в школе свой бланк был и печать. Плюнул он на все формальности и написал бумагу, что мастер спорта Юрий Петрович Ельцов работает в юношеской боксерской школе «Боевые перчатки» тренером-преподавателем с окладом сто рублей.

Конечно, в такой ситуации начальник паспортного стола просто обязан был дать задание участковому поехать в вышестоящую организацию — Московский городской комитет по физической культуре и спорту — и проверить подлинность документа. Но он этого делать не стал, письмо с резолюцией первого замминистра прикрывало любую справку.

Из отделения Юрий Ельцов вышел с новеньким паспортом, в котором стоял штамп прописки по адресу: «Грузинский Вал, дом 26, квартира 143». И главные слова были оттиснуты на листочке с водяными знаками — прописан постоянно.

С новым паспортом поехал Ельцов в кадры Спорткомитета. Начальник этого департамента оказался чересчур бдительным и позвонил в отделение. Попал сразу на начальника.

— А что вам надо? — удивился подполковник. — Товарищ Ельцов прописан в этот адрес по личному указанию первого замминистра внутренних дел. Надеюсь, вам не надо разъяснять, кто это?

Разъяснения спортивному кадровику не понадобились. Он сразу же понял, что у нового тренера весьма высокие связи, поэтому пригласил Ельцова в кабинет, говорил с ним предельно любезно и издал приказ о назначении его старшим тренером-преподавателем с окладом сто пятнадцать рублей.

На прощание, крепко пожимая руку, сказал:

— Хоть вы со спортом давненько расстались, но мы помним вас. Хорошо помним. Да и ваша журналистская деятельность большую пользу спорту принесла. Мы вас, Юрий Петрович, на звание «Заслуженный тренер РСФСР» представим.

— Спасибо, — Ельцов подивился внезапной перемене в настроении кадровика, — не рано ли?

— Самое время, самое время, Юрий Петрович, эта школа должна стать лицом юношеского бокса, поэтому и тренерский состав должен быть регалиями увенчан.

Конечно, начальник отделения перезвонил Игорю Дмитриевичу и пересказал беседу с кадровиком. Поэтому, когда племянник в полном недоумении поведал о встрече в Спорткомитете, Ельцов-старший хохотал до слез.

За всеми хлопотами Юра забыл о разговоре с Игорем Анохиным на балконе. Тогда им помешал Борька, а потом началась закрутка с работой и пропиской.

Вспомнил об этом только, когда, отработав первую половину дня, шел он по Сретенке в спортивный магазин, чтобы купить там несколько методических пособий для тренера.

Из телефона-автомата он позвонил Анохину в редакцию, где ему сообщили, что Игорь уехал собирать материал; дома его тоже не оказалось. Тогда из глубины памяти Ельцов выскреб телефон Женьки Губановой. Там он и разыскал Анохина.

— Послушай, Игорь, ты помнишь наш разговор на балконе?

— В общих чертах, — рассмеялся в трубку Анохин.

— Помнишь, Борька Лапин пришел…

— Я-то помню, — перебил его Игорь, — думал, что ты забыл.

— Нет, не забыл, хорошо бы эту тему продолжить.

— А ты где?

— На Сретенке, рядом со «Спортивной книгой».

— Молодец, серьезно за дело взялся.

В трубке послышался голос Женьки.

— Что у вас там? — поинтересовался Ельцов.

— Кричит, чтобы ты приезжал к нам обедать. Но мы поступим иначе. Ты «Яму» знаешь?

— А то.

Кто из центровых жителей Москвы не знал знаменитый пивной бар на углу Пушкинской улицы и Столешникова, называемый в просторечии «Ямой»?

— Так вот, тебе от Сретенки пешком минут двадцать. Давай встретимся у входа через полчаса.

Хотя рабочий день в столице еще набирал силу, у «Ямы» стояла длинная очередь. На перилах, огораживающих вход, сидели два парня с испитыми лицами и на виду у всех распивали портвейн. Нравы здесь были просты и незатейливы. Народ из очереди поглядывал на них с явным неодобрением.

«Яма» была не просто баром. Не просто общепитовской точкой, куда можно было забежать накоротке выпить пару кружек дрянного пива, поесть мелких, как тараканы, креветок, распить из-под полы прихваченную бутылку. В бар этот ледяной ветер эпохи, словно осенние листья, нес всех, кто попал под его беспощадную силу. Оседали здесь неудачники, те, у кого не сложились жизнь, карьера, творчество. Здесь не ценили титулы и заслуги. Другая человеческая мерка была у завсегдатаев бара. Здесь ценились товарищество, храбрость, широта. Качества, сильно подзабытые в государстве развитого социализма. «Яма» была клубом, приютом, местом, где люди становились на душевный ремонт. Пестрый был здесь контингент, неоднородный: сбытчики наркоты, воры, фарцовщики, черные антиквары и золотишники.

Юрий бывал здесь пару раз. Заскакивал с ребятами с кинохроники выпить на бегу пивка, заесть его безвкусными сосисками, по цвету походившими на отрубленные пальцы трупа. И не более того. Люди того круга, куда он попал, в такие места не ходили. Пиво пили в престижном баре Дома журналистов или в пивном ресторане «Валдай» на Новом Арбате. В том круге были свои понятия о респектабельности.

Игорь Анохин подошел ровно в назначенное время, он вообще был человеком пунктуальным. Ельцов с удовольствием оглядел его. Весенний был Игорь: голубые брюки, невесомые мокасины, фирменная куртка.

— Что, дружище, — улыбнулся Игорь, — начал трудовую жизнь?

— Сегодня отработал утренние занятия со своей группой.

— Не забыл, как переносить тяжесть тела в удар?

— Вспомнил. Мне теперь многое придется вспоминать.

— Слушай сюда, как говорит первый секретарь МГК мсье Гришин, я тебе, прежде чем мы пойдем в бар, расскажу кое-что. Только давай отойдем отсюда. Пошли в скверик, там посидим, покурим, поговорим.

Свободную лавочку они нашли как раз напротив памятника Ленину. Сели. Закурили. Помолчали.

— Вот какое дело, Юрик, — начал Игорь, — я в «Яме» человек авторитетный, все центровые меня знают, и я со всеми знаком. В «Яме» бываю часто, люблю с ребятами посидеть. Тянет меня туда. Народ в нашей «ямской» компании надежный и добрый. Мы всех постоянных посетителей знаем. А тут появился новый человек. Я смотрю — лицо знакомое. Витька Кретов. Я с ним в областной ментовке работал. Как тебе известно, я был опером угрозыска в Балашихинской милиции, а он в райотделе в Реутово старшим опером. Квасил он по-черному. Стакан рядом не ставь.

Я ушел в газету; что он делал дальше — я без понятия. Да и не были мы с ним близкими приятелями, поганенький человечек. И вдруг встречаемся в «Яме». Он, оказывается, до майора дослужился. Работал в Москве, но из органов вылетел. Пошел сторожем во вневедомственную охрану. Сутки дежурит, двое свободен… Ты погоди, Юрик, не перебивай. Ну, коль мой знакомец, его ребята в свою компанию приняли.

— В какую компанию? — спросил Ельцов.

— В «Яме» есть группа людей, завсегдатаев, у которых в этом баре незыблемый авторитет. Парни отличные, жизнью траченые, но дружные, спаянные, свои ребята. Витька этот оказался не жмотом, к нему стали относиться по-доброму. Как-то выпили мы сильно. Не помню, как уж это получилось, но мы с ним одни на «даче» оказались.

— Где?

— На «даче», так двор называется за меховым ателье в Столешниковом. Деревья там, скамеечка, тишина. Ну вот, мы на этой «даче» портвешком лакировали. Витька раскис и начал мне рассказывать, что бывший наш начальник розыска района, ушедший в министерство, полковник Болдырев, взял его в специальную группу. Служили они в разных подразделениях, Витька во Фрунзенском райотделе обретался, но по приказу Болдырева выполнял спецзадания. У них у всех были министерские ксивы.

И так мы пьем, плавленым сырком закусываем, а он мне все байки рассказывает. Только вдруг слышу — он твою фамилию назвал. Я начал наводящие вопросы задавать. Он мне всю историю твоего ареста — и как он тебя допрашивал, и как в Бутырку вез — рассказал.

Я тогда его пугать не стал, боялся, что он закроется. Думаю, подожду. Вышел на ребят из Фрунзенского райотдела. Они мне и рассказали, что действительно, он у них только числился, а сам по линии министерства работал. А вылетел за то, что на обыске у какого-то ювелира сунул в карман немного денег и пару безделушек, тысяч по семь каждая. Уж не знаю, как это определили, но вылетел он из партии, из органов и разжалован. Вот что я хотел тебе рассказать. — Игорь ловко бросил окурок в урну.

— Смотри, попал, — засмеялся Ельцов.

— Нет, дружище, это ты попал. Ты же хочешь эту историю поднять?

— А то.

— Можешь начинать оперативную разработку. Пошли, узник собственной совести.

Ну вот, и наступил момент, о котором долгими лагерными ночами думал Ельцов. Время расчета наступило. Теперь по-умному все делать надо. Он помнил этого Кретова. Мордастого, наглого, укравшего при личном обыске его часы «Омега» и зажигалку «Ронсон». Помнил, как он водил горящей сигаретой у его лица.

Все помнил, как тот ударил его ногой, когда они выходили из машины. А почему не ударить, если у задержанного руки за спиной наручниками скованы?

Юра потом видел много ментов и вертухаев, но такой суки, как Кретов, не встречал.

Ну что ж, надо выбить из Кретова все, что он знает.

— Слушай, Игорь, у тебя диктофон с собой? — спросил он.

— Естественно.

— Пошли в «Яму».

Попасть в этот странный пивной бар обычному человеку было нелегко. Сначала в очереди помаяться приходилось. Но завсегдатаи шли другим путем. Игорь вел Ельцова секретным фарватером. Они вошли в арку и попали в грязный, заваленный ящиками двор. Подошли к обшарпанной двери, ведущей в подвал, открыли ее. Их встретил странный, комбинированный запах прокисшего пива, несвежей пищи и табачного перегара.

Игорь уверенно прошел мимо кухни, каких-то ящиков, и они очутились в гудящем от голосов зале.

— А вот и наши, — сказал Игорь, — пошли.

За столом, уставленным пивными кружками и стаканами, сидела компания молодых мужиков. Одного из них Ельцов узнал сразу же, это был актер Валька Голубев. Лицо его примелькалось в детективных фильмах. Он чаще всего играл бандитов, внешность располагала именно к таким ролям.

— Ребята, привет, — поднял руку Анохин, — рекомендую вам Юру Ельцова, моего друга. Журналиста классного, а теперь тренера по боксу.

Стол молчал.

— А вот и прописка, — засмеялся Игорь и вынул из кейса две бутылки пшеничной водки.

— Садись, Юрик, — поднялся из-за стола оплывший человек с испитым лицом. — Не узнаешь?

— Славка, ты? — спросил, узнавая, Юра.

— Я, Елец, я.

Славка Сафронов, олимпийский чемпион по боксу. Юра слышал, что он начал сильно пить, но чтобы так…

— Осуждаешь, — усмехнулся стариковским беззубым ртом Славка.

— За что, Славик? Жизнь и меня поломала.

— Садись, Юрок, — Славка подвинулся, — вот и ты к нам пришел.

— Хватит, наливайте, — прогудел Валька Голубев, — потом разберемся, что к чему.

Он махнул рукой, и к столу подбежал официант по кличке «Микадо».

Все вопросительно посмотрели на Ельцова.

— Пива всем, рыбы соленой, что горячее есть?

— Сосиски и купаты.

— Волоки купаты и получи с меня.

Компания высоко оценила поведение новичка. Пришел серьезный человек, не халявщик. Выпили по первой, закусили.

— А где Витька Кретов? — спросил Анохин.

— Скоро будет, — ответил бородатый парень, — я его в проезде МХАТа видел, он там с Батоном крутился, сказал, что будет, и не пустой. А он тебе нужен?

— Да, надо с ним потолковать.

Выпили по второй. Ельцов, запив водку пивом, отметил, что напиток сей вполне на уровне. О чем и сказал новым друзьям.

— Пусть бы он попробовал пожененного пива принести. Нас накрывать боятся, — разъяснил ему ситуацию в подвале человек с мясистым носом и тонко подбритыми усиками. Такие усики обычно рисуют карикатуристы, когда создают образ отрицательного героя.

— Меня Володей зовут, — представился он Ельцову, — у тебя случаем кодеинчику нет?

— Нет. — Ельцов сделал глоток пива.

Раньше он бы не понял, зачем Володе кодеин. Но зона научила многому. В кодеине содержался опиум, а если принять несколько таблеток, можно было прилично заторчать.

А за столом начался обычный веселый разговор. Какие все-таки разные люди сидели рядом с Анохиным и Ельцовым.

Спившийся чемпион — вышибала в кафе; Володя, непонятно чем занимающийся, но имеет за спиной пару сроков, Джангир Абалов — известный политический карикатурист, Юра Славков, кандидат экономических наук, бывшая надежда Института экономики, Гена Смолин, когда-то аспирант-историк, а ныне известный катала. Да и у остальных биография была пестра и непересказуема.

Полтора литра водки разлетелись быстро. Народ решил сбрасываться.

И тут Ельцов увидел Кретова. Раздобревшего, в потертом пиджачке, в рубашке клетчатой, мятой.

Он подошел к столу и поставил со стуком две бутылки портвейна.

— Моя дань, братцы, — хрипло засмеялся Кретов.

— Садись, — махнул рукой, приглашая, Смолин.

Кретов уселся на лавке, подвинув Володю.

— Вить, пока не начали квасить, — сказал Игорь, — давай отойдем, пошепчемся, дело есть. Вон и столик свободный образовался.

— Пойдем, Игорек, с тобой куда скажешь. — Кретов налил полный стакан пойла, именуемого портвейном, и пошел к пустому столу.

Анохин сделал знак Ельцову: погоди, мол.

Они отошли, а через некоторое время Юрий подошел к ним.

— Не прогоните? — спросил он севшим от ненависти голосом.

Сел. Тяжело посмотрел на Кретова

— Ну что, падло, узнал меня?

— Ты… — подавился словами Кретов.

— Я, сука, я. Значит, помнишь.

— Я не хотел… — Голос Кретова сел. Он не говорил, а выталкивал из себя слова.

— А сигаретой лицо прижигать хотел? А бить ногами тебя тоже заставили? Где мои часы и зажигалка? Не забыл, как ты их у меня реквизировал?

Ельцов схватил Кретова за отвороты пиджака, рванул. Тот ударился животом о стол.

— Он тебя, Витя, сейчас уроет здесь, и никто за тебя слово не скажет. — Анохин закурил сигарету. — У тебя один выход есть: рассказать нам, как все было.

— Что рассказать? — переспросил Кретов.

— А то, что ты мне тогда на «даче» поведал, только более подробно.

— Я не могу.

— Тогда я тебя инвалидом на всю жизнь сделаю, а может, и убью, — жестко ответил ему Ельцов.

Он сам подивился этому внезапно пришедшему спокойствию. Словно вместе с хмелем из него выветрилась ненависть к этому человеку.

— Ты не посмеешь, — Кретов пришел в себя и заговорил спокойно и нагло, — я тебя, если тронешь, в ментовку сдам. Ты же только откинулся. А потом, кому веры больше — тебе или мне?

— Мне, — отрезал Анохин, — я же тебя подагентурил. Выгнали тебя за воровство. И не просто выгнали из партии и органов, но и разжаловали. Так что поверят мне.

Ельцов глядел на Кретова. Его лицо, испитое, дергающееся, посеревшее от страха, было так не похоже на то, что осталось в памяти. В отделении на допросе с ним говорил жестокий, наглый, уверенный в своей безнаказанности человек.

— Что вы от меня хотите? — справившись с испугом, спросил Кретов.

— Ты нам все расскажешь, Витя. — Ельцов снова рванул Кретова на себя, поднес к его лицу горящую сигарету. — Ты не сомневайся, я на зоне многому научился, окурок о твою рожу погасить мне западло не будет.

— Вы тут потолкуйте, — Анохин встал, — а я пока ребятам о твоих делах, Кретов, расскажу. Они знаешь, что из тебя сделают? Мало не покажется.

— Знаю, не надо, — внезапно спокойно ответил Кретов. — Где говорить будем?

— На «даче». — Анохин взял его за плечо, встал.

Лицо Витьки исказила гримаса боли.

— Пусти, Игорь, я сам пойду.

Они вышли на запруженную машинами Пушкинскую. В Столешниковом колыхалась человеческая река. Но на «даче» было пусто и безлюдно. После бензиновой гари здесь пронзительно пахло зеленью. Сюда почему-то не долетал шум улицы. Казалось, что они уехали на старую окраину Москвы.

Сели у маленького столика.

— С чего начинать-то? — угрюмо спросил Кретов. — Может, за бутылкой кто сбегает? Мне насухо трудно говорить.

— На, — Анохин достал из кейса фляжку коньяка. — Пей.

Витька отвинтил пробку, отхлебнул.

Ельцов смотрел, как ходит его кадык, и ему нестерпимо хотелось вбить эту фляжку в гнилозубый рот Кретова. Витька, наконец, оторвался от бутылки, зажмурился, вытер рот рукавом.

— Ну, поехали. Что говорить-то?

— При чем здесь Болдырев?

— Ты помнишь, он майором был начальником УГРО в Балашихинском райотделе?

— Помню, — ответил Анохин.

— Ну а я тогда в Кучино подгорел. В магазине «Мерный лоскут». Помнишь Яшку?

— Спектора?

— Ну.

— Помню

— В общем, зачастил я к нему, ну, выпить, отрезик взять, денежки. В общем, переборщил я, Яшка, сучонок, меня обэхээсникам сдал. Те разозлились, что я на их делянке пастись начал, и заложили меня Болдыреву. Тот с меня подробное объяснение взял и сказал, что ходу ему пока не даст. Понял я тогда, что попал к нему в полную зависимость. И вдруг его в МВД забирают. А через год примерно меня вызывают в министерство. Я струхнул, думал, узнали там о моих делах с агентами.

— Кусочничал? — брезгливо спросил Анохин.

— Всякое было.

— Давай дальше.

И Кретов давал. Он допил коньяк и поэтому, а может, и выговориться, наконец, захотел, вылить из себя всю накопившуюся боль и грязь воспоминаний, потому что даже подлецы переживают все, как обычные люди, говорил много и подробно. Анохин еле успевал незаметно менять кассеты диктофона.

Медленно опускались голубоватые прозрачные сумерки. Вышли на вечернюю прогулку наглые московские коты. Город, как огромный речной трамвай, осторожно вплывал в ночь.

Наконец Кретов бросил на землю недокуренную сигарету.

— Все, ребята, я сказал, что знал.

— Ну и молодец. — Ельцов встал.

— Только, если что, я от всего откажусь.

— Не выйдет, Витя. — Анохин вынул диктофон, нажал кнопку.

«…мы приехали к этому ювелиру с обыском. Постановление у нас было. Все чин чинарем. Болдырев сказал, чтобы ни один камушек в Израиль не ушел…» — проговорил механический голос Кретова

— Суки!… — Кретов прыгнул на Анохина.

Ельцов достал его с правой. Коронным крюком. Вполсилы.

Витька завалился на газон. Он смотрел, как уходят его враги, крутил головой, чтобы прийти в себя. А потом заплакал. Но это были не пьяные слезы. Он плакал от злобы и бессилия.

Он шел к себе на Трубную, квартиру эту ему помог получить Болдырев, когда его взяли в спецгруппу, и ощутил в голове звенящую тяжесть.

За всю жизнь его никогда так не били.

— Боксер сраный, погоди, падло кочегарное. Я на тебе отыграюсь. Кровью умоешься.

Он шел и придумывал кровожадные планы мести. Поднялся к себе на второй этаж. Открыл дверь. В лицо ударил затхлый воздух грязного белья, табачного перегара и сивухи. Радостно завизжала, затявкала крохотная лохматая дворняжка. Бросилась к Кретову, обняла лапами ногу.

— Мальчик… мальчик… соскучился, бедный… ну, пойдем, пойдем гулять.

Кретов поднял собачонку на руки. Она лизала его лицо горячим влажным языком, и Витьке стало хорошо и спокойно. Словно ушли все неприятности, словно не бил его сегодня Ельцов. Рядом с ним было единственное существо, которое любило его и ради которого жил на этой мерзкой земле бывший опер Витька Кретов.

* * *

Порыв ветра, прохладного, с запахом молодой листвы, ворвался через открытую балконную дверь. Вздулась и взметнулась занавеска — казалось, женщина в белом шагнула в комнату. Видение это было настолько реальным, что Ельцов вздрогнул.

Над городом бесчинствовала ночь. Ветер с шумом проносился над кронами чахлых дворовых деревьев. Накатывали невидимые в темноте тучи, и казалось, будто чья-то рука стирает с неба звезды.

— Дождь будет. Сильный. Возможно, гроза. — Ельцов-старший вышел на балкон.

И словно в подтверждение его слов, вдалеке полыхнула зарница.

Игорь Дмитриевич вошел в комнату, посмотрел на племянника и Игоря Анохина, расслабленно куривших сигареты.

— Давайте снова запись прослушаем. Хочу для себя некоторые детали уточнить.

— Сначала так сначала.

Игорь Анохин включил диктофон.

Чуть искаженный записью голос Витьки Кретова наполнил комнату:

«Я приехал в министерство, и меня сразу отвели в кабинет Болдырева. Прошел год, а он уже полковником стал. Болдырев сказал мне:

— Хочешь карьеру сделать — иди работать ко мне.

— Кем?

— Будешь в особой группе. Официально числиться придется за Фрунзенским райотделом, но по приказу тебя откомандируют в распоряжение министерства. Как у тебя с квартирой?

— Нет.

— Не беда, поживешь месяца три в общаге, а потом получишь площадь в Москве. Станешь служить как надо, в январе майора получишь.

— Но я же старший лейтенант.

— Нет, уже капитан, завтра приказ на тебя подпишут.

Сколько человек в группе, я не знал. Сидели мы на Советской площади, там, где вывеска «Городской штаб народных дружин». На срочное дежурство заступали бригадой из трех человек. Я знал только дежурных и своих ребят: подполковника Самыкина, потом он по состоянию здоровья перешел в дежурные, Юру Маслова, капитана, он раньше в МУРе работал.

Когда мне присвоили майора, я стал начальником отделения, так называлась наша бригада. В нее кроме меня и Маслова взяли майора Коцубу Бориса.

Занимались всем: наружным наблюдением, установкой, обысками, задержанием. Кстати, Ельцова мы пасли десять дней, изучая его связи и привычки. Работали посменно. Одна группа сменяла другую».

Раздался голос Ельцова: «Ты же говорил, что никто больше не знал?»

Кретов: «А я их только в лицо и видел, а кто они, нам расспрашивать запретили.

Наша группа провела несколько операций. Мы пасли ювелира Шнейдермана. Отрабатывали его связи. Он подал заявление на выезд в Израиль, и Болдырев располагал информацией, что он хочет вывезти из страны уникальные украшения, а часть продать иностранцам. А те откроют ему банковский счет в Тель-Авиве и переведут туда деньги.

Мы производили обыск, составляли опись, ценности изымали».

Анохин: «С понятыми работали?»

Кретов: «Все по закону. Так же мы прихватили черного антиквара Росовского, изъяли у него много картин и ценностей. Задержали вора Андрея Воловикова, кличка „Вол“. У него изъяли деньги, иностранную валюту, ювелирные изделия, много коллекционного оружия…»

Голос Кретова звучал в комнате. Ельцовы и Анохин вновь слушали исповедь бывшего майора, а ныне ночного сторожа.

Но теперь они обращали внимание на мелкие детали.

— Смотри, как любопытно, — сказал Ельцов-старший, — после ограбления особняка Толстой Витька сотоварищи приехал и забрал Веронику и ее дружка Лешеньку.

Но мало того, они отвезли их не на допрос в МВД, а сначала домой, где они собрали вещи, а потом в Шереметьево-2, где их ждал Болдырев. А что дальше?

— Дальше я знаю, — Анохин хрустко потянулся, — Веронику отправили в Париж, на следующий день в ресторане «Максим» была ее свадьба. А Леша выкатился в Израиль.

— Ну-ка, Игорек, крутани-ка пленку, — сказал Юра.

— Что ты хочешь услышать?

— Про Махаона.

Анохин нажал перемотку, начал искать нужное место.

— Вот оно.

Голос Ельцова: «Вы только в Москве работали?»

Кретов: «Мы никуда не выезжали. Правда, Самыкин по пьяни рассказывал, что ездил он в Лабытнанги, где брал из колонии авторитетного блатняка Махаона и этапировал его в Салехард. Там передал его неведомым людям, наверно „соседям“…»

— Что скажешь, дядя? — обратился Юрий к Игорю Дмитриевичу.

— Не знаю, ребята. Я всю свою жизнь в МУРе проработал, но о таких особых группах ничего не слышал. Фамилию Болдырев встречал, он нынче генерал, числится за оргинспекторским управлением, но чем занимается, никто не знает, говорят, что выполняет особые поручения министра… Вот что, друзья. — Полковник Ельцов поднялся, подошел к столу, набил табаком трубку, прикурил. По комнате пополз сладковатый запах голландского табака «Амфора». — Вот что, — повторил он, — мы вышли… нет, не вышли, а влипли в историю, странную и опасную. Мы предполагали, когда разбирали записи Мишки Махаона, вернее, думали, что действует группа уголовников, как-то связанных с лагерной администрацией. Версия несостоявшаяся. Мы Ястреба пытались найти. Я через ребят в ГИЦ все учеты поднял. Нет такого уголовника, не проходит ни по каким учетам. Более того скажу, я пытался разыскать его по судебным делам, но их в архиве не оказалось. Установить его по оперучету — у меня сегодня таких возможностей нет.

— А что значит «влипли»? — Юра встал, подошел к балконной двери. — Смотрите, какой дождь хлещет.

— А влипли, дорогой племянник, значит только то, что за твоим делом стоит не уголовная шпана, а коррумпированная партийно-карательная верхушка. Ты, еще до своего ареста, сам с возмущением рассказывал мне, что творится наверху. О взятках, телефонном праве, подарках. Вспомни историю в Мозамбике. Ты же сам рассказывал о поставках военной техники неведомо кому, о редких драгоценных камнях, которыми чернозадые расплачивались за них.

Кто получал эти камни, куда они потом девались? Мне рассказывали знающие люди, что наши драгоценности уходят в банковские сейфы на Запад. А что творится в Афганистане? Наши ребята гибнут, а бонзы наживаются на их крови, везут сюда все те же камни, а в гробах убитых переправляют наркоту.

Ельцов-старший выбил трубку, посмотрел на часы.

— Утро скоро, ребята. Давайте спать. Подумаем на свежую голову о делах наших невеселых. А тебе, тезка, мой совет… — Полковник положил руку Анохину на плечо и тихо сказал: — Ты в это дело не лезь. Не надо. Помогай нам тайно.

— Не выйдет, Игорь Дмитриевич, я уже влез в него.

— Игорь, нельзя, чтобы наш противник считал тебя активным штыком. Ты помогай нам, но тайно, как секретный агент.

— Я их не боюсь, Игорь Дмитриевич.

— Да разве в этом дело, дорогой ты мой? Хватит нас двоих, меня и Юрки. По нам катком прошлись. Зачем тебе-то жизнь портить?

* * *

Махаон проснулся ночью от шума. Ветер, налетевший на город, гулко стучал открытым окном. Мишка закрыл створки, зажег настольную лампу, закурил сигарету.

Вот же, как бывает. Заглянул в «Яму», пивка попить, глядь, Юрка Ельцов появился. Значит, откинулся паренек. Отхлебал баланду, отвалялся на шконке.

Мишка не боялся, что Ельцов узнает его. Борода и усы настолько изменили лицо, что родная мать, с которой он случайно столкнулся на «Тишинке», не признала. Его искали урки, купленные Ястребом, а он спокойно жил в Даевом переулке, в мастерской художника Коли Носкова.

Под мастерскую Коле отвели чердак, переделанный в трехкомнатную квартиру. Старый друг выделил Мишке хорошую комнату, обставленную случайной мебелью, ее бывшие хозяева, закупавшие модные гарнитуры, выкидывали, а художники растаскивали по мастерским.


Ретро. 1978 год

Тогда Мишка не поехал с Жориком в Сочи. И правильно сделал, а то замочили бы его вместе с кентом. Они вместе добрались до Баку, а там разбежались. Мишка сказал дружку, что летит в Сибирь. Береженого бог бережет, а небереженого конвой стережет. Мишка улетел в Москву. Там он и узнал, что какие-то козлы украли деньги в банке. А это значило, что шансов выжить у него практически не осталось. Он прекрасно понимал, что это дело поставили шестерки Жорика, и когда их найдут, а что их заловят — Мишка не сомневался, то расколются до задницы. Вот тогда всплывет его уникальная кликуха и менты начнут на него охоту.

Некоторый запас времени у него имелся. В Москве он верил только одному человеку, вору в законе Пете Малышеву, по кличке «Федор».

И поэтому Махаон сразу поехал к нему.

Федор жил в маленьком домишке на отшибе дачного поселка Салтыковка. Вел себя тихо и незаметно. Он давно уже не ходил на дело, хотя считался лучшим домушником в Союзе. Теперь он разрабатывал операции, за что получал положенное вознаграждение. В уголовном мире страны слово его на правиле считалось решающим.

Федор чтил воровской закон, никогда не работал, ничего тяжелее стакана водки не поднимал, семьи не имел. Дорожил своим авторитетом.

До станции Салтыковка Мишка добрался к вечеру. Было еще светло, но в воздухе появилась прозрачная голубизна, преддверие опускающихся сумерек.

Господи, сколько лет Мишка не видел этих сосен, не вдыхал полной грудью воздух, пахнущий прелью и острым настоем хвои. Он шел по узкой, протоптанной прямо в траве тропинке, дышал полной грудью и был переполнен свободой и своим одиночеством.

Домик Федора, стоявший на окраине старого, еще дореволюционного поселка, показался сразу за поворотом. Одноэтажный, выкрашенный в веселый голубой цвет, огороженный зеленым штакетником. Хозяин не сделал глухой забор, словно говоря всем, что ему скрывать нечего.

Подойдя ближе, Мишка увидел идиллическую картину. На ступеньках террасы сидел Федор в черных семейных трусах. На груди синела положенная ему? как вору в законе? татуировка, всего одна, словно орден. Могучий, чуть оплывший торс, мускулистые ноги и руки с перекатывающимися мышцами делали его похожим на борца, ушедшего на покой, что практически было правдой.

Петя Малышев родился в семье циркачей-силовиков, с раннего детства начал «поднимать железо», выступал в программе «Русские богатыри», ездил по стране, оставляя в каждом городе выпотрошенные квартиры. Он выламывал замки с необыкновенной легкостью, брал только ценные вещи. А в послевоенные годы все было ценным.

Потом сел. Благодаря необыкновенной физической силе и твердому характеру пользовался на зоне непререкаемым авторитетом и после второй ходки, на Красноярской пересылке, был коронован в вора в законе.

Закон исполнял свято, поэтому и авторитет его среди блатных стал непререкаемым.

Федор сидел на крыльце и мыл молодую картошку, рядом с ним пристроился здоровенный кот, у ног лежала палевая дворняжка.

Мишка подошел к штакетнику и свистнул.

Федор поднял голову, скомандовал заворчавшей собаке:

— Цыц, Кум.

Он вытер мокрые руки о трусы и пошел к калитке. Они молча обнялись.

— Пошли, Миша, в дом. Я как раз жрачку готовлю. Значит, подорвал ты с зоны?

— Даже и не знаю, что сказать, Федор.

— Давай в дом, не надо тебе рисоваться у забора.

Они поднялись по скрипучим ступенькам, вошли в комнату. Ничто здесь не изменилось. Висели на стене старые цирковые афиши, портрет хозяина в борцовском трико с блестками, поднимающего здоровенную гирю. Грамота висела — о присвоении Петру Степановичу Малышеву почетного звания «Заслуженный артист Каракалпакской АССР». Грамота была подлинная, в 1945 году в Каракалпакии номер «Русские богатыри» все заработанные на гастролях деньги перечислил в Фонд обороны. За это местные власти и пожаловали циркачей этим высоким отличием.

Федор споро накрывал на стол. Салат из помидоров с огурцами поставил, картошечку молодую, горячую, посыпанную чесноком и укропом, селедку жирную, разрезанную пополам, крутые яйца, залитые сметаной, сало нежное с прожилками, невиданную Мишкой коричневого цвета курицу.

— Это что, Петя?

— Копченая курица. В ресторане на станции ее делают. Ты что пить будешь?

— Пиво есть?

— Имеется.

— Давай его. Я по пиву на зоне настрадался.

Федор вынул из холодильника четыре бутылки чешского «Праздроя».

Чокнулись пивом, начали закусывать. Федор ел спокойно, будто не побегушник к нему пришел, а сосед, которого он видит по десять раз на день.

Он пил пиво, ел курицу и ждал. Такой вот этикет у солидных людей. Начнет гость деловой разговор, он его поддержит. Не начнет — значит, побазарят о погоде да о курах копченых.

Наевшись, Мишка закурил, посмотрел внимательно на Федора.

— Знаешь, что со мной приключилось?

— Кое-что. — Федор рукой отмахнул от лица сигаретный дым. Он сам никогда не курил, пил только пиво и иногда мадеру.

— Что скажешь, Федор?

— А что мне тебе сказать? Три дня назад Сашка Худой сбросил мне новость, будто тебя и Жорика Ереванского замочили. Будто ты с зоны подорвал и грохнули вас в Ереване не то менты, не то чекисты. Я удивился сильно. Я твой характер хорошо знаю, ты никогда в бега не подавался. Тем более с зоны в Лабытнанги. Подивился я, поехал к Черкасу. А тот ксивенку от Шмаля получил. Отписал ему молодой, что тебя на этап забрали, куда-то в Ленинград. А тут параша пошла, что ты ереванский банк заделал, полтора миллиона взял. Еще больше удивился я. Рупь за сто ответить готов, что ни ты, ни Жорик на такое дело не пойдут. Так что же случилось, Миша?

Махаон налил себе пива и начал рассказ. Все с самого начала, с того дня, как пришел он из рабочей зоны в жилую с заточкой.

Федор слушал, не перебивая. Сидел за столом, положив на него литые ручищи, наклонив седую, коротко стриженную голову с безукоризненным пробором. Глаза его были полузакрыты, и Федор напоминал Мишке медного азиатского божка.

Махаон говорил долго, не упуская мельчайших деталей, даже на интонациях акцентировал внимание. Он закончил, жадно выпил стакан пива и закурил.

— Все? — спросил Федор.

— Муха не пролетит.

— Взял ты, Миша, знаменитый абаловский ларец. Много лет за ним фартовые люди охотились, а он, значит, в банке лежал. Пистолет выкинул?

— А зачем мне с оружием светиться? Я его в Баку каспийским рыбам подарил.

— Молодец. Дело не простое. Ох не простое. Ты-то понимаешь, что это не кинофильм «Котовский»? Помнишь, как он с поезда подорвал?

— Смутно.

— Неважно, тебя с зоны не Ястреб вынул. Большие люди дали ментам команду сдернуть тебя со шконки. На этих людей Ястреб и работает. Он теперь сам вроде мента стал.

— Ссучился?

— Да нет. Вором он был неплохим. Закон уважал, авторитет имел. Слово его кое-чего стоило. Потом он от всех дел отошел, начал с цеховиками работать. Долги вышибать, данью, кого надо, обложить, товар левый охранять. Но закона нашего не нарушал пока. С тобой и Жориком он беспредел совершил, позволил фраерам на авторитетных воров руку поднять. О Зельдине Семен Борисовиче, хозяине бомбардиров, я слышал. Известный делец, хитрован. Получить с него за беспокойство — святое дело. Ты его адрес знаешь?

— Нижняя Масловка, пять, квартира сорок.

— Вот и хорошо, попрошу, чтобы молодые за его квартиркой присмотрели. Поставлю тебе дело.

— А что мне с Ястребом делать?

— Ты, Миша, погоди. Я к уважаемым людям съезжу, посоветуюсь. Ты пока у меня поживи. Шухера еще нет. Как этих козлов, что банк грабанули, заловят, вот тогда тебе на дно надо ложиться.

Федор уехал утром, предварительно сгонял на велосипеде на станцию и привез продуктов и пива.

Его не было три дня, которые пролетели для Михаила, как один час. Никогда в своей взрослой воровской жизни не наслаждался он так одиночеством и покоем. Первый день он вообще ничего не делал, только смотрел телевизор и читал книжки. На второй, обойдя дом, увидел, что для него есть работа. Махаон — парень рукастый, он и по металлу работать умел, этого требовала его профессия, и плотничал, и столярничал.

Он кормил кота и собаку, жарил себе картошку с колбасой, потягивал пиво. За три дня он словно ожил, ушла страшная усталость, давившая на него все два года последнего срока. Ему захотелось жить здесь всегда, гулять с собакой в лесу, пить пиво, читать и никого не видеть.

Вечером в воскресенье кот Тимофей внезапно спрыгнул с кровати и уселся у калитки, чуть позже завизжал, затявкал Кум.

На тропинке появился Федор.

Сначала он пошел в дощатую кабинку, где у него находился самодельный душ — обычный бак, воду в котором нагревало солнце.

Федор вошел в комнату свежий после прохладной воды, сел за стол, налил пива и сказал:

— Дерьмо твое дело, Иван Царевич.

— Это почему?

— По хрену да по кочану.

— Не понял.

— Жорика в Сочи замочили.

— Кто?

— Говорят, грузинские воры счеты свели.

— Говорят или в цвет?

— Я сказал, что знаю. О тебе из малявы стало известно, что загнулся ты на этапе.

— Значит, я теперь вроде бы жмур?

— Это только вроде. Те люди, что тебя с зоны сдернули, распрекрасно знают, что ты с двадцатью пятью тоннами бабок гуляешь где-то. И хотят тебя отловить.

— А как же Ястреб?

— За него многие воры и просто блатные мазу держат. Сказали, что на вас руку бакланы подняли и за это с них Ястреб получил.

— Замочил?

— Точно. Народ мелкий стал. Закон забыли. Особенно грузинские воры за Ястреба слово говорили. Мне шепнули, что сучонок этот многим за бабки помог от сроков и даже от вышки отвертеться. Многие блатняки и приблатненные при нем кормятся. На меня буром поперли, грозили, только я на них клал.

Федор в уголовном мире был знаменит тем, что никогда не ругался матом.

— Потом, после правила, ко мне Коляша Кошмар подошел и побазарил, мол, некоторые с меня получить желают. Чтобы я кровью ответил. А твое дело я поставил.

— Какое?

— Да с Зельдиным этим. Вот тебе слепочки ключей, жена его с дочерью в Гаграх греются, а он ежедневно, как часы, в семь домой. Час побудет, переоденется — и к любовнице.

— А кто любовница.

— Певица из «Метрополя».

— Значит, он не в кабак ездит?

— Когда как, Миша. Но из дома всегда уходит в одно и то же время.

— Каков клиент из себя?

— Крупный, жирный мужик, рыхлый, но духовитый. Может, мне пойти с тобой?

— Не надо, Федор, это мое дело.

— Ладно, тебе жить, кент. В подъезд ты должен зайти ровно в пять. Слева от двери электрощит, откроешь его — там будет лежать волына…

— Зачем?

— Для понта, чтобы страху нагнать. Закончишь дело, волыну вытрешь как следует и обратно положишь. Не бойся, ее сразу заберут. Тебя мои люди страховать будут.

— Зачем, Федор?

— Надо, Миша. Зельдин этот с Ястребом повязан под завязку. Надо. Не бойся, ребята работают молодые, тебя не знают. Вот, держи, я тебе усики в цирковой гримерной взял. Давай попробуем.

Федор помазал кисточкой под носом у Мишки и ловко приклеил усы.

— Посмотри-ка на себя в зеркало, — захохотал Федор.

Мишка взглянул и увидел, что усы сильно изменили его лицо.

— Вот не думал, — сказал он.

— Так и должно быть, а если бороду отрастишь, тебя вообще никто не узнает. У тебя котлы есть?

— Нет, — вздохнул Мишка, — не успел купить. Ты же знаешь, я какие попадя не надену.

— Знаю твой дешевый понт. Но на дело тебе без них идти нельзя, там все по времени рассчитано.

Федор встал, открыл шкаф, вытащил несколько наручных часов, положил перед Мишкой.

— Новьё. Котлы японские и швейцарские.

Мишка любил часы трепетно и нежно. На воле часто менял их. Сидел, бывало, за столом, чуть сдвинув рукав пиджака, и краем глаза любовался красивой игрушкой на запястье.

Часы перед ним лежали хорошие: «Сейко», «Ориент», «Омега», «Ланжин».

Он выбрал «Ланжин-хронограф» с двумя отливающими перламутром маленькими циферблатами внутри основного и тонкой красной секундной стрелкой, бегущей по кругу.

— Я так и знал, что ты их выберешь. Швейцарская машина на все времена.

— Сколько? — Мишка надел часы на руку.

— Ты же знаешь цены, Миша.

— Кусок.

— Годится.

Мишка рассчитался.

* * *

Когда красная секундная стрелка приблизилась к пяти, Мишка вошел в подъезд. Набрал код. Замок хрипло крякнул, и дверь отворилась. Мишка вошел в пустой, пахнущий горелой картошкой вестибюль подъезда. Справа — металлическая дверца распределительного щита. Он открыл ее и увидел наган, старый, надежный револьвер. Сунул его в карман и пошел к лифту.

В кабине он проверил оружие, желтые патроны сидели в гнездах, внушая спокойствие. Мишка поднялся на последний этаж и начал спускаться вниз.

Никого. По летнему времени большинство жильцов кооператива кантовались на даче.

Мишка подошел к двери сороковой квартиры, раскрыл кейс, вынул смастыренные ключи.

Посмотрим, как он их заделал. Замков три. Один обычный и два сейфовых. Сейфовые для Махаона — дело плевое, а вот нормальный финский — тут посложнее для него. Он был медвежатник, а не домушник.

Он вставил ключ, и замок поддался спокойно и просто. Теперь сейфовый, один открылся, а второй начал заедать. Ладони в перчатках взмокли.

Махаон достал заделанную на даче отмычку, вставил, повернул, и дверь поддалась. Его встретила знойная тишина квартиры. Окна были закрыты, в комнатах стоял запах дорогого табака и французского одеколона.

Мишка обошел квартиру. Неплохо жил однофамилец известного артиста.

В спальне мебель белая, в гостиной — карельская береза, в комнате дочки — веселый финский гарнитур. Время еще было, и Мишка начал искать зельдинские «лабазы каменны, где лежат алмазы пламенны». Он аккуратно простукал стены, осмотрел все картины в комнатах, все шкафы проверил и все ящики столов и горок. В коридоре, устланном мягкой ворсистой дорожкой, на стенах разместилась дорогая серебряная чеканка. Махаон снял одну, вторую, а третья, с выбитым барсом, не поддалась.

Неплохо придумано. Мишка начал аккуратно ощупывать края чеканки. Вроде что-то есть. Выступ странный. Мишка нажал на него. Ничего. Тогда он резко дернул его вверх. Мимо. Вниз. И отъехала крышка, обнажая стенной сейф.

Пустяковину эту Махаон открыл за две минуты. На нижней полке лежали деньги. Много. Пачки стольников. В банковской упаковке, каждая по 25 тысяч. Богато жил цеховик Зельдин, если только дома полмиллиона держал.

На верхнюю полку сейфа, где лежали драгоценности, Мишка даже лазить не стал. Жадность — вот что губит фраеров. Он все аккуратно закрыл, пошел в гостиную и начал ждать.

Когда Зельдин, придя домой, вошел в гостиную, чтобы включить музыку, первое, что он увидел, был ствол. Он показался ему огромным и бездонным, словно туннель, ведущий к смерти. И только через минуту или две, когда его оставил на секунду липкий чудовищный страх, он различил сидящего в кресле усатого человека в темных очках, одетого в серый териленовый костюм.

— Вы кто? — с трудом выдавил из себя Зельдин. Голос у него стал сиплым и дрожащим.

— Твоя смерть, — ответил, словно выстрелил, Мишка.

На светлых, с модным переливом, брюках цеховика внезапно появилось темное пятно, потом из штанины на пушистый ковер потекла моча.

«Готов, — обрадовался Мишка, — спекся, деляга».

— Не надо, — просипел Зельдин и упал на колени.

Мишка встал, толкнул его ногой, и делец упал, запричитал, заплакал.

Наган удобно сидел в руке Махаона. И внезапно он почувствовал неведомую доселе ему власть над другим человеком. Чувство это было острым и пугающим. Палец начал непроизвольно давить на спуск, и Мишка понял, что он сейчас, здесь, совершит страшное. То, за что он презирал бомбардиров гопстопников. И усилием воли вынул палец из скобы.

— Встань, гниль! — Мишка наклонился, рванул на себя тяжелое тело. От Зельдина шел противный запах.

Мишка толкнул его в кресло.

— Ты послал своих людей убивать воров?

— Нет! — крикнул Зельдин. — Нет! Это Ястреб… Это он… Я ничего не знал!

Зельдин плакал, размазывая по щекам слезы. Исчез вошедший в комнату вальяжный господин, самоуверенный и наглый. Куль дурно пахнущих тряпок валялся в кресле, куль, годящийся только для помойки.

— Слушай меня, петух топтаный. Слушай и отвечай. Скажешь правду — будешь жить, соврешь — умрешь тут же. Почему твои люди подняли руку на воров?

— Не знаю, — заверещал Зельдин, — их Ястреб в Ереван увез, сказал, что насчет сырья договариваться будет.

И Мишка сразу поверил ему. Зачем этому жизнелюбивому человеку связываться с блатарями и участвовать в их разборках.

— Хорошо, Зельдин, я тебе верю.

— Правда? Нет… скажите, правда? Значит, я жить буду…

— Твои люди убили двух авторитетных воров. Кто за это ответит?

— Ястреб, он, вор, сволочь, шантажист…

— Он на тебя работает?

— Нет, он у нас не числится… помогает.

— Вот он тебе и помог. У наших кентов покойных остались матери и сестры, их поддержать надо.

— Сколько? — более уверенно спросил Зельдин, почувствовав, что дело входит в привычное для него русло.

— Сто кусков.

— Нет… откуда… такие деньги…

Жадность пересилила страх.

— А ты знаешь, Зельдин, что именно жадность губит фраеров? Пошли в коридор, откроешь третью ковку и из сейфа достанешь лаве.

— Откуда вы знаете?

— Мы о тебе все знаем. Пошли.

Дрожащими руками Зельдин открыл секретку, вынул из кармана ключ, отпер сейф. Мишка оттолкнул его, взял четыре пачки.

— Можешь закрывать. Остальное нам брать западло. Сколько правило назначило, столько и взял. И помни, деляга, если кому скажешь, что я у тебя был, мы сначала все здесь заберем, потом на даче, и твою соску из «Метрополя» побеспокоим.

По лицу Зельдина Мишка понял, что попал в цвет. Совсем поплыл цеховик, совсем.

— Да я… я ничего…

— Будешь голосом определять, мы тебе сердце вырежем. Все понял?

— Да, — уже тверже сказал Зельдин, — а вы еще придете?

— Нет. Наше слово твердое. Штраф с тебя получили, а дальше разбежались. Никто не придет. Живи.

Уходя, Мишка оборвал телефонный провод.

Наган он положил в условленное место и вышел на улицу.

Зельдин смотрел из окна, как уверенно уходит грабитель. И если еще минуту назад он думал позвонить Ястребу, то увидев, как спокойно, словно хозяин, шел к стадиону «Динамо» этот страшный человек, понял, что звонить никуда не надо. Потеря ста тысяч для него, конечно, была ощутимой, но не трагичной.

Нужно немедленно перепрятать ценности и деньги. А убивать его никто не будет, если он забудет этот вечер.

Махаон не волновался, сдаст его Ястребу цеховик или нет. Война объявлена не им. Ястреб сам напал на них с Жориком. Он нарушил уговор, поступился словом, пролил кровь. Он сам поставил себя вне закона. Конечно, на правиле многие держали за него мазу. Те, кто нынче с властью повязаны. Ястреб с его непонятными хозяевами много им пользы мог принести. Поэтому кодла и Федору угрожала. Но Мишка этому не верил. Нет в уголовном мире Союза человека, который поднимет руку на такого авторитета, как Федор.

Без приключений доехал до Салтыковки, сел в автобус, вышел на знакомой остановке. И снова почувствовал этот запах. Травы, деревьев, цветов. Это был запах счастья, вернувшегося к Мишке. Но, пройдя по тропинке метров сто, он почувствовал, что откуда-то несет гарью. И чем ближе он подходил к даче Федора, тем резче и противнее становился этот запах. И шум он услышал, и крики. Из-за поворота показались толпа, пожарные машины, сгоревший дом.

Кончили Федора, понял Мишка. Он смешался с толпой полуодетых дачников и увидел, как пожарные выносят из дома обгоревшее тело.

— Отошел, — перекрестилась стоящая рядом с ним старуха, — а какой человек был. Обходительный. Добрый…

Мишка взглянул на пожарище, на труп, накрытый мокрым брезентом, и мысленно попрощался с человеком, которому бесконечно верил.

Редко в их блатной кодле можно найти такого, как покойный Федор.

Мишка шел через лес, вспоминая их последний разговор. Чувствовал Федор что-то. Чувствовал. Прощаясь, провожая Мишку на дело, сказал:

— Иди, бродяга. Ты правильный вор. Ястреб — сука, чалму снял. Теперь он для нас, кто по закону живет, хуже петуха опущенного. Делай с ним, что хочешь, ты в полном праве. Гложет что-то меня, Миша, предчувствие плохое. Если что…

— Да ты крестись, Федор, что с тобой случиться может?

— Всякое… У Ястреба на подхвате фраера из новых. А наглый фраер — хуже танка. Так вот, в Купавне Крот живет. Я ему о тебе шепнул. Если что — он тебя укроет.

Мишка смотрел на лес, а видел Федора с котом на руках.


…Всю ночь у Крота, улыбавшегося ему фиксатым ртом, они квасили по-черному, поминая Федора. Утром Крот уехал и вернулся к ночи, все разузнав. Оказывается, Федора застрелили. У его дома видели белую «Волгу» с наворотами, с фигурой коня на радиаторе.

Это была «Волга» Жорика. Значит, Федора убрал Ястреб.

— Махаон, — сказал ему Крот, — я тебя уважаю, ты знаешь как, но ищи себе другую хату. Кодла эта начнет тебя искать у всех кентов Федора. Боюсь я, Махаон, я за себя ответить не смогу. Уезжай, брат, и зла не держи.

Мишка понял его. Не стал базарить. Кому охота под пулю лезть за чужого человека. Таких духовитых людей, как Федор, в Москве немного.

Мишка чувствовал вполне осознанную опасность. Чувство это было настолько реальным и ощутимым, что его начало знобить. Он не считал себя трусом. Даже наоборот. Но если испуган трус, он может пересилить страх, а если боится храбрый, то ему надо бежать. А бежать было некуда. Оставалось одно — рассказать все как есть человеку, который сможет дать ход этому делу.

И тогда Махаон вспомнил о Юрке Ельцове.

Еще у Федора Мишка изложил всю эту странную историю на бумаге. Листочки эти он передал Ельцову, и еще раз все наговорил на магнитофон, не забыв рассказать об убийстве Федора. Только о Зельдине он умолчал. Не стал брать его по делу. Слово есть слово.

Утром того же дня он в забегаловке на улице Красина встретил Колю Носкова. Десять лет назад Коля попал в неприятность. Менты из ОБХСС засадили его в Бутырку вместе с ребятами, торговавшими иконами. Там два козла попробовали опустить Колю. Мишка вмешался, избил ментовских сявок и спас Колю. С той поры Носков считал, что обязан Мишке жизнью. Он был человек наивный и тюремных припарок не знал. Когда Мишка в последний раз вышел на волю, они с Колей несколько раз славно попьянствовали в его мастерской на Сретенке.

Вот так бог бродяг Болдоха снова пришел на помощь Махаону. Вроде бы затравили Мишку, как волка. Ан нет. Прорвался он сквозь флажки. Мишка рассказал Коле кое-что о своих делах, не называя фамилий и кличек. Тот сбегал в филиал театра Маяковского, одолжил у гримеров бороду. Они приклеили усы, прикрепили бороду и расхохотались. Неузнаваемым стал Мишка. После этого он пошел в фотографию на углу и сделал карточки для паспорта.

А дальше все было как в сказке. Коля взял у него паспорт, пять тысяч и ушел. Вернулся он поздно ночью, поддатый и положил на стол перед Мишкой новенький паспорт. Так Мишка Николаев вновь поменял фамилию и стал Михаилом Сергеевичем Баландиным, прописанным по адресу Колиной мастерской.

— Туфта? — Мишка посмотрел на свою заросшую рожу, глядящую на него с фотографии.

— Обижаешь. Прокололи тебя по всем правилам. За такие деньги менты что хочешь сделают. А вот твое место работы.

Коля протянул коричневую книжечку, на обложке ее золотом вытиснено: «Московский комитет художников-графиков».

Мишка развернул ее, увидел все ту же фотографию бородатого фраера и узнал, что с сегодняшнего дня он — фотохудожник.

— Я специально тебя зарегистрировал как фотохудожника, ты же раньше фотографией увлекался.

Когда это было… Сколько прожитых лет таится в слове «раньше». В этом слове живут неудачная первая юношеская любовь, неосуществившиеся планы молодого человека, несостоявшаяся жизнь в зрелости. Коварное это слово — раньше. Опасное. Кладбище несбывшихся надежд.

— Какие у тебя планы, Миша?

— Не знаю, Коля. Денег у меня навал. На дело больше ни за что не пойду. Должок с Ястреба получить надо. Но это просто так не делается. Он сейчас испуган, поэтому осторожен. Знает, что получить с него хотят. Мне пока на дно лечь надо.

Но Коля все-таки приспособил его к делу. Отвез в Большой Козихинский в мастерскую к фотохудожнику Мите Преснякову. Митя когда-то был кинооператором на «Мосфильме», но залетел за иконы по дурости, отмотал два года на «химии» и стал фотохудожником. Пробил себе шикарную мастерскую, сделал пару удачных альбомов, но заскучал. Его кипучий характер требовал иного выхода. Был Митя человек добрый и хороший, но гоголевский Манилов в сравнении с ним — мальчишка. Пресняков придумывал проекты, которые должны были укрепить его социальный статус и материальное положение, и пытался их реализовывать.

Поэтому он с легким сердцем передал аппаратуру и заказы новоявленному фотографу, но поставил условие: снимки идут за двумя подписями и пятьдесят процентов гонорара причитается ему.

Махаон согласился — что значили для него жалкие копейки.

Мишка увлекся новым делом, фотографию он любил с детства и снимал достаточно прилично. Но одно дело — любительские снимки в альбом девушкам, и совсем другое — серьезная профессиональная работа. Он накупил пособий и книг. Безжалостно «жег» пленку, снимая дорогими Митиными камерами. У него начало получаться, и тогда он взялся делать фотоальбом о Сокольническом парке.

Митя одобрил слайды, альбом был сдан в издательство, и Мишка получил первые в жизни честно заработанные деньги. Странное чувство испытал он, пересчитывая у кассы коричневые сотни и красные десятки. Внезапно ощутил себя другим человеком. Все, что было до сегодняшнего дня, случилось не с ним, а с неким Махаоном. А фотохудожник Баландин никогда не имел с ним ничего общего.

Он забыл обо всем. О покойном Федоре, Ястребе, убитом Жорике. Сейчас он видел в визире фотокамеры забытую зелень парка Сокольники, и это вносило в его жизнь порядок и смысл.

Но от прошлого невозможно уйти. Оно все равно догонит, как бы ты ни пытался бежать от него. В издательстве, где выходил фотоальбом, от милой редакторши он узнал об аресте Ельцова. И сразу понял, почему это случилось. И старая жизнь, со страхом и ненавистью, снова накрыла его горячей волной.

Его была вина. Его, Мишки Махаона. Из-за него погиб Федор, из-за него попал в зону Юра Ельцов. Ястреб использовал свои непонятные и страшные связи, чтобы лишить Мишку любой поддержки.

Охота на него велась изощренно. Для ментов Махаона не существовало. Он умер в Лабытнанги, поэтому его могли пасти только люди Ястреба.

Надо было принимать решение. И это пугало Мишку.

Бывший удачливый медвежатник Махаон все больше исчезал в прошлом. Сегодняшний день лепил из него совершенно нового человека, поступки которого подчас удивляли самого Мишку. За два года он выстроил свой необыкновенно комфортный мирок, хотя понимал, что если Ястреб найдет его — рухнет всё. Теперь было что терять. Деньги обеспечивали ему спокойную жизнь на много лет вперед. Новая профессия и недавно обретенные друзья — душевный комфорт. Махаону было нечего терять, кроме воровской свободы. Он никогда не боялся зоны, воспринимая это как данность, как некие издержки профессии. Теперь ему стало страшно потерять свою спокойную и сытую жизнь.

Чтобы найти Ястреба, нужно было опять окунуться в прошлое, встретиться с блатными и расшифровать свое новое обличье. Этого Мишка категорически не хотел.

Но сегодня он увидел в «Яме» Юрку Ельцова и понял, что ему придется выходить из подполья. А это значит — прощай, полюбившаяся профессия, прощай, прелестная редакторша, с которой у него уже два года продолжался роман.

В плохом настроении проснулся Махаон этой ночью. В очень плохом.

* * *

О том, что Ельцов прописался в Москве и начал работать тренером в юношеском клубе, Шорин узнал от вездесущего Вовчика. Известие это неприятно поразило его. Шорин не любил, когда начинала отказывать точно выверенная схема. Приходилось прибегать к услугам людей, к которым он обращался в очень редких случаях. Одно дело договориться и передать дорогой подарок или деньги за отмену приговора или назначить кого-то на работу за бугор, и совсем другое — расписаться в собственном бессилии, показать, что он не может справиться с бывшим зеком. Поэтому он решил пока не пускать в ход тяжелую артиллерию.

Шорин позвонил генералу милиции Кравцову, человеку, ему многим обязанному, и пригласил на обед в Дом журналистов. Они встретились в два часа. Кравцов приехал в форме, он нашил на штаны генеральские лампасы полгода назад и еще не мог этим натешиться. Директор проводил их в маленький кабинетик на два стола и лично занялся обслуживанием дорогих гостей.

Шорин наблюдал, как жадно ест Кравцов, как он мажет хрустящие палочки икрой, как пьет ледяную водку, и у него невольно возникло чувство брезгливости.

— Я тебя, Толя, вот почему побеспокоил.

— Слушаю внимательно, — прожевывая кусок балыка, ответил Кравцов.

— Восемьдесят восьмое прописало некоего Ельцова Юрия Петровича.

— Ельцов… Ельцов… Журналист, что ли?

— Именно.

— А какая у него статья была?

— 206-я, часть вторая. Надо прописку аннулировать, а его за сто первый километр.

— Дел-то всего… Исполним. Ваше слово для меня — закон.

Шорин вынул из кармана конверт.

— Здесь тысяча, Анатолий, мало ли кого угостить придется.

Кравцов сунул деньги в карман.

— Балуете вы меня, Александр Михайлович.

— Ничего, ты только служи хорошо, а мы тебе поможем. Я тут в гостях у Николая Анисимовича был, завел о тебе разговор. Министр пообещал мне выдвинуть тебя на начальника управления кадров. Что молчишь?

Кравцов чуть не подавился водкой, откашлялся, вытер слезы.

— Александр Михайлович, вернее человека не найдете.

— Надеюсь, Толя, надеюсь. Но хватит о делах за таким столом, давай закусим и выпьем.

Из ресторана Шорин вышел весьма довольный встречей. Кравцов, которому он вовремя наврал о беседе со Щелоковым, теперь будет землю есть, чтобы выполнить его просьбу. Что касается работы Ельцова, то место, которое он занимал в нынешней иерархии, было настолько ничтожным, что, будь воля Шорина, он бы оставил его учить пацанов боксировать на всю оставшуюся жизнь. В Спорткомитет он решил даже не звонить, хотя свои люди у него там были. Лишат Юрочку прописки, и работа накроется.

Вечером он с Леной поехал ужинать в Дом литераторов. За их столом немедленно образовалась неплохая компания, и они прекрасно провели вечер. Ночевал он у Лены и проснулся утром совершенно разбитым. Этой бабе абсолютно нельзя давать пить перед сексом. Иначе она начинает звереть. А такие утехи ему не по возрасту.

Шорин вернулся домой, выпил валокордин и прилег в комнате, где стоял «прямой» телефон. Кравцов позвонил в двенадцать, как и договаривались. Шорин поднял трубку.

— Минуточку… Идите, — приказал он невидимому собеседнику, так, чтобы Кравцов слышал, — и помните, Владимир Иванович, что справку эту будет смотреть лично Леонид Ильич… Слушаю, Толя, — сказал он в трубку, — ничего без начальника сделать не могут.

— Александр Михайлович, — голос Кравцова был крайне взволнован, — Ельцова прописали по личному указанию Юрия Михайловича. Я здесь поделать ничего не могу.

— Неужели сам распорядился? — севшим от волнения голосом спросил Шорин.

— Так точно. И его резолюция на заявлении.

— Ладно, Толя, ты в эти дела не влезай. Мы сами поправим молодого человека. Быть зятем Леонида Ильича не только почетно, но и крайне ответственно. Я свою просьбу снимаю. Будь здоров.

— До свидания, Александр Михайлович… — В голосе генерала послышалось облегчение.

Вот это номер! Когда же Юрка Ельцов скорешился с брежневским зятем? Неожиданный кульбит. Конечно, милиция против резолюции первого зама не пойдет. Воздействовать на «молодого человека», чтобы он отменил резолюцию, — невозможно. Наверняка дядька Ельцова, бывший начальник МУРа, когда-то пересекался с первым замминистра. А тот славен тем, что никогда не бросает старых приятелей в беде.

Вот здесь-то и заканчивалось эфемерное могущество Шорина. Если генерал-полковник узнает о его делах со своей женой, он от Александра Михайловича мокрого места не оставит. Значит, надо было звонить самому. Ох как не хотелось Шорину делать этого, но куда денешься. И он позвонил и униженно попросил о встрече.

Встречу назначили сегодня вечером на даче в Барвихе. «Мерседес» Шорин оставил дома, поехал один, без шофера, на скромных «жигулях», «шестерке».

Дача самого была обнесена официальным зеленым забором, с проволокой сигнализации по гребню. Шорин подъехал к воротам. Из КПП вышел прапорщик-чекист в пропотевшей рубашке.

— Документы.

Шорин протянул удостоверение МВД, в котором значилось, что он — консультант министра.

— Ждите, — сказал прапор и скрылся в будке.

Через несколько минут он появился, протянул документ и сказал:

— Машину поставьте на стоянку. Вас ждут.

То, что ему не дали въехать на территорию, сразу поставило Шорина на место. Исчез барственно-номенклатурный деятель из дорогого московского ресторана.

Через проходную шел человек мелкий, незначительный, которого и не видно-то на фоне этого государственного благополучия.

У входа на территорию, в самом начале посыпанной желтым песком дорожки, Шорина ждал помощник Матвея Кузьмича, высокий человек с лицом альбиноса. Он не протянул руки, не здороваясь, процедил всего два слова:

— Ждет. Прошу.

По тропинке, якобы заросшей, а на самом деле искусно выполненной художником-садоводом, они двинулись к беседке, построенной в стиле старых дворянских интерьеров. Тропинка эта, березовая аллея, беседка создавали иллюзию декорации к чеховскому спектаклю.

Матвей Кузьмич сидел в беседке в кресле-качалке в ярких заграничных шортах, его сухие крепкие ноги теннисиста были покрыты рыжеватыми волосами. Он пил чай, в пепельнице дымилась трубка.

— Иди, Леша, — сказал он помощнику.

Когда тот ушел, он выдержал паузу и предложил Шорину сесть.

— С чем прибежал, Саша? Чем порадуешь?

— Дело в том… — начал Шорин, но Матвей Кузьмич перебил его.

— В том дело, — усмехнулся он, — что ты своей поблядушке Ленке пообещал сгноить ее бывшего мужа. Так?

Шорин молчал.

— Молчишь. Тогда слушай дальше и запоминай. Ответь мне, какую опасность для нас представляет этот человек? Тогда я тебе отвечу — никакой! Понимаешь?

— Но вы же читали его статью? — попробовал перебить Матвея Кузьмича Шорин.

— Не перебивай меня, Саша, а слушай. — Он встал, поправил редеющие волосы на голове. Его тонкогубое лицо монаха-инквизитора дернулось, темные глаза стали еще темней.

— Кто такой Ельцов? Когда он встал на нашем пути, это был известный журналист, коммунист, человек, прекрасно выполнивший свой интернациональный долг. Зять замминистра, связи. Теперь вспомни, когда мы выкинули его из газеты, из второго издания страны, и он пошел работать в «Литературку», вспомни, как резко сократились его связи, а стало быть и влияние. Он выпал из номенклатуры. И сразу стал обычным газетным шелкопером без рода и племени.

— Но он же… — пытался вставить слово Шорин.

— Ты прав, он подумал, что все эти литературные болтуны — особая категория нравственно чистых людей и они помогут ему в его борьбе. При обыске у него отобрали статью. Да знаешь ли ты, что все варианты этого сочинения сразу же попадали ко мне на стол. Все эти прогрессивные интеллигенты больше других хотели орденов, премий, загранкомандировок. Они сдали его. Ты никогда не спрашивал меня, почему Ельцов со статьей поперся в шашлычную на Пушкинскую, а не в Дом журналистов?

— Почему?

— Да потому что я велел замредактора назначить ему там конспиративную встречу. Он назначил. Ельцова закопали. Прогрессивный журналист к ноябрьским получил «Трудовое Красное Знамя».

Теперь он вернулся, и ты пытаешься выгнать его из Москвы. А кто вернулся-то? Известный журналист? Нет. Коммунист? Партия разобралась с ним. Вернулся бывший боксер, ставший тренером у пацанов. Так кого мы должны бояться? Судимого мастера спорта? То, что он стал учить мальчишек драться, а не побежал по редакциям в расчете устроиться, говорит о том, что Ельцов правильно оценил свое положение. И поверь мне, года через два-три он станет известным тренером.

Партия наказывает, Саша, а не уничтожает. Ты сам тому яркий пример. Партия дала Ельцову еще один шанс. Пусть работает. У тебя с ним личные счеты по женской части. Решай их без моей помощи.

Это что касается твоей просьбы. А теперь о деле. К сожалению, даже я не могу дать распоряжение поставить на твою квартиру спецсвязь. Ни АТС-1, ни АТС-2. Это все под недремлющим оком КГБ. Шорину там светиться ни к чему. А телефон в машине у тебя будет. Вот удостоверение Совмина.

Матвей Кузьмич вытащил из кармана шорт алую сафьяновую книжечку. В ней лежал вкладыш с надписью «Всюду».

— Вкладыш этот ты показывай, но не вздумай по нему шляться ни в ЦК, ни в Кремль. Понял?

— Понял, Матвей Кузьмич.

— Вот список интересующих нас людей. У каждого из них есть редкие камни. Займись этим. И помни: ты изымаешь их не для меня, генсека или кого-то еще, они нужны нам для помощи братским партиям.

— Я понимаю, Матвей Кузьмич.

— Тогда иди. Кстати, урку того не нашли?

— Думаю, Матвей Кузьмич, его давно нет в живых.

— Ну, дай бог.

Когда Шорин уехал, Матвей Кузьмич разжег погасшую трубку. Курил он мало и только трубку. Затягиваясь ароматным дымком, он вновь проговаривал про себя разговор с Сашкой Шориным и остался доволен. Все прошло как нужно. Ему удалось поставить на место этого злобного дурака. Пока он нужен. К сожалению, задуманное им дело мертво без таких, как Шорин.

В сорок седьмом он рекомендовал молодого выпускника Юридического института, комсорга курса Сашу Шорина в секретари Советского райкома ВЛКСМ. Матвей Кузьмич тогда был секретарем МГК ВКП(б). Он выбрал Шорина не случайно. Будучи проректором Юринститута, Матвей Кузьмич выделил его среди тысячи студентов, приблизил, помог, заставил работать на себя.

Именно благодаря доносам Шорина ему удалось состряпать дело космополитов-юристов. Его заметили и выдвинули в секретари МГК. Тогда он и Шорина подтянул на комсомольскую работу. Сначала секретарем райкома, потом в горком комсомола завотделом.

Когда горком партии возглавил Хрущев, он сразу же нашел общий язык с секретарем, курирующим административные органы. Матвей Кузьмич знал, на кого ставить. Хрущев был человеком ограниченным, любившим лесть. После ареста Абакумова началась чистка в МГБ. Никита Сергеевич настоял тогда на том, чтобы Матвей Кузьмич стал первым замом московского УМГБ. Через месяц ему присвоили звание генерала. Матвей Кузьмич перетащил Шорина в органы, назначил его начальником отдела, дал майорские погоны. Он не ошибся в своем протеже. Никто, как Шорин, не умел в управлении придумывать сценарии заговоров.

А однажды Шорин пришел к нему в кабинет и положил на стол пару золотых швейцарских часов, золотой портсигар работы Фаберже и кулон с бриллиантами.

— Что это? — спросил Матвей Кузьмич.

— При обыске нашли, у академика Полунина. Протокол изъятия оформили, всё как положено. Все ушли, я решил осмотреться, нет ли документов от английского резидента. Пошукал и эти цацки нашел.

Шорин не сказал тогда шефу, что «нашел» он еще пятнадцать царских десяток и два кольца с камнями по полтора карата.

— Что прикажете делать?

— А ты как думаешь?

— Матвей Кузьмич, пусть как секретный фонд остаются, мало ли какого агента поощрить придется, часики золотые — хорошая премия.

— Ты прав, — сказал тогда Матвей Кузьмич и спрятал ценности в сейф.

За полтора года майор Шорин подарил государству ценности, конфискованные у врагов народа, на внушительную сумму.

Особенно удачно прошла операция по ликвидации гнезда агентуры «Джойнт» в московской промкооперации. Хорошо люди Шорина растрясли артельщиков. Старания его отметил сам министр, досрочно присвоив перспективному работнику звание подполковника.

А затем умер Сталин. Арестовали Берия с его командой. МГБ стало МВД, а потом КГБ. Новый хозяин страны Никита Хрущев не забыл услуг Матвея Кузьмича и перевел его в Управление делами Президиума Верховного Совета. Шорина арестовали, вернулись те, кого он отправил валить древесину. Но Шорин на следствии не сказал ни слова о секретном фонде. Исчезновение драгоценностей свалил на расстрелянных братьев Кобуловых. Это, мол, они присваивали ценности и заставляли неправильно составлять документы об изъятии.

Матвей Кузьмич близко сошелся с председателем Президиума Брежневым, стал его правой рукой. По его просьбе Леонид Ильич подписал приказ о помиловании Шорина. Матвей Кузьмич устроил своего подельника юристом на трикотажную фабрику в Балашихе. Так началась новая жизнь Шорина. Он стал юристом и советником при подпольных цеховиках. И связующим звеном между теневиками и чиновниками. Он покупал работников ОБХСС, передавая деньги партийным бонзам, устраивал бани с девочками для руководителей исполкомов. Шорин стал богат и знаменит в узких кругах подпольных коммерсантов. Он помогал достать левое сырье и получить иностранное оборудование. Сидел как адвокат на процессах, где расхитители получали смехотворное наказание. И в этом помогал ему Матвей Кузьмич. А Шорин пополнял его секретный фонд.

Матвей Кузьмич сделал верную ставку на Брежнева. Во время заговора против Хрущева по его приказу шоринские шестерки убрали двух много знающих работников аппарата ЦК. Уголовное преступление. Никакой политики. Дело об ограблении и убийстве у МУРа забрали люди Семичастного, и все закрылось. Так Матвей Кузьмич стал человеком, очень нужным Леониду Ильичу.

Ставка была сделана правильно. Он не любил вспоминать одну неспокойную ночь, без сна, когда мучился, решая, что делать. Сообщить Хрущеву о заговоре или нет? Никита Сергеевич доверял ему раньше и вполне мог, разобравшись с заговорщиками, вознести Матвея Кузьмича к высотам власти. Хрущев окружал себя людьми, для которых власть была способом получить еще большие права и возможности.

Соратники Брежнева использовали власть для личного обогащения.

Той ночью Матвей Кузьмич принял правильное решение. Тем более реальной власти у лысого уже не было. Он убрал маршала Жукова с поста министра обороны. Сдал генерала Серова. Сначала снял его с КГБ и назначил начальником ГРУ, а потом было сфабриковано дело Пеньковского, за уши к нему притянули начальника ГРУ и сослали в Приволжский военный округ.

Хрущев, убирая Жукова и Серова, забыл, что эти люди дважды сохранили ему власть. Первый раз — арестовав Берия, а второй — в 1957 году, когда Президиум ЦК КПСС решил снять его с поста Первого секретаря. Хрущев забыл об этом, вернее, не желал помнить. И стал открыт, как мишень на огневом рубеже. У него не осталось людей, на которых он мог опереться. КГБ и армия его не поддерживали. У людей в погонах хорошая память, они не забыли, как Хрущев сокращал и калечил войска и спецслужбы.

После краха Никиты жизнь вознесла Матвея Кузьмича. Он стал генерал-полковником, зампредом Совмина, членом ЦК. Ему Брежнев поручил особо секретное направление. Матвей Кузьмич продавал оружие и стратегическое сырье развивающимся странам. Сделки были секретные. Чем расплачивались за автоматы, танки, ракеты африканские вожди, называвшие себя президентами, не знал никто, кроме Матвея Кузьмича. Через его руки проходили редчайшие многокаратные алмазы, сапфиры, изумруды. Золотые слитки, и платиновая проволока, и, конечно, наличные.

Это был секретный фонд. Фонд помощи братским партиям, работающим на СССР. Часть средств поступала в Союз, а часть оседала в сейфах банков Берна и Женевы, и только один человек знал все счета, коды допуска, сейфовые тайны — Матвей Кузьмич. Он делал это для страны, не забывая себя и генсека. У него по-прежнему имелся личный секретный фонд. Туда ушел ларец Абалова из ереванского банка, туда ложились ценности, бриллианты и антиквариат, которые добывали для него люди Шорина.

Редчайшая диадема из ограбленного музея Толстого, лучшие бриллианты из коллекции дрессировщицы Бугримовой.

Матвей Кузьмич ничего не боялся. Правду о нем знал Шорин, но кто он такой в сравнении с членом ЦК, которого со дня на день изберут кандидатом в члены в Политбюро!…

* * *

В Москву незаметно прокрадывалось лето. Май уходил, по утрам становилось теплее, а вечером долго не наступала прохлада. Да и темнота опускалась на город только к десяти часам. Приметой вечера становились размытые краски, зыбкая перспектива улиц, запах зеленой свежести, который отдавала еще не опаленная летним солнцем городская зелень. Деревья, кустарники, клумбы во дворах вели свою героическую жизнь, сопротивляясь городскому смогу, настоянному на бензиновых парах.

Хорошее это было время — конец московской весны. Ельцов, уходя с вечерней тренировки, специально выбирал маршрут через старые переулки и поросшие липами проходные дворы. Правда, их оставалось в Москве немного. Переулки с деревянными домами, с выгнутыми спинами мостовых стали походить на театр военных действий. Город ломали. Уничтожали зелень. Ставили на новоявленных пустырях безликие каменные дома-коробки, заливали асфальтом бывшие клумбы, где росли когда-то настурции и мышиный горошек.

Наверно, так и должно быть. Город обязан меняться. И люди не должны тесниться в душных коммуналках, но, понимая все это умом, сердцем Ельцов жалел переулки своего детства. И сегодня, проходя мимо трогательно беззащитных домиков Волконского переулка, с облупившейся краской, из-под которой выступала побитая временем деревянная основа, Юрий смотрел на них с грустью, как глядят на безнадежно больного человека.

Совсем рядом в руинах лежала Делегатская улица, по ней даже идти не хотелось. Тут возводили дома улучшенной планировки. Те, кто раньше жили здесь в деревянных московских особняках, давно уехали в новые районы. В однообразное, чудовищно неустроенное гетто для лимитчиков.

Старая Москва кончалась. Гришин и Промыслов изо всех сил старались стереть ее с лица земли.

Юра не пользовался машиной. Он шел пешком и проговаривал про себя статьи, которые никогда не будут напечатаны. Иногда статья получалась удачно, и он, придя домой, пытался записать ее. Но у него ничего не получалось, почему-то выключалась память, исчезали удачные фразы, а слова, ложившиеся на бумагу, были тяжелыми и неинтересными.

Он любил ходить пешком, за какой-то десяток дней, занимаясь с мальчишками, немного восстановил спортивную форму. На удивление быстро у него опять появился резкий акцентированный удар. Тело становилось послушным и гибким, налились силой мышцы ног. Работавший с ним на лапах Леша Парамонов одобрительно крутил головой. А однажды выпустил его на ринг. Противником Юры оказался молодой полутяж, перспективный перворазрядник.

Ельцов понимал, что на стороне парня молодость и регулярные тренировки. У него же главным оружием были подвижность и удар. Он отправил противника в нокдаун на первой минуте, потом, правда, сам получил несколько тяжелых ударов в голову, но выждал, спровоцировал противника на атаку, ушел от удара, парень провалился, и Юрий встретил его тяжелым крюком.

После боя паренек подошел к нему:

— Юрий Петрович, можно я к вам на тренировки ходить буду?

— У вас есть тренер.

— Тренер мой классный, но он не был хорошим бойцом. Я хочу ваш финт отработать.

— Приходи, — засмеялся Ельцов, — только тренера предупреди, чтобы обид не было.

Работа настолько захватила его, что он даже начал забывать разговор с Кретовым. Идя домой по спокойным, тихим улицам, глядя в лицо прохожим, Юрий ловил себя на мысли, что незачем ворошить прошлое. Было — прошло. Он же не Эдмон Дантес.

Дядька, словно чувствуя настроение племянника, молчал, не заводил разговор ни о Кретове, ни о генерале Болдыреве. Как будто не было того ночного, рвущегося разговора.

День сегодяшний удался, тренировка прошла прекрасно. К ним в зал Леша Парамонов привел замечательного парня из издательства «Физкультура и спорт», тот узнал Ельцова и даже краем уха слышал о его одиссее, но тем не менее предложил ему написать книгу о боксерах. Предложил, несмотря ни на что.

Этот разговор очень обрадовал Ельцова. Теперь он будет тренироваться и писать книжку о своем покойном тренере Николае Королеве. Он даже мысленно увидел ее. Обложку со своей фамилией, шершавую твердость переплета.

Слаб человек. Он надеялся на удачливое будущее. Книга эта должна показать всем бывшим знакомым, что он не сломлен. Что крылья успеха вновь раскрываются над ним.

На Второй Миусской он свернул в проходной двор, еще думая о своем возвращении в потерянный мир. Следом, чуть не задев его, ворвалась белая «шестерка». Она резко затормозила, противно взвизгнула фирменная резина, и машина загородила узкий проход.

Ельцов еще шел по инерции, когда из «жигулей» вылезли трое. Здоровые, с литыми плечами, распирающими трикотажные рубашки, в одинаковых вельветовых джинсах. У каждого в руке был короткий черный шланг.

И Юра сразу понял, что это любимое оружие бомбардиров — резиновый шланг, залитый свинцом.

Они шли на него молча, хищные улыбки были словно приклеены на мрачные лица.

Конечно, можно было бы убежать. Элементарно повернуться и убежать. Лучше пять минут быть трусом, чем всю жизнь калекой. Но он понял, кто они такие. Понял, почему догнали они его в этом безлюдном проходняке. Прошлое догнало его, и бежать было некуда.

Но эта троица не знала, что не боксер стоял перед ними. Спецназовца, наемника из Африки встретили они в этом дворе. И включилась автоматика. Память услужливо подсказала, что надо делать.

И он первым прыгнул на того, кто шел посередине, на главного.

Ушел под руку с дубинкой, принял ее на плечо, выпрямился, одновременно рванув ее вниз. Противно хрустнули кости, зашелся криком человек, а он, подхватив его дубинку, упал, подсекая правой ногой второго, и в падении рубанул черным шлангом по шее.

Обожгло плечо. Достал его все-таки третий.

Ельцов перекатился и ударил его шлангом в пах.

— Ох, — только выдавил парень и согнулся, скорчился.

А Ельцов разогнул его, зажав шею свернутым шлангом.

— Кто, сука? Кто послал?

Парень начал хрипеть, обмяк.

— Кто послал, сука?! Убью!

И тот, почти теряя сознание, понял, что его сейчас убьют, и выдавил:

— Ястреб.

Ельцов отпустил его и одним ударом сломал ключицу.

Трое корчились на грязной земле. А он подошел к машине, завел и загнал ее за угол дома на пустырь. Там, открыв багажник, нашел тряпку, засунул ее в бак. Подождал, пока она пропитается бензином, потом сунул в горловину бака и достал зажигалку.

Почти все он делал автоматически. Внезапно острая боль вернула его к действительности. Исчез наемник, спецназовец, бывший зек. Посреди пустыря рядом с проходным двором на Второй Миусской стоял обычный московский мужик Юрий Ельцов.

Он вытащил тряпку и тут увидел котлован, на который сразу не обратил внимание. Здесь начали нулевой цикл, но потом законсервировали объект. Юра подогнал машину к самому краю, вылез и столкнул ее. «Шестерка» с грохотом съехала вниз. Зазвенело стекло фар, и машина легла на бок.

Но Ельцов не видел этого, он уже шел в сторону Большой Грузинской, предельно сокращая дорогу к дому.

Дядька открыл дверь, взял у него из рук шланг. Посмотрел на ссадину на лбу.

— Наехали?

— Было дело.

— Сколько их?

— Трое.

— Ты их…?

— Да, всех троих поломал немного.

И Юра рассказал, что случилось в проходном дворе. Потом дядька натер ему левую руку меновазином. Боль немного успокоилась.

— Ну, что будем делать, племянник? — Ельцов-старший взял дубинку, похлопал ею по ладони. — Приличное оружие. Жаль только, с ним по улицам ходить нельзя. Тебе надо было убежать от них.

— Интересно…

— Очень интересно. Во-первых, они могли тебя покалечить…

— Ну, это надо посмотреть.

— Во-вторых, — жестко продолжал Игорь Дмитриевич, — не забывай, что у тебя не снята судимость. А эти чистоделы могут тебя закопать еще на пару лет за драку. Дерись только на территории восемьдесят восьмого отделения.

Дядька усмехнулся, хлопнул дубинкой по столу.

— Какие мысли, племянник?

— Не знаю.

— Тогда слушай. Они уже начали атаку.

— Кто — они?

— Пока не ведаю, но ситуация от этого не меняется. В отделение звонил генерал Кравцов из МВД. Орал на начальника, требовал аннулировать твою прописку. Но ему зачитали резолюцию первого замминистра, и он сразу же осел. Сказал, что был не в курсе, мол, ему поступил сигнал от общественности.

— Значит, началось?

— Началось. Сразу после звонка они послали своих бойцов. Откуда этой мрази знать, что ты закончил калининградское училище, воевал в Африке. Но ты понимаешь, что на этом не закончилось?

— Наступление, дядя Игорь, лучшая оборона.

— Правильно. Мы должны опередить их. Пока они проиграли нам два заезда. Но гонка продолжается. Я, пока ты расслаблялся, кое-что узнал о генерале Болдыреве. Скажу откровенно, сведения эти не улучшили моего настроения. Думаю, бригада его непосредственно выходит на самый верх МВД.

— Получается, они официальные разгонщики?

— Вроде того. Но у меня есть план.

— Расскажи.

— Чуть позже, когда все приготовлю. Ну а пока будешь ездить на работу на машине.

— Знаешь, дядя Игорь, если бы мне кто-нибудь сказал, в какое дерьмо мне придется окунуться, ни за что не поверил бы. Я в партию в армии вступил. Считал, что теперь смогу сделать много хорошего для страны. А что оказалось?

Игорь Дмитриевич посмотрел на племянника, достал из стола трубку, набил, щелкнул зажигалкой.

— Что я тебе могу сказать? В сорок третьем я закончил школу, пошел в училище. Через год меня ранили. За год войны стал старшим лейтенантом, получил два ордена Красного Знамени. Все говорили, редкое везение. В феврале сорок пятого, после ранения, меня из госпиталя отправили в МУР. В сорок пятом мне стукнуло двадцать, и я сразу же попал в самый уголовный замес Москвы. Ты думаешь, все, что происходит сегодня, возникло во времена Брежнева и его компании? Нет, мой дорогой. Это было всегда. Партия, из которой тебя исключили, давно уже разделилась на две неравные части. Большая — это все мы, рядовые коммунисты, не повязанные партийными догмами, как воровским законом. Знаешь, как говорят блатные? Вход в закон — рубль, выход — сто. Так и у нас: вступил в КПСС — слепо выполняй все указания вождей. А что бывает с теми, кто ослушается, ты испытал на своей шкуре.

— А кого же ты считаешь меньшей частью?

— Кого? Да таких, каким был ты четыре года назад.

— Не понял.

— А чего тут понимать! — Игорь Дмитриевич засмеялся. — Меньшая — это те, кто получает пайки, спецмедобслуживание, казенные машины под задницу. Ты же все это имел, племянник?

— Имел.

— Меньшая — это номенклатура. Она везде. В маленьком райцентре и в столице. Но психология у этих людей одна. Любыми средствами прорваться наверх. Чтобы кормушка была посытней. Знаешь, при Сталине была автомобильная иерархия.

— Как это? — удивился Юрий.

— Очень просто. Маленький начальник ездил на 401-м «Москвиче». Начальник покрупнее — на «Победе». Значительные персоны — на ЗИМе, а верхушка — на ЗИС-110. Ты понял, почему я это вспомнил?

— Откровенно говоря, нет.

— Нашему руководству было наплевать, как живут люди, главное — пересесть с одной машины на другую. Разве теперь что-нибудь изменилось? Нет, еще хуже стало. Ты считаешь себя героем Африки? Нет, дружок! Ты был обычным наемником, пушечным мясом. Своей кровью вы закладывали возможность номенклатуре — не стране — расширить свое влияние.

Сегодня наши ребята льют свою кровь в Афганистане. Ты вспомни, в каких шоколадных отношениях мы были с их королем. Но срочно решили построить там социализм. А кто решил? Баи вроде Рашидова? Из Афгана идут самолеты с гробами. Но разве только с убитыми? Наркотики оттуда гонят, часы «Ориент», дубленками набивают служебные борты. Золото и камни приходят в Москву в гробах. Кому нужна эта война? Мне? Тебе? Она нужна тем, кто сделал ее средством обогащения.

Ты что, думаешь, когда тебя арестовали, я сидел дома и курил трубку? Нет, милый мой, я дошел до кандидата в члены Политбюро Соломенцева, он переадресовал меня к секретарю ЦК КПСС Долгих, тот к Савинкину, Савинкин — к некоему Иванову, завсектором, курирующему правоохранительные органы. Он, к сожалению, застрелился недавно. Парень оказался честный, сам позвонил мне и сказал, что ничего сделать нельзя.

Позже, замгенпрокурора, добрый мой товарищ, приехал и сказал мне: «Не бегай, не хлопочи. Твой племянник выступил не против блатняков, которые банк взяли, а против сложившихся отношений власти и криминала».

Вот какие, брат, дела. Поэтому мы должны бороться с ними, точно зная, что наверху поддержки не найдем.

* * *

Майор Рудин разыскал полковника Баринова на даче в двадцать часов.

— Что у тебя, Сережа? — Голос начальника был праздно расслаблен.

И Рудин представил, как Баринов в одних трусах сидит на террасе, пьет чай с домашним печеньем и отдыхает от городской духоты.

— Товарищ полковник, ЧП.

— Что такое? — Голос Баринова стал служебно-твердым.

— ЗК покалечил наших.

— Не понял?

— Лейтенанту Сомову повредил правую руку, прапорщику Степанову ключицу, а старшему прапорщику Литвиненко нанес тяжкие телесные повреждения. Угнал нашу «шестерку» и сбросил ее в котлован.

— Ты шутишь?!

— Да какие шутки, товарищ полковник, ребята в хирургии на Пехотной лежат.

— Еду! Жди меня у госпиталя. Генералу докладывал?

— Пока нет.

— Я сам с ним свяжусь.

Рудин зашел в ночной буфет, купил конфеты, яблоки, боржоми. Неудобно было ехать к поверженным бойцам с пустыми руками.

Минут сорок он ходил возле КПП, пока оттуда не вышел дежурный прапорщик и не проверил его документы.

— Я вас, товарищ майор, пропустить не могу, а передачу отнести — это пожалуйста.

— Сейчас начальство подъедет и решит, — ответил Рудин и увидел, как из-за поворота вырвалась генеральская «Волга».

С другой стороны подлетели «жигули» Баринова.

Михеев подошел к Рудину, взглянул на сумку с передачей.

— Ну что, стратеги, обделались?

— Есть малость, — из-за его плеча ответил Баринов.

— Ну, вы даете, — генерал засмеялся. Но тут же, видимо вспомнив, зачем сюда приехал, опять стал серьезным.

Михеев показал прапорщику удостоверение, но тот сказал твердо:

— Извините, товарищ генерал, в такой поздний час без разрешения дежурного пропустить вас не могу.

— Звони дежурному, — вздохнул Михеев.

Минут через двадцать дело разрешилось и их пропустили.

Все трое страдальцев расположились в одной палате. Когда вошел генерала, они вскочили.

— Сидите, бойцы. Вот, Рудин вам подарочки принес, хочет загладить свою вину.

— Да нет его вины, товарищ генерал, — сказал лейтенант Сомов. — Нет его вины.

— А чья есть?

— Ничья. Глупое стечение обстоятельств.

— То есть?

— А то, что мы его ломать не хотели. Приказа такого не было. Должны были напугать, ну, врезать пару раз по мягким частям.

— Ну так что же?

— Мы знали, что он мастер спорта, боксер. Но мы и не таких «уговаривали». Он первый начал, мне руку покалечил, прапорщика Литвиненко подсек и дубинкой моей врезал. Его Коля Степанов по мышцам достал. Так он, как в кино, перекатился и врубил по причинному месту.

— Какому? — хитро прищурившись, спросил генерал.

— По мудям, товарищ генерал, извините за солдатскую прямоту.

— Извиняю. Дальше.

— Согнул он его, дубинку на шею набросил. Орет, кто, мол, послал?

— Я похрипел для вида, — вмешался в разговор Степанов, — и сказал, мол, Ястреб.

— Дальше.

— Он мне по ключице дубинкой врубил, я упал, а он в машину и за угол. Потом нашу машину в котлован сбросил. Мы бы его как мальца сделали, но приказа не было.

— Как мальца не вышло бы, — снова заговорил Сомов, — он подготовлен не хуже нас.

— Это точно. Его раньше в спецназе тренировали. Спасибо, товарищи, вы провели очень нужную нам операцию. Благодарю вас от лица службы и поощряю премией в размере оклада, — объявил генерал.

— Служим Советскому Союзу! — рявкнули бойцы.

— Отдыхайте, я с врачом пошептался, переломов нет. Недельки две поскучаете — и на службу.

— А кто бы ему дал руки ломать, — мрачно в спину генералу сказал Сомов.

Когда вышли из дверей госпиталя, Михеев облегченно вздохнул.

— Не люблю все эти лечебницы, — брезгливо сказал он, — я в Афгане месяц в военно-полевом госпитале провалялся. Жара. Вонь. С тех пор и боюсь любой больницы. Ну что делать будем, товарищи чекисты?

— Что вы имеете в виду, Борис Николаевич? — поинтересовался Баринов.

— Нужно где-нибудь поужинать, рюмку выпить, победу Сергея Рудина отпраздновать. Ну что, Сережа, приглашаешь на ужин?

Слава богу, что жалованье выдали совсем недавно, поэтому деньги у Рудина были.

— Как скажете, — бодро ответил он. — Только время двадцать три часа. Все закрыто.

— Это не проблема, — хлопнул его по плечу генерал. Он подошел к машине и, взяв телефонную трубку, набрал номер. — Автандил… Вечер добрый… узнал… вот и хорошо… примешь? Нас трое… отлично… едем.

— Садитесь, Сережа. Полковник, видимо, поедет на своей.

— Куда? — спросил Баринов.

— В «Гагру».

— Понял.

Машин было немного, до Профсоюзной добрались быстро, свернули на Дмитрия Ульянова и остановились возле узенькой стеклянной двери, на которой полукругом было написано «Гагры».

Немедленно за дверью зажегся свет, на улицу вышел пожилой плотный грузин.

— Прошу, дорогие гости, — почти без свойственного кавказцам акцента пропел он.

— Спасибо, спасибо, Автандил Георгиевич, ты настоящий друг.

— Я вам в зале накрыл стол. Там прохладно, хорошо.

— В кабинете гуляют?

— Гуляют, — мрачно ответил Автандил, — главный милицейский начальник района.

— Бог с ним, пусть отдыхает.

Они вошли в полутемный зал, сели за накрытый столик.

— Что пить будете, дорогие гости?

— Тащи боржоми, Автандил, и красное вино.

— Ну что, друзья? — спросил Михеев, когда первый голод был утолен.

Он налил вина в фужер, разбавил его боржоми и с наслаждением выпил.

— Что мы имеем по ЗК? — продолжал он.

— Разрешите доложить, Борис Николаевич? — Рудин вытер рот салфеткой.

— Валяйте, Сережа.

— Агент Лосев так и не смог войти в доверие к ЗК. Видимо, неправильно начал разработку. ЗК отказался от работы в речной газете. Сказал, что бегать в пацанах и печататься под псевдонимом ему не с руки. И пошел тренером в клуб «Боевые перчатки». Наши люди, работающие под крышей московского и центрального комитетов по спорту, будут оказывать ему полное содействие.

— Прекрасно. Этот парень мне нравится, у него есть характер. Продолжайте.

— Прописку ЗК пробил его дядя. Он вышел на главного зятя страны. Но вчера в восемьдесят восьмое отделение звонил генерал Кравцов из МВД. Он требовал аннулировать прописку. Узнав, кто подписал бумагу, сразу замолчал.

— Еще бы! — Генерал положил себе на тарелку три хинкали. — Люблю пельмени в любом виде.

— Анатолий Леонидович Кравцов, — вмешался в разговор Баринов, — генерал-майор милиции. Бывший первый секретарь обкома комсомола Иркутской области, потом завотделом в ЦК ВЛКСМ. В настоящее время занимает должность замначальника управления по политико-воспитательной работе. Связи самые обширные. Вращается в столичных светских кругах. Хорошо знаком с бывшей женой ЗК.

— Конкретнее, — заинтересовался Михеев, — насколько хорошо знаком?

— Пока не знаю.

— Уточните.

— Есть.

— Дальше.

— Наш человек, работающий в издательстве «Физкультура и спорт», по моей просьбе послал в клуб «Боевые перчатки» своего завредакцией, и тот предложил ЗК написать книгу о его тренере, знаменитом Николае Королеве, — продолжал Рудин.

— А что, такая книга действительно может выйти? — заинтересовался Михеев.

— Может, если хорошо напишет.

— Вы, Сережа, прямо Дед Мороз. Что еще?

— Дальше вы знаете. Драка. Объявлена кличка Ястреб.

— Вы его установили, наконец?

— Пока нет, но работаем.

— Поторопитесь. Правда, думаю, что ЗК вас на него выведет.

— Полковник Ельцов очень интересуется неким генералом МВД Болдыревым.

— Мы им тоже интересуемся. Вот видите, ЗК с дядей заставят этого проходимца занервничать, а значит, наделать глупостей, тут мы и подоспеем.

— С завтрашнего дня ввожу в разработку агента Люсю.

— Вот это дело. ЗК на нее клюнет. Нет такого мужика, чтобы мимо спокойно прошел. Отлично. Как подведете?

— В Доме кино.

— Весьма естественно. И торопитесь, он должен разворошить это болото.

— А если с ним что-то случится?

— А мы на что, Сережа? Такого парня в обиду давать нельзя. Помните, мы сейчас сели на хвост бриллиантовой мафии. Два года назад начальник ГУУРа генерал Карпец подобрался к ним достаточно близко, и его сразу же перевели в начальники института МВД. В восьмидесятом раскрыли нападение на музей-квартиру Алексея Толстого. Вернули все ценности, кроме главной — французской броши старинной работы. По нашим данным, именно за ней шла охота.

Арестовали в январе прошлого года людей, ограбивших квартиру Ирины Бугримовой. Ценности возвращены, кроме изумрудного гарнитура. Кольцо и серьги, работы знаменитого французского ювелира Шарпье.

Теперь ереванский банк. Там тоже похищены ювелирные работы Фаберже. Смотрите, как лихо получается. Налет, похищение ценностей, потом часть из них находится, а самое ценное исчезает бесследно. Словно кто-то специально планирует эти операции с учетом потерь.

Нам надо обязательно найти этого человека. Он и есть главное связующее звено между уголовниками и номенклатурой. Мы должны на них выйти, ребята, иначе наша страна погибнет. Перемены нужны вот так. — Генерал провел рукой по горлу.

— Это кто там? Что за люди, Автандил? — послышался у буфетной стойки пьяный голос.

— Мои друзья, Пал Палыч. Солидные люди.

— Я же сказал, чтобы никого не было.

Михеев и Рудин оглянулись. К ним нетвердой походкой шел полковник милиции в расстегнутой форменной рубашке.

— Вот и поужинали в тишине и покое, — зло сказал Михеев.

— Вы кто такие? — Полковник угрожающе навис над столом.

— Вы бы привели себя в порядок, полковник, — жестко ответил Михеев, — вы же советскую власть представляете.

— Что? Что ты сказал?

Полковник находился в том состоянии, когда контроль над поступками практически утерян. Он, видимо, не совсем адекватно воспринимал обстановку. Но ему на помощь уже спешили двое в штатском.

— В чем дело? — К столу подошел высокий худощавый мужчина.

— А вы кто такой? — спросил его Баринов.

— Я-то начальник уголовного розыска Фрунзенского района, а вот вы кто?

— Я — полковник КГБ. — Баринов развернул удостоверение.

— Значит, если вы из КГБ, вам можно безобразничать, пьянствовать, оскорблять руководителя подразделения милиции? Сейчас я вызову наряд и отправлю вас в отделение, а там мы поговорим.

— Сергей Григорьевич, — сказал Михеев, — они, видимо, хотят нам новый «несчастный случай» в метро устроить, идите позвоните.

Рудин двинулся к двери, но дорогу ему преградил плотный человек.

— Куда?! — заорал он

— Тащить верблюда! — Рудин сжал ему руку у локтя, хватка у него была железная.

— Ты… — прохрипел мент.

Но Рудин уже вытащил его за дверь.

Машина стояла напротив, водитель, увидев эту странную сцену, выскочил на помощь Рудину.

— Вы его, Коля, подержите, чтоб не дергался, а я к телефону.

Мент, увидев спецмашину с антенной, кинул взгляд на номера и сразу понял, что за люди ужинали в ресторане.

— Товарищи… — начал он, но водитель Коля, который одновременно был охранником начальника управления, привычно завернул ему руку.

— Нашел с кем связываться, — участливо сказал он менту.

Рудин сел в машину, поднял трубку, соединился с дежурным.

Минут через десять подъехал милицейский наряд: капитан и три сержанта. Они вошли в зал ресторана.

— Этих, — сказал Пал Палыч, — в отделение, я приеду часа через два и разберусь с ними.

— Пойдемте с нами, граждане, — миролюбиво предложил капитан.

— Может быть, все уладим на месте? — Михеев встал и вынул удостоверение.

Капитан прочел, вытянулся

— Виноват, товарищ генерал, приказ.

— Это что еще за генерал? — Полковник надвинулся, покачиваясь, и хотел вырвать удостоверение из рук Михеева.

Но в это время распахнулась дверь и в зал ворвались шестеро в бронежилетах с чехословацкими автоматами «Питон» на поясе. Милиционеры оторопело смотрели на этих огромных, коротко стриженных амбалов.

— Товарищ генерал, — один из вошедших повернулся к Михееву, — прибыл по вашему приказанию.

— Возьмите этого, — Михеев указал на Пал Палыча, — и к нам, а вы, полковник, из моей машины свяжитесь с дежурным по МВД, пусть приедут и заберут своего офицера.

Пал Палыч начал трезветь на глазах. Он застегнул форменную рубашку и скомандовал наряду:

— Возвращайтесь в отделение.

Капитан повернулся к Михееву, вытянулся, бросил руку к козырьку:

— Разрешите идти, товарищ генерал?

— Идите, капитан.

Капитан повернулся через левое плечо, как положено по строевому уставу, и вместе с сержантом вышел из ресторана.

— Товарищ генерал, — сказал начальник райотдела трагическим голосом, — товарищ генерал… — безнадежно проговорил он.

И Михееву внезапно стало жалко этого молодого мужика. Начальник розыска принес тому китель, и он никак не мог попасть руками в рукава. Михеев мельком взглянул на наградные колодки и увидел две афганские ленточки.

— Были в Афганистане, полковник?

— Так точно, работал в Кандагаре, я вас вспомнил, товарищ генерал. Вы к нам приезжали, только тогда вы полковником были.

Память вырвала из прошлого…

Ночь…

Окраина города…

Глинобитные дома…

Острый запах опиума…

Короткий, яростный бой и веселого подполковника, московского сыщика, советника по угрозыску, руководившего операцией.

А теперь он стоит перед Михеевым. Погрузневший, с бледным опухшим лицом. И в его колодке две Красные Звезды и афганские ордена.

— Белоусов. Ну, конечно же, Белоусов. Это ты?

— Я, товарищ генерал.

Пауза, наступила прекрасная мхатовская пауза. Пятеро бойцов из КГБ, прошедшие в Афгане ужас и кровь, смотрели на генерала. Выжидательно смотрел на него полковник Баринов, чудом спасшийся из горящего вертолета над Гератом.

«Ну что ты сделаешь, генерал? — словно спрашивали они. — Ты же с этим парнем вместе кропил кровушкой чужую землю».

— Вы свободны, — обратился к группе захвата Михеев, — спасибо за оперативность, отправляйтесь в расположение. — И затем повернулся к Белоусову: — Ну что мне с тобой делать, полковник?

— Товарищ генерал, — пропел за его спиной Автандил. Он был искренне удивлен, узнав, какое положение занимает его скромный гость. — Товарищ генерал, вы же воевали вместе. Вы как братья, я сейчас стол накрою. Такой стол! — Он замахал руками и прищелкнул.

— А что, — засмеялся Михеев, — как вы смотрите, Баринов?

— Положительно, Борис Николаевич.

В ресторан вошли Рудин и толстенький милиционер, потиравший руку.

— Нас примете? — спросил майор. — Я хоть и не афганец, но интернациональный долг выполнял в Африке честно.

И засуетились все. И сразу стало весело и празднично. Начальник уголовного розыска приволок несколько бутылок водки. Когда выпили по первой, он сказал:

— Вы уж нас простите, товарищ генерал. Мы не с радости, от злобы пили.

— А что случилось? — поинтересовался Баринов.

— Обычное дело. Заловили мы крутых деляг, вышли в цвет, вся доказательная база, как очко, на руках, а дело у нас прокуратура забрала, развалила, и они по городу ходят и над нами смеются. Когда же это кончится?

— Кончится, — Михеев зло ткнул вилкой в тарелку с рыбой, — подождите, ребята. А с делом этим познакомить можете?

— Хоть сейчас, — обрадовался Белоусов. — Я, Борис Николаевич, когда вышел, вас за деловых принял, ну и пошло. Пьян был сильно.

А потом приехал брат Белоусова с гитарой. Молодой парень с двумя медалями «За отвагу» и афганской. Правую щеку разрезал шрам. Он начал петь свои песни об Афгане. Хорошо пел бывший десантник, горькие и трогательные слова сочинил он о войне, которая опалила его молодость.

Михеев слушал эти песни, смотрел на людей, сидевших за столом. Солдаты сидели с ним. И пусть они сегодня работают в разных местах, Афган объединил их. Там они пролили кровь, похоронили друзей, на себе испытали всю глупость стариковской государственной политики.

Михеев искренне любил и уважал Андропова. Был его единомышленником, считал, что без перемен страна рухнет в пропасть. Понимал, что те люди, которые сегодня любыми путями прикарманивали ценности, через несколько лет начнут распродавать страну по частям. А Михеев любил свою страну, и люди, сидящие с ним за столом, доказали делом преданность ей и думали так же, как и он. И это успокаивало Михеева и вселяло надежду на скорые перемены.


Москва. Июнь 1982 года

По телевизору в который раз показывали «Рожденную революцией». Многосерийную телевизионную сагу. Игорь Дмитриевич с трубкой уселся на диване, он смотрел эти фильмы как профессионал, выискивая огрехи и ошибки. У Юры же они вызывали непреходящий интерес. Ему нравилась эта незатейливая история. И хотя он сам столкнулся с ментовской несправедливостью, все равно приятно было смотреть, как актер Жариков побеждает своих врагов.

Вот уже бандит Ленька Пантелеев бежит из тюрьмы…

И тут раздался звонок в дверь.

— Кого это принесло? — вздохнул дядька. — Откроешь?

Юра пошел к двери.

На пороге стоял незнакомый человек с клочковатой, словно приклеенной бородой.

— Здравствуйте, — сказал он, — меня Николаем Носковым зовут.

— Очень приятно, — улыбнулся Юра, — а я — Юрий Ельцов.

— Я, собственно, к вам.

— Проходите.

— Да разговор у меня не простой.

— А что нынче просто? — Ельцов потянул его за рукав.

— Нет, лучше вы ко мне выйдите.

Юра шагнул на площадку, огляделся. Никого.

— Ну, говорите.

— Вам надо со мной поехать.

— Кому это надо?

— Вам и вашему другу.

— Вообще-то я вас впервые вижу…

— Да не опасайтесь, вас ждет человек, с которым вы в проходняке метелили ребят Кабана.

— Мишка!

— Он. Только давайте все сделаем по-тихому. У меня машина внизу. Поехали?

— Вы заходите, Коля, мне одеться надо.

— Кто там? — выпустил клуб ароматного дыма дядька.

— Привет от Махаона, — прошептал ему на ухо племянник.

— Едешь?

— Да.

— А если…?

— «Если» не будет — связной пароль назвал.

— Ну, тогда с богом. А куда едете?

— Пока не знаю.

— Узнай и мне скажи, — жестко скомандовал Ельцов-старший.

Когда Юрий переоделся и вышел в коридор, Носков сидел в кресле у маленького столика.

— Куда едем? — спросил его Юрий.

— А это важно?

— Для меня — да.

— В Даев переулок, на Сретенку.

Дядька стоял за дверью и слышал разговор.

Было еще светло, когда они въехали в сретенский переулок. Замечательное это время — начало лета. Солнце не торопится покидать город, к вечеру оно становится ласковее, и улицы, залитые его зыбким светом, таят в себе ожидание замечательных встреч. В такое время хочется увидеть женщину, о которой мечтал всю жизнь. Она обязательно должна появиться из глубины переулка, из надвигающихся сумерек и переплетения теней. Нежным становится город. Нежным и таинственным.

Юрий вылез из машины, посмотрел на перспективу переулка. Посмотрел, но никого не увидел в мерцающем мареве вечера.

Носков закрыл машину, и они вошли во двор. В прекрасный московский двор, каких уже мало осталось в городе. Он зарос акацией, лопухи прижимались к щербатым стенам домов, поросших у основания мхом.

На третьем этаже, прямо из стены, выбилось какое-то храброе деревцо, оно искривилось, пробираясь к свету, и листья его тихо раскачивал ветерок.

— Это наше дерево, — сказал Николай, — выросло вопреки всему прямо в стене. Мы его с Мишкой бережем.

Подъезд был прохладным и гулким, вытертые обитые ступени вызывали ассоциации с развалинами древних городов.

На третьем этаже Носков открыл ключом дверь.

— Это моя мастерская. А теперь и квартира. Я с женой развелся.

В коридоре было три двери. На двух висели мольберты, на третьей — старый фотоаппарат с медным кольцом вокруг объектива. Именно эта дверь открылась, и вышел высокий человек с аккуратно подстриженной бородкой.

— Привет, Елец, — улыбнулся он.

Юрий, не узнавая, глядел на него, весь напрягшись, готовый немедленно послать в атаку послушное тело.

— Ты чего, Юра? Не узнаешь?

Можно изменить внешность, но голос…

— Мишка!

Они обнялись.

Потом Ельцов часто будет вспоминать тот вечер. Комнату странную, в которой перемешалось время. Ощущение это создавала невесть где набранная мебель. Буфет, сработанный под раковину, типичный модерн начала века. Платяной шкаф, простой и незатейливый, напоминал о революционном аскетизме. Дубовый стол и стулья с резными спинками, явный трофей, вывезенный из побежденной Германии. Бамбуковые этажерки — привет из пятидесятых, а кривая книжная полка напоминала о хрущевских новшествах. Под потолком висела старая люстра под китайский фонарь, над тахтой — бронзовое массивное бра.

— Всю эту красоту по помойкам собрали. Народ на польские да немецкие гарнитуры бросился, а мы восстановили. Вон, даже ковер в порядок привели, — пояснил Николай, умело накрывающий на стол.

Все стены в комнате были увешаны прекрасными фотографиями с видами старой Москвы. Юра внимательно рассмотрел их. Работы неплохие. Три из них были просто прекрасными.

— Хорошие работы, — сказал он.

— Нравится? — спросил Мишка.

— Да. Кто автор?

— Я.

— Ну ты даешь.

— А он теперь фотохудожник. Вполне официальный человек, — вставил Носков.

— Как же…? — начал Ельцов.

— В этом деле без полбанки не разберешься, — засмеялся Мишка, — давайте к столу.

И начался разговор. Нервный, рвущийся.

Юра позвонил дядьке, успокоил его, и они просидели за столом до рассвета.

— Нам нужен выход на Ястреба, — подытожил разговор Юра.

— Что тебе Петро перед откидкой сказал? — поинтересовался Мишка. — Давал маляву, называл имя?

— Маляву не давал, а человека назвал.

— Кого?

— Витю Золотого.

— Солидный человек. Не ссученый, мы с ним кенты. Петро как сказал? Повтори дословно.

— Сказал: «Иди, Юрок. Ты срок отмотал, как настоящий бродяга. На воле тебе есть с кого получить, но один не лезь. Я маляву отправил Вите Золотому. Он мой кент и вор честный, если что, он тебе поможет, тем более что ты кореш моего брата Махаона».

— Видишь, — сказал с гордостью Мишка, — есть у меня еще авторитет.

— Есть, есть, — засмеялся Коля, — но лучше бы его не было.

— Это почему? — обиделся Мишка.

— По кочану, — сказал Коля, — твой авторитет теперь на стенах висит. Был ты урка, а теперь художник.

— Если бы я все забыть мог… — Мишка выплеснул в рот полфужера водки. — Если бы мог. Лучше бы отсидел свой срок на Севере диком, а не влип в такую историю.

Горечь услышал Ельцов в Мишкиных словах.

— Юра, — Мишка закурил фирменную сигарету, затянулся глубоко со вкусом, — эти сявки ссученые работают не от себя, мусор тот, что тебя допрашивал, как сказал? Шестерки они. Главный высоко сидит, раз мог меня зараз с кичи сдернуть. Нам надо шестерок отбомбить, а тогда мы на паханов выйдем. Ты говорил, что ментами теми Игорь Дмитриевич занимается. Пусть. Он мент в законе. Все-таки начальник МУРа…

— Бывший, — перебил его Ельцов.

— Не бывает бывших воров и бывших ментов, — засмеялся Мишка, — это, ребята, печать на всю жизнь.

— Значит, ты так всю жизнь и останешься вором? — огорчился Коля.

— Чудак ты, кент мой дорогой. Можно на дело не ходить, а оставаться уркой. Это свойства характера. Не понимаете? Поясняю. Сук ненавидеть, ментов презирать, разбираться со всякой шпаной по-воровски. По закону, значит. О чем мы сейчас говорим? О том, как будем с этих козлов получать. И нам правильные воры помогут. Потому что хоть я на дело не хожу, но закон бродяг соблюдаю.

— Ты, Мишка, — Юра посмотрел на него внимательно, — все перепутал. Тот же Ястреб человек страшный…

— Ну да, такой страшный, что на него даже муха сесть боится. Юрик, ты хоть и чалился у хозяина, психология фраера у тебя осталась.

— Ну вот, я фраером стал, — засмеялся Ельцов.

— Ты и есть фраер. А кто ты? Вор? Нет. Ты как мужик на зоне жил. Все по закону исполнял. Поэтому стал бродягой и тебе вор помочь может.

— Да ну тебя, Мишка! — разозлился Носков. — Забывай свои блатные примочки.

— Коля, это уже до смерти.

— Знаешь, Мишка, многие думают, что если они путь свой жизненный извилистым делают, то от этого живут дольше. Нет, дорогой…

— Хватит философии! — Махаон хлопнул ладонью по столу. — О деле давайте базарить. Юра, ты знаешь, где Золотого найти?

— Да.

— Утром иди к нему.

— Так уже утро.

— Ничего, поспишь вечером. У тебя сегодня тренировка есть?

— Нет.

— Значит, к Золотому. А у меня план созрел, как на Ястреба выйти.

— Миша, а почему его зовут «Золотой»? — заинтересовался Коля.

— А потому, что он, кроме золота, ничего не ворует. Шуба будет норковая лежать большой цены и рядом колечко пустяковое. Он колечко возьмет, а шубу не тронет. Такая у него специализация. Я ему маляву напишу.

— Ребята! — Коля поднялся, подошел к окну и распахнул его. — Утро уже. — В комнату ворвался свежий, настоянный на дворовой зелени воздух. — Хорошо-то как. А может, пойти в милицию или КГБ, в прокуратуру, рассказать все. Мы же в стране живем, а не в лесу. Закон…

— Закон, — перебил его Мишка, — а когда тебя ни за что в Бутырку окунули, где твой закон был?

— Так разобрались же…— тихо откликнулся Коля.

— А год жизни в крытке, под следствием, это как?

— Бывают же ошибки, Миша.

— Ошибки… Эх, Коля-Николай. Парень ты золотой. Я, конечно, не такой образованный, как Юрка, но скажу тебе так. Мы все в нашей стране навоз. Дерьмо. И вкалываем на хозяина. Сначала на Ленина, потом на Сталина, потом на придурка Хрущева, теперь на Леню бровастого. У меня теперь время есть, я книжечки почитываю. Так в мемуарах Жукова прочел интересную вещь, будто он, маршал, ездил за советом к полковнику Брежневу. Да кто Жуков и кто Леня, ты задумался? Вот так-то.

— А при чем здесь Жуков и наши дела? — запальчиво спросил Коля.

— Да при том, что таких Леней Брежневых у нас в каждом райкоме натыкано. Для них власть — всласть. Вот Юрка решил их потревожить и намотал срок на уши.

— Значит, все напрасно? — огорчился Коля.

— Нет, — сказал Ельцов, — правду мы найдем. Конечно, тяжелое это дело. Но все равно найдем. Власть эта не вечная. Брежнев на ладан дышит.

— Думаешь, придет новый и все изменится? — захохотал Мишка.

— Уверен, что перемены будут, иначе стране кранты.

* * *

Шорин не любил баню. Он терпеть не мог парилку и мыться предпочитал в ванной. Хватит, в давние времена в лагере в Потьме походил в баньку вместе со всей кодлой. По сей день у него осталось чувство отвращения к ораве голых мужиков.

Он и теннис не любил, хотя играл неплохо. Новое спортивное поветрие охватило номенклатуру, и с этим надо было считаться.

Суббота называлась банно-спортивным днем. На стадион «Шахтер» в Сокольники приезжали весьма влиятельные персоны и, конечно, вездесущие торгаши и люди творческих профессий, считавшие за честь для себя погонять упругий мячик с генералом МВД или замминистра. Компания была устоявшаяся. Работники ЦК и горкома, высокие чины из министерств и ведомств, офицеры и генералы КГБ и МВД. Известные журналисты-международники, писатель, автор популярных детективных романов, директора больших гастрономов, два известных в Москве ресторатора и, конечно, вездесущий Вовчик.

Встреча начиналась с ритуального теннисного матча, потом парилка, выпивка с легкой закуской, далее опять парилка и настоящее застолье. И если закусочный стол накрывали из того, что каждый привозил с собой, то главное угощение выставляли рестораторы.

Шорин, который всегда брал с собой Вовчика, позвонил и сказал, что задерживается. Не хотелось козлом бегать за мячиком. Тем более что неделя выдалась тяжелая.

Он наконец-то купил дачу рядом с рестораном «Архангельское». Продал ее сын покойного маршала, отставной полковник, гуляка и светский лев. Дача, конечно, была полковнику нужна, на ней почти ежедневно пьянствовала развеселая московская шобла. Но для широкого образа жизни, к которому так привык бывший полковник, 250 рублей пенсии явно не хватало. Полковник поставил одно условие: все деньги наличными и сразу. Сумму он заломил крутую — двести тысяч.

Шорин знал, что эти деньги ему готовы отдать друзья с Кавказа, поэтому торговаться не стал и привез деньги на улицу Грановского в огромную восьмикомнатную квартиру. Полковник раскрыл чемодан, высыпал пачки сторублевок на ковер и, не стесняясь Шорина, сел на пачку купюр.

— Ну вот, теперь и погуляем, — радостно засмеялся маршальский сирота. — Этих бабок мне надолго хватит.

Все документы оформили стремительно, и Шорин стал хозяином огромного двухэтажного дома и участка в полтора гектара. Конечно, надо было делать ремонт, но дом находился в неплохом состоянии и Шорин решил повременить с работами до весны.

Дача была продана с мебелью, некогда вывезенной из поверженной Германии, с картинами, изображающими сцены охоты, в дорогих лепных рамах, с целым взводом напольных и настольных часов, которые давно остановились.

Шорин вызвал на дачу Ястреба, тот долго ходил, рассматривал часы, картины, вытертые гобелены.

— Я тебе, Умный, так скажу. Хата богатая.

— Спасибо на добром слове, но прошу тебя, забудь эту кликуху.

— А чем она не нравится? Ты, конечно, сильно поднялся, до тебя теперь не достать. А кликуха все равно осталась, это, брат, на всю жизнь.

Пятнадцать лет назад, когда Щелокова сделали министром сначала охраны общественного порядка, а потом МВД, Шорин заплатил крупную сумму и изъял из картотеки ГИЦ две карточки: свою и Леонида Степановича Колоскова, кличка «Леня Сретенский».

Леня Сретенский стал Ястребом и в миру проходил по туфтовым документам на имя Ястребова Леонида Михайловича.

Свою карточку Шорин торжественно сжег, в огне сгорел человек по кличке «Умный». Кличку эту он получил в Потьминском лагере за то, что давал уголовникам разумные консультации по юридическим вопросам и лихо писал для них жалобы. Там он и познакомился с молодым, но уже авторитетным налетчиком Леней Сретенским. Леня помог ему, иначе Шорина, как бывшего мента, задавила бы уголовная шпана.

Когда Сретенский освободился, Шорин пригрел его, приспособил к делу. Работать с теневиками было легко и прибыльно, а главное, риск минимальный.

С той поры в криминальных кругах появился новый авторитетный человек по кличке Ястреб. Старые уголовники, которые помнили Леню Сретенского, знали пугающие возможности Ястреба и предпочитали забыть о его прошлом.

Ястреб быстро понял всю выгоду службы у Шорина и работал на него на совесть.

— Леня, — сказал Шорин, — найди людей, пусть всю дачу вылижут, я в субботу после бани сюда компанию нужников привезу, на новоселье.

— Повар нужен?

— А как же. Хочу, чтобы он грузинский стол приготовил.

— Сделаем. — Ястреб закурил. — Кстати, Саша, а как маршал концы отдал? Болел сильно?

— Да нет. Мне его сынок рассказывал, пришел с прогулки, сел обедать. Принял сотку и умер. А зачем тебе?

— Да всякое в городе говорили…

— Значит, я поехал, — Шорин надел пиджак, — а ты на хозяйстве оставайся, чтобы дом блестел. Найди мне ребят надежных, одень их в форму…

— В какую форму?

— Конечно, лучше всего в кагэбэшную.

— Не надо, шеф. Могут просечь. Здесь же режимная зона.

— Ты прав.

— Давай мы их в вохровскую оденем, а на пояс пустые кобуры повесим для понта.

— Дело говоришь.

— Ты же советник зампреда, тебе положено.

— Ладно, я уехал. Нет, ты все-таки скажи, почему тебя смерть маршала заинтересовала?

— Ну, я же сказал: для общего развития.

— Ну-ну! — Шорин внимательно посмотрел на своего подельника и пошел к машине.

Нет, не напрасно Ястреб спрашивал о смерти маршала.

Когда-то темный московский ювелир поведал ему о необыкновенной коллекции оружия покойного маршала. Ценность ее заключалась не в раритетных клинках, а в эфесах, украшенных бриллиантами, рубинами и алмазами большой цены.

Ястреб прикинул, что, если бы наследник знал об этой коллекции, он бы выковыривал камушки и безбедно жил, а раз дачу продал, значит о папенькиных тайниках ничего не знал.

До субботы дом оставался в его распоряжении, можно было и поискать маршальские заначки. Сначала он обошел все комнаты и начал играть за покойного маршала. Куда бы он, Ястреб, спрятал от гуляки сына ценные вещи? Бойлерная, подвал и первый этаж отпадали. В них проводились ремонтные работы, толкались рабочие. Покойный — не директор магазина и оперов из БХСС не ждал. Он должен был спрятать ценности там, куда никто из семьи не мог попасть без его разрешения.

Значит, второй этаж. Ястреб осмотрел спальню. Сурово, по-походному спал военоначальник. Ничего лишнего. Кровать, тумбочка, стенной шкаф, в котором валялись старые стоптанные сапоги и висела выношенная шинель со споротыми петлицами.

Кабинет. Здесь Ястребу пришлось повозиться часа два. Он аккуратно все простукал, но ничего похожего на тайник не нашел.

Библиотека. Красивая комната. Книжные шкафы занимали три стены. Между окнами висела старая военная карта с красными стрелами и зубчатыми полудугами вражеской обороны и здоровая картина, на которой, ощетинившись штыками, бежали на врага аккуратные красноармейцы.

Ястреб внимательно осмотрел шкафы. Корешки книг были покрыты многолетней пылью, створки дверей открывались с натугой и скрипом. Видимо, маршал не очень увлекался чтением, а его сынок еще меньше.

Старый сломанный диван, два кресла из такого же материала не привлекли внимания. А вот панорама битвы за Перекоп, в которой покойный маршал командовал полком, заинтересовала Ястреба.

Трехметровый, из полированного дерева ящик стоял на четырех мощных ножках. От ящика шел электропровод. Ястреб осмотрел штепсель, воткнул его в розетку. Подошел к панораме, повернул выключатель. Старый электроприбор щелкнул, и панорама осветилась. Ястреб протер стекло и увидел один из фрагментов боя за Перекоп. Здесь было все: и серо-синяя вода Сиваша, миниатюрные окопы и доты. Бежали в атаку крошечные красноармейцы. Вернее, застыли в стремительном броске. Сработало невидимое реле, и вспыхнули красные лампочки разрывов. На стенке была прикреплена серебряная табличка, оповещавшая всех, что панораму подарили своему бывшему командиру однополчане к двадцатому юбилею штурма Перекопа.

Миниатюрный эпизод боя производил впечатление, и Ястреб обругал матерно маргинального сынка, бросившего отцовскую реликвию. Он даже не стал осматривать ящик панорамы. Тайник рядом с проводами мог сделать только сумасшедший.

Оставалась последняя комната — бильярдная. Он вошел под ее стеклянный потолок и понял — искать надо здесь. Неизвестно почему, но он почувствовал это.

В пятьдесят втором он брал квартиру одного директора магазина. Слава богу, что торгаш с семейством грел кости на Южном берегу Крыма. Наводка была точной, в квартире должно было находиться больше ста тысяч, целое состояние по тем временам.

Целый день он с подельником шмонал двухкомнатный директорский терем. Поднял половицы, стены простукал — пустой номер.

Уставший от трудов праведных, он зашел на кухню попить воды и сразу почувствовал — деньги здесь. В углу, рядом с раковиной, стоял редкий по тем временам предмет роскоши — холодильник «Газоаппарат». Они вытащили его и отвинтили заднюю стенку. На пол посыпались пачки денег. И сегодня он испытал похожее чувство. Словно чей-то голос кричал ему: «Здесь, здесь!»

Нашел он тайник через час. Замаскировал его маршал в стене, там, где находилась пирамида для бильярдных киев.

Первое, что он увидел, был знаменитый ятаган эмира бухарского, эфес которого обрамляли десять крупных рубинов и изумрудов. Ястреб читал о нем в журнале «Знание — сила», в статье о бесследно исчезнувших сокровищах, слышал рассказы много знающих старых воров. Редкая это была вещь. Огромной цены.

Ястреб выбрал пять клинков с дорогими эфесами, а остальное положил на место и закрыл тайник.

Камушки он вынет из гнездышек и сдаст кому надо, после такого навара ему играть в игрушки с Умником больше незачем.

На три жизни он себя обеспечит.

* * *

Шорин ничего об этом не знал, собираясь в баню в этот субботний день.

Он уже приготовил банный кейс, как снизу позвонил Ястреб.

— Что тебе?

— Я поднимусь, шеф, доложу.

Ястреб вошел довольный собой и сказал, лукаво прищурившись:

— Все выполнил. На воротах два вертухая. Повар ждет звонка, чтобы ставить в плиту горячее, напитки завезены, даже официанта нанял.

— Ну ты и размахнулся. Сколько истратил?

Ястреб достал бумажку, на которой были записаны цены.

— Одна тысяча семьсот шестьдесят рублей, копейки не считаем.

— Круто. Знаешь, во сколько мне эта дача встала?

— Знаю, но помни, шеф, экономия — верный путь к разорению.

— Мне бы твои заботы.

— А мне бы твои расходы.

— Ладно, получи. — Шорин достал деньги, отсчитал семнадцать сотен и восемьдесят рублей десятками.

Ястреб пересчитал деньги, усмехнулся.

— Что-то ты темнишь, — напрягся Шорин.

— Есть малость.

— Что такое?

— Информация от Макарова поступила. Есть камни громадной цены.

— У кого?

— У твоего банного друга.

— У кого именно?

— Это журналист-международник Тимченко.

— Олег? Откуда у него?

— Отстал ты от жизни, дорогой наш Александр Михайлович, отстал. Он женился…

— Я знаю его Дашку, обычная московская прошмондовка. Видел ее много раз, на ней ничего интересного не было. Туфтит Макаров.

— Ты же знаешь, что он никогда ничего зря не говорит. Слушай, что он мне рассказал. Бабушка этой самой Дашки, как ты ее именуешь, прошмондовки, — дочь известного нефтяника Манташева.

— Ну и что?

— На ее родной сестре женился иранский шах. Так вот, в конце двадцатых годов бабулька к ним ездила, и шахиня подарила своей сестре алмазы, редкой красоты и цены. Макаров их видел.

— Когда?

— Несколько дней назад.

— Не может быть!

— Значит, может. Даша эта приглашала его для оценки.

— А бабушка?

— Ее не было. Макаров говорит, что тайничок у них в правой половине квартиры. Он девицу эту пропас, когда она камни прятать уходила. Кухня, ванная. Темная комната, коридор.

— Цена?

— Макаров сказал, что готов заплатить триста тысяч джорджей.

— Фунтов?

— Именно.

— Берешься поставить это дело?

— Только поставить, — Ястреб закурил, — сам не пойду.

— Почему?

— Шеф, одно дело у Абалова цацки забрать, цеховиков и зверьков глушить, и совсем другое — с легальными ценностями связываться. Уголовка и КГБ на уши станут.

— Если потерпевшая заявит.

— А куда она денется. Макаров рассказал, что в доме посторонним вообще дверь не открывают. Даша живет у мужа, там они тусуются, а старуха в свою квартиру не пускает. У зятя и внучки есть ключи, они открывают дверь сами.

— Это точно? — оживился Шорин.

— Так сказал Макаров.

— Значит, ключи у Олежки при себе.

Ястреб понял его с полуслова.

— Надо ему в ханку подсыпать порошочек, чтобы обалдел, ключики изъять, снять слепки.

— Немедленно поезжай на дачу. Сиди тихо, когда время придет, я тебя позову.

— Сделаем.

Шорин приехал на стадион «Шахтер», когда вся компания, погоняв мячик, сидела за закусочным столом. Восемь голых мужчин. Восемь расплывшихся тел, обмотанных купальными простынями. Они уже выпили по второй, поэтому Шорина встретили весело.

— Опаздываешь…

— Зазнался…

— Гони закусь…

Шорин обнялся с каждым, испытав при этом чувство омерзения.

— Будем греться? — спросил его Олег Тимченко, он рвал пальцами семгу, и по рукам стекал жир.

— Друзья, я, как человек свято выполняющий устав нашего клуба, привез положенную выпивку и закуску.

— И молодец, — засмеялся генерал КГБ Кролев, душа и организатор субботних банных забав.

Он сидел рядом с замначальника управления спортобеспечения Аликом Пироговым, человеком богатым, щедрым и влиятельным.

— Подождите, — Шорин разложил на столе закуски и расставил бутылки, — давайте промочим горло немного, а потом примем участие в одном мероприятии.

— В каком? — заинтересовался Виноградов, помощник самого Гришина.

— Ты мне, Гоша, — обратился к нему Шорин, — ответь: ты на машине?

— А как же.

— Тогда вопрос решен, поместятся все.

— Куда едем? — спросил известный советский алкоголик Борис Романов, замминистра торговли.

— Я, братцы, дачу купил.

— Где?

— Ресторан «Архангельское» в двух шагах.

— Хочешь, Саня, я скажу, у кого ты ее купил? — вмешался в разговор милицейский генерал Болдырев.

— Хочу.

— У сына маршала.

— Все знаешь.

— На том стоим.

— Нескромно, нескромно, — прогудел из угла первый секретарь Фрунзенского райкома КПСС. Был он человеком чудовищно завистливым, говорили, что не гнушается подношениями от магазинщиков, состоящих у него на партучете. — Ты же, Александр Михайлович, человек старой школы. Комсомол прошел, органы… Помнишь, как при Иосифе Виссарионовиче за нескромность карали? Где же равенство?

— Если бы Бог хотел равенства, он бы создал людей равными, — перебил его Тимченко.

— Сам придумал?

— Нет, это сказал Джордж Вашингтон.

— Не наши это мысли, вы, международники, ездите по свету, заразы идеологической набираетесь.

— Хватит вам, теоретики, — захохотал Кролев, — ты, Александр Михайлович, скажи лучше: мы на экскурсию едем или как?

— Или как, — засмеялся Шорин и достал из кармана бумажку. — Зачитываю меню.

Он перечислил названия блюд и оглядел собравшихся.

— Ну как?

— Ты, Александр Михайлович, задаешь пустые вопросы… — Тимченко засмеялся. — Конечно, едем, и немедленно.

— Едем!

— Едем!

Заголосили все и начали собираться.

Шорин знал, как поддержать свое реноме. Его «мерседес» с антенной телефона на крыше, с номерами серии МОС-0023 был только прологом спектакля, который все уже видели. Второй акт начался, когда подъехали к даче.

Из будки КПП у ворот вышел человек в вохровской форме с кобурой пистолета «макаров» на боку. Увидев Шорина, он бросил руку к козырьку и нажал кнопку звонка у ворот.

Створки распахнулись, второй охранник застыл с рукой у форменной фуражки, пропуская машины. Гости вылезли из авто, прошлись, разминая ноги.

— Зажил, — завистливо сказал Потемкин, районный партначальник, — ишь, охранники как тянутся, да и дача классная. Скажи, на какие деньги, Георгий Петрович?, — обратился он к Виноградову, гришинскому помощнику, блондину с алым девичьим румянцем на щеках. Да и лицо у него было не мужское, словно задумывали хорошенькую девочку, а получился мальчик.

— Он зарабатывает прилично…

— Зарабатывает… — Потемкин потемневшими от зависти глазами осмотрел участок. — Зарабатывает, — злобно повторил он.

— Перестань, — перебил его Виноградов, — ты знаешь, у кого он работает?

— Знаю.

— Ну вот и молчи.

Через полчаса все сидели за столом.

Сразу после обеда несколько человек уехали.

Остались Тимченко, Потемкин, Виноградов, генерал Кролев и Алик Пирогов.

Кролев с Аликом пошли играть на бильярде. А Шорин пригласил остальных посмотреть панораму в библиотеке.

— Нет, — ответил Потемкин и потянулся к блюду с сациви, — мы, большевики, всегда преодолевали трудности. И на этот раз не уйдем от стола до полной победы. Правильно я говорю, Георгий Петрович?

Румяный помощник радостно закивал головой.

Шорин позвал повара и приказал подать шашламу.

Тимченко, который любил вкусно пожрать, поплелся с хозяином смотреть панораму, которую видел многажды, гуляя на этой даче в компании маршальского сироты. Но ему было необходимо поговорить с Шориным. Он хотел уехать собкором в любую капстрану, благо бабушка жены дышала на ладан, а с алмазами шаха они с Дашкой пожили бы там, как хотели.

Но руководство «Правды» решило назначить его заведующим международным отделом. Место, конечно, высокое, престижное, он сам когда-то сильно интриговал, чтобы получить его, но… Когда выяснилось, что Даша — наследница редчайших алмазов, жизненные планы резко изменились.

Олег Тимченко долго жил за границей. Работал собкором АПН, а потом «Правды» в Англии, Франции, Бельгии, Германии; он привык к комфорту, устроенности забугорной жизни. Работая в «Правде» и выезжая в краткосрочки, он с тоской возвращался домой, привозил видеомагнитофоны, продавал их, получал ломовые деньги, но они не радовали его. Не та это была валюта, совсем не та.

План его был прост и незатейлив. Уехать лет на пять собкором, желательно в Париж или Лондон, там у него были отработанные связи. Два года назад у него начался роман с прелестной англичанкой, дочерью лондонского издателя. Он познакомился с ней в Москве, на даче таинственного московского человека Виктура Луи. Жизнь его была весьма пестрая.

Роман был стремителен, как половодье. Уже два года длилась эта непонятная жизнь. Олег совсем было собрался разводиться с женой, но тут всплыла алмазная бабка, и он понял, что это единственный шанс обеспечить свою будущую жизнь с английской барышней.

Конечно, он мог жениться на ней и так. Высокое положение в московском обществе несколько компенсировало звание советского оборванца на Западе. Но он считал, что у настоящего мужика должны быть деньги. Он не собирался грабить Дашку, он хотел взять себе то, что заработает. Ведь он будет рисковать, вывозя ценности за бугор, может попасть под бдительное чекистское око, когда будет сбывать алмазы. Поэтому он и возьмет свою долю за риск. Тысяч сто, а может быть, сто пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.

Вполне естественно, Тимченко не собирался делиться своими планами с этой гнидой Шориным. Не любил Олег Александра Михайловича, опасался его. Но Шорин мог решить его проблему одним звонком своему всесильному шефу.

В который раз Тимченко посмотрел перекопную баталию.

— Отличная вещь, Александр Михайлович, не понимаю, как Вася бросил ее.

— Мой дорогой Олег, полковника волновали только деньги. Обычные советские дензнаки.

— Вы хотите оставить эту панораму себе?

— Конечно. Знаете, мой отец воевал в Гражданскую. В нашем доме был культ той войны. И у меня остались романтические представления о ней. Когда я включаю этот ящик, мне кажется, что один из бегущих на штурм красноармейцев мой отец.

— Он штурмовал Перекоп?

— Нет. Он воевал на Западном фронте. Вы хотели выпить, Олег?

— А когда я был против?

— Я принесу по рюмочке джина. Не возражаете?

— Вопрос не по делу.

— Понял. Несу.

— Александр Михайлович, неудобно, конечно, в такой день вам мозги пудрить, но…

— Есть просьба? — перебил его Шорин.

— К моему стыду, да.

— Сейчас я принесу выпить, и мы поговорим.

Шорин вышел в кабинет, достал из бара бутылку и два бокала, налил их до половины, вынул из кармана стеклянную трубочку и бросил таблетку в бокал Тимченко.

Олег сидел в кресле, ожидая хозяина.

— Ну, теперь можно и о деле поговорить, — сказал Шорин. — Слушаю вас, мой дорогой.

— Мне так неловко…

— Мы не гимназисты.

— Вы так много сделали, чтобы я стал завотделом…

— Олег, вы нашли другую работу?

— Да нет, хочу собкором в хорошую страну уехать.

Шорин отпил глоток, посмотрел на Тимченко внимательно и насмешливо. «Уехать хочешь. Камушки увезти. Ладно, поможем тебе. Не захотел быть заведующим, уедешь собкором, но без камней».

— Олег, вы знаете, как я к вам отношусь. Два дня назад мне сказали, что есть вакансия зав. корпунктом АПН в Мадриде. Согласнын?

— Еще бы!

— Так тому и быть. А теперь до дна за вашу новую работу.

Они выпили.

— Пойдемте к гостям, — сказал Шорин.

Тимченко тяжело поднялся.

— Что-то я перепил, — вздохнул он, — в сон тянет.

— Так в чем дело? Ложитесь на диване, вздремните часок. А потом опять к столу. Давайте пиджак, повешу на стул.

Из бильярдной выглянул Кролев.

— Что, Саша, готов Олежка?

— Устал немного.

— При таком разгуле любой устанет, — засмеялся Кролев, — сейчас Алика обыграю и пойду доедать.

Шорин отнес замшевый пиджак Тимченко в кабинет. В боковом кармане лежал увесистый кожаный кошелек с ключами. Шорин достал его, сунул в задний карман брюк. Спустился в столовую, где спал, уронив голову в тарелку, Потемкин, а пьяный Виноградов отпаивался кофе. Он посмотрел на Шорина и икнул.

«Обожрались халявщики. Власть партийная. Совесть нации. Один — мелкий взяточник, второй, румяный гомик, пользует балетных мальчиков, а они за звания да выезды делают ему такое, что издателю шведского порножурнала не приснится», — подумал Александр Михайлович.

— Что загрустили, други? — Он широко улыбнулся. — Отдыхайте, скоро перемена блюд.

Шорин перешел на другую половину дома. В небольшой комнате в кресле сидел Ястреб, смотрел телевизор и ел виноград.

— На, — протянул ему ключи Шорин. — Быстрее.

Ястреб расстегнул кнопки, присвистнул.

— Ключи у него — прямо целое депо. Через двадцать минут сделаю.

* * *

Ельцов все-таки поспал. Немного, часа четыре, этого ему хватило, но проснулся он вялым, зарядку делать не стал, а сразу полез под душ. Меняя попеременно горячую и холодную воду, почувствовал, как мышцы снова наливаются прежней силой.

Дядьки дома не было, он уехал по своим таинственным делам. На кухне Юра сварил кофе, сделал бутерброды с баночной югославской ветчиной, большим дефицитом по нынешним временам. Доставал все эти деликатесы дядька, у него было огромное количество знакомых торгашей, готовых в любую минуту помочь бывшему начальнику МУРа.

Ельцов пил кофе, ел бутерброды и прокручивал в памяти вчерашний разговор. Собственно, до чего они договорились? Есть шестерки, есть Ястреб, а за ним стоит главный или главные. Муть какая-то. В армии с Ельцовым служил паренек из-под Омска, так он за обедом все смешивал, второе блюдо вываливал в борщ и заливал туда же компот. На изумленные вопросы, зачем он это делает, парень отвечал просто:

— Все равно все в живот идет.

Нынешняя ситуация здорово напоминала ему обед его однополчанина. В одну миску слились какие-то блатняки, Ястреб, странные менты вроде Витьки Кретова, таинственные отцы нации.

Неужели ему придется жрать всю эту мерзкую похлебку? А зачем ему это надо? Все, что имел, — потерял. Во дворе проходном с какими-то качками дрался. Сколько же можно? Он прописан, деньги есть, работает. Неужели нет у него права отдохнуть? Мишке терять нечего, Игорь Анохин нашел себе новое приключение, дядька с удовольствием занимается личным сыском.

Зачем ему, Юрию Ельцову, влезать в это дело? Он же не правдолюбец. Все здорово ошиблись, считая, что он попал в тюрьму и лишился всего в борьбе за правду. В гробу он эту правду видел. Самолюбие в нем взыграло. Поганое тщеславие: как же так, он не может пробить материал, написанный его мастерской рукой?

Правильно сказал тогда старый очеркист, самое громкое имя газеты:

— Милый Юрик, в наше время смелость заключается не в том, чтобы увидеть и рассказать, а в том, чтобы увидеть и промолчать.

Но он влез в эту игру и отступать больше некуда. Более того, он втравил в опасную историю близких ему людей, а предателем Ельцов не был никогда. К сожалению, отступать поздно, надо переть вперед. Это как в боксе: не знаешь, что делать, — делай шаг вперед, но с ударом.

Ельцов закурил. Первая утренняя сигарете всегда самая вкусная. Больше он ни о чем не хотел думать. Как в спецназе: задача поставлена — ее надо выполнить любой ценой.

Из дома он вышел решительный и злобный. На улице Горького сел в троллейбус, доехал до Пушкинской, перешел на другую сторону и у кинотеатра «Центральный» столкнулся нос к носу со своим бывшим шефом.

Главный редактор был таким же, как и два года назад. Несмотря на летний день — темный костюм, крахмал белой рубашки, дорогой, но скромный галстук, депутатский значок на лацкане.

— Здравствуй, Ельцов, — сановно кивнул головой главный. Но руки не протянул.

— Здравствуйте.

— Вернулся?

— Как видите.

— Дурь из тебя там выбили.

Ельцов усмехнулся.

— Чего молчишь? Обижен. На кого, на партию обижен? Наказали тебя? Да, наказали, но для твоей же пользы. Работаешь?

— Работаю.

Злость медленно поднималась, захлестывая сердце.

— Кем работаешь?

— Тренером.

— Пристроился, значит, на легкие хлеба. А почему на БАМ не поехал или на Тайшет?

— Вы что-то путаете. Тайшет давно построили…

— Не лови меня на мелочах, ишь ты! Тайшет — это иносказательно. Пришел бы ко мне, я тебе помог бы на грандиозную стройку на Диксоне попасть. Повкалывал, трудом смыл пятно, авторитет в коллективе заработал, в партию вступил бы.

К бровке тротуара подъехал «Москвич», из его открытого окна магнитофонный голос Аркаши Северного пропел:

Ведь я институтка,

Я дочь камергера…

— Гадость какая, — сказал главный, — что поют, что слушают! А может, тебе нравится?

— Нравится, очень нравится.

— Не наш ты, я за тобой давно это приметил. Не наш, — печально изрек главный.

— Это точно. Не ваш я. Только, к сожалению, долго сам этого не знал. А то бы от армии закосил да в Африке с автоматом не бегал. Поздно я понял, что не ваш. А на партию вашу я положил с прибором.

Ельцов повернулся и пошел через улицу.

— Гнилой ты! Гнилой! — в спину ему крикнул главный.

Но Ельцов уже перешел улицу. И она, как пограничная река, вновь разделила прошлое и настоящее. На той стороне осталась редакция с бегущей на фронтоне строкой, повествующей, что народ и партия едины, главный редактор с алым депутатским значком на лацкане номенклатурного костюма, утренние мрачные мысли.

Он перешел реку и шагнул в другой мир. И в мире этом стояли у памятника Пушкину «часовые любви», в нетерпеливом ожидании сидели на лавочках хитроглазые пожилые дамы, забавный парень в джинсах играл с ушастой таксой.

— Ушел, оставив за собой выжженную землю, — вслух подумал Ельцов.

— Вы это мне? — повернулась к нему миловидная женщина.

— Нет. Я просто вспомнил Пушкина.

— Что-то я не припоминаю этих строк.

— Я тоже.

Он быстро шел по улице Горького. Миновал ресторан ВТО, Елисеевский и свернул в Козицкий переулок.

Золотой жил на Вахрушенке. Когда-то это был самый жиганский центровой район. Много лет назад, до всяких там революций и прочих неприятностей, купец Вахрушин построил здесь доходные дома. Селился в них небогатый служивый люд, хозяева мелких лавочек. В глухих закоулках бесконечного двора, соединенного арками, жили московские люмпены: мелкие ремесленники, извозчики, трактирные половые, банщики.

Дурная слава была у Вахрушенки. Пережила она революции и войны и осталась все тем же жиганским местом в самом центре столицы развитого социализма.

Золотой жил на так называемом заднем дворе. Ельцов вошел в подъезд, в котором, на удивление, было чисто и не воняло кошками, по стертым каменным ступенькам поднялся на третий этаж. У пятой квартиры лежал ворсистый половик, дверь была аккуратно обита синим дерматином. Старая эмалевая табличка с цифрой пять осталась, видимо, от давних вахрушинских времен. И звонок был старый, такой же, как и на двери его квартиры, и надпись по кругу: «Прошу повернуть».

Юра повернул ручку. Послышались шаги, дверь отворилась. На пороге стоял человек лет семидесяти, белая шелковая майка выгодно оттеняла синь затейливых татуировок.

— Тебе чего, мил человек? — усмехнулся фиксатым ртом пожилой господин.

— Мне бы Виктора.

— А ты кто будешь, любезный?

От голоса его и манер повеяло тюремной этикой.

— Я от Петро.

— Заходи, мил человек.

Ельцов шагнул в чистую прихожую.

— Так чего тебе надо? — снова поинтересовался хозяин.

— Разговор к Виктору имею.

— Нет его дома, я его братан старший. Алексей.

Хозяин коротко и цепко пожал Ельцову руку.

— Юрий.

— Ага. Понял я. Тебя Витек давно ждет. Ты в мае откинулся?

— Да.

— Не торопился к нам, не спешил.

— Беспокоить не хотел солидного человека.

— Это хорошо, что ты жизнь так понимаешь. Но Витька нет. Хочешь, со мной посиди. А хочешь, поищи его в «Яме».

— Я пойду поищу его.

— Иди, милок.

У входа в «Яму» по воскресному дню толпился народ. Очередь заворачивала за угол на начало Столешникова. Но Ельцов уже знал секретный ход. Он вошел под арку, миновал гору пустых ящиков, открыл дверь, обитую жестью, и спустился по ступенькам.

— Ты куда? — возник на его пути человек в грязной белой куртке.

— К своим.

— Кто свои-то?

— Голубев Валька, Тарас…

— Иди.

В зале, как всегда, пахло кислым пивом и табаком. Гул встретил его. Словно собралась толпа покачать права с лагерной администрацией.

— Юрка, здорово!

Навстречу ему шел веселый и добродушный актер Валька Голубев.

— Привет, Валя.

— Ты к нам?

— Я Золотого ищу. Ты его знаешь?

— Естественно.

— Он здесь?

— Вон! — Валька кивнул на столик в углу. За ним сидели трое. — С Усковым и Смолиным в железку заряжает.

Ельцов знал Володю Ускова и Гену Смолина. С ними сидел человек в дорогом светлом костюме.

— Пошли к нам, пока они не отыграют.

И это была правда, беспокоить человека во время игры, особенно такой серьезной, как железка, не полагалось.

За крайним столом за бутафорской колонной сидела вся развеселая компания. Видимо, с деньгами было туговато, судя по пиву и соленой рыбе.

Ельцова встретили добро и весело.

— Что, ребята, с бабками хреново? — улыбнулся Юра, пожимая руки.

— Полный завал, — скорбно ответил карикатурист Джангир.

— Кто у нас?

— Китаец.

Ельцов махнул и возник плосколицый официант.

Через несколько минут стол ломился от пива и закусок. Ельцов с удовольствием сделал первый большой глоток. Пиво было прохладным и свежим. Он взял купатину, покрытую жиром, разрезал ее. Как ни странно, грузинские колбаски были сочными и вкусными.

К столу подошли Усков и Смолин.

— Ну что, — спросил их Джангир, — угадали?

— У него угадаешь, — мрачно ответил Смолин. Сел к столу, взял кружку пива. — Это они тебя распрягли?

Ельцов засмеялся. Он поймал тяжелый взгляд Ускова. Тот тянул пиво и смотрел на него злыми, скошенными к мясистому носу глазами.

«Наверняка колеса глотает», — подумал Ельцов.

Этот человек вызывал в нем неосознанное чувство брезгливости. Его ужимки, блатная феня, нож-выкидуха, которым он пугал пацанов, рассказы о лагерных подвигах напоминали плохой кинофильм об уголовниках.

Усков допил пиво, со стуком поставил кружку на стол.

— За водкой послал? — Он через стол наклонился к Ельцову.

— А тебе какое дело?

— Тише, сука, когда я говорю, — знаменитый нож-выкидуха повис над столом, — я тебя запороть могу.

Ельцов схватил его за руку, сжал, увидел, как побледнело от боли лицо Ускова. Весь стол с интересом следил за развитием конфликта. Нож с грохотом упал на стол.

— Пусти, пусти… — прохрипел Усков.

Ельцов разжал руку и оттолкнул его.

— Куда лезешь, приблатненный? Не хочу ребятам кайф ломать, а то я тебя бы…

Но тут принесли водку. Ельцов посмотрел в сторону стола, за которым сидел Золотой. Тот остался один.

— Ребята, мне с человеком парой слов перекинуться надо.

Он встал и подошел к столу.

— Добрый день.

— Добрый.

За столом сидел человек с чеканным худым лицом, светлыми волосами, расчесанными на пробор. Типичная прическа московских пижонов пятидесятых годов. На нем был легкий серый пиджак и голубая рубашка на трех пуговицах, на пальце левой руки перстень с агатовой печаткой.

— Хотите сыграть? — улыбнулся Золотой.

— Да нет, я к вам с приветом от Петро.

Золотой прищурился, достал из кармана зеленую пачку венгерских сигарет «Кошут», закурил.

— Садись.

Ельцов сел.

— Значит, ты — Юра Боксер.

— А почему Боксер?

— Такая у тебя теперь кликуха, одна на всю жизнь. Я маляву от Петро получил. Ты пришел на зону честным фраером, жил по закону и откинулся, как настоящий бродяга. Мои кенты к тебе со всем уважением. Выпьешь?

— Не хочу ханку жрать.

— А зачем ханку? Мы с тобой хорошего пива выпьем. Хочешь чешского?

— Конечно.

— Вот и поладили. — Золотой щелкнул пальцами.

Подскочил официант.

— Что прикажете?

— Пива чешского. Какое сегодня есть?

— «Праздрой» свежий.

— Давай «Праздрой» и воблы штуки четыре разделай.

— Сделаем в лучшем виде.

— Вот значит как, — засмеялся Ельцов, — а я думал, компания здесь все держит.

— Они держат то, что им дают, — спокойно ответил Золотой. — Прописался?

— Да.

— Работа?

— Порядок.

— Где, если не секрет?

— Да какой же от кента Петро секрет может быть. В спортивной школе «Боевые перчатки» тренером.

— Хорошее дело.

Официант приволок пиво и воблу. Пена в кружках стояла, словно ватная.

— Ну за тех, кто там! — Золотой наполовину осушил кружку. — Тебе, Боксер, Петро говорил, что со мной, как с врачом-венерологом, надо правду говорить?

— Предупреждал.

— Тогда говори, что надо.

— Я, Золотой, тебе привет принес еще от одного кента.

Золотой молчал, вопросов не задавал, ждал, когда Ельцов сам скажет.

— От Махаона я с приветом. Просил пожелать тебе долгих лет и фарта.

Лицо Золотого стало каменным, он спокойно и холодно смотрел на Ельцова. Юра выдержал его взгляд, не отвел глаза. Он не боялся Золотого, мог убить его одним ударом правой, а все блатные примочки он выучил еще в Бутырке, когда сидел под следствием.

— Где же ты, Боксер, нашел Махаона? Что-то понтишь ты. Не с той масти ходить начал.

— Я, конечно, по блатной жизни не в таком авторитете, как ты, Золотой, но на понт никого не беру и фуфель не втюхиваю. Вот… — Ельцов достал из кармана листок. — Тебе малява от Махаона.

Золотой взял бумажку. Недоверчиво, с опаской. Прочел, усмехнулся.

— Значит, партизанит кент. А мне говорили, что он вместе с Жорой Ереванским деревянный бушлат надел. Значит, туфта?

— Вроде того.

— Махаон пишет, что ты мне все на словах передашь. Тогда пошли отсюда. Здесь мусорская помойка. Ссученых много. Ты с ребятами, — он кивнул головой в сторону стола, где сидела компания во главе с Валькой Голубевым, — кентуешься?

— Дружим.

— Они люди правильные, живут по своему закону, к нам не лезут. Пошли.

Золотой встал.

— Подожди, я с ребятами попрощаюсь.

Юра подошел к столу.

— Счастливо погулять, пацаны. Дело у меня, уйти надо.

— Жаль, что уходишь, — сказал Голубев, — а то посидели бы неплохо.

— Скоро увидимся. — Юрий махнул рукой и пошел к выходу, догоняя Золотого.

Они вышли из бара на улицу, залитую солнцем. Золотой оглянулся, не потерялся ли его новый знакомец, и зашагал к Столешникову, у мехового ателье свернул во двор. Здесь среди старых трехэтажных домов росли чудом уцелевшие деревья и кусты акации. Под развесистым дубом стояла одинокая лавочка. Здесь пили, прятались от жен, играли в железку. Здесь коротали время перед открытием «Ямы», сюда шли, когда она закрывалась.

Золотой сел на лавку, достал пачку «Филип Моррис», протянул Ельцову.

— Угощайся.

Юра взял сигарету, посмотрел на двойной угольный фильтр. Такие продаются только в «Березке» на сертификаты серии «Д». Пижоном оказался известный московский вор. Большим пижоном.

— Ну вот, — Витя Золотой затянулся глубоко, выпустил тугую струю ароматного дыма, — теперь говори все, как есть.

Шумел за домами Столешников, из окна соседнего дома радио восторженно вещало об успехах космонавтов, стучал где-то компрессор дорожников, день уходил.

Ни разу Золотой не перебил его, не задал ни одного вопроса, сидел тихо и смолил американское курево.

— Я тебя понял. Ответ сейчас дать не могу. Но на меня можешь рассчитывать. Давай прощаться, мне с солидными людьми встретиться надо.

Они попрощались. Пожали руки и разошлись.

* * *

Ельцов-старший ушел из дома в десять, когда Юрий еще спал. Игорь Дмитриевич не стал его будить. Сегодня он должен был встретиться с двумя людьми. Все эти дни он через друзей, оставшихся в милиции, узнавал о генерале Болдыреве. Выяснить удалось немного. Болдырев числился в оргинспекторском управлении министерства на должности старшего инспектора МВД по особо важным поручениям. У него была группа сотрудников.

Болдырев именно числился, а не служил, так как начальнику управления не подчинялся, выполнял особые задания руководства. Какие — никто толком не знал, но начальник отдела «А» МУРа, который при Ельцове был простым опером и считал полковника своим учителем, рассказал любопытные вещи. Агентура, обычная и камерная, сообщала ему о разгонщиках с милицейскими удостоверениями.

Он даже показал одно донесение камерной разработки, в котором источник, занимающийся совсем иным объектом, приводил разговор бывшего замдиректора ломбарда. У этого человека были изъяты крупные ценности во время обыска, а сам он для допроса был доставлен на Советскую площадь, где под вывеской Московского городского штаба народных дружин сидела какая-то группа, которая его долго допрашивала. В основном интересовались знакомыми, располагающими большими ювелирными ценностями.

В трех комнатах на Советской площади сидели люди, подчиненные непосредственно генералу Болдыреву.

О самом генерале Ельцов узнал от своего приятеля, бывшего начальника МУРа Володи Корнеева — он теперь работал в Главном управлении уголовного розыска. Болдырева вытащил из Реутова всесильный помощник министра Щелокова. Он сразу же был посажен на генеральскую должность.

— Ты же знаешь, Игорь, — сказал Корнеев, — у нас лезть в чужие дела не принято, но одно скажу: ни о каких результатах его группы в министерстве ничего не известно. Слухи ходят самые фантастические. Живет он хорошо. Лучше любого нашего генерала. Связи огромные. Каждую субботу парится в бане с очень большими людьми. Темный он человек, Игорь, очень темный. Ты помнишь дело Веретенникова?

Как он мог забыть это странное непонятное дело, из-за которого ему почти на два года задержали присвоение очередного звания.


Ретро, 1949 год

Был тогда Ельцов еще майором. Утром его вызвал начальник МУРа:

— Ограбили квартиру балерины Гельцер, поезжай в отделение, ознакомься с документами и начинай работать. Дело деликатное. Гельцер бывает на всех кремлевских приемах. До ноябрьских праздников осталось двадцать дней, уложись в этот срок.

Кража эта показалась Ельцову странной. Вор проник в квартиру, открыв входную дверь, все три сложных замка. Эксперты, изучившие их, не нашли никаких видимых повреждений и царапин. Значит, дверь открывали «родными» ключами. Вор шел явно по наводке. Он точно знал, где лежат драгоценности. Секретер красного дерева — там балерина хранила свои бриллианты, кстати огромной цены, особенно диадема, подаренная ей президентом Франции, — также был открыт ключом. Никаких повреждений на полированной поверхности секретера обнаружено не было. Вор взял драгоценности, шубу из чернобурых лис, норковый палантин и соболью накидку.

Балерина отдала сыщикам несколько фотографий, на которых четко были видны некоторые украшения. Все обстоятельства указывали на человека, близкого к семье балерины. Ельцов приказал операм трясти всех знакомых артистки, а сам решил заняться отработкой мехового следа.

И тут ему пошла масть. Вечером, в шестом часу, позвонил Семен Аркадьевич Ревзон, директор комиссионки на Сретенке.

— Игорь Дмитриевич, знаю всю сложность вашей работы, загруженность, но лучше бы вы подъехали ко мне.

— А вы намекните, Семен Аркадьевич, о чем разговор пойдет. Скажите эзоповым языком.

— О зверушках посоветоваться с вами хочу, о небольших таких, в вольерах они сидят.

— О чернобурках?

— Именно, — обрадовался Ревзон.

— Еду.

Семен Аркадьевич Ревзон два года назад попал в беду. На него попер вернувшийся из Дорлага гопстопник Борька Чумаков по кличке «Чума». Из приблатненных сретенских пацанов он сколотил шайку, и они начали запугивать торгашей, беря с них дань.

Директор комиссионки, по прикидкам Борьки, был, конечно, миллионером, поэтому шпана объявила ему сумму в пятьдесят тысяч, иначе пообещали переломать ноги, а дачу сжечь.

Вот с этой бедой и прибежал Ревзон к Ельцову, с которым пару раз встречался в квартире смешной инженю из Детского театра. Майор выслушал перепуганного коммерсанта и поехал к Чуме, которого по роду службы знал как облупленного.

Дверь в квартиру гражданина Чумакова была открыта, Борька сидел на кухне, ел селедку с картошкой и запивал пивом. Ельцов явился ему, словно тень отца Гамлета из бессмертного творения Шекспира. Майор вошел в кухню, схватил Чумакова за волосы и пригнув голову, поводил лицом по тарелке с селедкой, потом скрутил ему ухо и вывел во двор, где собралась вся его кодла, и при всех набил ему рожу.

Уходя сказал:

— Если еще раз услышу о ваших художествах, всем ноги переломаю, а потом посажу.

Потом он узнал, что Чумаков от позора уехал в Калинин к сестре, а его приблатненная братва рассыпалась. Ревзон с той поры считал Ельцова своим спасителем и всячески старался угодить ему.

Семен Аркадьевич ждал его у входа в магазин. Он привел опасного гостя в свой кабинет, открыл шкаф и вытащил чернобурую шубу.

— Вот, Игорь Дмитриевич, продал мне ее один человек за полцены. Вещь хорошая, я взял, подумал, поставлю ее на комиссию, продам, наживу немного.

— Это сколько же «немного» получится, Семен Аркадьевич?

— Тысячи две, может, три.

— Так почему не стал продавать?

— Из-за подкладки.

— А что в ней особенного?

— В самом неприметном месте есть монограмма.

— А ну-ка покажите.

Ревзон расстелил шубу на столе, распахнул ее и чуть вывернул рукав. Две вытертые от времени, вышитые золотом буквы — Е и Г — отчетливо просматривались на подкладке.

— Шубка-то краденая, Семен Аркадьевич, придется мне ее изъять.

— Я как чувствовал, как чувствовал, поэтому сразу деньги не отдал и вам позвонил.

— Когда вы должны передать деньги?

— Сегодня в семь у Бороды.

— В ресторане ВТО?

— Именно так.

— Кому?

— Павлу Сергеевичу Веретенникову, бывает там такой театральный деятель.

— А вы часто бываете в этом ресторане?

— Завсегдатай, — с гордостью ответил Ревзон.

— Давно ли там этот Веретенников появился?

— Да больше года. Его все знают, человек он широкий. Любовница у него актриса Мелентьева.

— Серьезный господин. А адреса или телефона его не знаете?

— Да он у Мелентьевой живет на Малой Бронной. Что мне делать, Игорь Дмитриевич?

— А ничего особенного. Берите деньги и в ресторан. Как их передадите, сразу исчезайте.

— Простите, Игорь Дмитриевич, а деньги? Сумма-то немалая.

— Деньги получите после окончания следствия. Все до копейки. Мы их задокументируем, дадим вам расписку. А пока, Семен Аркадьевич, чтобы не дай бог вас за скупку краденого не привлекли, садитесь и пишите на мое имя обо всем, что рассказали.

…Зал ресторана перекрыли плотно. Лучшие муровские опера расселись за разными столиками. Ельцов наблюдал за Ревзоном, у этого человека был подлинный талант агента.

Он сидел за столиком у окна в конце зала, шутил с официанткой, весело пикировался со знакомыми за соседним столом. Вдруг он откинулся на спинку стула, вытащил носовой платок и вытер лысину. Это был условный знак.

В зал вошел высокий, барственного вида человек, одетый в прекрасно сшитый костюм из синей жатки. Он дружески поздоровался с директором ресторана, которого вся театральная и гулявая Москва звала «Борода» из-за смоляной кинжальной бороды, раскланивался со знакомыми.

Ревзон замахал Веретенникову рукой, и тот сел за его стол. Семен Аркадьевич налил ему рюмку коньяка, они выпили. Ревзон положил на стол завернутую в плотную бумагу пачку денег. Павел Сергеевич, не считая, спрятал ее в боковой карман пиджака.

Как было оговорено, к их столу подошла официантка.

— Семен Аркадьевич, не знаю, как вас и просить об этом…

— Что такое?

— Так неудобно…

— Да говорите, моя дорогая.

— Шубку мне котиковую принесли, а я не знаю, сколько она стоит на самом деле.

— Где шубка-то? — Ревзон встал.

— На втором этаже.

— Пойдемте, скажу вам всю правду.

— Вот спасибо.

— Я скоренько, — обратился он к Веретенникову и вышел вместе с хорошенькой официанткой.

Веретенников налил себе коньяка, уселся удобно. Ельцов подошел к нему сзади и положил руку на плечо

— Не дергайся, падло, уголовный розыск, руки на стол.

После того как в МУР привезли заплаканную Мелентьеву и изъятые палантин и норковую шубу, Веретенников сказал:

— Ни о каких бриллиантах ничего не знаю. Все три шубы купил с рук, возле меховой комиссионки в Столешниковом, у усатого человека в черном кожаном пальто и кепке букле. Больше мне сказать нечего.

— Отправьте его в камеру, пусть подумает, — распорядился Ельцов и пошел в другой кабинет, где навзрыд рыдала звезда московской сцены.

— Надежда Николаевна, — Ельцов присел на край стола, закурил папиросу, — мы с вами должны найти выход из этой трагической ситуации. Я, милая моя, верю, что к краже шуб у народной артистки СССР Екатерины Гельцер вы не имеете никакого отношения. Но, выходит, в вашем доме хранилось краденое, а это уголовно наказуемо.

— Я не знаю… не знаю я… — с интонацией Катюши Масловой произнесла актриса.

— Я вам верю, но поверит ли следствие и суд, вот в чем вопрос. Давайте сделаем так: вы нам скоренько поведайте, куда Веретенников дел бриллианты, а я гарантирую, что вы пойдете как свидетель. Более того, ни в театре, ни ваши друзья ничего не узнают.

— Это правда? — внезапно звучным голосом спросила актриса. Слезы стремительно высохли на ее лице.

— Конечно, правда. Зачем нам, людям, поставленным государством на защиту граждан, преследовать любимицу московских зрителей? Но вы должны нам помочь.

— Что я могу сделать? — Актриса достала из сумочки пудреницу, провела пуховкой по лицу.

— Где бриллианты, моя хорошая?

— У меня их нет, Веретенников отвез все к ювелиру.

— Кому?

— Мохову Анатолию Васильевичу. Он в Столешниковом живет.

— Вот и спасибо. А теперь вас домой проводят. Валерьяночки выпейте и поспите.

Мохова Ельцов знал хорошо. Темный человек, темный и неуязвимый. Несколько раз МУР и ОБХСС пытались привлечь его к ответственности за бриллиантовые дела, и каждый раз какие-то неведомые, но могущественные покровители отмазывали его. Взять Мохова можно было только на краденых вещах.

Они подъехали к его дому около полуночи. Несмотря на позднее время, в Столешниковом толкался народ. В это время в переулке было всегда людно и весело. Встречались знакомые, назначались свидания.

У комиссионки оперативники свернули под арку и подошли к пятиэтажному дому в глубине двора. Окна в квартире Мохова светились ярко и празднично.

На дверях подъезда сохранилась еще табличка с номерами квартир и фамилиями жильцов. Мохов жил в восьмой, а под ним в квартире шесть некий Серков Л.Г.

Ельцов прочитал список жильцов и сказал оперу:

— Вы на некоторое время станете гражданином Серковым Л.Г.

— Понял вас, Игорь Дмитриевич, — засмеялся опер, — я уже Литваком на Тишинке был.

— Значит, такая ваша судьба.

Опер надавил на кнопку звонка. Послышались шаги, и недовольный голос за дверью спросил:

— Кто там, в такую поздноту?

— Анатолий Васильевич, вы уже простите меня, — плаксиво засуетился оперативник, — у меня в ванной потолок протек.

— Как это?

— Наверно, у вас труба лопнула. Квартиру заливает.

— Подождите, я посмотрю.

Несколько минут в квартире было тихо. Потом снова послышался голос хозяина:

— У меня все сухо.

— Может быть, вместе посмотрим, я хоть трубу перекрою, а то за ночь всю квартиру зальет.

— А вы умеете? Впрочем, что я спрашиваю, вы же инженер.

Послышалось щелканье отпираемых замков. Дверь приоткрылась.

Ельцов толкнул створку, шагнул в переднюю.

— МУР, Анатолий Васильевич.

Высокий седой человек в теплых домашних брюках и бархатной куртке, прищурившись, глядел на Ельцова.

— Значит, Игорь Дмитриевич, вы меня ночью побеспокоили. Видимо, у вас и ордерок есть?

— Есть. Ордерок есть на обыск в вашей квартире, так что предлагаю добровольно выдать ценности, которые вам передал Веретенников.

— А почему вы думаете, что он мне что-то передал?

— Опираясь на его показания, Анатолий Васильевич. — И обратился к оперативнику: — Зови понятых.

— Не надо, — резко сказал Мохов.

— Чего не надо?

— Понятых.

— Почему?

— Я готов добровольно передать ценности, которые мне принесли для оценки.

— Вот и ладушки. Я всегда считал вас умным человеком. Только вам придется проехать с нами на Петровку и все задокументировать.

— Хорошо, я только оденусь.

Мохов пошел в комнату, за ним оперативник.

Пока хозяин собирался, Ельцов обошел квартиру. Мохов жил в двух комнатах, третья была приспособлена под мастерскую.

— Так где же ценности? — обернулся Ельцов к Мохову.

Ювелир подошел к сейфу с затейливыми узорами на дверце и сказал:

— Выйти я вас просить не могу, но хотя бы отвернитесь.

Ельцов засмеялся и отошел к окну.

За его спиной куранты сейфа сыграли «Коль славен наш Господь». Потом крышка захлопнулась. Ельцов повернулся. Мохов поставил на стол серебряную шкатулку редкой красоты, усыпанную красными, сиреневыми и голубыми камнями.

Ельцов открыл шкатулку, в свете люстры драгоценные камни заиграли дьявольским светом.

— Нравится? — поинтересовался за его спиной голосом змея-искусителя Мохов.

— Красиво.

— И только? — ахнул ювелир. — Когда Веретенников принес их мне на оценку…

Он не успел договорить, в прихожей раздался звонок.

— Поздно гостей принимаете, Анатолий Васильевич. — Ельцов достал пистолет.

В комнату заглянул оперативник.

— Впустить?

— И сразу к стене.

Открыли дверь.

В квартиру вошел невысокий человек в коричневом ратиновом пальто с бобровым воротником и пыжиковой шапке.

— Уголовный розыск, — отчеканил опер, — попрошу документы.

— Ты что? — рявкнул гость, — с ума сошел? — Говорил он с легким кавказским акцентом. — Я полковник МГБ Нагиев.

— Документы.

Нагиев не спеша расстегнул пальто, в прихожей резко запахло одеколоном «Шипр», вынул из нагрудного кармана красную сафьяновую книжечку с гербом и буквами МГБ.

— Ты знаешь, кто я?

— Сейчас узнаем. — В прихожую вышел Ельцов с ларцом в руках.

Полковник впился взглядом в шкатулку, словно хотел ее сожрать.

«Видел он ее, — догадался Ельцов, — наверняка видел». Он передал ценности оперативнику, взял удостоверение.

— Значит, вы полковник Нагиев Исса Магомедович, а я замнач отдела МУРа майор Ельцов.

— Слушай, ты что здесь делаешь, а? — Полковник засунул руки в карманы брюк. — Что тебе надо, а?

— Я провожу выемку ценностей, украденных у народной артистки СССР Екатерины Гельцер.

— Ты знаешь, кто я?

— Вы полковник Нагиев.

— Я начальник секретариата заместителя министра госбезопасности Кобулова. Немедленно вон отсюда, слышал, майор, а не то в момент старшиной станешь.

Возможно, будь он один, Ельцов плюнул бы на все и ушел, тем более он знал, чту значит связаться с людьми одного из братьев Кобуловых, о которых в Москве ходила мрачная слава.

Но он был со своими людьми и уйти, послушавшись этого коротышку, — значит навсегда потерять уважение подчиненных.

— А вы, товарищ полковник, на меня не орите. Не надо. Я сюда не водку пить приехал, а исполнять свой служебный долг. И я его исполню, независимо от того, нравится вам это или нет, — резко сказал Ельцов. — Вам прекрасно известно, что согласно инструкции МГБ СССР я обязан вас задержать и отправить на Петровку, а позже, если вы, конечно, не соучастник, отпустить вас и направить рапорт на имя высшего начальника.

— Ты мне грозишь?! — фальцетом выкрикнул Нагиев.

— Нет. Я дело свое делаю, попрошу сдать оружие и документы.

Конечно, на Петровке полковника сразу отпустили, он даже объяснения не написал. Только успели оформить изъятые ценности, допросили Мохова, идеально оформили все документы, как Ельцову позвонил порученец начальника.

— Игорь Дмитриевич, срочно к комиссару, в форме.

Ельцов быстро переоделся и зашагал к начальству.

Порученец Овчинникова, лейтенант Коля Сергеев, сочувственно замотал головой, одернув китель, приоткрыл дверь и доложил бесстрастно:

— Майор Ельцов прибыл.

За столом начальника МУРа сидел брюхатый генерал-лейтенант в форме МГБ. Ельцов сразу узнал его оплывшую морду. Это был замминистра госбезопасности Богдан Кобулов.

— Товарищ заместитель министра… — начал Ельцов.

— Ты што? А? — стукнул генерал волосатым кулаком по столешнице. — Ты кого арестовать хотел? А? Овчинников, — Кобулов повернул голову к стоявшему у окна комиссару, — где ты такие кадры откапываешь?

— Товарищ заместитель министра, майор Ельцов фронтовик, один из лучших оперативных работников МУРа, вы сами за ликвидацию бандгруппы Парамонова вручали ему орден «Знак Почета».

— То-то мне его рожа знакома. — Кобулов достал «Казбек», закурил. — Ну? — повернул он голову к Ельцову.

На стойке воротника висели жирные брыли, поэтому генерал не двигал шеей, а поворачивался всем корпусом.

— Ну? — повторил он.

— Товарищ генерал-лейтенант, мы проводили изъятие ценностей, похищенных у народной артистки СССР Екатерины Васильевны Гельцер, у гражданина Мохова.

— Кража ценностей доказана, Овчинников?

— Так точно, преступник задержан.

— Дальше.

— Во время оперативных действий в квартиру пришел полковник Нагиев. Он не представился, стал угрожать нам вашим именем, требовать, чтобы мы нарушили закон. Я посчитал, что этот гражданин имеет цель скомпрометировать вас, товарищ генерал, и задержал его для выяснения.

— Как это «скомпрометировать»? — рявкнул Кобулов.

— Он сразу же стал угрожать нам, пытался защитить задержанного, все это он выдавал за ваше распоряжение.

Генерал расстегнул крючки на воротнике кителя, достал новую папиросу, но не закурил, а начал вертеть ее в руках. Его короткие, покрытые волосами пальцы смяли папиросу. Он достал новую, прикурил. Черные глаза из-под оплывших век смотрели на Ельцова угрожающе и зло.

— Сколько вас было у Мохова?

— В квартире, товарищ генерал?

— Нет, в сортире, — хохотнул Кобулов.

— Четверо, товарищ генерал.

— Рапорта где?

— В деле, товарищ генерал.

Кобулов открыл папку, достал рапорта, пробежал их глазами.

— Ишь ты! Сговорились, а?

— Никак нет, товарищ генерал.

Кобулов порвал рапорта, бросил их в корзину.

— Где ценности и задержанные?

— Ценности в сейфе, товарищ Гельцер приглашена для опознания, задержанные в КПЗ.

— Ценности старухе верните, а задержанных я заберу. У нас к ним есть свои претензии. А ты, майор, иди служи дальше. Ты аттестован по МГБ или милиции?

— Майор милиции, товарищ генерал.

— Ладно, иди, молодец, быстро кражу поднял. А про Нагиева забудь и людям своим скажи об этом.

Но на этом все не закончилось. Мохова нашли отравившимся в своей квартире. Как ни старались оперативники, ничего в ней не обнаружили. Труп Веретенникова объявился в лесу под Коломной, когда стаял снег. Такие находки в милиции называют подснежниками.

Актрису Мелентьеву сбила насмерть неизвестная машина, прямо у входа в Театр драмы.

А в пятьдесят пятом, когда Ельцов уже стал подполковником и замначальника МУРа, он на Даунгеровке заловил налетчика-мокрушника Никанорова. Деваться Никанорову было некуда, на нем висело четыре убийства, совершенных с особой жестокостью, и он понимал, что его все равно прислонят к стенке. Поэтому и признался, что на квартиры богатых людей, имевших дорогие вещи, его наводил полковник Нагиев.

Никаноров и еще двое переодевались в форму МГБ в конспиративной квартире на улице Воровского, там же Нагиев давал им эмгэбэшные документы. Они приходили с ордером на арест и обыск, изымали ценности, а хозяев вывозили в песчаный карьер и расстреливали.

Потом, на конспиративной квартире, Нагиев забирал все драгоценности, а остальное барахло — меха, отрезы, пальто и костюмы они делили между собой.

Драгоценности уходили на самый верх, начальству.

Трупы из карьера забирал старшина из МГБ и отвозил в крематорий.

Ельцов задокументировал рассказ Никанорова, а потом начальник Главного управления Уголовного розыска сказал ему:

— Ты, Ельцов, сыщик классный, но об этом забудь, не наше это дело. Рапорт твой я в КГБ отправил, пусть чекисты со своими разбираются.

Потом следователь из военной прокуратуры, который вел дело Нагиева, рассказал ему, как братья Кобуловы вербовали уголовников и те по их наводке грабили и убивали людей, прикрываясь удостоверением МГБ.

* * *

Все это Игорь Дмитриевич вспомнил, пока ехал от дома до Трубной площади. Он пристроил машину на стоянке, рядом с домом Политпросвещения, вылез, огляделся. Город словно качался в утреннем мареве. Солнце еще не начало припекать, было по-утреннему ласковым. Свет его подновил облупленные стены старых домов, залил золотом бульвар.

Нет, не зря сегодня он вспомнил старую историю. Не зря. Все повторяется и будет повторяться, потому что алчность бессмертна. Конечно Болдырев — это сегодняшний Нагиев. И работает он на людей крутых и сановных. Иначе кто бы разрешил ему создавать под эгидой МВД специальную группу.

Игорь Дмитриевич вошел под арку дома и едва увернулся от несущегося на велосипеде пацана лет десяти. Он успел только заметить азартно вытаращенные глаза и закушенную губу юного гонщика. Пролетел велосипедист и скрылся за углом, и Ельцов позавидовал ему. Счастливому и радостному в это отличное летнее утро.

В подъезде дома, где жил Кретов, пахло залежавшимся сукном, нафталином и бумажной трухой. Лифт работал, и, как ни странно, стены его были без наскальной живописи.

Ельцов поднялся на четвертый этаж, взглянул на номер квартиры и нажал кнопку звонка. Тихо. Ни звука.

Тогда он постучал кулаком в дверь и прислушался. Заливисто затявкала собака, потом послышались тяжелые шаги.

— Кто? — спросил хриплый голос за дверью.

— Свои, Витя, свои.

Скрипнул замок, и распахнулась дверь. На пороге стояло некое подобие человека, в синих семейных трусах, грязной майке, с разбитым опухшим лицом.

— Вы Кретов?

— Я, товарищ полковник.

— Значит, узнал меня?

— Так точно, вы начальник МУРа полковник Ельцов.

— Ну что же, тогда можно сразу перейти к делу. Я могу войти?

— Конечно. Только пойдемте на кухню, у меня в комнатах…

— Понятно.

Ельцов прошел на кухню — чистую и прибранную и сел на табуретку, похожую на трехногого паука. Косматый маленький песик подскочил к нему, поставил лапы на его ногу.

Ельцов наклонился и взял собачку на руки.

— Ну что, хороший мой? Что?

Песик преданно заскулил и начал облизывать щеку полковника.

— Славный у тебя пес, Кретов. Любит тебя?

— А кому же еще меня любить, товарищ полковник? — Когда заговорили о собаке, голос Кретова стал нежным и мягким.

— Хорош! — Ельцов внимательно посмотрел на опухшую разбитую рожу Витьки. — Хорош. Такое лицо, братец Кретов, в штанах носить надо. Что, асфальтовая болезнь?

— Упал я вчера.

— Ишь, как у тебя руки-то трясутся. С острова Большой Бодун приехал?

— Было дело.

— Похмелись, иначе умрешь, не дай бог.

— Нечем, — жалобно выдохнул Витька.

— Стакан есть?

— Конечно.

— Давай.

Кретов открыл шкафчик над газовой плитой, вынул из него стакан, поставил на стол.

Ельцов взял его в руку. На удивление, стакан оказался безукоризненно чистым. И вообще эта прибранная кухня, чистая посуда, незахламленный коридор никак не вязались с внешним видом хозяина.

Ельцов достал из кармана пиджака фляжку коньяка. Кретов смотрел на нее не верящими своему счастью глазами и шумно сглатывал слюну, двигая кадыком.

Ельцов налил полный стакан, поставил фляжку на стол.

— Прими, страдалец.

У Витьки так тряслись руки, что он не мог поднять стакан. Он подвинул его к себе, наклонился и сделал первый небольшой глоток, откинулся, закрыл глаза. Горло перехватил спазм. Все внутри протестовало, не хотело принимать жгучую жидкость

— Ты, братец Кретов, видать здорово огорчил организм. Не хочет он принимать коньячок-то, — брезгливо сказал Игорь Дмитриевич.

Наконец кадык на шее Кретова перестал дергаться и он открыл глаза.

— Ну что, прижилась?

Витька не ответил, только вздохнул облегченно. Руки немного успокоились, и он взял стакан и выпил остальное. Постепенно лицо его разгладилось, глаза пояснели, голос обрел звучность и покой.

— Вы извините меня, товарищ полковник, я пойду переоденусь.

— Валяй, Витя, валяй.

Послышался шум воды в ванной, потом шлепающие шаги по коридору. Собачка убежала вслед за хозяином, и Ельцов остался один в этой странной кухне.

Во дворе заиграл аккордеон. Голос его, щемящий и добрый, уверенно выводил забытую мелодию фокстрота «Гольфстрим». Когда-то, очень давно, он танцевал под эту музыку в ресторане «Аврора», и его дружок, лучший ударник Лаце Олах, взрывался внезапно немыслимым брейком и подмигивал ему весело. Он танцевал с барышней по имени Ира. У них тогда только наметился стремительный роман. Господи, как все это было давно. Ира, ресторан «Аврора», ночные московские улицы, по которым он провожал прелестную молодую женщину.

— Я готов, — сказал за его спиной Кретов.

Голос его разорвал зыбкую паутину воспоминаний и вернул Игоря Дмитриевича обратно, на кухню странной квартиры. Ельцов посмотрел на Кретова, тот побрился, надел чистую рубашку, старенькие брюки были аккуратно выглажены. Другой человек вошел на кухню, совсем другой.

— Я пришел к тебе, братец Кретов, чтобы задать один вопрос и дать совет.

— Я слушаю, — упавшим голосом ответил Кретов и показал на фляжку с коньяком.

— Кто вас наводил? — резко, словно выстрел, прозвучал вопрос Ельцова.

— Я… Да…

— Смотри мне в глаза! — рявкнул полковник.

Собачка у ног Витьки испуганно тявкнула.

— Боюсь я, понимаете… не знаю.

— Не знаешь или боишься?

Пауза повисла на кухне. Тяжелая, гнетущая.

— Зачем вам? — тихо спросил Кретов.

— Если спрашиваю, значит, надо, Кретов. Надо. Да ты не межуйся, вспомни, что на пленку наговорил, тебе этого за глаза хватит.

— Боюсь я, — не сказал, а выдохнул Кретов.

Ельцов налил ему полстакана.

— Пей, как солдат перед атакой.

Кретов выпил, зажмурился, вздохнул облегченно.

— Кто наводил, Кретов?

— Макаров, — сказал Витька, словно груз сбросил.

— Кто это?

— Ювелир. Он на Горького в доме шесть живет.

— Ну вот видишь, а ты боялся, — усмехнулся Ельцов. — Теперь мой тебе совет. Кореша твои бывшие, милиционеры-разгонщики, когда их за задницу возьмут, тебя, как свидетеля опасного, замочат и собачку не пожалеют. Понял?

Витька наклонился, поднял пса, прижал его к груди.

— Так что же мне теперь делать, товарищ полковник?

— Вот тебе адрес. Под городом Пено в Калининской области мой товарищ лесничим работает. Я звонил ему, он о тебе знает, даст работу и крышу. Только линяй немедленно. Бери расчет и в понедельник мотай из города. А к Новому году, если захочешь, — вернешься. Понял?

— Спасибо, товарищ полковник.

— Не за что, не на курорт отправляю. Спасай своего песика.

Ельцов потрепал собачку по лохматой голове. Встал и ушел.

Он вышел в колодец двора, поднял голову, посмотрел на окна квартиры Кретова. Тот глядел на него с четвертого этажа. Ельцов повернулся и двинулся к арке.

* * *

Витька Кретов проводил взглядом бывшего начальника МУРа и допил остатки коньяка. Конечно, можно было побежать к Болдыреву и все рассказать, но ведь есть пленка. Прикупил его гад Анохин. Крепко прикупил. Теперь ему деваться некуда. Полковник Ельцов — человек солидный: если сказал, что линять надо, значит, в цвет.

Не знал Ельцов, что Витьку на той неделе выгнали с работы, он еле-еле уговорил начальство на обтекаемую запись в трудовой книжке: «По собственному желанию». Нажрался он и спал на посту, а проверяющий, сука, застукал. В пятницу он получил расчет, нажрался опять, конечно, но полтинник у него остался.

Витька быстро собрался, взял Малыша и поехал в Марьину Рощу на Стрелецкую улицу. Там, в гараже покойного дядьки, стоял новенький «запорожец», который Кретов успел закупить во время службы в группе Болдырева. Ни один человек не знал об этой машине. Ни бывшие коллеги, ни друганы из «Ямы». Не надо было им знать об этом.

Витька открыл гараж, сел в машину, повернул ключ зажигания. Двигатель заурчал басовито и успокаивающе.

— Ну что, Малыш, поедем. Там лес, озеро, тебе хорошо будет.

Витька выжал сцепление, воткнул заднюю передачу и выехал из гаража.

* * *

Игорь Дмитриевич был полностью уверен, что Кретов не побежит к Болдыреву. Он хоть и алкаш, но не дурак. Пленка легла между ним и его бывшими корешами. Не пойдет он к ним. И из Москвы подорвет наверняка. Не за себя бояться будет, а за собачку свою. Она у него и семья, и друзья. Единственное счастье в его испоганенной жизни.

Теперь Ельцову мог помочь только Гриша Певзнер по кличке Диамант. Бывший его агент, надежный и проверенный, Гриша работал с Ельцовым много лет, человек он был не бедный, поэтому те копейки, которые платили секретным сотрудникам, ему были не нужны, следовательно, никаких проверок агента не было. Когда Игорь Дмитриевич уходил из МУРа, он уничтожил неучтенное оперативное дело Певзнера.

Григорий Исаевич здорово помог Ельцову в деликатных делах, связанных с золотом и драгоценными камнями. Он давно отошел от дел, правда, иногда шустрил по мелочи, но это скорее была дань устоявшейся привычке спекулянта-ветерана, чем серьезное занятие.

Семья его уехала в Израиль, а он остался, не смог бросить двух своих кошек. Так Гриша говорил всем, а на самом деле не хотел менять сытую, обеспеченную долгими годами риска старость на неведомую заграничную жизнь. В Москве у него была неплохая квартира на улице Кирова и маленькая дачка в селе Глухово, рядом с Ильинским.

По субботнему времени дорога была почти пустой, и Ельцов миновал Раздоры, Барвиху, Жуковку, свернул к Ильинскому и въехал в Глухово. Дачку, вернее, маленький одноэтажный бревенчатый домик, плотно зажатый с двух сторон деревянными домами с резными наличниками, нашел сразу.

Ельцов оставил машину около магазина и пошел пешком. Гриша был дома. Дверь на террасу и окна распахнуты настежь. На пороге сидела пестрая кошка и старательно умывалась.

— Григорий Исаевич! — крикнул Ельцов. — Григорий Исаевич!

— Кто меня? — задребезжал Гришин дискант. — Кто?

Он появился из-за дома с огромной лейкой в руке, прищурился, закрыл ладонью глаза.

— Батюшки мои, вот нежданный гость. Игорь Дмитриевич, заходите, посмотрите мое имение.

Гриша поставил лейку, вытер ладони о джинсы и с протянутой рукой зашагал к Ельцову.

— Давненько не виделись, давненько.

— А ты, Григорий Исаевич, стал сельским жителем.

— Пойдемте, дорогой полковник, я вам свое богатство покажу.

Участок был хоть и небольшой, но ухоженный. На грядках крутились поливальные установки, разбрызгивали воду. Солнце преломлялось в брызгах маленькими радугами. Порядок царил на участке.

— Никогда бы не подумал, Григорий Исаевич, что у вас откроется талант садовода, — сказал с одобрением Ельцов.

Он оглядел ровные грядки, ухоженные яблони, чистенького загорелого Певзнера и позавидовал ему. Жизни этой спокойной позавидовал, тишине, радости на лице его бывшего агента.

Гриша Певзнер, садовод и любитель кошек. Прямо анекдот.

— Пошли в дом, Игорь Дмитриевич, окрошкой угощу, клубничкой своей, кваском домашним.

Гриша сноровисто накрыл стол на террасе. Окрошка действительно оказалась дивной, квас ягодный бил в нос, куда там шампанское. За едой обменивались незначительными новостями. Хозяин, несмотря на показную радость, был внутренне напряжен. Он точно знал, что не из-за окрошки и кваса приехал к нему бывший начальник МУРа. За чаем с домашним вареньем Гриша, наконец, спросил Ельцова:

— Какое дело у вас ко мне, Игорь Дмитриевич?

— А без дела я заехать не могу?

— Не в ваших правилах.

— Это точно. Ты, Григорий Исаевич, ювелира Макарова знаешь?

— Да кто ж его из деловых не знает? Сволочь редкая. Как говорят блатники — клиент прохладной жизни.

— Значит, любит на чужом горбу в рай въехать?

— Не то слово.

— Ты с ним в каких отношениях?

— В самых шоколадных, потому что общих дел не было. Ничего не делили. Я ему сбрасывал товар, он давал мне мою цену, и разбегались.

— Григорий Исаевич, голуба моя, — Ельцов достал трубку, раскурил, — помоги мне.

— Вам или конторе вашей бывшей?

— Мне лично, я ведь нынче лицо частное.

— Частное, — расхохотался Гриша, — милый вы мой, не бывает бывших сыщиков, это не профессия, а судьба.

— Прав, Григорий Исаевич, прав.

— Так что сделать надо?

— Поехать к Макарову, показать фотографию изделия, дать телефон продавца. Конечно, он спросит, почему ты сам не покупаешь. Ответишь, просто, мол, нет у меня таких денег.

— А что за вещь?

Ельцов вынул из кармана фотографию, протянул Грише. Тот взял, достал очки, изучил внимательно.

— Неужели она, Игорь Дмитриевич?

— Она, она.

— Да, таких денег у меня нет и не было.

— Ты с него долю за подвод получи.

— Это уж будьте уверены, не фраернусь. Вот спасибо, дали и мне заработать. Только не за этим вы, Игорь Дмитриевич, приехали, совсем не за этим. В цвет?

— Правильно угадал. Не буду скрывать от тебя, мне нужно, чтобы Макаров увидел эту вещь и с хозяином от твоего имени связался. Все. Твоя миссия, дорогой Гриша, на этом кончается. Бояться тебе нечего…

— А я и не боюсь, — перебил его Гриша, — всех дел-то, вывожу купца на законную сделку. За это с меня никто получить не сможет.

— Григорий Исаевич, если выполнишь мою просьбу, некому будет получить с тебя.

— Хоп, как говорят наши друзья из страны урюка, — засмеялся Гриша.

У калитки, прощаясь с Ельцовым, он задержал его руку в своей и сказал:

— Сделаю, что надо, Игорь Дмитриевич, сделаю и позвоню.

Ельцов-старший не поехал домой. Он остановил машину на улице Готвальда, рядом с кафе «Ритм». Он любил днем приходить сюда. В кафе было пусто, а бармен делал великолепный кофе. Здесь можно посидеть спокойно, покурить, подумать.

Бармен увидел его, поздоровался и спросил:

— Как всегда, Игорь Дмитриевич?

— Да, пожалуйста, кофе и боржоми.

Бармен сам принес на столик заказанное и включил магнитофон. Тихо запел французский шансонье. Ельцов закурил трубку, отхлебнул кофе. Ну что же, первый шаг сделан. Конечно, Юрка и Игорь Анохин ребята смелые и умные, но дилетанты.

Тридцать два года полковник Ельцов отдал сыску. За это время он разработал и провел оперативные комбинации, которые до сих пор изучают в школах милиции и Академии МВД, и на этот раз он наработал комбинацию, которая уничтожит генерала Болдырева.

Он пил кофе, курил и еще раз прокручивал, проигрывал комбинацию за себя и своих противников. Ну что же, его операция началась, теперь надо ждать результата.

* * *

Игорь Анохин ушел из редакции сразу после планерки. По правилам, она начиналась в одиннадцать часов, но после того, как главный редактор выпустил книгу и возомнил себя писателем, совещание проходило после обеда.

По коридорам слонялись заведующие отделами, замы и ответственный секретарь. Они пили кофе, курили, трепались, ожидая появления шефа. Никто не вызывал авторов, никто не работал с рукописями, никто не бегал в производственный отдел. Ждали. Главный мог появиться с минуты на минуту. Анохина раздражал этот человек, он был как бы слеплен из разных кусков пластилина. Но ни показная демократичность, ни некий левый литературный крен не могли выбить из него комсомольского чванства и номенклатурного презрения к людям.

Он сидел дома, в кабинете, увешанном портретами классиков, писал свою околесицу, не думая о том, что у двадцати человек, которые ожидали его в редакции, могут быть свои дела.

Наконец, главный появился, сдержанно кивая, прошел в свой кабинет и началась говорильня. Вернее, говорил один редактор. Он наслаждался своим голосом, любовался собственным остроумием, задавал вопросы и сам же отвечал на них. Говорить он мог часами, лавина трескучих слов обрушивалась на сотрудников. Сегодня шеф был необычайно краток, он спешил в Союз писателей, в который недавно подал заявление о приеме. Когда все уходили, он попросил Анохина остаться.

— Слушай, Игорь, мне звонил Шорин из Совмина, наводил о тебе справки. Что случилось?

— Зачем он это сделал? Шорин меня прекрасно знает.

— Ты ничего не натворил?

— Пока нет.

— Я дал тебе нужную аттестацию. Он просил, чтобы наш разговор остался в тайне, но я решил тебя предупредить. А теперь ты скажи мне, кто он есть, этот Шорин?

— Темный мужик, но с большими связями. Вы с ним поосторожней.

— Понимаю, Игорь, понимаю. Что с материалом?

— Уже в верстке.

— Молодец. Буду читать. Иди, что-то не нравится мне этот звонок.

— Шорин живет с бывшей женой Юры Ельцова, а мы с ним дружим.

— Тогда все понятно, — облегченно вздохнул главный, — все понятно.

Звонок Шорина удивил и немного встревожил Анохина. Что надо от него этому скользкому, неприятному человеку? Игорь часто слышал, что Александр Михайлович любит патронировать своим близким знакомым, но к их числу он себя не относил. Отношения у них с Шориным были предельно корректны, и не более того. Правда, Александр Михайлович несколько раз пытался углубить их, но всегда натыкался на стойкое непонимание со стороны Анохина.

Нечисто здесь что-то. Ох нечисто.

Игорь ушел из редакции, сел в машину и поехал к Женьке на площадь Восстания. Он оставил машину у входа в высотку. Вахтерша его знала и пропустила без традиционного: «Вы к кому?»

Наоборот, на ее лице появилось подобие улыбки и она сказала:

— А Женечка дома, заждалась, наверно.

Действительно, Женька его ждала.

— Ты знаешь, я сбежала с работы, — она поцеловала его в щеку, — надоели они мне жуть как. А уйти не могу. Не хочу огорчать родителей.

Женьку отец пристроил в Институт стран Азии и Африки старшим референтом, она получила приличную зарплату, но работа тяготила ее из-за своей полной ненужности.

Отец ее, известный строитель, попал на работу в ЦК КПСС, через год возглавил строительный отдел. Был он человеком крутым, не привыкшим к аппаратным играм. Он резал правду в глаза, как на стройплощадке, и из партаппарата его убрали.

Человек он был заметный, Герой Соцтруда, поэтому направили его в спецуправление, занимающееся строительством за рубежом. Он возводил плотину в Асуане в Египте, строил комбинат в Индии, пахал в Африке. А сейчас — в Ираке. Женька вместе с кошкой Нюшей жила в огромной квартире. Родители приезжали редко, но зато регулярно присылали чеки, вещи и экзотические продукты.

Она увела Игоря от посольской дочки. Для нее он был парнем с ее двора. Она не очень любила всю эту номенклатурную компанию, впрочем, как и ее родители, — приезжая, они предпочитали общаться со старыми фронтовыми друзьями или с актерами и писателями. Родители весьма одобрительно относились к роману своей дочери с журналистом из журнала «Человек и закон».

Женька внимательно оглядела Игоря и осталась довольна увиденным.

— Ты, как всегда, хорош.

— Ты тоже.

— Сначала обедать или…? — засмеялась Женька.

— Или, — твердо сказал Анохин и крепко обнял ее.

Через час они обедали на кухне.

— Анохин, — сказала Женька, — пойдем вечером в Дом кино.

— Пошли, — обрадовался Игорь. Он любил ходить в этот киноресторан, там всегда было много знакомых.

— Только ты Юрке позвони, — хитро прищурила огромные глазищи Женька.

— Да с удовольствием.

— Анохин, Анохин, до чего же ты недогадливый.

— Женечка, я в толк не возьму.

— Ты Наташку помнишь?

— Какую?

— Ну ты у меня совсем заработался. Наташку Смирнову.

— А… — вспомнил Игорь, — блондинка ногатая.

— Именно. Мы с ней вместе в институте учились.

— Вспомнил, — обрадовался Анохин, — она в СОДе работает.

— Ну, молодец. Неужели ты ее не запомнил?

— Знаешь, Женька, я устроен странно. Пока ты со мной, я никого не помню и не вижу.

— Солнышко мое, — Женька встала, обхватила руками голову Игоря, поцеловала в губы, — счастье ты мое. Я тебя тоже очень люблю.

Она села, закурила.

— Игорь, на Юрку смотреть противно, ходит какой-то неприкаянный.

— Он, Женька, романтик, ему нужны чувства, страсти некоторым образом. Сирень-черемуха.

— Вот и будет ему и сирень и черемуха.

— А если он ей не понравится?

— Уже понравился.

— Это как же?

— А так. Помнишь, мы втроем в баре «Валдай» пиво пили?

— Помню.

— Так вот, она там тоже была, а потом позвонила мне, что, мол, за интересный мужик с вами был? Я ей объяснила. Она попросила познакомить.

— Что-то я ее в «Валдае» не заметил.

— Ты же, кроме меня, никого не замечаешь, — ехидно ответила Женька. — Наташка — девка классная, умница, товарищ хороший. Зарабатывает неплохо. Квартира на улице Горького, окна на памятник Долгорукому выходят…

— Ты так говоришь, словно решила Юрку обженить.

— Кто знает, кто знает…

— А свою жизнь когда устраивать будешь? — Анохин налил себе чая.

— А моя устроена. Ты у меня есть, что мне еще надо. Штамп в паспорте? Понадобится — поставим.

— Ты так говоришь, будто меня и нет.

— Есть ты, дурачок, есть. И всегда будешь.

* * *

Ельцов пришел в Дом кино заранее, часа за полтора до встречи с Игорем и Женькой. Он любил этот дом за демократичность. За то, что люди здесь не задавали лишних вопросов. Когда, вернувшись из заключения, он впервые пришел сюда, его встретили, будто Юрий никуда не исчезал на долгие два года.

Здесь, как и в «Яме», была компания. С двух часов, как только открывалась бильярдная, люди начинали стягиваться. С одиннадцати здесь работало кафе, в четыре открывался бар. Одни катали шары, другие шли в кафе баловаться коньячком, третьи просто сидели в пустом баре и трепались.

В компанию входили самые разные люди: киношники, писатели, журналисты, инженеры, торгаши и просто люди, занятия которых можно было бы определить с большим трудом. И мужики все были веселые, щедрые по возможностям и дружелюбные.

В этом подвале решалась масса вопросов. У людей из компании были в Москве весьма разветвленные связи. Они не зависели друг от друга по работе, но были крепко связаны между собой по жизни. А это и являлось самым главным.

Когда Ельцов спустился в бар, у стойки уже стоял Женька Баталов, инженер-строитель, человек веселый и денежный, и кинооператор Олег Ремезов.

— Юрик, здорово, — обрадовался Женька, — а я тебе звонил и не застал, дело у меня к тебе, дружище. Помочь надо.

— Огнем и гусеницами?

— Да нет, хочу одного паренька к тебе в школу устроить.

— Нет вопросов, Женя. Только как у него со здоровьем?

— В полном порядке. Он немного занимался боксом, но что-то не сложилось.

— Понял. Привози через два дня. Я с десяти до восемнадцати на месте.

— Вот спасибо. Выпьешь?

— Шампанского, пожалуй.

— Ты, Юра, типичным боксером стал, — засмеялся Олег. — Шампанское — фирменный напиток мастеров кожаной перчатки.

— Наверно, Олег, наверно.

Очаровательная барменша налила бокал шампанского, улыбнулась и спросила:

— Что так долго не заходил?

— Новую профессию осваивал.

— Освоил?

— Чуть-чуть.

Шампанское было очень холодным, и Ельцов вспомнил, как на Новый год, в лагере, Петро позвал его в свою «комнату» — угол барака, отгороженный одеялом, где собрались все авторитетные на зоне люди.

— Садись, Боксер, выпей шампанского воровского в честь праздника.

И они пили водку, смешанную с лимонадом, закусывали копченой рыбой и вспоминали застолья на воле…

Почему-то сегодня в подвале было мало народу. Даже в бильярдной играли всего на одном столе. Маркер Вася, человек, знающий всю подноготную «картежной» Москвы, подошел к стойке, поздоровался с Ельцовым.

— Юра, я тебя предупредить хочу, трое крутых появлялись несколько раз, тебя искали.

— Зачем?

— Не знаю, но народ они опасный. Мне сказали, если я предупрежу их о твоем приходе, стольник за это зашлют.

— Так в чем дело, Вася?

— Обижаешь, Юра, я своих за бабки не сдаю.

— Да я шучу, Вася, шучу. Кто такие, не узнал?

— А вот Рубенчик идет, он их знает. Рубен! — позвал маркер.

Подошел невысокий армянин в элегантном летнем костюме. Рубенчик был директором маленького армянского ресторана у метро «Речной вокзал».

Он улыбнулся, показав все восемь золотых коронок, потряс руку Ельцова.

— Юрик, — сказал он с чуть заметным акцентом, — я этих козлов знаю, они в трикотажной артели работают.

— Кем, Рубенчик?

— Знаешь, оформлены грузчиками, а на самом деле должников бомбят, конкурентов прижимают. Они у меня в ресторане несколько раз гуляли, так всегда дракой их застолье кончалось.

— Ну, здесь-то с них получат, как нечего делать, — сказал маркер.

— Муха не пролетит, — вмешался в разговор инженер Женька, большой любитель всевозможных процессов, — киями забьем.

— А на улице? — спросил рассудительный Рубен.

— Одного покалечат, другие отвалят, — поставил точку в разговоре маркер.

Известие это не напугало и не удивило Ельцова. Драк он не боялся, бокс и спецназовская подготовка надежно защищали его от уличных неожиданностей. Интересовало другое. Сначала те, в проходняке, теперь еще какая-то троица. Не много ли для одного человека? Там он выяснил, что их послал Ястреб, а кто послал этих?

— Вася, у тебя телефон есть? — спросил Юрий.

— Да.

— Звони, зарабатывай стольник, потом его пропьем.

— Ты что, Юра, совсем крыша поехала?

— Давай, Вася, давай, мне надо знать, на кого они пашут. Какая падла их ко мне посылает.

— Правильно, — сказал Женька, — пусть они сюда приходят, мы с них здесь получим.

— Ребята, — Ельцов посмотрел на часы, — меня наверху ждут. Вы здесь надолго?

— Как всегда, до упора, — ответил Рубен.

— Значит, увидимся. Вася, пусть они сюда придут, а ты пошли кого-нибудь из ребят за мной.

Ельцов по лестнице поднялся на первый этаж и, проходя по узкому коридору на другую половину здания, думал, что не будет ему покоя, пока не открутит он голову тому, кто стоит за всей этой историей.

Конечно, Юрий прекрасно понимал, что бойцов этих послали не те, кто дружно исключал его из партии, выгонял с работы и из Союза журналистов. Эти люди давно уже стали тенями, персонажами снов.

И странное чувство овладело им. Будто он не живет вовсе, а спит, и снятся ему длинные, как товарные составы, цветные сны, в которых реальность переплетается с бредом, и он никак не может проснуться.

Мучается, кричит, но паутина сна опутывает его горьковато-сладким дурманом, и он словно плывет в нем, безвольно и мягко.

Он автоматически миновал вестибюль, так же, не видя никого, вошел в лифт и нажал кнопку четвертого этажа. Зашуршали открывающиеся двери, и услышал Юра до слез знакомый шум любимого кабака.

Встречи начались уже в баре, рядом с входом в ресторан. Словно специально сюда собрались самые разные знакомые.

Кивая, улыбаясь, пожимая руки, он пошел к ресторанной двери. А за спиной…

— Кто это?…

— А ты не знаешь…

— Юрка Ельцов…

— Тот самый, что сидел…

— А не скажешь, смотри, как одет…

— А он ничего. Познакомь…

— Тебе нас мало…

Так говорили ему в спину завсегдатаи бара, люди профессий неопределенных, и их подруги, приближающиеся к критическому женскому возрасту.

Ресторан, как всегда по вечерам, был полон. Кинонарод и прорвавшиеся в модную столичную точку представители трудовой-деловой интеллигенции заполнили все столы. Юра от дверей увидел поднятую руку Игоря и смеющееся Женькино лицо. За их столом спиной к залу сидела женщина в темном, смело открытом платье, и, пока Ельцов шел через строй знакомых, перебрасываясь с ними короткими фразами, он разглядел только обнаженные плечи, поднятые золотистые волосы.

— Юрик, — Женька бросилась к нему на шею, — какой молодец, что пришел, знакомьтесь.

Ельцов повернулся и увидел прелестную синеглазую женщину.

— Знакомьтесь, — лукаво улыбнулась Женька. — Это моя подруга Наташа Смирнова, а это наш наипервейший друг Юра Ельцов.

Некоторая неловкость возникла, когда Ельцов усаживался рядом с Наташей, но подошла официантка, улыбнулась Ельцову:

— Здравствуй, Юра.

— Добрый вечер.

— Что заказывать будете?

И начался обычный ресторанный вечер. Только вот Ельцов чувствовал легкий дискомфорт, а понять, в чем дело, не мог.

Нет, он не испугался, что вскоре здесь появится троица артельных бомбардиров. Не с такими специалистами он сталкивался в Африке, в тюрьме, на пересылке, в колонии. Они были круче. Кое-кого он уже наказал в проходном дворе.

Соседка его поселила в душе неосознанное беспокойство. Он слушал ее голос, касался случайно плечом ее обнаженной руки, и его как током ударяло.

— Я коньяк пить не буду, — закрыл рюмку ладонью Ельцов. Взял бутылку и налил шампанского.

— Ты что? — засмеялся Анохин. — Хочешь произвести хорошее впечатление на Наташу?

— Боюсь, это уже не удастся, — развел руками Ельцов.

— Не старайтесь, Юра, — Наташа повернулась к нему, посмотрела заинтересованно и лукаво, — вы уже произвели на меня впечатление.

Ельцов хотел ответить остроумно и весело, но смог выдавить из себя только:

— Вы тоже.

— Вот и прекрасно, — засмеялась Женька, — давайте выпьем за новую пару в нашей компании.

Они чокнулись и выпили. Юрий чуть пригубил бокал.

— Да что с тобой, Юрок? — недоумевал Анохин. — Ты не заболел ли?

— Да нет, — зло ответил Ельцов, — мне Вася сказал, что меня трое каких-то бойцов ищут. Скоро приедут, надо в форме быть.

— Все, — властно скомандовала Женька, — уезжаем отсюда, нам эти трудности не нужны.

— Не могу, Женечка, — опечалился Юрий, — никак не могу. Если не поставить их на место, они меня всю жизнь доставать будут.

— Ты, Жень, бери Наташу и отправляйтесь к тебе, а мы с Юрой позже подъедем, после разборки, — подвел итог Игорь.

— Ты как, Наташа? — спросила Женька.

Наташа положила руку на запястье Юры, посмотрела на него своими синими шальными глазами и сказала тихо:

— Я на московском дворе выросла, и мы наших ребят ни в какой ситуации не бросаем.

— Золотко, умница моя, — оживилась Женька, — я же тебя увезти хотела, думала, зачем тебе эти сложности. Раз так — гуляем.

И за столом сразу же стало весело и непринужденно.

Подходили знакомые, перекидывались парой фраз, рассказывали анекдоты и уходили. Сильно поддатый знаменитый режиссер, плюхнувшийся к ним за стол, уговаривал Наташу и Женьку сняться у него в новом фильме.

Мрачный сценарист одолжил десятку на ужин: он в пух и прах проигрался в бильярд.

— Я пойду позвоню, — сказала Наташа.

Юра поднялся, чтобы проводить ее.

— Не надо, — мягко остановила она, — я быстро.

И действительно, вернулась Наташа минут через пять, но это короткое время показалось Ельцову длинным, как срок.

Он смотрел, как Наташа через строй жадных мужских глаз идет к столу, чувствовал, как щемит почему-то сердце, и думал испуганно, какое место займет эта женщина в его жизни.

Он не был монахом и после возвращения проводил ночи у старых подруг. Он был нормальным мужиком, и женщина, особенно после заключения, была для него физиологической необходимостью. Но эта женщина вернула ему кое-что другое, давно забытое.

Наташа шла к столу, он смотрел на нее и не мог поверить, что понравился этой очаровательной женщине.

И опять все было, как всегда, только Юра чувствовал, что они теперь совсем одни за этим столом в шумном зале во всем недобром мире.

Из этого состояния его вывел Толик, музыкант из «Архангельского». Он подошел и положил руку ему на плечо.

— Привет, Юра.

— Здравствуй, Толик. Не работаешь сегодня?

— Слава богу, свободен.

— Садись с нами.

— Потом, Юрик. Меня Вася послал. Эти козлы приехали.

— Сколько их?

— Трое.

— Ну, мы пошли, — Анохин встал, — а вы, барышни, должны ждать нас, как фронтовые подруги.

Если ранило друга,

Перевяжет подруга,

Горячие раны его… -

пропела Женька куплет некогда популярной песни.

— Толик, — сказал Ельцов, поднявшись, — ты посиди с нашими дамами, а то наедут на них.

— Ты что, Юра, я пойду с тобой; а если кто наедет, Женька такую оборотку даст, мало не покажется.

В нижнем баре все столики были заняты, и у стойки плечом к плечу стояли веселые современники. Две барменши еле успевали наливать страждущим.

Юра увидел, что за одним столиком сидит Женька Баталов со знакомыми ребятами, а у входа в бильярдную, опершись на кий, курили два его приятеля, Гарик и Миша, ребята крепкие и решительные.

И троицу эту он сразу увидел: они стояли с бокалами в руках, прислонясь спиной к стойке бара. Трикотажные рубашки обтягивали могучие плечи, на кистях рук болтались японские часы на тяжелых браслетах. На лицах — презрительная скука ко всем этим шумящим и суетящимся фраерам.

За одним из столиков сидела шумная компания крепких ребят, похожих на каскадеров. Один из них встал, подошел к стойке.

— Нам еще четыре коктейля, не крепких.

— Молодцы каскадеры, — улыбнулась барменша, — бережете себя.

— А как же, — развел руками каскадер, — завтра работать.

И тут троица бомбардиров увидела Ельцова, стоявшего у входа в бар. Они переглянулись и оторвали спины от стойки.

В это время каскадер взял два коктейля и хотел отнести их к столу. Один из бойцов, в салатовой трикотажной рубашке с вышитым над кармашком крокодилом, задел его плечом, и бокалы полетели на пол.

— Ты что делаешь, козел? — Каскадер схватил его за рубашку, рванул на себя.

Боец, не раздумывая, ударил его, но каскадер ушел, кулак просвистел мимо, и он ответил мощным ударом по корпусу. Боец охнул, сложился пополам и осел у стойки. Двое его подельников бросились на каскадера, но тут подоспели его друзья.

Драка была стремительной и резкой. Через несколько минут бойцов выкинули в вестибюль, и тут, как в сказке, появилась милиция: лейтенант и два сержанта. Через десять минут порядок был восстановлен, и все участники конфликта отправились в отделение.

Ельцов, Анохин и Толик с изумлением наблюдали эту батальную сцену.

К ним подошли Женька Баталов, Рубенчик и Вася-маркер.

— Вот неожиданный кульбит, — засмеялся Женька, — без нас обошлись.

— Судьба, — улыбнулся Ельцов, — но все равно, ребята, спасибо вам. Не знаю, что бы я без вас делал.

— Да брось ты.

— Нас дамы ждут, — сказал Анохин, — волнуются сильно.

Войдя в ресторан, они увидели, что за их столом сидит вездесущий Вовчик.

— Я дам охранял, — улыбнулся он. — Как дела?

— А никак, — ответил Анохин, — противники не успели выдвинуться в нашу сторону, связались с командой каскадеров, получили прилично и попали в ментовку.

— Как в ментовку? — обрадовалась Женька.

— А очень просто, — Юра сел рядом с Наташей, — впервые доблестные работники правопорядка очутились вовремя в нужном месте.

— Лейтенант и два сержанта? — уточнил всезнающий Вовчик.

— А ты откуда знаешь? — удивился Толик-музыкант.

— Они в кафе ужинали, там же вечером все восемьдесят восьмое хавает.

— Во блин, — Анохин закурил. — Наконец и нам пошла.

А к ним подошли ребята из бара, сдвинули столы, и начался веселый загул. Официантка не успевала менять бутылки.

Толик пошел на эстраду к пианино и спел несколько песен.

А потом начали гасить свет.

К столу подошла администратор, красивая блондинка в очках, придававших ей особую пикантность, и сказала:

— Дорогие мои, пора, закрываем.

Всем было жаль расставаться, тем более вечер так удачно сложился. Поэтому забрали закуску и выпивку и всей компанией поехали к Женьке.

Ах, эти шумные, прокуренные, добрые московские пирушки! Стол, накрытый из ничего, веселый треп, жаркие споры об искусстве. Сумбурные, спонтанные, именно они являются неотъемлемой частью столичной жизни восьмидесятых годов.

В разгар веселья к Юре подошел Вовчик.

— Дело есть, Юра.

— На сорок тысяч? — засмеялся Ельцов

— Шутишь все, а я серьезно.

— Ты — серьезно? Это не твое амплуа, Вовчик.

— Пойдем поговорим… Вы, Наташа, надеюсь извините, что я увожу вашего друга?

— Только ненадолго, — засмеялась Наташа, — а то я соскучусь.

— Не успеете.

Они вышли в коридор, закурили. Из комнаты доносились веселые голоса и шум.

— Юра!… — Вовчик вдруг стал необыкновенно серьезным. Таким его Ельцов видел впервые. Он привык встречать этого невысокого человека с круглым брюшком во всевозможных компаниях, в ресторанах, на премьерах и вернисажах.

Кем был этот человек на самом деле, не знал никто. Биография его была запутана, как лабиринт Минотавра. Юра знал, что он приехал в Москву из Киева, работал на студии документальных фильмов ассистентом звукооператора. Потом уехал на «Казахфильм», снова объявился в Москве, писал сценарии, которые никто не ставил. Жил по знакомым, зарабатывал торговлей картинами по мелочи. Но в денежном отношении всегда был честен и халявщиком по Москве не слыл.

— Юра, — повторил Вовчик, — ты знаешь Шорина?

— Погоди… Тот, который с моей Ленкой крутит?

— Да. Ты знаешь, кто он такой?

— Говорили, что из Совмина.

— Считай, что так. Он у Матвея Кузьмича правая рука.

— Серьезный мужик.

— Так вот, этот серьезный мужик попросил меня подагентурить тебя.

— Этот как, Вовчик?

— А очень просто. Крутиться с тобой и обо всем ему докладывать.

— Зачем?

— Не знаю, но сам понимаешь, разговор этот между нами.

— Он тебе деньги предлагал, Вовчик?

— Да нет. Ты, наверно, слышал, что я из Киева приехал?

— Да.

— Приехал с женой. Ее отца перевели в Москву зампредом Госкино. Ну, потом мы разошлись, я на «Казахфильм» и подался, меня там звукооператором тарифицировали. Думал, вернусь домой, устроюсь на ЦСДФ. Приехал, а мой номенклатурный тесть новую квартиру получил, а меня выписал. Так я и подвис. У меня даже паспорт старый, никак на новый обменять не могу.

— Почему?

— Юра, тебе ли спрашивать. Не прописан, без работы…

— Так ты что, Вовчик, партизанишь?

— Врагу не пожелаю.

— Добрый дядя Шорин решил помочь?

— Обещал.

— Вовчик, ты ему информацию сливай потихоньку, — задумчиво сказал Ельцов, — за предупреждение спасибо. Только вот что я понять не могу: зачем ему это надо? Ну спит он с Ленкой, и пусть. Я ни на какое имущество не претендую, судиться с ней не собираюсь. Зачем я ему сдался?

Вовчик достал сигарету, плотно закрыл дверь в комнату.

— Знаешь, Юра, — лицо его стало необыкновенно серьезным, — в другом там дело, совсем в другом.

— В чем? — насторожился Ельцов.

— Не знаю пока, но постараюсь подагентурить.

— Спасибо.

— Ты, наверно, забыл, как выручил меня четыре года назад?

— Забыл.

— А я помню.

Вовчик полез в карман, достал пачку денег, протянул Ельцову.

— Долг, здесь все семьсот. Тогда ты меня просто спас.

Ельцов забыл. И о том, как спасал, и о деньгах, слишком много других событий произошло за это время.

— Вот уж нечаянная радость, — Ельцов хлопнул Вовчика по спине, — есть на что погулять.

Они так и не успели договорить. Началось бестолковое вечернее прощание с поцелуями, объятьями, признаниями в вечной дружбе.

Наташа вышла в коридор, взяла Ельцова за руку, затащила в комнату.

— Ты меня уже бросил, Ельцов? — прищурила она свои огромные глазищи.

Юра словно утонул в них, в этой маленькой синеве, он притянул Наташу к себе и поцеловал.

Потом они пили кофе и молчали. Молчали и Женька с Игорем, слишком уж вечер выдался беспокойный.

— Все, — Наташа поставила чашку на стол, — сил нет. Домой хочу. Спать хочу.

— Могу составить компанию, — ляпнул Ельцов и сам подивился собственной пошлости.

— Узнаю, — захохотала очнувшаяся от полудремы Женька, — узнаю Ельцова издания семидесятых годов.

Наташа улыбнулась, погладила Ельцова по щеке.

— Пошли, компаньон.

Ельцов проснулся, увидел лепнину на потолке в виде затейливого цветка и не смог сообразить, где находится. Потом он увидел Наташу, лежащую лицом вниз. Тело ее было законченным и прекрасным. Щемящее ощущение счастья пришло к нему. Забытое, затерянное в прошлом чувство.

Ельцов встал, подошел к окну. Было еще совсем рано. На Советской площади мыли памятник Юрию Долгорукому. Тугая струя из брандспойта била в круп бронзового коня, рассыпалась тысячами брызг, сверкающих в лучах утреннего солнца, и казалось, что он встряхивает гривой, разбрасывая над асфальтом капли воды.

Наташа спала тихо, как ребенок, и опять острое чувство нежности заполнило Ельцова. Он еще раз посмотрел на нее и начал одеваться.

В другой комнате он нашел клочок бумаги и написал: «Спасибо, я ушел. Позвони. Буду ждать. 251-07-02».

Он вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Город только начинал просыпаться. Подполз к остановке заспанный троллейбус. Юра сел в него и поехал сквозь солнечное утро.

Как только стукнула входная дверь, Наташа поднялась. Она проснулась давно и ждала, когда же, наконец, уйдет ее новый объект. И этот парень запал на нее так же, как западали остальные. Для работы она выбрала метод стремительной влюбленности. Это был четкий расчет на мужскую психологию. Ни один не мог устоять, когда видел, что красивая девушка влюбляется в него с первого взгляда.

Правда, шефы использовали Наташу только в самых сложных и ответственных случаях. У нее был солидный список побед: крупные иностранные дипломаты, совковые чиновники высокого ранга, короли подпольного бизнеса.

За трикотажное дело Шаи Шакермана она была спецуказом награждена орденом «Знак Почета», до поры лежавшим в сейфе ее куратора майора Рудина.

О Ельцове она знала достаточно много и отчасти даже сочувствовала этому умному и смелому парню. Но за двенадцать лет своей агентурной деятельности она научилась четко отделять чувства от работы. Годы эти научили ее совершенно иначе глядеть на происходящее, по-другому оценивать поступки людей. Сделали ее холодной и расчетливой. Она даже не замечала, что ее личная жизнь не складывается. Все внерабочие связи были скучны и пресны. В них не хватало охотничьего азарта и спортивного задора. Конечно, у нее были друзья, и компании веселые были, но, сидя на очередной вечеринке, слушая радостный московский треп, она старалась найти в этих разговорах нужное для своей работы.

Наташа не была мелким осведомителем, передающим оперу кухонные беседы. Она являлась профессиональным агентом, вводимым в сложные разработки. Наташа не передавала в КГБ содержание бесед своих знакомых. Не ее это дело. Она выуживала факты, необходимые ей для ее секретной работы.

К ней относились хорошо, она была умна, красива, образованна, а главное, добра. Эту непозволительную на службе роскошь она использовала в общении с подругами. Но если бы ее спросили, хочет ли она изменить свою жизнь, она бы ответила: никогда. Ей нравилось управлять людьми. Искать их тайные пороки, находить одной ей известные кнопки, нажимая на которые она манипулировала объектами, находящимися в ее разработке.

Наташа увидела записку Ельцова, порвала ее, а обрывки бросила в унитаз. Телефон был ей известен. Встречаться с Ельцовым сегодня она не собиралась. Решила поехать к родителям на дачу, за две недели соскучилась по ним. Отец будет очень рад ее приезду, тем более что Наташа раздобыла для него упаковку голландского трубочного табака. Кроме того, ей удалось вполне прилично отовариться в соседнем гастрономе, который весь окрестный народ называл просто «Кишка». Его директор, маленький человек с огромной красивой головой, был ее трепетным поклонником, и она иногда, ненадолго, залезала к нему в постель ради образцового снабжения.

Наташа пила кофе и мысленно прокручивала вчерашний вечер.

Все было сделано правильно. Какие-то уголовники чуть не испортили продуманную и просчитанную до мелочей комбинацию. Она позвонила Рудину, и он приехал с четырьмя бойцами из спецгруппы. Он же вызвал ментов из восемьдесят восьмого отделения. Ребята сработали настолько чисто и грамотно, что эти три долбака даже опомниться не успели.

А Ельцов так и не понял, что случилось. Инструктируя Наташу, Рудин и Баринов предупреждали, что самым опасным ее врагом станет Ельцов-старший — уж больно хорошим оперативником был бывший начальник МУРа, поэтому она должна была тщательно готовиться к каждой встрече с ним.

Но это все потом, а сегодня она поедет на дачу и проведет этот день в покое и праздности. Видеть Юрия ей сегодня не хотелось. Единственная радость, что новый объект оказался превосходным партнером в постели.

Она допила кофе и начала одеваться. Скорее в Переделкино, скорее в тишину и покой.

* * *

Золотой тоже собирался в Переделкино. Прежде чем поехать к Филину, он долго говорил со своим старшим братом, тоже вором в законе, коронованным в далекие послевоенные времена. Старший брат Леха, по кличке «Калач», которую ему дали из-за фамилии Калачев, в прошлом известный на Москве грабитель, слушал младшего внимательно, пил чифирь и курил сигареты «Памир» из наборного плексигласового мундштука.

Он ни разу не перебил младшенького. Когда Золотой закончил, Леха Калач, подумав, спросил солидно:

— А какая тебе выгода это ярмо надевать? Хочешь с беспределом бороться?

— Ты, братан, даешь! Что я, из дурки подорвал, чтобы за чужих мазу держать? Ястреб этот кончил Жорку Ереванского, мы от него добро видели, чуть Махаона не угробил, Федора замочил. Федор ведь твоим кентом был.

— Был, — согласился Леха Калач, — но тебе-то Ястреб этот хренов дорогу не перебегал и в делах общих не крысятничал, зачем ты мазу за Махаона держишь?

— Он мой кент.

— А как Махаон сам крысятничать стал, а? А фраерок этот, Юра, что вчера приходил, чистенький, как бушлат новый, ты и за него мазу держишь?

— О нем Петро маляву прислал, этого тебе мало?

— Слушай меня, брательник, одно дело кенту на зону грев отправить, а другое — толковище устраивать. Ты что, хочешь, чтобы Филин правило собрал? Ну, соберет он его, какое твое слово на нем будет? Ты слышал, что грузинские воры, твари беспредельные, Ястреба поддерживают? Значит, слово твое должно быть таким, чтобы его разговор перевесить.

— Брательник, не гони пургу, ты что, меня совсем за фраера держишь? Какое правило? Зачем оно мне сдалось? Я хочу узнать, где его хата и что на ней есть. Шепнуть об этом Махаону, а тот пусть с него получает за всю масть. Петро просил помочь. Я помогу, но руки ни об кого марать не собираюсь. А Филину прямо скажу: есть люди, которые с Ястреба за Федора получить хотят, здесь западла нет. Федор — человек авторитетный, а Ястреб масть сменил, стал не то фраером, не то ментом. Значит, перед законом нашим — он никто.

— Красиво поешь, прямо Шапиро стал. А как Филин «нет» скажет, что делать будешь?

— Когда скажет, тогда и толковище будет. А пока я к нему за советом еду.

Всю дорогу, пока такси везло его в Переделкино, Золотой прокручивал мысленно разговор с братом. Конечно, Леха вор правильный, умный и авторитетный. В жизни такого повидал, чего другому в страшном сне не приснится, но был у него один недостаток: не ценил он дружбы, всегда как одинокий волк, даже на дело ходил один, что при его воровской профессии было крайне сложно. И сейчас, отойдя от дел, братан промышлял подпольной торговлей водкой. Днем он в Елисеевском покупал три ящика самой дешевой ханки, а вечером его двое подручных начинали торговлю. С девятнадцати часов до часа «волка», так называлось время, когда в магазинах начинали торговать спиртным. Наименование это возникло оттого, что на часах Центрального театра кукол на Садовой на цифре одиннадцать сидел веселый волчара.

Все алкаши, от Петровки до Никитских, сбегались на Вахрушенку. Торговля шла бойко. Менты не влезали, получали свои три бутылки и закрывали глаза. Лехино дело процветало. При минимальном риске он имел в месяц до трех штук. Но деньги уходили так же легко, как и приходили. Бега губили Калачева-старшего. Любил он рискнуть на ипподроме. Азартный был Леха, даже слишком.

Золотой попросил водилу остановиться у мостика через переделкинский пруд, щедро рассчитался и огляделся. Хорошее нынче было утро. Солнце яркое, но не знойное. На берегу у воды суетились пацаны, знаменитый писательский поселок еще не проснулся. Тишина висела над лесом, тишина и покой.

Золотой перешел мостик и пошел вдоль берега, он точно знал, где искать Филина. Тот сидел на берегу крошечной бухточки. Шелковая рубашка с короткими рукавами, песочные летние брюки и нестерпимо сверкающие на солнце лакированные ботинки.

В землю были воткнуты две удочки, рядом сидел здоровенный котяра, внимательно наблюдая за поплавком.

Вот поплавок ушел вглубь. Филин дернул удочку и вытащил маленькую серебряную рыбку, снял с крючка и бросил ее, еще трепыхающуюся, коту.

— Доброе утро, рыбак, — засмеялся Золотой.

Филин оглянулся, прищурил глаза, улыбнулся добро:

— Здорово, Витюша, здорово. Навестить старика решил? Дело хорошее. А то я забыл, как ты выглядишь, паренек. Ну что ж, пошли в дом, рыбалка закончена. Ты просто так или у тебя ко мне слово есть?

— У меня слово есть и доля для общака.

— Хорошо это, Витюша. Ты по правилам живешь, по закону. Пошли, паренек, в дом. Закусим, ты там слово свое скажешь.

Филин смотал удочки, кот, увидев это, облизнулся и пошел по тропинке, победно подняв хвост. Так они и шли: серый дымчатый кот по кличке Труся, Филин, за ним Золотой.

Дом у Филина был зимний, небольшой, в два окна с веселой верандой. Золотой отметил, что домик аккуратно покрашен, окна веранды собраны из разноцветных стекол, ступени покрыты темным лаком. На веранде стоял круглый стол, покрытый льняной скатертью с вышитыми красными петухами. На ней — глиняный горшок с полевыми цветами. Светлые тюлевые занавески делали помещение уютным и обжитым.

Филин всегда любил порядок, Золотой сидел с ним в Потьминском лагере, в бараке Филину одеялами была отгорожена комната, даже в ней царили уют и порядок.

— Чай пить будем? — спросил Филин.

— Если угостишь.

— Угощу — ты у меня гость редкий.

Сказал он это со смыслом тайным, давая понять, что другие чаще заезжают.

Чай пили, обменивались ничего не значащими новостями об общих знакомых, даже о футболе поговорили. Филин был заядлым болельщиком «Спартака».

— Хороший у тебя чай, вкусный. — Золотой поставил на стол стакан. Он вынул из кармана пиджака замшевый мешочек, вышитый затейливым кожаным узором, и высыпал на стол золотые карманные часы, толстую цепочку и три кольца. — Это в общак, — сказал он.

Филин взял часы, открыл крышку.

— Ишь ты, ходят. Мозер, что ли?

— Мозер с тремя крышками. Прими это все, Филин, для братьев наших.

— От общества бродяг тебе спасибо. — Филин завернул все в тряпицу, отложил в сторону. — Ты, Витюша, живешь правильно, не крысятничаешь, закон соблюдаешь. Поэтому хочу твое слово услышать, с которым ты приехал.

— Так слово мое не простое, долго говорить его надо.

— Говори, Витек, у меня время есть. — Филин достал из шкатулки, стоящей на столе, папиросу, закурил. По террасе поплыл ароматный дымок. Он сам смешивал табаки разных сортов, а потом набивал папиросы.

— Слушаю тебя, Витек.

Золотой отхлебнул из стакана остывший чай и начал свой рассказ. Обстоятельно и точно он передавал свой разговор с Ельцовым, добавив то, что узнал сам. Филин не перебивал его, слушал молча, поглаживая кота, устроившегося у него на коленях. Когда Золотой замолчал и закурил сигарету, Филин осторожно снял с колен своего Трусю, встал.

— Ты, Витек, зачем ко мне приехал? Зачем мне рассказывал об этом?

— Я, Филин, пришел к тебе за советом. Скажи, что мне делать?

— Ответ мой таков. Если Федора замочили люди Ястреба или он сам, его гасить надо.

— Погасить не вопрос, но где его искать?

— Значит, ты адресок хочешь?

— Хочу.

— Сам на дело пойдешь? Неужто руки кровянить станешь?

— Если надо, покроплю кровушку. Ты, Филин, знаешь меня не первый год.

— Знаю. Поэтому вот тебе мой ответ. За смерть Федора Ястреб этот ответить должен, и я тебе так скажу: ты в это дело не лезь. Пусть Махаон и его фраерок с него за всю масть получат. Правило я собирать не буду. Ястреб масть сменил, перекрасился и отвечать по нашему закону не может. А то, что за него кутаисские воры мазу держат, это для нас ничто. Они воры у себя, среди зверьков, а для нас, солидных людей, крысятники. Поэтому ты иди и жди от меня человека, он тебе адресок Ястреба принесет.

Филин проводил гостя, запер дверь и спустился в подвал. Зажег свет, вынул кирпич из кладки, достал мешочек, высыпал из него на ладонь крупные камни. Даже в тусклом свете лампочки, висящей под потолком, они загорелись дьявольским блеском. Филину показалось даже, что ладони стало горячо.

Камни эти большой цены три дня назад привез ему Ястреб. Цену заломил, конечно, крутую, но они того стоили. Два дня Филин думал, как и камни оставить, и деньги не отдавать. Жалко было расставаться с такой суммой. Нестерпимо жалко. Бог ему послал Золотого. Пусть Махаон с кентом своим замочит Ястреба, тогда и с Филина спроса не будет.

Адрес Ястреба он даст.

* * *

Деньги у Ястреба были. На общих делах с Умным он нажил тысяч триста, два камня из ятагана за сто тысяч отдал Семену Борисовичу Зельдину, а остальные отвез Филину. Филин человек был богатый. Держал воровской общак, да и свои бабки имел. Торговались долго, сговорились за миллион. Но Филин время попросил бабки собрать.

Камни ему Ястреб оставил с легкой душой. Филин его кидать не будет. Побоится старый пес. Ястреб ждал денег и думал об одном: что делать с Сашкой Шориным? Не нужен он ему стал. Не нужен и опасен. Вел Умный странную двойную жизнь, которая в любой момент могла окончиться для него крахом. Ну крутился он как юрист с цеховиками, и живи себе в свое удовольствие. Имей с них свою наживу, разводи разные ситуации. Нет, его в высший свет потянуло, с дочками замминистра, будто у них все по-другому устроено, к тузам нынешним.

Он на дачи да на приемы шастает, как же, советник самого Матвея Кузьмича Рытова, первого зампреда Совмина, члена ЦК КПСС, генерал-полковника.

Ястреб искренне поражался, почему чекисты до сих пор не взяли Сашку за задницу. Ведь все на виду для опытного человека. Вот же случай. Или Матвей Кузьмич запрещал трогать Шорина? Все может быть. Рытов, как Ястреб слышал от Умного, к Брежневу ходит свободно, когда захочет. В доме у него бывает, сопровождает во всех поездках.

Носит сучонок худой бровастому Лене камушки да золотишко, наверно. А может, и нет. Зачем генсеку мура эта, он хозяин всей страны. Захочет — всю ювелирку дома соберет.

Не для Ястреба эта жизнь. Нажил он деньги, пора начать их тратить. Часть вложить в дело, стричь спокойно купоны, купить дом в Прибалтике и жить там королем.

Но как избавиться от Шорина? Как?

Вчера он узнал, что его ребята спалились в Доме кино, затеяли драку с какими-то каскадерами, а тут и менты подоспели. Так было или иначе, дело это Ястребу не понравилось. Не любил он подобных случайностей. Дался Сашке этот Ельцов. Ну, вернулся, учит пацанов, как правильно руками махать. Никуда не лезет, сидит тихо.

Конечно, Ястреб не рассказал Шорину, что его бойцы попали в ментуру и схлопотали по десять суток. Наоборот, он нарисовал леденящую душу картину, как ребята поучили Юрика. И шеф остался доволен.

Шорин жал с ограблением квартиры Тимченко. Жал сильно. Вот на нем и можно было подставить Шорина. Правда, как это сделать, Ястреб пока не знал. Самый простой способ — сдать его ментам с товаром. В этой ситуации Умный, конечно, открутится от срока, но потеряет покровительство могущественного Рытова. А без этого он полный ноль. Правда, не зря ему на зоне дали такую кликуху. Башка у него устроена хорошо. Не дай бог вычислит, кто его сдал, и прощай, мальчишечка.

Одного не знал Умный, сварганив Ястребу новые документы: ксивы эти туфтовые он засвечивал только в зельдинской шараге, а жил по своим. И если удачливый налетчик Леня Сретенский исчез из ментовской картотеки, то обычный гражданин Леонид Степанович Колосков спокойно проживал по своим документам и даже являлся владельцем двухкомнатной квартиры в кооперативе, который в Москве в шутку называли «Тишина», так как он был расположен на углу Садового кольца и улицы Чехова.

А Шорин думал, что Ястреб снимает в нем квартиру у сына великой русской актрисы.

Ястреб понимал, что заигрался, что бриллиантовые дела, которые крутил Умный со своим бугром Рытовым, могут привести не на нары, а в Пугачевскую башню Бутырки, где приводилась в исполнение высшая мера.

На нем самом крови не было. Жорика Ереванского убили азербайджанские воры, сводя старые счеты. За год до этого Жоркины ребята замочили на подпольном катране Вагифа Косого, главного бакинского вора, и поэтому, когда Жорик свалил в столицу солнечного Азербайджана, те уделали его без всякой помощи и подсказки Ястреба.

Федора он убрал руками кутаисских воров Гиви Резаного и Бондо Куска, отдал им машину Жорика, а зверьки падки на «двадцатьчетверки», за них готовы маму родную продать. Они и заделали Федора.

Правда, он их об этом не просил. Сказал, мол, попугайте дурака старого, чтобы он среди урок волну не поднимал. Но Бондо и Гиви прихватили с собой пару молодых кутаисских беспредельщиков, те и начали качать права с Федором. Одного Федор покалечил на всю оставшуюся жизнь, а второй заделал его пером. Вот такой расклад получился.

О том, что Федор пришел к Черкасу, Ястреб узнал от Гиви. Он сразу же понял, для чего циркач требует собрать правило. Надоели ему эти блатняки. С их дурацкими законами и понятиями. Ястреб давно уже отошел от этого мира, и их разборки казались ему смешными и нелепыми.

Действительно, зачем врываться в квартиру, вязать хозяев, а потом по дешевке отдавать барыгам-перекупщикам добро, нажитое риском? Куда проще прийти домой к цеховику и выбить из него долг. Просто, и безопасно, и бабки приличные. Нравилась Ястребу такая жизнь, очень нравилась. Тем более что солидные деньги вложил он в цеховое дело и получал ежемесячно хороший навар. Риск, конечно, был, ОБХСС мог в любое время прихватить. Но Ястреб не фигурировал ни в каких бухгалтерских документах, да и кому понадобится привлекать к ответственности бригадира грузчиков?

Когда Ястреб проворачивал дело с ларцом Абалова, он впервые ощутил пьянящее чувство власти над людьми. И хотя не он достал бумажку о том, что Жорик сдавал в уголовку своих кентов, и другие сдернули Махаона с зоны, Ястреб все равно наслаждался возможностями, открывшимися перед ним. Он хорошо запомнил лицо Махаона, когда того крутили его ребята. Растерянное, удивленное, испуганное.

Но не дурак оказался Махаон, совсем не дурак. Соскочил. Или залег, или деревянный бушлат надел. Наверно, ушел из жизни блатарь, иначе за столько лет нарисовался бы где-нибудь. Ни один сейф за это время не был взят махаоновскими методами.

Но на душе у Ястреба все-таки было неспокойно.

Ходил слушок по Москве, что Леня бровастый на ладан дышит. Завалится — и в момент разгонят всю бражку, которая вокруг него трется. Сашкин пахан Матвей Кузьмич первым его сдаст. Хорошо, если на зону кинут, там еще пожить можно, а вдруг он захочет избавиться от свидетелей? Сначала Сашку, потом его замотают в брезент и отправят в мутные воды Москвы-реки.

От мыслей этих портилось у Ястреба настроение. Да и сердце стало пошаливать. Он глотал лекарства, не пил, курил меньше, но ночью просыпался от странного ощущения падения в пропасть и тягучей боли под левой лопаткой.

Врач говорил ему:

— Никаких излишеств, никаких нервов.

Легко сказать. Ему нравилось пересчитывать деньги, спрятанные в тайнике; когда-то это занятие доставляло радость и успокаивало. Три дня назад он вынул бабки, и вдруг острое чувство страха охватило его. Он закурил, трясущимися руками спрятал деньги на место и долго сидел неподвижно, глядя в угол комнаты.

На следующий день Ястреб пошел в церковь, благо бабка-покойница окрестила его в свое время, отстоял службу. Голос священника, пение, чуть приторный запах горящих свечек внезапно принесли в его душу покой и порядок. Ястреб истово крестился, а уходя, купил нательный крестик и маленькую картонную иконку Божьей Матери.

Он не знал ни одной молитвы, но вот уже два дня просил Бога простить его за грешную жизнь. Просил, но ничего Богу не обещал, потому как боялся.

Страх, появившийся в нем, постепенно перешел в тоску. Его любовница Алена — да какая там любовница, считай жена — сказала ему:

— Ты, миленький, совсем себя извел. Вот и врач говорит, что нервы и сердце ни к черту. Пошли ты этого Шорина подальше, поедем отдыхать под Москву в санаторий, а то не дай Бог инфарктом кончится. Не мальчик уже. Хватит, пошмонался по тюрьмам. А теперь у нас все есть, и квартира, и машина, и деньги.

Ястреб боялся подходить к телефону, боялся услышать скачущий в трубке голос Шорина. Вот уже несколько дней тот ему не звонил. Видимо, ждал, когда Ястреб сам свяжется с ним.

Но ничего не поделаешь, нужно искать людей, которые пойдут трясти старушку. Он сам позвонил Шорину в машину.

— Да, — услышал Ястреб бодрый баритон шефа.

— Приболел я, лечусь потихоньку.

— Слушай, — отрывисто хохотнул Шорин, — чтобы в наше время лечиться, надо иметь железное здоровье. Что у тебя?

— Сердце. Врачи говорят, надо в больницу ложиться.

— Организуй дело, будут тебе лучшие врачи и лекарства швейцарские. Понял? Нашел людей?

— Нашел, — соврал Ястреб, — сколько им обещать?

— Не больше пятидесяти тысяч.

— Они аванс потребуют.

— Десятку. Понял?

— Чего не понять.

— Действуй, дружище, а за сердце не беспокойся. Вылечим. Такие люди, как ты, нашей стране нужны больше, чем министры. У меня все.

Ястреб только положил трубку, как зазвонил телефон. Видимо, еще не все ценные указания дал ему любимый шеф.

— Алло?

— Здравствуй, дорогой, — пропел в трубке голос с кавказским акцентом.

— Это ты, Гиви? — обрадовался Ястреб.

— Я, дорогой, я. Приехал в Москву, умные люди говорят, позвони нашему другу, у него всегда работа для тебя найдется. Правильно говорят, дорогой?

— Правильно. Ты где?

— Стою у «Арагви».

— Иди заказывай, я сейчас приеду.

Вот это повезло. Приехал Гиви Резаный, знаменитый кутаисский налетчик. Его звали везунчиком, за двадцать лет он ни разу не переступил порог милиции. Гиви ходил на дело только по четкой наводке. Старался брать квартиры цеховиков, которые не побегут жаловаться в милицию. Промысел этот сначала был весьма прибыльным, но потом стал довольно опасным. Теневые деляги нанимали для защиты таких же, как Гиви, отмороженных бандюг.

После последнего налета Гиви прямо в ресторане «Иверия» прихватили накачанные ребятишки, отвезли домой, избили и отобрали золото, камушки и деньги. Забрали все, предупредив, что если он еще раз сунется по определенным адресам, то ему не жить.

Чтобы поправить дела, Гиви поехал в Батуми, у него была наводка на директора Мебельторга. Остановился он у давнего приятеля в Махинджаури, начал готовить налет. Ночью в дом постучали. Приехал батумский вор в законе, прошел в комнату Гиви и сказал:

— Уезжай, дорогой. Тебе здесь нечего делать.

— Почему? Почему?

— Все коммерческие люди в городе платят мне процент с теневого оборота, а я за это не даю их в обиду.

— Но ты же вор. Ты в законе.

— А я не нарушаю закон. Я беспредела не хочу. Поэтому, Гиви, если хочешь отдыхать, ради бога, все для тебя сделаю. А если что залепишь, найду и на ножи поставлю. Поезжай в Москву, в Ленинград, в Одессу, бомби там. Я тебе слова не скажу, а здесь мне порядок нужен.

— Ты прямо как мент стал.

— Другие времена наступили, теперь авторитетный человек может спокойно жить, иметь свои лаве и уважением пользоваться.

Гиви взял у родичей тысячу рублей и подался в Москву. Столица — город сладкий, здесь всего навалом. А главное, вор себя свободно чувствует.

Ястреб нашел Гиви в правом зале за угловым столиком. Они обнялись, похлопывая друг друга по спине. Ястреб сразу увидел мятый костюм, несвежую летнюю рубашку на трех пуговицах и понял, что дела у Резаного не шоколадные.

Сели, разговор ожидался серьезный, поэтому на столе спиртного не было.

— Дела не очень, Гиви? — с ходу спросил Ястреб.

— Нет дел, дорогой. В Грузии невозможно работать стало.

— Что, цеховики перевелись?

— Да что ты, еще больше стало, но их такие бандиты охраняют, что солидному человеку с ними делать нечего. Ястреб, ты мне всегда кентом был. Ты московский расклад знаешь, дай дело хорошее, не обижу.

Ястреб обсосал куриную косточку из сациви, вытер рот салфеткой и сказал задумчиво:

— Дело-то есть. Только не знаю, сможешь ли ты его поставить?

— Падло буду, Ястреб! Мамой клянусь, любое дело поставлю, дай только подвод.

— Подвод будет, Гиви. Все будет, даже ключи от квартиры. Тебе туда надо будет прийти, забрать камни и рыжавье и передать все это мне.

— А что я буду иметь? — прищурился Гиви.

— Сорок кусков наличняком.

Гиви задумался.

По утреннему времени в ресторане было прохладно и пусто. У стены переговаривались о чем-то официанты, за столиком в середине зала изнывали с похмелья в ожидании спиртного трое хорошо одетых молодых мужиков.

Гиви смотрел на страдальцев, на фрагменты из «Витязя в тигровой шкуре», которыми были расписаны стены, на официантов, застывших в стремительной готовности.

В куполообразном зале растворялось время. Оно словно остановилось в нем. И люди в зале этом жили другой, только им понятной жизнью.

— Ну что, Гиви? — Ястреб положил себе в тарелку сацибели.

— Не торопи, дорогой. Сорок кусков — деньги неплохие, об этом поговорить можно. Сейчас поедим, немного «Цинандали» выпьем, пойдем в скверик, посидим рядом с памятником Володи и все обсудим.

В скверике они сели на пустую скамейку. Народу было немного, на лавочке напротив два мужика, по виду приезжие, ели колбасу, запивая ее молоком. Несколько пенсионеров разместились в разных углах.

Гиви закурил и сказал:

— Сорок кусков — это деньги, но все, дорогой, зависит от того, что за это сделать надо.

Ястреб полез в карман, достал связку ключей.

— Вот ключи от квартиры. Нужно туда прийти и взять ценности.

— Кто будет в квартире?

— Старуха, ей восемьдесят один год.

— Что за ценности?

— Рыжавье и камни.

— Сколько они стоят?

— Не знаю, дело не мое, я его только ставлю.

— А если старуха, когда мы ее прижмем, откинет копыта? Значит, я рискую за сороковник. Одно дело — обнести квартиру, и совсем другое — на себя покойника брать.

— Не гони порожняк, Гиви, тебе мало?

— Мало.

— Прокурор добавит. Значит, не сговорились. — Ястреб встал. — Я пошел, спасибо за стол.

— Погоди, погоди, — Гиви схватил его за рукав, — я готов пойти, если ты мне подкинешь еще десятку.

— Я должен с людьми поговорить. Их дело — их воля.

— Поговори, дорогой, поговори. Я тебе завтра позвоню.

— Сегодня вечером.

Ястреб из автомата позвонил Шорину и назначил ему свидание в пивном баре «Жигули» на Калининском проспекте.

Пиво там давали паршивое, и креветки были дрянными, но в огромном зале можно было сидеть, не привлекая внимания. Дожидаясь Шорина, Ястреб занял удобный столик в углу, напряг официанта, и тот расстарался: принес хорошее пиво и крупных креветок, которые обычно подавались важным гостям.

Шорин появился с опозданием на десять минут, что ему было несвойственно, видимо, задержали какие-то важные дела. Он шел к столику, и Ястреб в который раз подивился, как импозантно выглядит его подельник. Легкий синий фирменный костюм, мягкие черные мокасины, шелковый галстук из хорошего парижского магазина, сорочка, чуть голубоватая, с пуговичками на воротнике.

Ну, прямо не аферист, а деятель искусств, известный режиссер или куплетист Илья Набатов.

— Извини за опоздание, дела задержали.

— Ты у нас самый деловой.

— Приходится, дружище, приходится. В моем деле имидж — главное дело.

— Слово какое-то мудреное выдумал, — засмеялся Ястреб, — скажи по-простому — понт.

Шорин сел за стол, взял кружку, отпил и зажмурился от удовольствия.

— Хорошее пивко, — он поставил кружку, начал умело лущить креветку, — а повод у нас с тобой есть. За него можно и крепче пива принять по капле.

— Распорядиться?

— По сотке.

Ястреб подозвал официанта, что-то сказал ему на ухо. Тот расплылся в улыбке, угодливо закивал и исчез.

— Знакомый? — поинтересовался Шорин.

— Нет. Впервые вижу.

— Как же ты его обаял?

— Бабки засветил.

— Молодец.

— Стараюсь, шеф. Так что за повод?

Шорин усмехнулся и достал обитую зеленым бархатом продолговатую коробочку.

На крышке ее был выдавлен серебряный польский герб.

— Это что за чудо? Ювелирка? — заинтересовался Ястреб.

— Открой, — снисходительно разрешил Шорин.

Ястреб осторожно открыл коробочку. На зеленом бархате лежал серебряный крест на бело-красной ленте.

— Это что такое? — удивился Ястреб.

— Польский крест за заслуги, им награждаются писатели, артисты, политики, — вытер пальцы салфеткой Шорин.

— Ну а ты при чем? — удивленно уставился на шефа Ястреб.

— А при том, что меня наградили.

— Туфта?

— Нет, друг мой, все законно, — Шорин вынул из кармана красную книжечку, — читай.

Ястреб раскрыл ее, по-русски с трудом прочитал фамилию Шорина, написанную латинскими буквами, изумленно покрутил головой и поинтересовался:

— Сколько заплатил?

— Ничего.

— Только не говори, шеф, что получил эту брошку за укрепление польско-советской дружбы. Сгоришь ты на этом, Саша, ох сгоришь.

— Дурак ты, мой уголовный друг, — Шорин ухмыльнулся, — мне эти железки нужны для понта. Чтобы дурачки знали, какой я большой человек. А получил я этот крест законно. Один деятель из нашего посольства в Варшаве просто вставил меня в список, который предварительно ЦК партии утвердило. Вот и все дела. Я ему помог «Волгу» купить, а он мне крестик. Штучка дешевенькая, а понту на сто тысяч. — Шорин постучал пальцами по коробке.

— Обмывать будешь? — засмеялся Ястреб.

— Всенепременно. Ну, что у тебя?

— Человек просит еще десять тысяч.

— А не много?

— Иначе не пойдет.

— Дай ему, сучонку. Все?

— Все. — Ястреб допил пиво.

— Тогда разбежались.

Шорин встал, подмигнул Ястребу и пошел к выходу.

Ястреб смотрел ему вслед и думал о том, как все-таки странно устроена жизнь. Числится Сашка юрисконсультом в какой-то шараге в городе Железнодорожном. Зарплату не получает, расписывается только, а его сто двадцать рублей кладет в карман директор. Носит Умный в кармане удостоверение советника Рытова, более того, захотят это проверить — ради бога. В аппарате зампреда он числится внештатным сотрудником. Дела крутит с людьми на самом верху, самой Галке Брежневой достает камушки.

Трахает дочку замминистра, известную московскую красавицу, в машине у него телефон. Генералы МВД за честь считают с ним рюмку выпить. Вот же устроился бывший жалкий зек, которого чуть не опустили дагестанцы на зоне. А может, опустили, кто это знает, зверьки до этого народ охочий. Каким же жалким был Сашка на зоне! Лишнему сухарю с комбижиром радовался. А теперь? Судьбы людские решает.

Ястреб рассчитался и вышел на улицу. Зачем он выпрашивал деньги у Умного? Ну что лишняя десятка решит в его жизни? Через несколько дней Филин отдаст ему деньги за камушки и тогда — прости-прощай, гражданин Ястреб. Нарисуется Леонид Степанович Колосков и станет жить в своем доме в Прибалтике.

* * *

В Дом журналистов они попали случайно. Ехали по Суворовскому бульвару, и вдруг Женька закричала:

— Ребята, хочу в Домжур!

Ее поддержала Наташа, и Ельцову скрепя сердце пришлось согласиться. Не хотел он идти в этот Дом, где собирались знакомые по его прошлой жизни. Не с руки ему было появляться здесь поверженным. В Дом журналистов надо въезжать на коне-удаче, только тогда ты можешь чувствовать себя тут комфортно. Зависть коллег — лучшая пища для этого стремительного коня.

Игорь Анохин понимал его состояние.

— Плюнь. Нельзя от этой кодлы прятаться. Выглядишь ты отлично, пусть хоть это их огорчит.

— Пожалуй, верно.

Они вошли в знакомый вестибюль, где строгие вахтерши внимательно проверили членский билет Игоря. Закрытый это был дом. Только свои могли здесь пить кофе и пиво и есть в ресторане знаменитую поджарку.

Сюрпризы начались прямо в вестибюле, вернее, в маленьком холле, где смотрели телевизор и играли в шахматы. Из-за шахматного столика поднялся местный завсегдатай, человек неопределенного возраста, которого все звали по имени, хотя его давно надо было именовать по отчеству.

— Юра! — Он пошел к Ельцову, раскинув руки. — Освободился, наконец! — громко, чтобы слышали все, сказал он.

— Как видишь. А ты чего обрадовался так? Видно, долги хочешь мне отдать?

Раньше тот постоянно стрелял у Ельцова то трешку, то рубль, выше пятерки он не поднимался.

Юрий четко рассчитал ответный удар. Человек без отчества сник и что-то невнятно забормотал.

— Я отдам… отдам, конечно…— Он начал пятиться к шахматному столику, уселся за него и уставился в доску.

Дальше было кафе. Здесь собирался свой особый контингент неудачников от журналистики. За чашкой кофе они рассказывали о своих грандиозных планах, одалживали друг у друга рубль и мучительно завидовали тем, у кого сложилась репортерская судьба. Люди эти приходили к открытию, к 11 часам, и просиживали до закрытия кафе, выпивая немыслимое количество кофе. Иногда кто-нибудь из знакомых угощал их коньяком.

И сегодня три стола были заняты этой бригадой. Они, как по команде, уставились на Ельцова.

Женька взглянула на них и рассмеялась.

— Сидят и кушают бойцы товарищей своих, — пропела она.

А за столиками произошло легкое замешательство. Ельцов улыбнулся и махнул рукой, приветствуя всех сразу.

Он знал, почему они, в общем способные люди, оказались в этом кафе, за этими столиками. Когда-то многие из них работали на радио, в солидных журналах и газетах. Но однажды они решили, что служба подавляет их творческую индивидуальность, и ушли на вольные хлеба. Свободный художник — профессия привлекательная. Но, работая в штате, ты два раза в месяц идешь в бухгалтерию и получаешь положенную зарплату. А на воле надо искать возможность заработать эти деньги. Для этого нужны упорство и трудолюбие. Прекрасная профессия, но коварная и неблагодарная.

А за столами уже обсуждали явление Ельцова народу.

— Неужели освободился?…

— Нет, сбежал…

— Глупости не говори…

— И опять все при нем…

— Ты женись на дочке министра…

— Заместителя…

— Какая разница…

— Привет, дорогой… подумай, украл деньги, сел и вернулся…

— Не крал он ничего… подрался в пивной…

— Все равно…

Юра, Наташа, Игорь и Женя прошли мимо бара, а у входа в ресторан их уже ожидали: мэтр, пышная блондинка, добрый и милый человек. Она всегда выручала своих загулявших друзей небольшими суммами, иногда так необходимыми, чтобы догулять, допить и на такси добраться домой. Друзей у нее было много, почти вся журналистская Москва.

— Юрочка, — она обняла Ельцова, покосилась оценивающе на Наташу, — сказали мне, что ты вернулся, очень я обрадовалась. Ждали тебя, а ты все не идешь.

— Здравствуй, — на душе у Ельцова потеплело, ушла настороженность и чувство опасности, — да вот, как-то…

— Я тебя понимаю. Но тебе перед этими нечего стесняться, ты мужик настоящий. Поужинать?

— Посидеть немножко, — вмешалась Женька, которая не могла больше пяти минут находиться вне зоны внимания, — поужинать.

— Конечно, конечно, сейчас все устрою, — сказала как-то неуверенно Лида. — Женечка, можно тебя на минутку?

Они отошли в сторону, и Лида сказала тихо:

— Женечка, здесь его бывшая со своим.

— Ну и плевать, что, теперь Юрке от нее всю жизнь прятаться?

— И то верно. Идите в зал, я скажу, чтобы вас обслужили по первому разряду.

— А Ленка с Шориным давно сидят?

— Заканчивают уже. Я вас в «аджубеевку» посажу. Там один столик занят, весьма приличная компания.

— Вот и славно.

Они вошли в «кабак». Ах, этот самый лучший в Москве ресторан, с отличной кухней. С ним можно сравнивать только ресторан ВТО на улице Горького, да и то уступал он Домжуру.

Зал, конечно, был полон. Никто не обратил внимания на новых гостей, только в правом аппендиксе, отгороженном от стойки бара кованой решеткой, двое, сидевших за угловым, самым удобным столом, впились взглядом в Ельцова и Наташу.

Нет, Юрий не ощутил никакого магнетизма, о котором так много любят говорить, он по стародавней привычке просто глянул в этот зальчик, как делал всегда, заходя в ресторан, и увидел свою бывшую жену Лену и узколицего, начинающего лысеть мужчину, сверлившего его светлыми глазами.

На первый взгляд вполне приятное лицо. За пятьдесят ему было, хорошо за пятьдесят.

— Сюда, мои дорогие, сюда. — Мэтр раздвинула складывающиеся кожаные двери «аджубеевки».

Когда-то могущественный зять, главный журналист страны Алексей Аджубей, приказал перестроить старый, уютный Дом журналиста и выгородил для себя комнату в ресторане, в которую никого не пускали. Стояли там два стола. Вот сюда и приезжал сановный зять выпить и закусить с друзьями и подругами, за которыми любил ухаживать главный редактор «Известий».

После падения вождя Аджубей перестал бывать в Доме журналистов — видимо, не хотелось ему встречаться с людьми, которым сделал массу мелких и крупных пакостей.

А «аджубеевка» осталась. Стала золотым фондом дирекции. Сюда определялись весьма важные гости: директора баз и магазинов, короли советской журналистики, партийные работники и деловые.

А за столом, прижатым к кованой решетке, исходила злобой бывшая жена Ельцова.

— Наглость какая, таскается со шлюхой по кабакам, будто не копеечный тренер, а снова обозреватель «Известий». Саша, я не хочу с ним встречаться. Понимаешь, не желаю.

— Ты как будто ревнуешь его, милая, — усмехнулся Шорин, — разве он не может зайти в ресторан с красивой дамой? Он человек холостой, свободный.

— Ты обещал, что я никогда не встречусь с ним.

— Ты не права… — Шорин налил себе и Лене коньяку. — Я обещал, что он не доставит тебе никакого беспокойства. И свое обещание сдержал. А запретить ему встречаться с женщинами и ужинать в ресторане я не могу. А барышня у него хороша, как ты думаешь?

— Проститутка.

— Почему?

— А потому. — Лена залпом выпила рюмку коньяка, поставила ее на стол с такой силой, что сломалась хрустальная ножка. — Ненавижу его, ненавижу!

— За что? — искренне удивился Шорин. Он смотрел на изменившееся лицо своей любовницы, заметив, как гнев портит его. Неужели она любит Ельцова? Нет. Чушь. Когда любят — не продают человека. Другое это. Собственница в ней проснулась. Жадная. Хищная. Обобрала своего бывшего мужа, лишила его машины, квартиры, даже шмотки его фирменные распродала. Но этого мало. Она до сих пор числит его своей вещью, как собаку на даче, как домработницу отцовскую. Ждала, что он, побитый, со сломанной судьбой, приползет к ней на коленях или базар по поводу имущества подымет. Ждала, чтобы скандал на всю Москву устроить, унизить Ельцова. А он просто выкинул ее из своей жизни, как выбрасывают сношенную обувь. Нет для него Лены Патолиной, с ее красотой, квартирой, машиной, папой. Нет. Вот это она и не могла пережить.

Мало того, Ельцов появился в престижном кабаке с бабой-красоткой, одетой от Диора. Да и сам выглядел классно.

Понял ее состояние Шорин и усмехнулся.

— Ты чего смеешься? — зло прошипела Лена. — Радуешься?

— Чему, дурочка? Ну, появился твой бывший муж, борец за правду, в красивом пиджаке. А дальше-то что? Он одного не понял, что правда в наши дни — это газета. Что в ней написано — то и правда в последней инстанции. Он пока на старом керосине летает. Прогуляет деньги за машину, пиджачки модные сносит, и конец. На свои сто двадцать будет костюмчики носить, в которых теперь даже не хоронят. Успокойся, детка, потерпи немного и порадуешься.

— Ты так думаешь? — деловито осведомилась Лена. — А все-таки интересно узнать, что за девка с ним.

— Какая разница, скоро он для прокорма с ресторанными официантками будет спать. Вот тогда посмеемся. Пошли ко мне.

— Лучше ко мне.

— Куда хочешь, лишь бы в постель.

Обслуживал веселую компанию худощавый с модным пробором, щеголеватый даже в белом лакейском пиджачке официант. Он был знаком с Ельцовым и Анохиным, поэтому спросил лишь, что будут пить дамы. Все остальное он знал, как старшина Устав внутренней службы.

Они только успели выпить по стакану знаменитого домжуровского кваса, как в «аджубеевку» заглянул Вовчик.

— Привет, пацаны, — радостно улыбался он.

— А как же мы? — засмеялась Женька. — Где твой киевский политес?

— Здорово, пацанки! — Вовчик улыбнулся еще шире.

— Садись с нами, Вовчик. — Игорь указал на свободный стул.

— Чуть позже, мои дорогие, мне Юрик нужен на пару слов.

— Чем могу? — Ельцов доброжелательно улыбнулся.

— Юрик, я хотел бы поговорить тет-а-тет.

Они вышли из «аджубеевки».

— В чем дело, Вовчик?

— С тобой хотят поговорить серьезные люди. Вот они… — Вовчик показал глазами в угол зала.

Ельцов проследил за его взглядом и увидел двух хорошо одетых мужчин, сидевших за угловым столиком.

Перед ними в ведерке находилась бутылка шампанского.

— Кто это, Вовчик?

— Крутой солидняк, я через них немного картинами приторговываю.

— А как они вышли на меня?

— Когда вы проходили мимо, черт дернул за язык сказать, что я тебя знаю. Ты извини меня, масик.

Только близких людей называл Вовчик этой милой кличкой.

— Ништяк, Вовчик. Пошли узнаем, что им нужно.

Они подошли к столу.

— Добрый вечер, — сказал Ельцов.

— Добрый вечер, Юрий Петрович, — ответил один из них, — присаживайтесь к нам. Сделайте одолжение, Юрий Петрович, уделите нам десять минут. Извините, я не представился. Меня зовут Сергей Сергеевич, а моего друга — Николай Владимирович.

— Очень приятно. — Ельцов отодвинул стул и сел.

Вовчик исчез, словно растворился.

Николай Владимирович ловко открыл бутылку шампанского, стремительно и точно наполнил бокалы.

— За знакомство, — поднял свой бокал Сергей Сергеевич.

Выпили. Шампанское было холодным и приятно пощипывало язык.

Юрий опытным взглядом оценил, как были одеты его новые знакомые. Не часто в Москве можно было встретить таких хорошо прикинутых людей. Скромно, со вкусом и очень дорого. И часы выглядывали из рукава пиджака, тонкие, на ремешке, и, конечно, золотые. Это не московские дельцы, у которых на запястье болтались японские «Сейко» на браслетах. Это люди очень богатые, которым не надо афишировать свое благосостояние.

— Юрий Петрович, — Сергей Сергеевич достал коричневую с выдавленным рисунком пачку «Филип Морис», — прошу.

Ельцов взял, сразу же Николай Владимирович щелкнул золотым «Ронсоном». Ельцов ни минуты не сомневался, что зажигалка была сработана из благородного металла.

— Юрий Петрович, — продолжил его собеседник, — в разговоре с заместителем главного редактора «Литературной газеты» вы сказали, что, кроме магнитофонной записи и шести страниц текста, некто передал вам записную книжку, старинную, с коваными застежками и с шифрованными записями.

Как же он мог забыть о книжке, которую отдал дядьке! Но одно он помнил точно: разговаривая с замом, он мельком упомянул о книжке, но не описывал ее.

— Была какая-то книжка. По вашему описанию похожа, но разобрать, что в ней написано, я не смог. Думаю, ее изъяли при обыске.

— В описи среди изъятых у вас вещей книжка не значится. У меня есть фотокопия протокола изъятых вещей. Так где же она? — Сергей Сергеевич снова наполнил бокалы.

— Ей-богу, не знаю, — искренне ответил Ельцов.

И собеседник поверил ему сразу и безоговорочно.

— Юрий Петрович, она нам очень нужна… Подождите, не перебивайте. Нам — это мне и Николаю Владимировичу. Эти записи могут прочитать трое людей. Вернее, двое. Абалова, как вы знаете, расстреляли. Остались только мы. Зная вас, денег не предлагаю, боюсь обидеть, но могу предложить большее — свою поддержку.

— Простите, Сергей Сергеевич, вы говорите так, словно представляете некое таинственное госучреждение.

— Юрий Петрович, ни я, ни мой друг не имеем никакого отношения к существующей власти, но можем заставить людей власти прислушаться к нашим словам.

— Любопытно, прямо история «Фантомаса», — усмехнулся Ельцов.

— Юрий Петрович, хочу сказать вам, что у нас есть некоторые возможности помочь вам в вашей ситуации. Но сделаем мы это только тогда, когда книжка окажется в наших руках.

— А если ее нет?

— На нет и суда нет. Но если она есть, то лучше отдать ее нам…

— Я поищу. — Юрий поднялся.

— Всего хорошего, Юрий Петрович.

Встали и его собеседники.

— А дядюшке вашему, уважаемому Игорю Дмитриевичу, передайте, что разговаривали вы с теми, кто помог ему когда-то найти золотые слитки…

— Что за дело у Вовчика? — сразу же спросила Женька, когда он вернулся.

— Он меня с мужиком познакомил, который просит, чтобы я взял в свою группу его великовозрастного племянника.

— Начинаешь приобретать известность, — весело сказал Игорь.

— Не умеешь ты врать, Ельцов, — тихо прожурчала Наташа.


…Когда Юра пришел домой, дядька еще не спал. Он курил трубку и читал книгу Анохина, которая вышла совсем недавно.

— А знаешь, мой тезка молодец. Здорово написал. И, главное, постарался не исказить факты.

— Ты чего не спишь, дядя?

— Тебя жду. А то нам с тобой никак поговорить не удается. Завел роман, племянник?

— Есть малость.

— Когда познакомишь?

— На днях. Слушай, дядя, а что за люди помогли тебе найти золотые слитки?

— А ты откуда знаешь?

— Они мне сказали.

— Тебе?

— Почему ты удивляешься?

— Где ты их видел?

— В Домжуре.

— Что они от тебя хотели?

— Книжку, которую передал тебе Махаон.

— Я так и знал, что эти люди узнают о ней.

— Да кто же они?

— Они тебе, конечно, денег не предлагали?

— Естественно, нет. Сергей Сергеевич сказал, что не хотел бы обижать меня подобным предложением.

— А что же они пообещали?

— Поддержку.

— Это очень много, — серьезно сказал Ельцов-старший.

— Слушай, прямо как в романе Эжена Сю. Ты так сказал, как будто эти люди управляют некими подпольными рычагами.

— Не без того. — Игорь Дмитриевич откинул занавеску, вышел на балкон и Юрий услышал, как дядька постукивает трубкой о перила.

Он поднялся, подошел к балконной двери. Над городом удобно устроилась звездная летняя ночь. Ветра почти не было, и деревья во дворе стали тихими, почти заснули. Спал двор, в котором когда-то Юра бегал маленьким пацаном. Спал дом — старый московский житель, многое повидавший глазами окон с далекого двадцать восьмого года.

Тишина и покой сделали свое дело, и Ельцову расхотелось слушать дядькину историю об очередном крупном жулике. А тот, окунувшись в покой ночи, замолк, только выбивал на балконных перилах одну, только ему ведомую мелодию.

Игорь Дмитриевич думал, что уже совсем не молод и чудовищно устал. Устал от двойных стандартов, телефонного права, лжепартийных собраний. Думал он о судьбе племянника, его непредсказуемом будущем. О том, как трудно приходится Юрию в жизни.

Так, молча, больше ничего не сказав друг другу, разошлись они по своим комнатам, словно чужие.

Что же случилось? Почему вдруг два самых близких человека не захотели говорить друг с другом? Никто из них не смог дать ответ на этот простой вопрос.

Оба, дядя и племянник, не могли долго уснуть. Ельцов-старший достал из письменного стола пачку старых фотографий и внимательно рассматривал их. Юрий читал «Черного монаха». Чеховская проза накатывала на него подсознательной тревогой, и ему иногда казалось, что из-за корпуса сорок третьего дома, из-за гаражей возникнет вдруг фигура и лик черного монаха, возникнет и потребует ответа за всю его странно прожитую жизнь.

А за окнами в ночи спал город, и люди в нем существовали странно, лихорадочно и торопливо, опасаясь не достать, не успеть, не получить. Они окунались в сон, на короткое время забывая о дневных заботах и неприятностях. Ночь давала им ощущение обманчивого покоя.

* * *

Наташе так и не удалось выяснить у Ельцова, о чем он говорил с двумя хорошо одетыми мужиками в ресторане. Она пустила в ход весь свой арсенал обольщения, но Юра только отшучивался:

— Я становлюсь знаменитым спортивным педагогом, Наташка.

Она уже неплохо изучила его и не верила наигранному веселью.

Глаза. Глаза его не смеялись, а были холодными и жесткими. Не о спорте говорили с ним эти пижоны, не о спорте. В эти минуты она ненавидела Ельцова. Практически в ее агентурной работе не было объекта, который так просто, но вместе с тем так жестко уходил бы от разговора. Настроение у нее испортилось. Ее начали раздражать веселая Женька, и ироничный Игорь Анохин, и ресторанный шум, и люди в зале, и услужливый официант. Видимо, она не могла скрыть своего настроения, и Женька спросила ее:

— Ты что, подруга, словно отключилась?

— Ой, Женечка, приступ мигрени начался, теперь это на всю ночь.

— Выпей коньяка, — весело посоветовала Женька.

— Не поможет. Я лучше пойду, чтобы компанию не портить. Юрик, проводи меня.

Они вышли из Дома журналистов, и Ельцов сразу же поймал левака на светлой «Волге». Простились они довольно сухо, у ее дома, договорились встретиться через два дня. Это тоже был один из ее хорошо отработанных приемов. На завтра она планировала свой неожиданный приход в спортклуб, прямо на тренировку. Там она скажет отработанную фразу:

— Я не могу столько ждать, милый.

Потом поездка к ней домой, постель и умелое выбивание из расслабленного объекта нужных данных.

Она поднялась в квартиру, зажгла свет, зло кинула сумку, сбросила с ног туфли на шпильках. На ходу снимая платье, вошла на кухню и включила кофеварку «Эспрессо» на две чашки. Агрегат этот подарил ей итальянский предприниматель, которого она разрабатывала два года назад. Уезжая, он накупил ей шмоток в долларовой «Березке» и презентовал это чудо кухонной техники.

Кофе получился крепким и вкусным. Наташа бросила туда дольку лимона и две таблетки заменителя сахара.

В раскрытое окно доносился слабый шум уходящего на покой города.

Наташа закурила сигарету «Сэлем», два блока презентовал ей все тот же директор магазина, трепетно ожидающий, когда она соблаговолит прийти на широкий диван в его кабинете. Но Наташа не баловала «нужников». К этой категории она относила директора магазина, замдиректора по хозчасти со своей работы, вертлявого мужика из управления торговли, ведавшего промтоварными «Березками». Директор «Кишки» снабжал ее продуктами, замдиректора — путевками и стройматериалами для ремонта квартиры и дачи, командир «Березок» помогал ей одеваться. Она раз в месяц, не чаще, дарила им себя, причем встречи эти обычно проходили в служебных кабинетах.

Ельцов ей даже нравился. Во-первых, он в постели полностью устраивал ее. Во-вторых, он не требовал никаких объяснений, не вел занудных разговоров о любви и верности. А главное, обходился без скандалов. Хочешь меня видеть — прекрасно. Не хочешь — не надо. Но нутром своим женским, интуицией она чувствовала, что очень нравится ему. Теперь ей предстояло полностью подчинить его себе.


Москва. Июль-август 1982 года

В город пришла жара. Она была особенно ощутима в центре. Накаленный воздух, пропахший бензином, неподвижно висел над домами.

Утром солнце еще по-раннему добро освещало неостывший за ночь, покрытый, как рубище нищего, заплатами асфальт, маковки бывших церквей, облупленные дома в старых переулках.

На телевизионном экране колосились бескрайние поля, лились тонны стали, прокладывались рельсы великой стройки БАМ. Почти ежедневно дикторы телевидения рассказывали, как растет благосостояние трудящихся.

А по утрам в Москву врывались колонны автобусов. ЗИЛы, ЛИАЗы и «икарусы» с владимирскими, калининскими, рязанскими номерами шли на штурм магазинов столицы. Электрички дальнего следования выбрасывали по утрам на перроны московских вокзалов тысячи людей, приехавших из разных городов Центральной России, они также набрасывались на торговые прилавки. Продукт, который в накладных именовали колбасой, брался с боем. Подсобки пустели. «Десантники» выбирали даже залежалые консервы.

На военные аэродромы под Москвой приходил «Груз-200» — цинковые гробы. Возвращались на родину ребята, погибшие в Афганистане. Груз этот печальный приходил в обстановке особой секретности.

В Москве появились молодые ребята со злыми глазами. На их форменных зеленках сверкали советские и афганские боевые награды. Афганцы — пацаны, ставшие мужчинами. Они видели, как гибнут их друзья, они сами убивали, толком не зная, за что подставляют свои головы.

Дряхлые вожди нации, которые, по словам одного из них, Андрея Кириленко, семидесятилетие считали возрастом небывалого творческого расцвета, не могли уже управлять огромной страной.

Война в Афганистане, война в Анголе, Эфиопии, Мозамбике, всепоглощающая гонка вооружений разоряли страну.

Из Афганистана в Ташкент и далее по всему Союзу хлынул поток наркотиков. Их перевозили весьма просто. Герои афганского тыла забивали героином цинковые гробы вместо погибших солдат.

Восемьдесят второй год стал временем небывалого расцвета теневой экономики, слияния партийных лидеров с дельцами, а через них с уголовниками.

В Москве жили относительно сытно и устроенно. Гудели по ночам подмосковные кабаки: «Сосновый бор», «Иверия», «Архангельское», «Ильинское», «Старый замок». Как только на город опускались зыбкие летние сумерки, к загородным ресторанам направлялись вереницы машин. Начинался знаменитый московский «Разгуляй». Город потрясали рассказы о крупных ограблениях, о делах дочери генсека, о взятках. Партийно-государственной элите было недостаточно неограниченной власти, они хотели богатства. Советские деньги не представляли для них реальной ценности, поэтому шла скупка бриллиантов, золота, антиквариата.

КГБ фиксировал случаи массовых беспорядков и попыток забастовок на БАМе, в городах Урала и Сибири. В восточных регионах небывалыми темпами росла уличная преступность. В стране постоянно шла скрытая инфляция. Но внешняя сторона была парадна и радостна. Освоение космоса, новые комсомольские ударные стройки, победы наших спортсменов.

Отсутствие информации порождало слухи. Они, словно снежный ком, неслись по Москве. Больше всего говорили о здоровье Брежнева. На столичных кухнях генсека хоронили уже несколько раз. Из неведомо каких щелей вылезли целители и знахари, астрологи и хироманты. На Старой площади шла невидимая, но бескомпромиссная борьба за власть.

* * *

Генерал Михеев не поехал на дачу, а вернулся со службы в московскую квартиру. Поздно вечером его вызвал председатель КГБ Федорчук и полчаса материл, даже не предложив сесть.

— Чем занимается твое управление, мать вашу?! — орал председатель. — Слухи, сплетни собираете. Никаких активных действий. Разгоню всех. Засиделись в Москве. Пора поработать в низовом аппарате.

Федорчук орал, не давая Михееву вставить слово.

Откричавшись, сказал достаточно спокойно:

— У меня все. Иди работай.

Михеев вернулся в кабинет, снял генеральскую форму (к председателю нельзя было являться в штатском), переоделся в цивильный костюм.

Посидел немного в кабинете, стараясь успокоиться. Никогда еще за время службы в органах на него так не кричали. А может быть, действительно послать все к такой-то матери и уехать советником в ту же Болгарию. Жить спокойно и тихо.

Михеев стал слугой двух господ. Вернее, одного. Он преданно служил Андропову, и, безусловно, Федорчук это знал.

Из монолога председателя Михеев выудил одну немаловажную деталь. Федорчук был в курсе о некоторых мероприятиях, которые тщательно, по указанию Андропова, скрывались. Значит, есть какой-то источник, информирующий председателя о тайных операциях управления.

Наиболее важными и деликатными делами занимался отдел полковника Баринова. Ему Михеев безгранично доверял, а людей они с полковником подбирали тщательно. Чем занимается подразделение Баринова, в управлении никто не знал. В спецслужбе не принято рассказывать о своей работе даже соседям по кабинету.

Но тем не менее сведения к Федорчуку просочились. И это надо было иметь в виду.

Михеев пришел в КГБ двадцать лет назад. Не попал в институт, и его забрали в армию. После окончания полковой школы он получил звание младшего сержанта, но покомандовать отделением не успел, его вызвали в особый отдел дивизии и предложили продолжить учебу в Высшей школе КГБ. Он согласился только потому, что постигать азы контрразведки предстояло в Москве.

После было всякое. Чехословакия, Эфиопия, Афганистан. И если в Праге, проводя активные мероприятия, он всячески отгонял от себя сомнения, то в Эфиопии Михеев увидел, что такое африканский социализм. Там он впервые понял, что такое коррупция и как она страшна для государства. Режим Менгисту Хайле Мариама просто грабил нищую страну. Именно там майор Борис Михеев понял, что режим в Эфиопии — утрированная копия советского. Именно после Эфиопии он стал верным солдатом Андропова.


…Только дома Михеев успокоился. Самолюбие самолюбием, а дело делом.

Он разделся до трусов, надел заслуженные старые шлепанцы и пошел на кухню готовить ужин. На сковороде шкворчало сало, затопив дно пузырящейся коричневатой пленкой. Шкварки уже потемнели до нужного цвета и пора было бросать в кипящее сало лук, мелко нарезанные помидоры, а потом заливать все это яйцами.

И в это время зазвонил телефон. Михеев выключил газ, не дай бог сгорит все это великолепие, и выскочил в коридор.

— Да?

— Борис Николаевич, вас ждут через час в условленном месте, — произнес помощник Андропова.

Фирменная яичница откладывается на неопределенное время. Хорошо, что рюмку с устатку не принял. Юрий Владимирович не любил, когда от подчиненных пахнет спиртным.

Быстро одевшись, нацепив на рубашку сбрую с кобурой, Михеев отрезал кусок черного хлеба, окунул его в расплавленное сало и, жуя на ходу этот замечательный харч, спустился к машине, стоявшей во дворе. Ровно через час его «Нива» свернула в деревне Раздоры на проселок, и в свете фар Михеев увидел два ЗИЛа, стоявших у обочины, и офицеров охраны, перегородивших дорогу.

* * *

Рано утром Михеев позвонил полковнику Баринову.

— Виктор Антонович, давайте перед работой погуляем.

— Понял, Борис Николаевич.

Для особо важных разговоров они встречались в Сокольническом парке. Баринов приехал раньше, приткнул свои «жигули» в тени деревьев, вошел в парк и сел на первую скамейку. Через несколько минут он увидел, как подъехала «Нива» шефа.

Михеев выскочил из машины, перекинул невесомый летний пиджак через плечо и пошел к воротам парка.

Баринов поднялся ему навстречу.

— Доброе утро, Борис Николаевич.

— Привет, Виктор Антонович. Утро-то действительно доброе, — улыбнулся Михеев.

Они свернули на узкую аллейку в самую гущу зелени. Трава и листья еще были влажными от ночной росы. Утреннее солнце не успело высушить ее, парк был напоен острым запахом зеленой плоти.

— До чего же на работу ехать не хочется, — вздохнул Михеев, — весь день бы гулял здесь. Шашлык ел, пиво пил, на лавочке сидел. Вы, Виктор Антонович, составили бы мне компанию?

— А вы прикажите, Борис Николаевич.

— Рад бы в рай, да грехи не пускают. Но час у нас есть. Пойдемте к пруду, на уточек посмотрим.

Они не спеша шли по утреннему пустому парку к аккуратному пруду, по берегу которого притулились разноцветные скамейки. Но до воды так и не дошли. Знаменитая «Чебуречная» распахнула свои двери.

— Вот и славно, — сказал Михеев, — здесь и поговорим.

Они сели за покрытый многострадальным пластиком стол на шаткие стулья и закурили. Через несколько минут подошла, вихляя бедрами, симпатичная, но уже чуть раздавшаяся официантка. Улыбнулась привычно, обнажив две золотые фиксы. Окинула их опытным взглядом. Она была психологом, эта сокольническая бабенка. Жизнь заставляла ее разбираться в людях. И сразу же, увидев двух холеных, поживших, опытных мужиков, в дорогих летних костюмах, фирменных рубашках, с часами на запястьях минимум по триста рублей, поняла, что с ними можно иметь дело.

— Что желаете, мальчики?

— Дорогая, — широко улыбнулся генерал, — нам бы по три чебурека, только свеженьких, водички и кофе покрепче.

— А поправиться не хотите? — сверкнула золотыми коронками официантка.

— С дорогой душой, — вздохнул Баринов, — только нам на работу надо.

— Сразу видно, солидные люди, — она протерла стол, — сейчас принесу.

Михеев подождал, пока официантка скроется за дверью, закурил и сказал тихо:

— Вчера видел шефа.

— Вы сказали ему о разговоре с Федорчуком?

— Он знал.

— Подумать только, — неискренне удивился Баринов.

— Не надо иронии.

— Помилуй бог, мне ирония не по чину.

— Так вот, шеф настойчиво требует результатов.

— Мой отдел делает все возможное.

— Знаю. Шеф благодарил вас за справку о московской торговой мафии.

— Он так сказал — мафия? — удивился Баринов.

— Нет, это моя интерпретация.

— Понятно, но тем не менее…

Михеев не договорил. Появилась официантка с подносом.

Поставила на стол блюдо с золотистыми, аппетитно пахнущими чебуреками, бутылки боржоми, кофе.

— Кушайте, мои дорогие. Кушайте. Я очень таких гостей, как вы, уважаю.

— Почему? — засмеялся Баринов.

— Сразу видно, мужчины вы самостоятельные. Пришли поутру воздухом подышать, кофейку попить, а не ханку спросонья трескать.

— Так вы же нам предлагали выпить, — лукаво прищурился Михеев.

— Так план, дорогие мои. А по мне, водки этой век бы не было.

— Муж пьет? — спросил Баринов.

— Отпился, сердешный, в тридцать пять лет богу душу отдал. Ну, кушайте, отдыхайте.

Официантка ушла. А на стол спикировал наглый воробей. Наклонив головку, он осуждающе посмотрел на людей круглым глазом. Словно говоря: вот вы здесь едите, а я?

Михеев отломил поджаристый кончик чебурека и бросил его птице. Воробей клюнул, потом схватил подарок и улетел.

— Во, наглый, — удивился генерал.

— А вы в бар зайдите. Их там целый батальон. Шуруют по столам и никого не боятся.

— Так вот, Виктор Антонович, надо активизировать ваши действия.

— Борис Николаевич, да куда больше-то? Практически связь московских лидеров с торгашами доказана. Еще пару недель — и можно начинать их винтить. Только одно меня тревожит, опять получится, как в деле Ишкова. Главные уйдут с почетом на покой, а к стенке поставят второстепенных фигурантов.

— Милый мой полковник. Я тоже об этом всегда думаю. Скажу вам честно, иногда мне кажется, что мы делаем пустую работу. Мой покойный отец любил говорить: «рыба гниет с головы, но чистят ее с хвоста». Все понимаю. Но если мне удастся лишить рычагов власти хотя бы одного нынешнего коррумпированного партийного вождя, мы сделаем для страны огромное дело.

— Так-то так. Но на их место приходят другие, и начинается все по новой. Это как с тараканами на кухне. Насыплю борной, одни подохнут, другие убегут, а через месяц они снова по столу бегают.

— Значит, не надо сыпать борную?

— Надо, но это полумеры.

— Что вы хотите, Виктор Антонович, правящий класс начал разлагаться с восемнадцатого года, поинтересуйтесь архивами ВЧК и увидите. Но это все теория, давайте оставим ее историкам. Шеф назвал фамилию человека, которого мы должны начать активно разрабатывать.

— Кто же это?

— Рытов.

— Матвей Кузьмич, — Баринов чуть не подавился чебуреком, — зампред Совмина, генерал-полковник, член ЦК?

— Все верно.

— Но я же не могу пустить за ним наружку. Седьмой главк немедленно доложит Федорчуку, а тот в ЦК.

— В то же время мы формально не имеем права брать в активную разработку партийную номенклатуру. Но мы же можем проводить мероприятия, якобы обеспечивающие их безопасность.

— На основании чего?

— Оперативных данных.

— Но такого агента у нас нет.

— Надо придумать.

— Любопытно, — Баринов удивленно посмотрел на начальника, — любопытно.

— Сумеете?

— Я лично возьму на связь этот персонаж.

— Но чтобы все было задокументировано по науке.

— Не бойтесь. Муха не пролетит.

— А что с ЗК?

— Люся работает. Но говорит, что объект серьезный, ничего лишнего не говорит.

— Быть такого не может, чтобы Люся его не раскрутила.

— Раскрутит.

— Я в этом не сомневаюсь. — Михеев допил кофе. — Пошли.

Они щедро рассчитались и пошли к выходу. Солнце уже начало припекать, роса высохла, но запах листвы и трав остался таким же резким. Народ появился на аллеях, степенные пенсионеры, мамы с колясками, вездесущие пацаны. Московский день вступил в свои права. Михеев и Баринов шли к выходу по тенистой глухой аллее, специально выбрав более длинный путь.

— Виктор Антонович, — сказал Михеев, — я не хотел говорить в кафе и тем более на работе о некой конкретике этого задания. Рытов занимается торговлей нашим оружием, контролирует его поставки из Болгарии, Чехословакии, ГДР и Венгрии. У шефа есть данные, что не все деньги приходят в кассу. Часть их под видом секретного фонда помощи братским компартиям оседает в Швейцарии. Из ПГУ получили сведения, что Рытов за границей встречается с нелегальными торговцами оружием и темными дельцами, занимающимися алмазами и обработанными камнями. Надо его размотать.

— Легко сказать, — тоскливо ответил Баринов. Он, как никто другой, понимал, чем может обернуться для него это задание. Конечно, шеф и Михеев, что случись, открестятся от него. И все будет подано, как инициативное мероприятие самого Баринова. Следовательно, и ответ держать ему. Хорошо, если отправят с понижением досиживать до пенсии куда-нибудь в район Кушки, а то и просто могут выгнать, да еще партбилет отобрать. И тогда никто не поможет ему. Ни всесильный шеф, ни расположенный к нему генерал. В КГБ каждый умирает в одиночку.

— Что задумались, Виктор Антонович? — остановился Михеев.

Он по лицу своего подчиненного догадался, о чем тот думает.

— Знаю, — продолжил он, — вы сейчас размышляете о последствиях в случае неудачи. Так вот… — Голос генерала стал неожиданно твердым. — Так вот, — повторил Михеев, — никаких проколов быть не должно. Нам с вами не Рытова с Ильичом бояться надо, а шефа, он никогда не простит неудачи. Кстати, вас не пасут?

— Пока не замечал.

— За мной тоже хвоста нет. Хотя кто знает. Нынче научились так вести объект, что не поймешь.

— Щелоков обнаглел. — Баринов достал сигарету.

— Еще бы, целое подразделение создал для борьбы с нашей службой. Но об этом я уже позаботился. Ну что, по коням и в любимую контору?

* * *

Утром Игорь Дмитриевич постучал в комнату племянника.

— Да, — чуть сорванным голосом ответил Юра.

Он делал зарядку. Таскал здоровенные гантели. Игорь Дмитриевич с удовольствием отметил, что племянник вновь вошел в прежнюю форму. Мышцы налились и стали рельефными, от его тела исходило ощущение подлинной мужской силы. С того вечера, когда Юрий завел разговор о записной книжке, прошло две недели, но они к этой теме не возвращались. Не объявлялся и таинственный Сергей Сергеевич.

Полковнику Ельцову хорошо был знаком этот персонаж с пятидесятых годов. Тогда он был еще шестеркой при крупнейшем дельце по продаже ювелирных раритетов. Редкие украшения, многокаратные камни старой огранки неведомыми путями уходили за рубеж.

В МУРе были оперативные данные, можно было начинать серьезную разработку, но чья-то мощная рука отводила от дельца все неприятности. После его смерти дело перешло к Сергею Сергеевичу Новожилову, который развернулся с еще большим размахом. Времена наступили более либеральные. Дырки появились в железном занавесе. Теперь можно было уехать отдыхать в Болгарию, а на курорте Албена спокойно встречаться со своими партнерами.

Сергей Сергеевич получил по наследству не только дело, но и ту самую могущественную руку, охранявшую этот бизнес. Новожилов со своими подельниками действительно мог решить массу проблем.

Ельцов-младший поставил гантели на пол, утер пот со лба.

— Ты что, дядя?

— Помнишь наш несостоявшийся разговор?

— Это какой?

— Ты вернулся крайне раздраженный из Дома журналистов и рассказал мне о некоем Сергее Сергеевиче.

— Я, дядя, по сей день себя в дерьме чувствую.

— А это лишнее. Настроение, конечно, может меняться. Это естественно. Оно одинаково ровное только у придурков.

— Спасибо, дядька. Ты мешок раскаяния снял с моих слабых плеч.

— Вот эта книжечка, которую передал Михаил.

Дядька протянул Ельцову книжку с коваными металлическими уголками.

Юрий пролистал ее и сказал разочарованно:

— Ну я же помнил, что она зашифрованная.

Игорь Дмитриевич достал из кармана обыкновенную крупную записную книжку.

— На, смотри.

Юрий открыл ее. Адреса, фамилии, телефоны. Наименования ювелирных и антикварных изделий.

— Дядя, неужели расшифровал ее?

— Не я, конечно, но умные люди сделали.

— Сколько же лет потрачено?

— Три года с хвостом.

— Она нам поможет?

— Возможно. Так что оригинал можешь спокойно отдавать Сергею Сергеевичу. Он нам больше не нужен.

— За столом он говорил, что готов всегда помочь мне в разных ситуациях.

— Ты знаешь, Юрка, я не большой любитель давать советы. Но принимай мои слова, как часть нашей беседы. Человек этот весьма опасен, отдай ему книжку и не надо нам никаких его услуг. Не с нашего двора, как говорит твоя подружка Женька, эти люди.

Дядька пошел готовить традиционную утреннюю яичницу, оставив племянника один на один с гантелями.

* * *

Ночью Алена вызвала Ястребу «скорую». Прихватило сердечко. Забил, задергался мотор, застучал, как старая бензопила «Дружба» на лесной командировке. Плохо было Ястребу, совсем плохо.

Врачей приехало двое. Молодой и мужик в хороших годах. Сняли кардиограмму, давление померили, закатали пару уколов.

— Хотите в больницу? — спросил тот, что постарше.

— А что, совсем плохо?

— Да не сказал бы. Но пришло ваше время лечить сердце. Пьете?

— В меру.

— Курите?

— К сожалению.

— Если хотите жить долго, резко сократите количество сигарет. Конечно, лучше всего бросить эту заразу. А что значит — пьете в меру?

— Доктор, помните письмо Есенина Горькому?

— Знаете, не очень.

— Напомню, — усмехнулся Ястреб, — «Не такой уж, Горький, я пропойца…»

— Смешно, — врач складывал тонометр, — если еще шутите, то все будет в порядке.

Алена сунула врачам по четвертаку.

— Зачем так много? — спросил молодой.

— За то, что помогли. — Алена вытерла краем блузки глаза, не заботясь, что на ней нет бюстгальтера, впрочем, она никогда его не носила. Ее большие груди торчали, как танковые пушки.

— Значит, так, — пожилой врач написал на бумажке свой телефон, — позвоните мне завтра, нет, сегодня. Я вас устрою на обследование в Институт кардиологии. Лечь в стационар желательно, но обследоваться надо обязательно.

Врачи ушли, оставив в комнате стойкий запах лекарств.

— Все, миленький, — Алена обняла Ястреба, — закончились твои гастроли. Денег у нас на три жизни. Покупаем дом под Ригой. Там климат для сердечников благоприятный, и отваливаем. Ты утром на обследование, а я через несколько дней в Ригу.

Но утром Ястреб так и не попал к врачам. Позвонил Гиви, сказал, что идет на дело, и просил приготовить деньги. До четырех Ястреб промаялся в душной квартире в ожидании звонка. Наконец, когда он решил плюнуть на все и выйти на улицу, опять позвонил Гиви.

— Где бабки? — спросил он весело.

— У меня.

— Тогда вези их.

— Куда?

— В кафе «Дружба» на Петровке. Знаешь, где оно?

— Знаю.

— Жду тебя там через час, дорогой.

Ястреб позвонил Шорину по двум его туфтовым телефонам, на дачу. Никто не отвечал. Тогда он набрал номер в машину.

Трубку взял шофер.

— Нет его, делами занят.

— Передай ему, что все сделано.

— Передам.

После его разговора с Шориным, который разрешил увеличить сумму вознаграждения, Ястреб встретился с Гиви в саду «Аквариум». Побазарили о деле и разошлись. Только за грузинским другом пошли мальчики Ястреба. Они два дня топали за ним и выяснили много интересных подробностей.

Во-первых, Гиви остановился у своего земляка Джумбера Саришвили в Каретном переулке, во-вторых, он постоянно торчит в подпольном катране у Вити Гуся на Покровке. Там, играя по-крупному, спустил полученные деньги и задолжал известным каталам Боре Кулику и Смолину. Ребята эти были серьезные, кинуть их — себе дороже.

Ястреб подъехал к Вите Гусю, покалякал с ним и выяснил, что Гиви прокатал двадцать штук наличными и двадцатку ему поверили в долг. Рассчитаться он должен сегодня. Теперь понятно, почему Гиви пошел на дело именно в этот день. Ястреб положил пачку сторублевок в плотный конверт, вышел из дома, доехал две остановки до Пушкинской площади и пешочком, не спеша, зашагал к Петровке. Миновал забитый народом Столешников, заглянул в табачный магазин, зашел в маленькую комнату к директору. Каморку эту директор магазина важно называл кабинетом. В нем стоял устоявшийся крепкий табачный дух.

— А, Ленечка, — искренне обрадовался директор, — садись, милый, чем тебя побаловать?

— Ты же знаешь, люблю я вражеские сигареты.

— А ко мне Аленка забегала, говорила, что сердечко шалит у тебя и ты отказываешься от всех вредных привычек.

Ястреб с трудом уселся на маленькое деревянное креслице.

— Тесно у тебя.

— В тесноте, да не в Бутырке, — немедленно отпарировал директор.

— И то правда. А что касается вредных привычек, врач сказал, что надо бросать их постепенно. И кроме того, курить только фирменный «Кент».

— Ну, если врач сказал, — директор улыбнулся, сверкнув золотыми фиксами, — тогда держи.

Он вынул из ящика стола два блока.

— «Кент» твой любимый, американский.

— Сколько я тебе должен?

— Как всегда, по цене буфета ЦК.

Ястреб рассчитался, уложил сигареты в пакет и заспешил: до назначенного времени оставалось десять минут.

Он вышел в шумный Столешников и оглядел свой любимый московский переулок. Вот Гиляровский в папахе разглядывает со стены торопящихся людишек, словно сочувствует им, бегущим и потным. А когда-то в славные времена обнесли они в этом подъезде квартиру знаменитого московского валютчика. Много тогда взяли наличных, золота, камней и валюты. Как ни странно, именно валюта стала гарантией их безопасности. Валютчик по кличке «Голова» не мог из-за этих фунтов и долларов написать заяву ментам. Он вышел на Ястреба через верных людей и выкупил свое добро.

Знаменитое было дело. О нем рассказывали в тюрьмах и на пересылках. История эта обрастала необыкновенными подробностями и превратилась в уголовный эпос. Леня Сретенский стал полумифическим героем. Да, было что вспомнить. Хотя бы старое кафе «Красный мак». Самое элегантное в Москве. Темно-вишневые стены, мебель такого же цвета. Сюда ежедневно приходил обедать человек, которому и сбрасывал добытое золотишко Леня Сретенский. Человек этот был ювелиром, в узких кругах имел кличку «Темный».

Ушло то время. Исчез «Коктейль-холл» на Горького, отгремел ресторан «Аврора» на Петровских линиях, замолк оркестр в саду «Эрмитаж». Скучно стало в Москве. Скучно и неинтересно.

Занятый этими горькими раздумьями, он дошел до кафе «Дружба». Центровое, веселое. Прямо как вокзал. Сюда люди забегают яичницу да сосиски поесть, мороженым закусить на пути от Столешникова к Мосторгу, по нынешнему — ЦУМу, здесь свидания назначаются, здесь карманники центровые делят нажитое, солидные золотишники забегают. Как всегда, народу полно. А вот и Гиви рукой машет.

На столе в металлических вазочках мороженое, нагревалась бутылка шампанского.

— Давай за дело выпьем, дорогой! — Гиви наполнил бокалы до краев. — До дна, дорогой.

Они выпили. Веселые холодные пузырьки ударили в нос.

— Где лаве, дорогой?

Ястреб достал из кармана пиджака пакет с деньгами, положил на стол.

— Где товар, Гиви?

— Кейс под столом. — Гиви схватил пакет, улыбнулся и стремительно исчез.

Ястреб взял кейс, встал и пошел к выходу.

— Гражданин! Гражданин! — Его догнала официантка. — Вы куда?

— Домой, дорогая.

— А платить кто будет? Целых шесть двадцать.

— А разве мой друг не рассчитался?

— Нет.

— Тогда разрешите! — Ястреб протянул ей десятку. — Все, все. Это вам за бдительность.

Засмеялся и пошел к такси, выстроившимся вдоль тротуара. Официантка смотрела ему вслед и думала, что зря она так базарила. Клиент солидный, вон часы на руке какие. Наверняка японские. Да и мужчина хоть куда, хоть и в годах.

Ястреб удивился, что Гиви не заплатил за стол жалкие копейки. Беспокойство охватило его. Он доехал до дома, вошел в квартиру и открыл кейс. В нем лежала коробка из-под туфель, а в ней черепки разбитой тарелки и моток проволоки.

И почему-то ничего с Ястребом не случилось. Не заколотилось бешено сердце, руки не затряслись. Ястреб поставил коробку на пол, распечатал блок «Кента», закурил сигарету. Взял осколок фаянсовой тарелки, на которой сохранились остатки рисунка, повертел и осторожно положил обратно.

Предполагал это Ястреб. Чувствовал подсознательно. Он никогда до конца не верил зверькам с Кавказа. Знал, что нет у них ни слова, ни чести. Такие вот дела. Поэтому и велел всем своим бойцам пасти Гиви. Но ничего, ты у меня попрыгаешь, падло кутаисское. Мы тебе быстро яйца отрежем и бильярдный шар вместо них пришьем.

Шорину он звонить не стал. Тем более что ключи от квартиры старухи Манташевой в кейсе лежали. Правда, не исключено, что Гиви сделал дубликат и обязательно пойдет на дело, чтобы взять камушки. Но сделает он это не сегодня.

Ястреб позвонил Борьке Пахомову, бывшему олимпийскому чемпиону по боксу, теперь он был старшим его бомбардиров, и велел приехать к нему.

Потом связался по секретному телефону с Витей Гусем.

— Витя, — сказал Ястреб, — ты меня узнаешь?

— Конечно. Здравствуй, дружище.

— Гиви не появлялся?

— У меня — нет. Но со мной говорил Боря Кулик. Гиви готов отдать ему деньги.

— Значит, приедет к тебе?

— Обещал в семь вечера. А что случилось?

— Он через меня кинул больших людей на пятьдесят кусков.

Гусь присвистнул в трубку:

— Ты за него мазу держал?

— Вроде того.

— Что надо?

— Гусь, ты знаешь, я зря пургу не гоню. Но люди эти не блатные. Люди эти — власть. Они знают, что он у тебя катает. Так что, если дело добром не порешим, они твой катран накроют, а тебе билет выпишут в солнечный Коми. Понял?

— Понял, — мрачно ответил Гусь. — Что делать надо?

— К тебе сейчас мои ребятки подгонят. Так ты их в угловой комнате посади, вроде они там катать собрались.

— Все сделаю, Ястреб, спасибо тебе.

— Я скоро подъеду.

Четверых Ястреб послал к Гусю. Двоим приказал следить за квартирой Джумбера в Малом Каретном.

О Джумбере Ястреб тоже навел справки. Он был эстрадным певцом, лет восемь назад даже популярностью пользовался. В кино несколько раз снимался, в комедиях. Играл разных кавказских придурков. На самом деле он был крутым мошенником, обирал в основном своих земляков. В доме Джумбера крутились самые разные, падкие на халяву люди. Милицейские генералы, цековские инструкторы и завотделами, большие прокурорские начальники. Им было лестно посидеть за одним столом с популярным артистом, песни которого распевала вся страна. Вот за такие-то столы и попадали жители солнечной Грузии, приехавшие к Джумберу с просьбой. Они видели, какие люди делят с ним хлеб-соль, поэтому авторитет артиста был в Грузии незыблем. Для особо солидных клиентов на застолье приглашалась Галина Брежнева. На стенах квартиры висели фотографии хозяина с самим Леонидом Ильичом, со Щелоковым, с генпрокурором Руденко.

Бизнес Джумбера был прост, как грабли. Он брал деньги за смягчение приговора. Такса была стандартной — тридцать тысяч. Получал он деньги с десятерых, а иногда и с пятнадцати просителей. В семи случаях из десяти Верховный суд смягчал приговор. Даже расстрельную статью в трех из пяти кассаций. Тем, чье дело оставалось без изменений, Джумбер честно возвращал деньги. Зато остальные спокойно клал в карман и жил безбедно.

Вот таким человеком был корешман Гиви Джумбер Саришвили.

Ястреб был уверен: если они с умом нажмут на артиста, он отдаст деньги за своего дружка. А Ястреб точно знал, с какой стороны надавить на Джумбера.

Гиви приехал к Вите Гусю за полчаса до назначенного срока.

— Здравствуй, дорогой, — протянул он руку Вите, — Кулик со Смолиным здесь?

— Ждут тебя, — усмехнулся Витя, — вон в ту комнату иди.

Когда-то квартира Вити Аладушкина, получившего кличку Гусь еще в школе за непропорционально длинную шею, была коммунальной. Жили здесь, кроме Вити, еще пять семей. За очень крутую взятку, посланную на самый верх в Моссовет, квартиру удалось расселить, а Витя получил ордер на всю жилплощадь. Сделал стильный ремонт и открыл лучший в Москве подпольный катран.

Гиви разговаривал с Гусем в огромном коридоре, стены которого были расписаны старомосковскими сюжетами. Пять дубовых дверей с прекрасными бронзовыми ручками вели в разные комнаты, где катали в карты, бросали кости, угадывали в железку, а в одной расположилась гордость заведения — настоящая рулетка, но функционировала она только ночью.

Гиви подошел к двери, распахнул ее, шагнул в комнату и увидел Ястреба, в шикарном костюме вальяжно развалившегося в кресле. В руке его матово поблескивал пистолет.

Гиви схватили крепкие ребята, завернули ему руки за спину.

— Значит, пришел долг отдавать, — ощерился Ястреб. — Да нет, ты не возвращать деньги приперся, шашлык гребаный, ты хотел Смолина, Кулика и самого Витю Гуся выпотрошить.

— Ты что, Ястреб, ты что… мамой клянусь… хлебом клянусь…

— Ты свои клятвы для горных баранов оставь. Кого ты кинуть решил, зверек опущенный?

— Сука… запорю… — Гиви дернулся, но двое амбалов держали его крепко.

— Боря, — Ястреб встал, — обыщи этого…

Пахомов подошел, рукой показал, чтобы Гиви подняли с колен. И ударил внезапно в корпус, коротко, без замаха.

Гиви охнул, повис на руках бойцов, в углах рта запузырилась кровь.

— Ты полегче, Пахомов, полегче… — Ястреб вскочил, сунул пистолет в карман пиджака. — Хочешь замочить зверька, а он пока нужен. Но не нам. С него Кулик и Смолин получить должны. Они своей очереди ждут.

Бойцы Ястреба сноровисто обшмонали грузина. На стол легли конверт с деньгами, пистолет «вальтер», инкрустированный серебром, нож-лисичка с золотой ручкой, паспорт, авиабилет, пачка четвертаков.

Ястреб сначала взял билет.

— Значит, сегодня ночью, Гиви, ты собрался в Таллин. Денежки мои потратить, посидеть в «Мюнде Баре» за всю масть. Что ж, правильно решил, только одного не додумал, что мы тебя пасли, крысятника чернозадого.

Ястреб взял в руки пакет с деньгами, раскрыл, подсчитал.

— Ничего истратить не успел.

Гиви смотрел на Ястреба с тяжелой ненавистью.

— Ты глазами-то меня не жги. Не боюсь я тебя, сука, с тебя за Федора получить бы надо.

— Ты сам нас к нему послал, — прохрипел Гиви.

— Правильно. Только я вас послал потолковать с ним, а не мочить. А вы по жадности своей зверьковой решили его грохнуть. Ствол-то и нож — Федора. Я тебе их не подбрасывал, они в твоем кармане лежали. Люди видели. Я людям солидным объяву сделаю, что ты, сучонок, законника по корысти своей завалил, так что не жить тебе, сука. Тебя везде достанут.

У открытых дверей стояли Кулик со Смолиным и Валя Клещ, авторитетный вор, державший Московский ипподром.

— Вы все слышали, — обратился к ним Ястреб. — Эта сука, чтобы лаве прокатанные отдать, меня кинул, Федора ограбил и замочил. Он нас за парчушек, за шнырей долбаных держит. Что будем с ним делать, братья?

— Замочить бы его надо! — Валя Клещ дернул щекой.

— Резать мы его не будем. А помочить — помочим. — Ястреб махнул рукой. — Выводи его на площадку.

Бойцы подхватили Гиви, выволокли на лестничную площадку, поставили на колени.

Ястреб подошел к нему, расстегнул молнию и стал мочиться прямо на Гиви.

— А-а-а, — застонал тот.

Моча текла на голову, по лицу, щегольскому пиджаку.

Ястреб закончил, застегнул молнию.

— Ты теперь все равно что опущенный. Тебе с людьми нормальными теперь места нет. Я ухожу, а вы с него, обоссанного, получайте, как хотите.

— Я тебя убью, Ястреб! — крикнул ему вслед Гиви.

Когда вышли на улицу, Ястреб сказал Пахомову:

— Вы его подождите, увезите за город и искалечьте.

— Прибить?

— Нет, калекой сделайте и хватит с него.

Вечером к нему прилетел Шорин, он был ослепительно элегантен. Вошел в квартиру, огляделся.

— У тебя все по-старому. Пора уже своим жильем обзаводиться, сколько снимать чужие углы будешь? Раньше у тебя коньячком да табаком хорошим пахло, а теперь лекарствами. Совсем плохо стало? — В голосе Шорина Ястреб уловил сочувственные нотки.

— Ты лечись, все дела брось и лечись. Ты мне здоровый нужен. Я без тебя как без рук.

— Спасибо, Умный…

— Сколько я тебе говорил, забудь ты эту кликуху.

— Извини, Саша, привычка дурацкая. За хорошие слова спасибо. Садись.

Шорин опустился в кресло рядом с журнальным столиком.

— Ну давай.

Ястреб вынул из бара пакет, положил на стол.

— Это что?

— Твои деньги.

— Как так?

— Мой человек к старухе пришел и чуть не завалился. Там народу лом было, — вдохновенно соврал Ястреб.

— Правильно, — довольно усмехнулся Шорин, — не врет твой крадун. В тот день старушка Манташева преставилась. Так что народу там было много. А почему ты передал мне, что дело сделано?

— Ты телефон в машине исправь, я сказал: дело делается.

— Понятно.

Шорин взял конверт, бросил в кейс.

— Где ключи?

— У меня.

— Береги, они могут пригодиться. Теперь, что с цеховиками?

— Ребята область пропахали, собрали бабки.

Ястреб открыл шкаф, потащил вытертую синюю сумку, набитую доверху.

— Сколько здесь?

— Пятьсот двадцать одна тысяча.

— Значит, так, — Шорин закурил, — двадцать одну тысячу — ребятам. Пятьдесят — тебе на лекарства, остальное на дело.

Ястреб усмехнулся. Он точно знал, что еще тысяч пятьдесят разойдутся по карманам ментов, секретарей райкомов, остальное — добыча шефа. Каждый квартал люди Ястреба собирали дань с цеховиков. Каждые четыре месяца Шорин получал по полмиллиона. Правда, Ястреб догадывался, что и Умному приходилось отстегивать кому-то, но все равно доля его была немалой.

— Ладно, боевой товарищ. — Шорин встал. — Пойду я. А ты лечись, ляг в больницу, пока особых дел не предвидится.

Шорин вышел от Ястреба, сел в машину и поехал домой. На Пушкинской гаишник, увидев «мерседес» с антенной и спецномерами, перекрыл палкой движение, пропуская машину. Он успел еще козырнуть, что особо порадовало Шорина.

Дома он разложил деньги, отобрал самые крупные бумажки, отсчитал двести тысяч и уложил их в кейс. Потом набрал известный ему номер.

— Да, — ответила трубка.

— Это я.

— Ну?

— Хотел подвезти документы.

— Вези. Жду. Удостоверение наше у тебя есть.

Аппарат Рытова находился в здании Совмина. Шорин подъехал, приказал шоферу поставить машину и, важно помахивая кейсом, пошел к тяжелым дверям. На входе показал удостоверение прапорщику-чекисту, подошел к лифту.

Вот и нужный этаж. Здесь опять контролер. Внимательно посмотрел удостоверение.

— Идите, — приложил руку к козырьку.

В приемной Самого, несмотря на позднее время, секретарша и помощники на месте. Даже просители у стеночки на стульях сидят. Полный генерал с медалью лауреата Ленинской премии и мужик в черном костюме с депутатским значком. Он, видимо, нервничал, постоянно вытирал мокрое от пота лицо, хотя в приемной было прохладно, кондиционер гнал по комнате прохладный ветерок.

Помощник холодно посмотрел на Шорина.

— Сейчас доложу.

Он поднял трубку, что-то сказал тихо.

— Вас ждут. — Он распахнул перед Шориным огромные дубовые двери.

Сколько раз заходил Шорин в кабинет Рытова, столько раз поражался его размерам. Матвей Кузьмич сидел за огромным письменным столом в глубине. От дверей до него можно было вполне спокойно на велосипеде доехать.

— Проходи! — Рытов махнул рукой.

Шорин подошел, сел на стул у приставного стола, положил на него кейс. Рытов взял его, махнул Шорину, приглашая следовать за ним. Они вошли в дверь, замаскированную под шкаф, и оказались в так называемой комнате отдыха, вернее в двухкомнатном номере люкс, обставленном антикварной мебелью из гостиницы «Гранд-Отель», которую снесли десять лет назад.

— Садись. — Рытов указал рукой на кресло, подошел к стене, отодвинул дубовую панель. Шорин увидел дверцы современного сейфа с электронным замком.

Рытов набрал нужную комбинацию. Раздался мелодичный зуммер, и металлические дверцы распахнулись. Не считая, Матвей Кузьмич побросал пачки денег в глубь сейфа, закрыл дверцу, набрал код. Отошел от сейфа, потянулся сладко, хитро посмотрел на Шорина.

— Ну как жизнь, товарищ советник?

— Все слава богу, Матвей Кузьмич.

— Приятно слышать. Приятно. Ты дачку неплохую купил, дошли до меня слухи.

— Приобрел, Матвей Кузьмич.

— Это дело хорошее. Тебе здоровье беречь надо. Ты, Сашка, для нашего дела человек весьма полезный. Жаль, что у тебя пятно в биографии…

— Так я это пятно стер.

— Это ты у Щелокова его стер. А у Андропова оно навечно осталось. А жаль. Двинул бы я тебя на большую работу. Ну что делать. Слава богу, в группу советников удалось тебя протащить, так что в этом месяце начнешь оклад получать, да к кормушке я тебя прикрепил. Только харчи получай не на Грановского, там народ больно кастовый. На Серафимовича отоваривайся.

— Спасибо, Матвей Кузьмич. — Шорин привстал.

— Да сиди ты, Сашка, сиди спокойно. Ты в прошлый раз хлопотал за каких-то евреев, которые трикотажный цех в Салтыковской больнице организовали.

— Золотое дно, Матвей Кузьмич, очень надежные дельцы.

— Так вот машины эти вязальные из ФРГ им отгрузят. Пусть работают. А благодарность в другом виде нужна.

— Как скажете.

— На эту сумму пусть старых камней в хорошей оправе купят.

— Сделаем.

— Теперь вот что, ты вокруг себя оглядись, лишних людей отсеки. Не нужны они тебе. Сам-то плох. Если удастся вместо него Черненко протащить, то тогда мы в большом порядке будем. Ну а если главный чекист придет, тогда времена суровые настанут.

— Все сделаю, Матвей Кузьмич.

— Ну что твой журналист?

— Пока не знаю.

— И не узнаешь, меньше бабу свою слушай. Ты же бывший чекист. Как мне стало известно, сидит он тихо в детской спортсекции и нос высунуть боится. Пусть работает. Потом поможем ему, такой парень нам вполне сгодиться может. Ну иди, а то у меня дел невпроворот.

В машине Шорин распустил узел галстука, расстегнул воротничок. Вот же сука зажравшаяся, двести тысяч получил и хоть бы глазом моргнул. Восемьсот кусков в год он от Шорина имеет да плюс редкие украшения. Одного Фаберже за это время несчитано получил, и все ему мало.

Интересно, куда он деньги девает? Детей нет. Жена умерла. Любовница? Вряд ли. Это бы Шорин непременно узнал. А может быть, мальчики? Нет, вряд ли. Слишком уж Рытов о своем имидже печется. Есть у него баба. Есть. Только вот кто?

* * *

Сегодня Ельцов проводил спарринги. На ринг впервые должны были выйти шесть новичков. Юрий тщательно подбирал пары. Противники были приблизительно равными. Правда, у каждого имелись свои недостатки, но они устранятся в будущей работе.

Первыми нырнули под канат два неплохих пацана Коля и Алик. Защитные шлемы делали их похожими на инопланетян. Алик часто дышал, шмыгал носом, волновался, а Коля был флегматичен и спокоен. Но Юрий знал, что за видимым спокойствием скрывается некая, правда пока ни на чем не обоснованная, уверенность в собственной силе.

Действительно, Коля был прекрасно физически развит, но это одновременно становилось и его слабым звеном. У него были тяжелые ноги. Парень малоподвижен, а это один из самых больших недостатков боксера.

— Ну, освоились? — спросил Ельцов, глядя, как пацаны пробуют ринг боксерками.

Пацаны затрясли головами, капы с непривычки мешали им даже мычать.

— Боксеры на середину! Поприветствуйте друг друга. Алик, не пытайся пожать Коле руку, ты не теннисист. Коснитесь перчатками и достаточно!

Ельцов вспомнил, как много-много лет назад он так же впервые вылез на ринг и топтался растерянно, не зная, что делать.

— Бокс.

Алик сразу же пошел в атаку, пытаясь достать Колю правой, и, что самое невероятное, достал. Коля сделал шаг назад, опустил на секунду руки, и Алик провел серию, четкую, словно на лапах работал.

Коля закрылся, уходя от ударов. Он практически не двигался, позволяя противнику постоянно атаковать его.

— Коля, двигайся, двигайся! — крикнул Ельцов.

Юрий не увидел удара, настолько он был стремительным и резким. Алик сидел на полу, странно тряся головой. Коля спокойно уходил в свой угол.

— Стоп!

Юра вспрыгнул на ринг, поднял Алика.

— Ты как, дружище?

— Ничего, Юрий Петрович, только перед глазами все плывет.

— Давай к врачу.

— Не надо, я уже пришел в себя.

— Нет, дружок, надо. Это первый нокдаун в твоей жизни. Он может стать последним.

— Почему так случилось, Юрий Петрович?

— Ты увлекся атакой и забыл о защите, малыш. Марш в медпункт.

Он подошел к Коле, снял шлем, вынул капу, начал расшнуровывать перчатки.

— Отличный удар. Превосходный. Но такой фокус проходит только с неопытным бойцом. При твоем ударе необходимо не просто передвигаться. Нужно порхать по рингу, тогда ты станешь особенно опасным для противника. Иди в душ.

Ельцов спустился в зал.

— Браво, — сказал кто-то за его спиной.

Юра оглянулся и увидел Сергея Сергеевича.

— Браво, — повторил тот, — из этого мальчика может получиться новый Николай Королев, вы помните его?

— Конечно, Сергей Сергеевич.

— Здравствуйте, Юрий Петрович. Вот я и увидел своими глазами то, о чем так много судачат в Москве.

— Что именно?

— Опальную звезду журналистики, ушедшую в тренеры.

— Ну и как вам показалось?

— Нормально. Настоящий мужчина всегда сильнее обстоятельств. Вы многого добьетесь и на тренерской работе.

Ельцов посмотрел на этого респектабельного благодушного человека, эдакого доброго наставника молодежи, и еще раз подивился хитросплетению жизненных обстоятельств.

— Знаете, чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что успехи приходят за счет неудач других.

— А вам до них какое дело? — удивился Сергей Сергеевич.

— В принципе, никакого.

— Так в чем же дело? — Гость достал золотой портсигар, раскрыл его, но вспомнив, где находится, захлопнул.

— Перерыв, ребята! — крикнул Ельцов. — Пойдемте, подымим на улице.

Они вышли из клуба в чахлый дворик. В нескольких метрах грохотало Садовое кольцо. Сергей Сергеевич раскрыл портсигар, протянул Ельцову.

Они закурили.

— Я пришел за ответом, Юрий Петрович, — пристально посмотрел на него Сергей Сергеевич.

— Я так и понял! — Бросать сигарету было жалко. Не каждый день перепадает настоящий американский «Кэмэл». — Докурю и принесу вам книжицу.

— Очень рад, что она нашлась, — Сергей Сергеевич посмотрел на Ельцова с затаенной насмешкой. — Видимо, ваш уважаемый дядя Игорь Дмитриевич посоветовал отдать ее мне.

— Да, дядя помог найти ее в куче хлама, который он вывез из моей квартиры перед самым обыском.

— Вот как? И его не заинтересовал шифр?

— Поверьте, мы нашли ее несколько дней назад, — слукавил Ельцов.

— Давайте примем ваш вариант, — развел руками Сергей Сергеевич.

— Тем более что другого просто нет.

Ельцов вошел в здание школы, открыл дверь, на которой красовалась табличка «Старший тренер Ю.П.Ельцов».

Он отомкнул старый сейф, неведомо как попавший в его кабинет, достал эту странную книжку. Полистал, даже не пытаясь разобраться в странных сочетаниях цифр и букв. За последние четыре года он узнал о стране, в которой живет, значительно больше, чем за прожитые до этого тридцать девять лет. Да и что он знал раньше! Школу, бокс, военное училище, службу армейскую, потом опять Москва, газета, заочный институт, командировки, партсобрания. Поездка в Африку, прекрасная карьера. А потом — тюрьма. Как ни странно, именно там он понял, что есть еще один мир. Не уголовники, их он видел и раньше, с одним сидел на одной парте, с другими занимался боксом. В тюрьме ему открылась изнанка этого благополучного респектабельного общества, в котором он жил последние семь лет, запутавшись в паутине лиц. Неправдой было все: идеалы, поступки, дружба, любовь. Ложь, повторенная многократно, со временем становится единственной правдой.

И, как ни странно, в крытке, на пересылке, на зоне он увидел совсем другую жизнь. Здесь все было ясно. Вот ты фармазон, ты домушник, ты гопстопник, ты взяточник. Значит, ты сделал воровство своей профессией. Урки оказались честнее тех, кто, заняв номенклатурное место, воруют, прикрываясь партдогмами. Кто такой этот Сергей Сергеевич? Конечно, не вор, но, видимо, человек, командующий преступным бизнесом. То есть, по-своему, личность честная. Так пускай делает с этой книжкой, что хочет. Попутный ветер ему в паруса.

Юрий вышел во двор. Сергей Сергеевич что-то жарко обсуждал с двумя тренерами. Слышались фамилии: Королев, Шоцикас, Новосардов, Попенченко.

— А мы тут с вашими коллегами о боксе поспорили. Былое вспомнили. Знаете, прошлое — как другая страна, там все прекрасно.

— Не всегда. У каждого свое прошлое.

— Понимаю, — Сергей Сергеевич достал портсигар, закурил, — чем дальше уходит пережитое, тем чаще вспоминается только хорошее.

— Прошу. — Юрий протянул ему завернутую в газету записную книжку.

Сергей Сергеевич развернул сверток, полистал желтеющие от времени страницы.

— Спасибо. Когда-нибудь я расскажу вам ее тайну и вы сможете написать забойный материал.

— Спасибо, но когда это будет!

— Обязательно будет, и именно я помогу вам в этом. На прощание хочу напомнить, что за мной услуга. А пока вам совет — не слишком доверяйте тем, кто вошел в вашу жизнь недавно.

— Что вы имеете в виду?

— То, что слышали.

Таинственный человек Сергей Сергеевич. Не подавая руки, он повернулся, резко, по-военному, и зашагал к серенькому горбатому «фольксвагену».

Юрий выкинул окурок и зашагал в зал, где его уже ждали пацаны. Спарринги надо было проводить, через месяц первенство клуба, и кто-то из этих взъерошенных, словно воробьи, мальчишек получит свою первую награду.

* * *

И раскололась ночь, рухнула, сметая все под своими обломками. Небо развалилось на две половинки, разрезанное белым огнем. С опозданием пришел орудийный гул грома. Он-то и разбудил Ельцова. В темном окне, как на телеэкране, бесчинствовали молнии. Они были пугающими и стремительными. Казалось, что каждая непременно целит в его комнату. Еще раз город озарил мертвенный электрический свет, а за ним ворвался ветер. Зазвенели стекла, затрещали деревья. В Москву пришла настоящая гроза.

Юрий встал, взял сигареты на письменном столе, закурил, подошел к окну. Холодный ветер приятно освежил грудь и лицо. Ельцов подвинул кресло и сел у окна. Дождь обрушился на подоконник, загремел жестяной козырек, капли долетали до его лица, слезами стекая по щекам.

Господи, как хорошо, что дома, деревья, машины, вырваны из темноты таинственным небесным светом. Ей-богу, стоило жить ради того, чтобы видеть это. Гроза, стена дождя — они были истинны и прекрасны, а все остальное в завораживающем свете молний становилось мелким и ненужным.

Но в полумраке комнаты продолжали жить его боль и обида, ее не расколоть небесным электричеством, не сдуть ветром, не смыть дождем. Откуда-то из глубины улиц, мрачной тяжести арок, из темноты проходных дворов ветер и дождь словно кинули в окно три главные фразы:

Не верь!

Не бойся!

Не проси!

Они вызвали в Ельцове забытое горькое чувство обиды и ненависти.

Он ненавидел тех, кто начиная со школы, с первого пионерского сбора, вбивал ему в голову формулу всеобщей справедливости и счастья. Презирал себя, волновавшегося перед дверями всевозможных парткомиссий в ожидании собеседования.

В нем говорила не обида за то, что в один день он лишился всего. Почему-то с прошлым он расстался спокойно. Он, здоровый, молодой мужчина, не боящийся никакой работы, вполне еще сможет устроить свою судьбу. Но огромный разветвленный аппарат всегда будет довлеть над ним, и он уже на всю оставшуюся жизнь станет зависеть от его инструкторов, ответорганизаторов, завсекторов, парторгов и секретарей. Даже когда он снимет эту треклятую судимость, ему все равно не удастся спокойно работать в любой редакции, куда бы он ни попал.

Из колонии он написал письма и жалобы в Генпрокуратуру, председателю Верховного суда, в ЦК КПСС. Ответы приходили короткие и однозначные.

«Не видим оснований…»

Пахан зоны Петро вечером, после отбоя, позвал Ельцова в каптерку, разлил по кружкам водку из грелки, открыл банку мясного фарша и сказал:

— Боксер, ты бродяга правильный. Не проси этих сук о милости. Ты же не за хулиганку паришься, а совсем за другое срок мотаешь.

— За что, Петро, скажи мне?

— Прошел слушок через этапы, что с тебя получили за всю масть, когда ты в ереванское дело полез.

— Погоди, Петро! — Ельцов выпил отдающую резиной водку, закусил куском консервированного мяса, — я же тот банк не брал, на стреме не стоял, подвод не давал.

— Ты, братан, все прошлым живешь. Все еще думаешь, что ты партиец, журналист. Забудь об этом, Боксер, новая дорога перед тобой легла. Новая жизнь. Настоящего мужика. Кем ты станешь, не знаю, но я год за тобой смотрю. Ты, сам того не чувствуя, по блатному закону живешь. Вот и живи по нему дальше. Ты теперь такой же, как мы. Захочешь на дело пойти, тебя люди возьмут, не захочешь — все равно уважать станут. Помни, корешок мой дорогой, я это говорю, потому что душой к тебе двинулся, жить теперь ты будешь по-другому. А если сумеешь получить с тех, кто тебя в крытку устроил, люди тебе помогут.

Вспомнил этот разговор Юра Боксер ночью. В грозу, в гул дождя за окном. И словно Петро увидел, сидящего в углу комнаты. Руки его сильные, глаза прищуренные, чуть хрипловатый голос.

Четыре месяца он был на свободе. Четыре месяца тщетно пытался вписаться в старую жизнь. Четыре месяца жила в нем надежда, что вдруг случится чудо и кто-то, неизвестно кто, вдруг заинтересуется его судьбой и прошлое вернется.

Но теперь он думал о том, нужно ли ему это прошлое.

Он вспомнил свою случайную встречу с главным редактором у перехода на Пушкинской площади. Тон его назидательный вспомнил. Таким тоном обычно говорят с проворовавшимся бухгалтером, с людьми, совершившими грязный поступок. Но ведь этот человек без шеи, с депутатским значком на лацкане пиджака точно знал, что ничего плохого Ельцов не сделал. Но, увольняя его из газеты, именно он изрек глубокомысленно:

— Ты, Ельцов, на партию замахнулся, одумайся, пока не поздно.

А чем была партия для Юрия Ельцова? Авангардом советского общества? Нет. Заветный билет помог ему занять хороший пост. Кремлевское лечебное питание получить. Особое медобслуживание. Он дремал на заднем ряду во время сходняка редакционных коммунистов, а за это поел дефицитного карбонада.

Вот так-то и жилось ему последние годы. Красивая жена, хорошая квартира в самом центре, тесть — первый замминистра. И компания подобралась соответственная. Легкая, модная, денежная. Отдыхать с женой они ездили обычно в Болгарию. Но не на затоптанные тысячами туристов Золотые Пески, а в фешенебельную Албену. Тесть звонил торгпреду, и тот устраивал путевки. А сколько народу бывало в их доме! Не перечесть. Лена любила принимать гостей. Она звонила родителям, приезжала домработница, великая кулинарка, и стол был накрыт так, что об их приемах по Москве слава ходила. И люди все приходили с именам, со связями, влиятельные.

Перед Ельцовым открывались перспективы. Шел разговор о его переходе в заместители главного редактора журнала «Огонек» или корреспондентом газеты по Скандинавии. Накатанная жизнь преуспевающего человека. Он стал своим в компании детей секретарей ЦК и членов Политбюро. Богатых бездельников, ездивших отдыхать на Лазурный Берег во Францию и на сафари в Африку. Белой вороной в этой компании был Игорь Анохин, работавший спецкором в журнале «Человек и закон». Но Игорь бывал на вечеринках редко. Предпочитал собирать друзей у себя в Столешниковом. Он дружил с муровскими операми, артистами, киношниками. Сам написал сценарий боевика. Имя себе сделал на телевизионном многосерийном фильме. Однажды, в какой-то престижной компании, на дне рождения всех представляли папе новорожденной, называя фамилии гостей:

— Это сын Мазурова, — знакомила с папой, секретарем ЦК, имениница.

— А это зять и дочь Бодюла.

— Сын Громыко.

Игорь, усмехнувшись, протянул руку хозяину и сказал:

— Игорь, сын Павлика Морозова.

Номенклатурный папа попервоначалу не врубился и посмотрел с одобрением на сына героя-пионера. Дошло до него минут через пять, и он весело рассмеялся. Мол, смотрите, какой остроумный паренек к нам зашел. Но чувство легкой неприязни все равно осталось. А когда Игорь ушел, Юре пришлось до хрипоты защищать его. Сановный папа даже усмотрел в этом элементы диссидентства и неуважения к героической истории страны.

Почему-то Ельцов вспомнил этот день рождения именно сегодня ночью, под грохочущий за окном дождь. Ему тоже нравилось ездить в такие дома, где люди говорили о том, что происходит в стране, странными намеками и недомолвками, понятными только посвященным. Он был таким посвященным и, конечно, информированным, поэтому его всегда выслушивали с должным вниманием.

Но все-таки вырос он во дворе на Грузинском Валу. Жил по строгому дворовому кодексу, с тринадцати лет пошел в «Крылья Советов» в детскую школу бокса и принял правила спортивной компании, потом жесткие армейские взаимоотношения.

Все эти, навек оставшиеся в душе, правила жизни не давали ему полностью стать своим в номенклатурной компании. Там прощалась, если было нужно, подлость, мило улыбались, но ждали своего часа, чтобы нанести удар в спину. Рассчитывались с недругами жестко. Иногда пострадавший так и не мог понять, откуда пришла беда, и бежал за советом к человеку, опрокинувшему его. Поэтому в избранной компании весьма ценились информированные люди: аппаратчики ЦК КПСС и офицеры КГБ. Те, кто мог сказать, откуда был нанесен внезапный удар.

Все кануло, ушло, растворилось в потоке жизни. Вспоминалось фрагментарно, словно обрывки снов. Будто не жил он вовсе, а видел длинные, несбывшиеся цветные сны. Но он проснулся и попросил, как гоголевский Вий, поднять ему веки, чтобы увидеть тех, с кем пора уже рассчитаться.

Часть третья.

Не верь, не бойся, не проси

Москва. Сентябрь — октябрь — ноябрь 1982 года

Кончался август. Уходило короткое московское лето, пряталось в позолоченных листьях деревьев, зарывалось в пожухлую траву, чтобы скрыться там на долгие восемь месяцев. И город готовился к слякоти, к холодному ветру, к тающему под ногами снегу.

«До свиданья, лето, до свидания», — пела по радио Алла Пугачева, прерывая песней на несколько минут бодрые голоса дикторов, вещавших о небывалых трудовых победах.

Заканчивалось время отпусков. Школьники опять зашустрили на улицах города. Прошли каникулы, скоро опять в надоевшую школу. В преддверии бабьего лета Москва была особенно хороша. Она устала от жары, а теперь отдыхала под неярким солнцем.

Полковник Баринов приехал на работу на час раньше, ему необходимо было систематизировать материал, полученный из двух оперативных источников, чтобы сегодня же утром доложить Михееву. Несмотря на всю сложность работы по Рытову — в разработке ему дали оперативный псевдоним «Начальник», — кое-что Баринову удалось накопать.

Один из прапорщиков, охранявший дом на улице Алексея Толстого, в котором жил Рытов, оказался сослуживцем Рудина по Африке. Он, не раздумывая, согласился давать нужные сведения. Более того, домоправительница зампреда состояла с прапором в неформальных отношениях и от нее любовник узнавал массу интересных подробностей.

Ребята Рудина заловили одного из секретарей Рытова в квартире известного московского гомика пианиста Рачевского.

Взяли его на твердых уликах, провели скрытую съемку развлечений рытовского секретаря с двумя четырнадцатилетними пацанами, учениками Московского балетного училища. Видеосъемка получилась весьма выразительной, на ней присутствовали все подробности акта. Секретарь немедленно согласился на все и начал сливать весьма ценную информацию.

Так Баринов узнал о доверенном лице Рытова Шорине. Работая по нему, он выяснил, что Шорин, юрист по образованию, когда-то работал в УМГБ Москвы под началом Рытова. Несколько лет Шорин числился помощником зампреда на общественных началах, а недавно его взяли в штат со всеми полагающимися надбавками.

Человек, попадающий на эту работу, должен был пройти через службу КГБ, осуществляющую надзор за безопасностью советского руководства. Шорин, несмотря на судимость, легко преодолел кадровый барьер: на докладной записке о зачислении его в аппарат Рытова стояли две разрешающие резолюции — члена Политбюро Тихонова и виза самого Брежнева. Вполне естественно, оперативники, работающие по линии кадров правительственных учреждений, даже проверять Шорина не посмели.

Баринов запросил личное дело Шорина из архива Главного управления кадров КГБ. Оно было безукоризненным. Однако, после смерти Сталина, в 1954 году его обвинили в присвоении ценностей.

На суде Шорин виновным себя не признал, четко говорил о мести людей, которых он по приказу сверху арестовывал. При обыске на его квартире и в кабинете ничего не нашли. Хотя, по оперативным данным, ценности Шорин передавал своему начальнику генералу Рытову. Но как следователи ни бились, Шорин не дал показаний на генерала. Он говорил о нем только хорошее.

Шорина разжаловали, но почему-то не лишили правительственных наград. Однако умысла в этом Баринов не увидел. В те времена документы готовили не очень тщательно.

Шорин был помилован по Указу Председателя Президиума Верховного Совета Брежнева. Рытов тогда работал одним из его помощников. Из информации секретаря Рытова невозможно было понять, какие отношения связывают Рытова с Шориным. Возможно, нынешний зампред помнит об оказанной много лет назад услуге. Начни Шорин обливать грязью своего бывшего начальника — и по тем временам Рытову конец. Благодарность? Нет, это не похоже на Рытова. Хотя у каждого бывают свои слабости. И Рытов взял Шорина на работу в свой аппарат, поручив юридическую текучку. Судя по всему, у Шорина накопился большой опыт работы юрисконсультом на различных промышленных предприятиях. Пока никакой компры не было.

На столе полковника пискнул зуммер внутренней связи. Баринов надавил на клавишу.

— К вам майор Рудин, — доложила секретарша.

— Проси.

Рудин вошел в кабинет, и по его лицу Баринов понял, что майор нарыл информацию.

— Садись, давай по утренней прохладе кофейком побалуемся.

— С удовольствием, Виктор Антонович.

Секретарша принесла кофе и бутерброды с сыром.

— Ну-с, не зря я вас кормлю бутербродами. Слушаю и жду необычайного.

— Да ничего особенного нет, — с деланным равнодушием ответил Рудин, — так, по мелочи.

Он допил кофе, с сомнением заглянул на дно чашки.

— Разрешите курить?

— Кури.

Они закурили.

— Вот. — Рудин положил на стол листок агентурного донесения.

Баринов прочел его и засмеялся.

— А это уже кое-что. Значит, наш друг Шорин живет с бывшей женой Ельцова. Он помог ей, мягко скажем, обобрать нашего подопечного.

— А почему «мягко говоря»? — удивился Рудин. — Она его просто обокрала с помощью своего любовника Шорина.

— Но это ненаказуемо, а вот то, что Шорин приставил к Ельцову своего агента, некоего Вовчика, кое о чем говорит.

— Возможно, Шорин боится, что Ельцов поднимет скандал и начнет требовать денежную компенсацию.

— Ельцов четыре месяца на свободе и ни разу даже не заикнулся, что собирается разобраться с бывшей женой. Другого опасается Шорин, совсем другого. Я это чувствую.

— Интуиция, — усмехнулся Рудин.

— Не иронизируй. Начальство этого не любит. Я вот возьму и подумаю, назначать ли тебя начальником отделения, и проходишь всю жизнь в замах.

— Виноват, — развел руками Рудин.

— Ладно. Сегодня Михеев приказ подпишет. Так что с тебя кофе с коньяком.

— Виктор Антонович, за мной не станет.

— Знаю, знаю. Но к делу. Прямо сейчас встречайся с Люсей, пусть она собирает все по Шорину. Абсолютно все. Сплетни, слухи, домыслы. Черт с ним. В куче этого дерьма, думаю, найдем жемчужину. Так что, Сережа, звони нашей Мата Хари и немедленно договаривайся о встрече.

* * *

Конспиративная квартира была необжитой. Она даже на гостиничный номер не тянула. Там жило хоть какое-то человеческое тепло. Вереница постояльцев наполняла комнаты неким смыслом и разнообразием забот.

А здесь было холодно и грустно. Красивая мебель, купленная лет десять назад, выглядела девственно чистой, ковровое покрытие на полу поражало свежестью, посуда на кухне была совсем новой.

Сергей Рудин не любил эти квартиры. С агентами предпочитал встречаться в парке у Театра Советской армии. Там, на берегу пруда, летом работало кафе, в котором всегда водилось бутылочное пиво. Утки на пруду, молодые мамы с колясками, на скамейках старички с газетами.

Кусок леса в самом центре Москвы. Все в парке, по мнению Рудина, располагало к покою и откровенности.

В квартире у него возникало чувство клаустрофобии.

Давили стены, увешанные плохими копиями картин неведомых авторов. Стекла серванта, за которыми стояли бокалы под хрусталь и разрисованные чашки, казались театральной декорацией. А главное, в квартире был дух необжитости. Не было особых запахов, живущих в каждом доме: табака, кофе, пищи, парфюмерии.

До прихода Наташи — Люси оставалось еще минут двадцать. Рудин открыл окно в гостиной, и комнату наполнило московское лето. Он не любил встречаться с этой женщиной, испытывая во время общения с ней нравственный дискомфорт. За два года совместной работы ему так и не удалось ввести их отношения в определенные служебные рамки. Слишком уж этот агент была привлекательной женщиной. От нее исходила необычайная бабья сила. Сила красоты, сексуальности, порочности и кажущейся доступности. И Наташа знала об этом. Она смотрела на всех мужиков глазами победительницы. Это и раздражало, и нервировало Сергея Рудина. Он не был аскетом и после развода с женой, которая устроила ему веселую жизнь, когда он припухал в Африке, вплоть до того, что его временно вызвали из командировки улаживать семейные дела.

Дело дошло до самого верха. Зампред КГБ Семен Кузьмич Цвигун вызвал его и сказал:

— Я с тобой, майор, не как генерал говорить буду, а как мужик с мужиком. Ты у нас на хорошем счету, а баба твоя взбесилась. Пошли ты ее знаешь куда?

И грозный зампред сказал, куда Рудину следует послать жену.

— Срок тебе неделя. В Мозамбик вернешься холостяком, только на негритянке не женись, — засмеялся Цвигун, — а то они… Ну, ладно, иди и не расстраивайся. На службе твоей это не отразится. В жизни бывает всякое.

Сергей ушел и точно выполнил указания зампреда, послал жену, куда ему приказывали. Развели их в два дня. Рудин устроил шикарную отвальную и вернулся к своим обязанностям. С тех пор с ней он не встречался. И не жалел об этом. Нынче у него в двухкомнатной квартире в Дегтярном переулке собирались бывшие соратники по Институту международных отношений и знакомые девушки. Жилось ему совсем не скучно.

Работу свою Рудин делал неплохо. Ни минуты не жалел, что согласился пойти на службу в КГБ, а не протирать портки в посольстве.

В контрразведке, особенно в их управлении, служить было интересно. За два года работы под руководством генерала Михеева он узнал о жизни в стране значительно больше, чем за остальные тридцать пять лет.


…В прихожей раздался звонок, и Рудин пошел открывать дверь. Наташа не вошла — впорхнула в квартиру, словно красивая африканская бабочка. Она была, как всегда, элегантна и хороша.

— Здравствуйте, милый Сереженька. — Она протянула руку Рудину.

— Здравствуйте, Наташа.

— Я жутко хочу кофе. — Наташа направилась на кухню.

Через несколько минут квартиру наполнил запах кофе.

Наташа поставила поднос на журнальный стол, сдунула упавшую на глаза золотистую прядь волос.

— Прошу, товарищ начальник.

— Господи, запах-то какой, — удивился Рудин, — и лимон…

— Хороший кофе я принесла с собой, лимон купила по дороге. На мужиков никакой надежды нет.

Кофе пили молча. Потом закурили.

— Ну, Наташа, рассказывайте о делах наших.

— А нет никаких дел, Сережа. Клиент сложный, — зло ответила Наташа. — Ходим в рестораны, на выставки, ночуем вместе, он говорит только о вещах, не представляющих для нас интереса.

— О чем же?

— О работе, о друзьях, об искусстве.

— Ну и о любви, конечно?

— Нет, об этом он не говорит.

— Никогда не поверю, неужели не влюбился?

— Влюбился, — деловито ответила Наташа, — только об этом не говорит.

— Твердый парень.

— Не то слово. Совершенно не похож на наших трепливых и тщеславных журналюг.

— У него необычная жизненная школа. С детства занимался боксом. Был дважды чемпионом РСФСР, затем спецназ, засекреченные операции, потом тюрьма.

— Это, пожалуй, не школа, а университет, — усмехнулась Наташа. — А я об этом не знала.

— Неужели он ничего о себе не рассказывал?

— Нет.

— А вы спрашивали?

— А как же. Только он отшучивался. Бывший боксер, бывший журналист, бывший урка.

— А его окружение?

— В основном Игорь Анохин, Женька, иногда возникает противный тип Борис Лапин. Даже не знаю, как такой человек, вроде Ельцова, может общаться с этим слизняком. Толик, певец из ресторана «Архангельское», ребята киношники, Вовчик…

— А кто это такой?

— Черт его знает. Какой-то мелкий деляга, посредник при продаже антиквариата.

— Они часто встречаются?

— Судя по разговорам, нет. Он обычно в кабаках возникает. Материализуется, как дух.

— В каких отношениях с ним Ельцов?

— В дружеских, есть такие публичные отношения. Чужие люди, встречающиеся в одной компании. А почему он вас интересует?

— Вы же знаете, что Ельцова посадили и сломали ему жизнь люди, которые боялись, что он их разоблачит…

— Знаю. Но кто эти люди?

— Это мы и рассчитывали узнать через вас. Кстати, кличку «Махаон» при вас он никогда не произносил?

— Нет, он один раз сказал Анохину, что пахан зоны Петро прислал ему какую-то маляву.

— Малява на фене — письмо, — засмеялся Рудин.

— Не хватает мне еще с уголовниками работать, — с раздражением сказала Наташа.

— А вам и не придется, не беспокойтесь. Наташа, надо сделать все возможное и разговорить Ельцова. Вы же сможете, недаром вас считают лучшим сотрудником. Такие дела поднимали, а здесь… Вы что, увлеклись им?

— Нет, к сожалению, хотя такой мужик, как Юра, вполне этого заслуживает. Не мой герой. Не мой…

И Рудин поверил ей, слишком уж холодными были ее глаза. У женщины, говорящей о мужчине, который ей нравится, совсем другие глаза.

Рудин пожалел Ельцова. Увлекся этой стервой…

— Да, кстати, новый персонаж появился. Человек по кличке «Полковник». Олег Шувалов. Здоровый интересный парень со шрамом на морде. По-моему, они вместе где-то были.

— Вместе воевали в Африке. Шувалов был командиром Ельцова.

— А он что, действительно полковник?

— Нет, подполковник. Человек весьма крутой и опасный, будьте с ним поосторожней. Вы знаете Шорина?

— Слышала о нем, один раз видела в ресторане Дома журналистов с бывшей женой Ельцова.

— Наташа, любыми путями соберите все, что о нем говорят в Москве. Слухи, сплетни, выдумки. Все. А теперь давайте напишем о Вовчике. Этот человек не зря крутится рядом с нашим объектом.

— Вот что, Сережа, — оживилась Наташа, — на даче у Женьки Ельцов сказал Анохину: «Я с этой суки Болдырева скоро получу за всю масть».

— Это дословно?

— Да.

Рудин посмотрел на Наташу. Она сидела в кресле, положив ногу на ногу. Юбка была то ли случайно, то ли нарочно поднята до предела.

Наташа курила и смотрела на него глазами ведьмы из гоголевского «Вия». Взгляд говорил: ну чего ты ждешь? Ты же хочешь меня. Смелее, парень, смелее.

Острое желание обожгло его на секунду. Он сглотнул слюну, закурил.

— А вы, Наташа, говорите, ничего нет. Видите, как много интересного вы мне рассказали. Давайте теперь это все запишем. Но прежде нарисуйте мне расписочку на зарплату.

— Как обычно? — игриво спросила Наташа.

— Нет, на сотню больше. Начальство на премию расщедрилось, ну и полторы сотни вам на расходы.

Передавая ей деньги, Рудин подумал, что агенты-платняки получают больше, чем некоторые офицеры. Правда, Наташа была самым лучшим секретным сотрудником и жалованье свое отрабатывала с лихвой.

* * *

Наташа вышла во двор. День был радостным и прекрасным. Она достала сигарету, и, хотя никогда не курила на улице, щелкнула зажигалкой.

Вот ханжа чертов. Он же хочет ее. Она чувствовала это всей своей порочной опытностью. Чувствовала и злилась, что такой отличный экземпляр еще не лег с ней в постель. Она кое-что знала о Рудине. Ее подруга была его любовницей и весьма превозносила его мужские достоинства. Наташа хотела Рудина, он нравился ей значительно больше, чем другие знакомые мужчины. Но чертов ханжа твердо следовал никому не нужным служебным инструкциям. До этого опер, у которого она была на связи, веселый пьяница, творил с ней чудеса на жестком диване конспиративной квартиры, или, как ее называли на сленге, кукушки.

Наташа очень хотела мужика. Сейчас, немедленно. Слишком уж она себя распалила, общаясь с Сережей Рудиным. Позвонить Ельцову? Нет. Не хочется. И она пошла в автомат, набрала номер магазина «Кишка» и сказала директору, что сейчас приедет. Он был отличным любовником, кроме того, ей понадобились продукты.

* * *

Гриша позвонил Ельцову-старшему в десять часов утра.

— Игорь Дмитриевич, вы меня узнаете?

— Конечно, Григорий Исаевич, не быть тебе богатым.

— Очень жаль. Дело у меня к вам, срочное.

— О цветах?

— Именно, о «розочках». Не могли бы вы меня навестить?

— Выезжаю.

На этот раз он ехал по Волоколамке, миновал Красногорск, санаторий «Архангельское», поехал вдоль бесконечного зеленого забора бывшей дачи Косыгина, которую теперь занимал предгосплана Байбаков, и въехал в Глухово. У магазина развернулся обратно, свернул в знакомый проулок и подъехал к Гришиной даче. Хозяин ждал его, наслаждаясь яблоком из собственного сада.

Ельцов хотел оставить машину, но Гриша гостеприимно распахнул ворота.

— Заезжайте, Игорь Дмитриевич, милости прошу.

Потом они сидели за знакомым столом под деревом, и хозяин угощал гостя фруктовым квасом своего приготовления. Ельцов не начинал разговор, ждал, пока Гриша дозреет. Дозрел хозяин после второй кружки кваса.

— Я был у Макарова.

— Ну и?

— Показал ему фото.

— Как он среагировал?

— Повышенно. Попросил оставить картинку ему и ждать звонка.

— Куда же он может вам позвонить, Гриша?

— Сюда.

— У вас есть телефон?

— А как же.

— А мне вы номер не дали.

— Многолетняя привычка.

— Значит, он вам позвонил?

— Более того, мы встретились, и он передал мне деньги за комиссию. Сегодня я должен звонить ему и назвать дату сделки.

— Позвоните ему через два часа.

— Хорошо. Запишите мой телефон. 561-23-23.

— Ждите звонка.

Ельцов допил божественно холодный квас и встал. Он вышел от Гриши и поехал другой дорогой, через Барвиху, так ему проще было добраться до Сретенки. Пока ехал по пустой правительственной трассе, он продумывал план будущей операции. Наверняка Макаров связался с Болдыревым и поведал ему о ювелирном раритете. Теперь надо все обговорить с Сережкой Головановым. Жизнь вместе прожита. Сколько в его мастерской в Большом Сергиевском переулке на Сретенке было водки выпито, с барышнями покручено — не счесть. Они учились в одном классе, хотя Голованов был на год старше. Просто остался на второй год в пятом классе, и Игорь Ельцов его догнал. Они дружили крепко. Сережка из семьи художников. Так уж случилось, что в его роду все были художниками. А основатель рода, Тимофей Голованов, за талант свой получил вольную и дворянство от императрицы Екатерины II. За необыкновенную роспись стен в царском охотничьем домике императрица пожаловала ему редкой красоты бриллиантовое ожерелье. Вещь огромной цены переходила из поколения в поколение семьи Головановых. Когда шустрые чекисты в черной коже начали «лечить страну от золотухи», охранную грамоту на ювелирный шедевр подписал лично Ленин. Документ этот хранился в семейном архиве так же тщательно, как и само ожерелье.

Сергей Голованов был хорошим художником. Его работы покупали не только на родине, но и за рубежом. Но он не входил в узкий круг советских классиков, рисующих полотна, на которых Ленин общался с ходоками или Брежнев вдохновлял бойцов на Малой Земле. Сергей Голованов был урбанистом. Он рисовал город. И Москва в его интерпретации становилась романтической и нежной. За цикл работ «Московские бульвары» он получил Госпремию РСФСР. Правда, на одной из бесед в отделе культуры ЦК КПСС главный искусствовед страны Шауро сказал ему:

— Конечно, Сергей Петрович, вы большой мастер, но почему, рисуя Москву, вы не замечаете тех огромных свершений столичной партийной организации? Переулки, бульвары, старые дома — все это прекрасно. Но где новые районы, гиганты индустрии, где человек — строитель будущей Москвы? Вот вы написали старика с газетой и собакой, сидящего на Тверском бульваре. А где его биография? Кто он? Мы не видим.

Но премию все же дали. Видимо, решил кто-то поумнее главного массовика-затейника страны.

Сергей Голованов практически жил в мастерской. В огромной квартире в Банковском переулке хозяйничали его сын и дочь. В мастерской Голованову было комфортно и спокойно. Дети жили своей, непонятной ему жизнью, а он, старый московский гуляка и пижон, продолжал существовать в мире своей молодости. Сергей был погружен в свои многочисленные романы, веселые застолья и, конечно, любимую работу.

Ельцов всегда радовался, когда встречал Сергея в каком-нибудь московском ресторане. Элегантный, с лауреатской медалью на лацкане пиджака и обязательно с красивой дамой. Веселый, щедрый, остроумный, он необыкновенно органично вписывался в компании московских гуляк и занимал там далеко не последнее место.

Много лет назад командир взвода младший лейтенант Игорь Ельцов вынес из-под огня раненого сержанта Голованова, своего одноклассника и старого друга. С той поры юношеская дружба переросла в настоящую мужскую. После войны Сережа Голованов пошел учиться в Суриковское училище, а Игорь Ельцов — работать в МУР.

Ельцов въехал во двор, где в глубине стоял двухэтажный домик, выкрашенный веселой зеленой краской. Это и была мастерская художника Голованова. Когда-то она принадлежала его отцу, известнейшему советскому графику. На первом этаже — огромная комната, в которой работал Сергей, а в углу — станок для печатания офортов. Все стены были завешаны гравюрами Петра Голованова. На втором этаже — две комнаты. Одна — небольшая спальня, вторая — элегантная гостиная, обставленная павловской мебелью.


Ретро, 1952 год

Господи, сколько лет пролетело. Была у них веселая компания: Сережа Голованов, журналист из «Вечерки» Владик Сивцов, замечательный актер из МХАТа Леша Скворцов, адвокат Гарик Юхимов. Они гуляли по московскому «Бродвею», сидели до закрытия в «Коктейль-холле», ухаживали за чудесными барышнями. Сколько ночей провел Игорь Ельцов в этой мастерской вместе с красавицей Анютой, барменшей из «Коктейль-холла»! Роман был долгим и бесперспективным. Анюта сама не хотела выходить замуж за мента. Они расстались просто и остались в прекрасных отношениях.

Аня даже предотвратила чудовищную неприятность, которая могла случиться с их веселой компанией. В 1952 году, кажется в сентябре, они сидели вечером в «Национале». Выпивали, закусывали, дела свои обсуждали. Внезапно к столику подошел человек в сером двубортном костюме.

— Леша, — полез он обниматься к Скворцову, — как я рад тебя видеть.

— Рад. Садись. Знакомьтесь, ребята.

— Лева, — представился подошедший.

Человек этот оказался за столом человеком совсем не лишним. Он быстро перезнакомился со всеми, рассказал веселый анекдот о еврее-артельщике и участковом, сказал милый тост за Лешу Скворцова. Потом вся компания перекочевала в «Гранд-Отель», затем пошли в гости к знаменитому актеру Павлу Массальскому, которого встретили в ресторане. Так доселе неизвестный Лева вошел в компанию. Был он весьма начитан, знал много стихов, особенно запрещенного Гумилева, про себя говорил, что он юрисконсульт, потому у него так много свободного времени.

Лева дружил со всеми в компании. Не выделял никого. Он захаживал к ним на работу и в гости и, конечно, пропадал в мастерской у Сергея. Только вот было одно странное обстоятельство. Он под любыми предлогами отказывался ходить в «Коктейль-холл».

Аня увидела его на дне рождения Владика Сивцова, которое тот отмечал в «Авроре». Игорь Ельцов сразу же заметил, как напряглась его подружка, как стала тихой и незаметной.

А во время танца она сказала:

— Игорек, уйдем отсюда.

— Почему?

— Я тебе на улице расскажу.

Они нашли благовидный предлог и ушли из ресторана. На улице Аня закурила папиросу и предложила:

— Пошли в «Красный мак».

Народу в кафе было немного, и они устроились за самым удобным столиком в углу у окна. Горели на стенах лампы с красными абажурами, красные обивки кресел в полумраке казались траурно черными. Невидимая радиола тихо играла «Догони».

Они сели, спросили бутылку «Тетры» и кофе-гляссе.

— Так что с тобой?

— Этот Лева — страшный человек.

— Анечка, ты же знаешь, я таких, как он, не боюсь.

— Потому что не знаешь, кто он.

— Кто?

— Он из МГБ.

— Ну и черт с ним.

— Он не офицер.

— А кто же?

— Стукач. Опасный стукач.

— Откуда ты знаешь?

— Я не буду тебе рассказывать, что все барменши помогают вам и МГБ.

— И не надо, я это знаю.

— Так вот, год назад к нам мальчики ходили, студенты, журналисты начинающие. Хорошие мальчики. О литературе спорили, стихи читали. Когда все столики были заняты, они к стойке присаживались, ждали, когда освободятся. Они всегда пунши пили самые легкие. Я им почти без алкоголя делала.

Как-то они всей компанией пошли меня провожать. Я их пригласила выпить кофе. Что ты усмехаешься? Один из них сел за пианино и до утра замечательные песни пел. Стихи мне читали, рассказы свои показывали. А однажды пришел ко мне майор из районного ГБ и велел этого Леву за стол подсадить к мальчикам.

— Ну и что?

— Он к ним в друзья втерся. Стихи читал, какие-то книжки давал, а потом всех четверых за антисоветчину посадили. Ты же профессионал, вспомни, как он к вам в «Национале» пристроился.

Господи! Ельцова осенило. Как же он не догадался! Сколько раз в ресторанах, кафе, пивных он так же внедрял агента к разрабатываемым объектам. Расслабился, проглядел…

— Спасибо, милая. Ты нас всех от беды отвела.

Что-что, а как лепятся дела в МГБ, Ельцов знал. Знал он и другое. Костоломы из особой следственной части МГБ выбирали для разработки сложившуюся московскую компанию и «превращали» ее в «устойчивую преступную группу». Их компания, как нельзя лучше, подходила для «создания» разветвленной антисоветской организации. Сыщик, художник, актер, журналист, адвокат. Во все области жизни проникали пособники империализма.

Игорь Ельцов плохо спал. Ночевал он у Ани. И даже утомившись от любви, не мог заснуть. Проваливался в забытье, просыпался, курил. Значит, ребята генерала Владзимирского взяли их на крючок. Распорядились начать оперативную разработку.

Нужно было действовать. Ах, Лева, Лева. Человек с лицом, похожим на резиновую маску, которая постоянно двигалась — глядишь и не можешь понять, о чем думает и чего он хочет.

Утром на работе Ельцов «пробил» Левин арбатский телефон и не удивился, когда ему сообщили, что такой номер нигде не значится. Значит, закрыт. Все сходилось. Время действовать. Излюбленные штучки ребят Владзимирского хорошо известны. Самым надежным способом была так называемая «зарядка» квартиры. Агент приносил в дом и прятал там антисоветские листовки или книги, но это происходило обычно на заключительной фазе операции. Судя по всему, она еще не наступила.

Лева был человеком светским, вращался во всевозможных московских компаниях. Был дорогим гостем у темных дельцов из Столешникова и как равный крутился в среде правительственных детей, любивших погулять в московских ресторанах. Несмотря на все свое обаяние, Лева в ресторанах платить смертельно не любил, был прижимист и жаден до денег.

Когда они сидели в «Гранд-Отеле», Ельцов заметил, что Лева очень долго о чем-то разговаривал с «самоходкой» Леной, так именовались на сленге московских гуляк прелестные дамы, развозившие между столиками дорогой коньяк, конфеты, папиросы. Ельцов знал, что Лена по мелочи спекулирует. Но делает это осторожно, с умом и только с надежными клиентами. Вот ее и прихватил Ельцов. На следующий день он пришел к ней на улицу Москвина. Самоходка обитала в бывшем доходном доме, где когда-то у внучки Толстого жил Сергей Есенин.

Позже, много позже появится на этом доме роскошная мемориальная доска.

Лена восприняла визит майора из МУРа с пониманием. По роду занятий ей ежедневно приходилось общаться с оперативниками, и не только из милиции. «Гранд-Отель», куда любили заглянуть иностранцы, был под бдительной опекой ребят с Лубянки.

— Я вас, Лена, хочу спросить об одном человеке.

— О ком же? — кокетливо улыбнулась самоходка.

— Вы с ним пару дней назад разговаривали.

— Он в вашей компании был?

— Да, в сером пиджаке.

— Юрочка. У нас он бывает часто, с разными людьми. Гость вежливый. Скрывать не буду, у меня с Юрием Николаевичем есть маленькие общие дела.

— Что за дела?

— У меня много друзей. Всем одеться хочется. Понимаете?

— Как не понять, он вам что-то предлагает?

— Несколько раз приносил мужские костюмы. Хорошие. Не новые, правда, но заграничные. Я один мужу взяла. Показать?

— Не надо, не надо, — засмеялся Ельцов, — меня другое интересует. Почему вы зовете его Юрой?

— Он так представился мне. Да и не только мне. Моя подруга Аллочка встречалась с ним больше года.

— А сейчас?

— Они разошлись.

— Почему?

— Скупой он очень и какой-то придуманный. Нам он представился как журналист из «Известий». У него даже удостоверение было. А потом в «Авроре» они встретили директора комиссионки из Столешникова, так он этого Юру вообще Борей называл, и подруга потом сказала, что Юра-Боря — адвокат.

— А как вы думаете, почему они разошлись?

— Год с лишним он на ее шее сидел. Она его одевала, кормила, в ресторанах за него платила и не знала, кто же он такой.

— Лена, вы можете сделать мне одолжение? Личное?

— Конечно.

— Вы завтра работаете?

— Да, моя смена.

— Мы придем часиков в восемь. Подъезжайте к нам с вашей тележкой и заговорите с Юрой, только обязательно назовите его по имени.

Лена засмеялась:

— Я завтра устрою вам маленький сюрприз.

— При своей работе я сюрпризов крайне опасаюсь.

— Этот вам понравится.

В ресторан они пришли ровно в восемь. Сели за большой стол у входа в бар. К ним сразу же подошел официант, принял заказ. Сидели, смеялись, слушали знаменитый женский оркестр. Когда певица Соня закончила песню о перелетных птицах, к их столу подкатила самоходка.

— Здравствуйте, дорогие гости, — улыбнулась она заученной улыбкой, — шоколадные наборы, коньяк «КВ», мадера крымская, папиросы «Совьет Унион», сигареты «Тройка». Что желаете?

— Бутылочку «КВ». — Сергей Голованов достал деньги.

— А вы, Юрочка? — обратилась самоходка к Леве. — Вы же любите крымскую мадеру. Я специально для вас оставила пару бутылок.

Вся компания за столом с недоумением уставилась на Леву.

— Одну минутку… — Он встал из-за стола, взял Лену под руку и повел в глубь зала.

Вернулся он через несколько минут, сел за стол и сказал, улыбнувшись:

— Перепутала она меня. Вернее, мое имя.

— Как так? — удивился Владик Сивцов. — Ты же на моих глазах несколько раз с ней шептался. Ты что, всем бабам, с которыми спишь, разные имена называешь?

— Ладно тебе, — смущенно потупился Лева, — у всех свои приемы.

А через зал к их столу шел знаменитый московский человек — директор комиссионки из Столешникова.

— Добрый вечер, — поздоровался он со всеми и обратился к Леве: — Боренька, я вашу просьбу выполнил. Отложил неплохие заграничные туфли на каучуке.

— Пойдемте обсудим. — Лева вскочил, чуть не опрокинув стул, его лицо внезапно стало жестким и злым.

— Ребята, — спросил Гарик Юхимов, — Что такое? Как это понимать?

— Я вам потом объясню, — сказал Ельцов, — Давайте отсюда по одному и к Сереге в мастерскую. Тем более он марочным коньяком запасся. Я сам поговорю с этим многоименным деятелем.

Когда Лева вернулся, за столом сидел один Ельцов.

— А где, ребята, Игорь?

— Разбежались. Больно уж ты их своими кликухами напугал.

— Понимаешь…

— Не надо, — Ельцов налил себе водки, — не надо горбатого лепить, Лева-Юра-Боря. Запомни, когда ты шел сюда, я уже шел обратно, поэтому все, что ты скажешь, я давно забыл.

— Ты только не думай, что раз ты в МУРе начальник отдела, то уже все знаешь. Я таких, как ты…

— Тебе до меня, — перебил Ельцов, — еще двадцать лет говном плыть. Понял, стукачок?

— Ты! — Лева вскочил.

— Садись, падло. Смотри.

Ельцов достал из кармана бумагу.

— Это что? — насторожился Лева.

— Мой рапорт начальнику Московского УМГБ о том, что ты, пьяный, рассказал нам, что являлся платным агентом МГБ и внедрен в нашу компанию для разработки. Моя подпись и фамилии свидетелей.

Лева тяжело сел на стул. Налил водки в фужер, жадно выпил. Отдышался и сказал:

— Тебе не поверят.

— Мне-то как раз и поверят. А тебе после этого во внутренней тюрьме бушку отвинтят и ночью в крематорий отвезут.

— Ты не посмеешь…

— Посмею, Лева, посмею. Но у тебя есть шанс. Оставь нас в покое. Понял?

— Понял, — уже спокойно ответил Лева.

— Успокоился, — засмеялся Ельцов, — решил, что с фраером лопоухим дело имеешь. Нет, стукачок. Ты прикинул, что утром побежишь и сообщение напишешь, что мы решили начать террористическую деятельность. Нас чекисты повяжут. Но запомни, при обыске все бумаги изымут. Возьмут и мой рапорт, а в нем написано: мол, ты по пьяни мне шепнул, что получил указание «зарядить» мастерскую Сережки Голованова антисоветской литературой. Нам, конечно, сроки намотают, а тебе, как предателю святого чекистского дела, крышка. Теперь понял?

— Понял, — деловито ответил Лева, — а если я напишу сообщение о бесперспективности разработки?

— Напиши. — Ельцов достал папиросу, закурил.

— Ну а дальше как? Мне ведь работать надо. — Лева намазал бутерброд остатками икры. — Ты же сам знаешь, что известно пятерым — достояние всей Москвы.

— А что известно пятерым?

— Ну, мои имена.

— Я скажу им, что ты золотишник, поэтому и представлялся клиентам разными именами.

— Значит, я могу спокойно работать?

— Работай, — усмехнулся Ельцов, — работай, я тебя не сдам.

Лева с трудом проглотил бутерброд. С сожалением окинул взглядом стол, полный жратвы.

— Ты оставайся, выпей, поешь, погуляй, — Ельцов встал, — я за стол заплатил.

Он пошел к выходу. У дверей оглянулся, Лева накладывал на тарелку салат «оливье».

Через много лет полковник Ельцов стал бывать в Доме журналистов. Там Лева-Боря был завсегдатаем, но звали все его Евгением Петровичем…

* * *

Игорь Дмитриевич стоял во дворе на Большом Сергиевском. Ничего здесь за тридцать шесть лет не изменилось.

— Ну, что ты стоишь, сыщик? — услышал он голос Сергея.

Голованов высунулся из окна второго этажа и насмешливо смотрел на Ельцова.

— Заходи, я только что кофе смолол, есть бутерброды с баночной ветчиной.

— Югославской?

— Обижаешь, с самой что ни на есть советской.

— Устоять невозможно. — Ельцов шагнул на крыльцо, открыл дверь.

Аромат кофе заполнил мастерскую, перебив приторно резкий запах красок. Игорь Дмитриевич увидел на столе в гостиной натюрморт: крупно нарезанная, слезящаяся в желе ветчина, разрезанные пополам французские булки, шоколадно-вафельный торт, нестерпимо желтый лимон и бутылка коньяка «Двин».

— Ну как? — спросил вошедший с двумя медными турками в руках Сережа Голованов.

— Натюрморт почище, чем у Ивана Хруцкого.

— Надо же, какие пошли просвещенные сыщики, — захохотал Сергей и разлил по чашкам ароматный крепкий кофе. — Ты коньяк пить будешь?

— Я за рулем.

— Ну и что, от одной рюмки с тобой ничего не случится.

— Наливай.

Они выпили коньяк, запили душистым кофе, и Ельцов с наслаждением закусил мягкой ветчиной.

— Отличная вещь, — пробурчал он с набитым ртом, — куда как лучше импортной.

— Еще бы, эти баночки в спецпайках дают, — похвастался Сергей.

— Где украл?

— Ящик в подарок от директора мясокомбината получил.

— Врешь.

— Сука буду! — Сергей щелкнул ногтем большого пальца по зубам.

— За что такая честь?

— Это одна малая часть приношения мясников на алтарь чистого искусства. Я, брат, его комбинат в красках изобразил.

— Везет же некоторым.

— Уметь жить надо в наше время, — Голованов налил себе вторую рюмку и прицелился горлышком бутыли в рюмку Ельцова, — значит, нет?

— Не искушай.

— Не буду. — Сергей лихо выпил вторую, закусив лимоном и сказал: — А мне уже звонили.

— И что?

— Сказал, чтобы связались со мной вечером.

— Вот это славно.

— Игорь, а тебе это надо?

— Не то слово, Сережа. Я же говорил, что вышел на людей, которые заделали Юрку, они попробуют устроить разгон, а мы их повяжем.

— Уверен?

— Уверен.

— Ну что ж, за Юрку получить с них полагается.

Сергей встал из-за стола, подошел к огромному буфету, похожему на город, нажал инкрустированную панель, сделанную под старинную городскую стену. Панель отодвинулась, обнажая металлическую дверцу сейфа. Сергей покрутил ручку, набирая нужный код, вставил ключ, открыл сейф и вынул большую коробку, покрытую желтоватой кожей. Перед Ельцовым лежал футляр, который делал неведомый ювелир восемнадцатого века. Когда-то белая кожа пожелтела от времени, пошли по ней трещинки, морщины, золотая императорская корона и вензель «Е II» немного потускнели. Что делать, время даже блеск золота пригасило.

Игорь Дмитриевич нажал кнопку, и крышка откинулась, невидимое устройство хрипло сыграло первые такты «Коль славен…».

— Смотри-ка, — засмеялся Ельцов, — играет… — Сказал и замолчал, пораженный красотой колье.

Три ряда. Бриллианты, сапфиры, изумруды. Камни большие, самый маленький карата на три. В центре большой синий сапфир. Тонкая, словно воздушная, золотая нить соединяла все это великолепие, казалось, что камни живут сами по себе.

— Красота-то какая, — сказал Ельцов.

— Ты только ее жулью не отдай.

— Не отдам. У тебя в райотделе начальник угрозыска Саша Зверев?

— Да, — Голованов налил еще рюмку коньяку, — он был у меня, ушел с полчаса назад.

— Сейчас я ему позвоню и приглашу опять к тебе, не возражаешь?

— О чем ты говоришь!… — Голованов пребывал уже в повышенном добродушном настроении.

Зверев появился минут через десять. В руках у него был сверток.

— Игорь Дмитриевич, дорогой вы мой, сколько я вас не видел! — с порога закричал Зверев.

— Здравствуй, Саша, здравствуй, — добродушно усмехнулся Ельцов, — дай на тебя, на начальника, посмотреть. Небось подполковник уже?

— Полковник, Игорь Дмитриевич, догнал я вас, — смущенно ответил Зверев, — я имею в виду звезды.

— Догнал, догнал, — Ельцов похлопал Зверева по спине, — скоро перегонишь.

— Игорь Дмитриевич, вы же мой учитель, мне до вас… Да что там говорить… — Зверев открыл сверток, поставил на стол бутылку водки «Посольская», баночку красной икры и здоровенный кусок балыка.

— Давайте за встречу, — улыбнулся он.

— С удовольствием, но я за рулем, — огорченно ответил Ельцов.

— Какие проблемы, начальник, — засмеялся Зверев, — дам команду операм, они вас довезут в лучшем виде.

— Не ломайся, Игорь, — вмешался в разговор Голованов, — посидим и дело обговорим.

За столом под крепкую водку и закуску отличную Ельцов изложил свой план Звереву. Тот слушал внимательно, глядя мимо Ельцова в окно, словно его заинтересовали воробьи, гомонящие на подоконнике.

— План хороший, — заметил Зверев, — только генерал Болдырев, который, как вы, Игорь Дмитриевич, изволили заметить, большая сила в МВД, вполне за это может рога обломать.

— Значит, не сговорились. — Ельцов зло поставил рюмку на стол.

— Зачем вы так, Игорь Дмитриевич? Сговорились, — улыбнулся Зверев, — только я реалист.

— Это как понимать? — перебил его Голованов.

— А очень просто. Пессимист видит в туннеле мрак. Оптимист — свет в конце туннеля, а реалист — мчащийся на него поезд. Одна случайность…

— Саша, ты же в университете Гегеля изучал? — спросил Ельцов.

— Когда это было.

— По Гегелю, случайность — непознанная необходимость. Ладно, обойдемся без философских определений, перейдем к делу. — Игорь Дмитриевич достал из кармана начерченный им план переулка. — Операция будет проходить здесь.

* * *

А Ястреб все-таки угодил в больницу. После разборки с Гиви сердце, как назло, прихватило, и Алена ночью вызвала «скорую помощь». Молодой врач не стал слушать никаких доводов и сказал:

— Хотите жить — ложитесь в стационар.

Алена заслала ему полтинник, и Ястреба отвезли в стационар Института кардиологии на Покровке. Там его опутали проводами с датчиками, капельницу поставили, начали интенсивно лечить. Днем приехал Шорин, немедленно пошел к директору института, и Ястреба положили в отдельную палату. Алена приволокла телевизор, и Ястреб лежал, читал Юлиана Семенова и смотрел кино.

Так он провалялся до конца лета, вышел из больницы в начале сентября.

В маленькой чистой палате, когда не было кино и надоедало читать, он вспоминал свою лихую жизнь, с горечью думая, что деньги, ради которых он упирался рогами, счастья ему не принесли. Ну, одевался он, по ресторанам погулял, жил в номерах люкс в Крыму и на Кавказе, с бабами пошустрил, а конец один. Койка больничная — платформа для пересадки. Одни на волю, других в морг. И навалилась на Ястреба тоска, бессмысленная и тяжелая. Внезапно понял он, что жизнь заканчивается и никакие деньги и камушки не помогут откупиться от деревянного бушлата.

— Что ты такой мрачный, миленький? — спросила Алена, когда Ястреб садился в машину. — Врач сказал, что пока ничего страшного нет. Я с твоим Сашкой поговорила, он не против, чтобы мы на Рижское взморье уехали.

— Какое взморье, — махнул рукой Ястреб, — октябрь на носу.

— Ну и что? Тебе воздух нужен, а не солнце. Поедем в Дубулты, в дом творчества писателей, я уже насчет путевки договорилась.

— С Львом Толстым?

— Не остри, пожалуйста. У них в Литфонде хорошие девки работают, они за бабульки любую путевку дадут.

— Ладно, Аленка, поедем. Подышим воздухом.

— И домик присмотрим.

Особых дел у него не было. Из дома он позвонил Зельдину, рассказал о болезни. Тот поахал и предложил деньги на поправку здоровья. Ястреб поблагодарил и попросил, чтобы их прислали с Борькой Пахомовым.

Теперь он должен был сделать главное: поехать к Филину и выяснить, что случилось с его камнями.

Странно вел себя законник гребаный. Взял камни на огромную сумму и ни слуху ни духу. Не надумал ли уркаган поганый кинуть его? Ястреб знал много похожих историй.

Но Филин — не обычный урка. Он держал общак и считался в авторитете. Его мнение на правиле стоило многих голосов. Он был третейским судьей. Одно его слово прекращало войну между ворами и приговаривало виновного к смерти.

Конечно, можно взять Пахомова с парой его бомбардиров и заделать гада Филина, но после этого от блатной мести на Кушке не спрячешься. Значит, все надо решить по уму. Достойно, мирно и уважительно. Ястреб взял такси и поехал в Переделкино.

Филина Ястреб увидел на террасе.

— Хозяин! — крикнул Ястреб, — можно зайти воды напиться?

Филин подошел к дверям, приложил ладонь к глазам, словно высматривая кого-то вдалеке, и сказал, улыбаясь:

— Что-то глаза мои старые ослабли совсем. Не дорогой ли гость Леня Сретенский?

— Он самый, уважаемый, — засмеялся Ястреб, — привез передачу отшельнику.

— Заходи, Леня, заходи.

— Давненько, Филин, меня так не называли. А то все кликухой птичьей величают. Надоело.

— Я тоже в птицах хожу, имя-то мое мало кто знает.

Ястреб поднялся на террасу, вынул из полиэтиленового пакета бутылку португальского портвейна, коробочку с эклерами и пакет апельсинов.

— Балуешь меня. Леня, балуешь.

— Я тебя, Филин, всегда уважал.

— Знаю, милок, знаю. — Хозяин ушел в комнату и вернулся с тарелками и бокалами. — Открывай бутылку-то, — прищурился он, — люблю я это винцо.

— Открыть не проблема, только я пить не буду, — вздохнул гость.

— Что такое, милок?

— Сердце! — Ястреб постучал пальцем по груди.

— Что, браток, — усмехнулся хозяин, — много выпил?

— Тебе не переплыть.

— Вот потому и маешься с мотором. Чайку тебе душистого заварю.

Хозяин маленькими глоточками пил портвейн, а гость чайком баловался.

— Знаю, Ленечка, зачем ты приехал. Камушки твои у меня. В целости и сохранности, а вот сдать их по хорошей цене не удается пока.

— Что, клиенты твои обеднели?

— Да нет, они все нафаршированные выше крыши. Только цену стоящую давать не хотят.

— Это как?

— А вот так. Говорят, времена не те. А торговать надо осторожно. Ты про разгонщиков ментовских слышал?

Как же Ястребу не слышать. Если разобраться по делу, он был одним из них. И к абаловским тайникам руку приложил, и на некоторых богатеньких навел Сашкиных бойцов.

— Слышал что-то. Болтали люди.

— Вот то-то и оно. Борю Цыгана посадили, тот мог целый алмазный прииск скупить. А его шестеркам я камушки твои показывать боюсь, а то получится, как с дрессировщицей Ириной Бугримовой.

Историю эту Ястреб знал, как никто другой, так как сам ставил кражу из квартиры знаменитой артистки цирка.


Ретро. 1981 год

В ноябре прошлого года сразу после праздников Шорин приехал к нему рано утром. Алена не любила Сашку, с трудом скрывала это, поэтому осталась в спальне, а они пошли на кухню.

— Есть дело… — Шорин по-хозяйски открыл холодильник, достал бутылку польского пива с красной этикеткой, налил его в кружку и ждал, пока осядет пена.

Ястреб молчал, не ожидая ничего хорошего от раннего визита шефа.

— Есть дело, — повторил Шорин, — что молчишь?

— Жду.

— Значит, так. Об артистке Ирине Бугримовой слышал?

— Слышал.

— О ее камнях знаешь?

— Что-то люди говорили.

— У нее редчайшая коллекция камней. Что молчишь?

— Думаю.

— Не занимайся несвойственным тебе делом, — хохотнул Шорин.

— Ты, Умный, порожняк-то не гони…

— Я же просил тебя забыть эту кликуху! — вспылил Шорин. — Надо поставить дело.

— Где она живет?

— В высотке на Котельнической.

— Ключи есть?

— Будут. Ищи людей понадежней. Найдешь?

— Постараюсь.

— Их дело, когда Бугримовой не будет дома, открыть квартиру, взять цацки и уйти. Понял?

— Чего не понять. Сколько?

— Плачу не я, называй свою цену.

— Стольник.

— Круто.

— Дом-то какой, Саша, сам понимаешь, туда простого уркагана не пошлешь.

— И то верно, через два часа позвоню.

Шорин ушел. Ястреб выплеснул недопитое пиво в раковину и пошел в спальню.

— Опять этот гад приходил. — Алена встала, накинула халат. — Когда он тебя в покое оставит?

— Не знаю, — честно ответил Ястреб, — я у него в большой замазке.

— И он у тебя тоже. — Алена отправилась в ванну.

Завтракали по-семейному на кухне, пили душистый чай, ели омлет с сыром и ветчиной.

За стеклом в ноябрьской мороси лежала улица Чехова. Ястреб из окна видел дворы старых домов, заставленные металлическими коробочками гаражей, поникшие чахлые скверики, деревья с остатками листвы. С высоты восьмого этажа люди казались маленькими и беззащитными. И хотя он пил английский чай, курил «Кент» и ел омлет с дефицитной ветчиной, чего не могли себе позволить эти копошащиеся за окном люди, Ястреб завидовал им. Завидовал их простой и понятной жизни, которая хотя и была омрачена бессмысленным стоянием в очередях, но все же складывалась счастливее, чем у него, бывшего авторитетного вора.

Но сопли соплями, а дело ставить надо. Сашка с него не слезет. Позавтракав, Ястреб пошел в Столешников в мастерскую металлоремонта к знающему человеку, Яше Бромбергу.

Яша сидел в закутке, гордо именуемом кабинетом. В нем еле умещался маленький столик, половину которого занимал старинный бронзовый чернильный прибор с витязем и копьями-ручками, два стола и вешалка. В стене были выдолблены ниши для шкафа, сейфа и холодильника.

Яша встретил Ястреба радостно. Когда-то, много лет назад, они жили в одном дворе, вместе босяковали во время войны, дрались с ребятами с Трубной, торговали билетами у кинотеатра «Орион». Потом их пути разошлись, хотя первый срок Леня Колосков получил за дело, которое они провернули вместе. Подломили орсовскую палатку в Банковском переулке. Ястреба узнал кто-то из прохожих, его поймали, нашли продукты и часть денег. Он в тюрьму пошел один, не сдал подельника.

— Ленечка, — обнял его Яша, — в каком же ты порядке: пальто, костюм, рубашка, галстук. А колеса какие!

— Стараемся, Яша, не хуже людей.

Хозяин засуетился. Убрал на окно со стола бронзовое чудо, достал из шкафа бутылку коньяка «Мартель», из холодильника две баночки икры и тонко нарезанную сухую колбасу, свежие помидоры и огурцы.

— Давай, Ленечка, выпьем, у меня калачи теплые из Филипповской булочной. Ты поговорить со мной хочешь?

— Есть разговор.

Выпили по первой. Душистый коньяк приятно обжег горло. Начали закусывать.

— Яша, ты у нас бриллиантовая энциклопедия, что ты слышал о камнях Бугримовой?

— Бугримовой… — Хозяин пожевал кусочек колбасы. — Огромной цены вещи там есть. Хочешь, чтобы я нашел покупателя?

— К сожалению, нет. Просто хочу проверить одного человека.

— На миллион зеленых точно потянет.

— Не может быть.

— Может, Леня, может.

— Мне люди нужны.

— Я в деле?

— Понимаешь, нужны бойцы, чтобы фраерский вид имели.

— Леня, найду. Что я буду иметь?

— Пять кусков.

— Заметано, приходи завтра в это же время.

Ястреб пришел домой, и сразу же позвонил Шорин.

— Ты где шляешься?! — зло крикнул он в трубку.

— По нашему делу.

— Через час тебе привезут фанеру.

— Много?

— Сколько ты просил, и поторопись.

А к вечеру позвонил Яша:

— Ленчик, поговорить надо.

— У тебя?

— Да нет, приезжай в ресторан ВТО.

Ах, ресторан ВТО! Чудное место на улице Горького. Только своих пускали сюда. Тех, у кого есть билет Всероссийского театрального общества, актеров, известных в лицо всей стране, ну и деловых, конечно.

У Ястреба был пропуск в этот мир чувственных удовольствий. У него вообще был набор пропусков во все клубные кабаки: в ВТО, ЦДЛ, дома композиторов, журналистов, архитекторов. Каждый декабрь он отгружал два стольника шустрому человечку, и тот делал ему полный набор пропусков во все творческие дома.

У входа в ресторан швейцар — непоколебимый страж — внимательно рассмотрел пропуска, вздохнул. Уж больно не любил он пускать сюда всех этих прилепившихся неведомых людей.

Народу в зале было еще немного. Не наступило время, когда устремятся сюда актеры, не занятые в спектаклях, московские художники, литераторы. Клубом был этот ресторан. Клубом для избранных, для тех, кто посвятил себя искусству. Ну и, конечно, вертелась здесь московская светская публика.

Яша сидел во втором зале, стены которого были отделаны стволами берез.

Пройдя сквозь бамбуковую занавеску, Ястреб увидел своего кента, сидящего за столиком у окна.

Яша призывно замахал рукой. Ястреб подошел, сел. Заказал подлетевшей официантке зубрик и биточки по-блоковски.

— Ну что, Яша? — спросил Ястреб, пропустив рюмку.

— Леня, ты меня знаешь, я всегда готов тебе помочь, но с этого дела соскакиваю.

— Вот так номер, — удивился Ястреб. — Не помню, чтобы ты от бабок отказывался.

— Ты знаешь, Ленчик, какие люди в моем закутке бывают?

— Знаю.

В закуток к Яше приходили такие персонажи, чьи фамилии-то называть страшно было. Через эту маленькую мастерскую прошли десятки килограммов золота, алмазные россыпи, целые сапфировые трубки. Незримыми нитями была связана мастерская металлоремонта с квартирами на улице Алексея Толстого, Грановского, на Бронной. В них жили семьи членов ПБ, секретарей ЦК, министров.

Конечно, советский рубль — самая твердая валюта в мире, но это все разговоры для населения. Те, кто рулил страной, прекрасно знали подлинную цену отечественной валюты, и им были нужны доллары, фунты, марки и, конечно, драгоценности. И они покупали все это через таких, как Яша.

— Так что же делать будем? — спросил Ястреб.

— Ленчик, — Яша ковырнул вилкой салат «оливье», — я знаю, для кого ты работаешь. Кто это дело заказал.

— А я не знаю, ставлю дело втемную.

— А зачем тебе знать? Меньше знаешь — дольше живешь, — философски заметил Яша.

— Так где же мне людей достать?

— Иди в «Софию».

— Ты что, из дурки сбежал? — Ястреб покрутил пальцем у виска. — Приду и скажу: бойцы, кто на это дело пойдет?

— Зачем так, ты меня за фраера не держи. Ровно в десять минут одиннадцатого к тебе подойдет человек и скажет, что он из Столешникова. С ним можешь разговаривать, как со мной.

В субботу Ястреб вышел из дома и по Садовой отправился к ресторану «София». Официально кабак этот открывался в одиннадцать, но ровно в десять начинал работать буфет для сотрудников, вот там-то и общались московские и приезжие лихие люди. Это была биржа преступного промысла. Здесь можно было договориться с бывшими боксерами-чемпионами, и они, за деньги конечно, готовы были искалечить твоего обидчика. Бывший технарь, выгнанный за пьянки из КГБ, за бабки ставил подслушку на любой телефон. Молчаливый парень, о котором Ястреб знал, что он в 1956 году воевал в Венгрии, брался за любую мокрую работу. Ходили слухи, что именно он взорвал директора гастронома из Балашихи. Тот приехал к себе на дачу в Салтыковку, поставил ногу на ступеньку — и остатки его нашли местные криминалисты на крыше сарая.

Крутились здесь каталы, наводчики, налетчики. Работала биржа только в субботу с десяти до одиннадцати.

Ястреб подошел к служебному входу, сунул вахтеру красненькую и прошел в узкий коридор, заканчивающийся буфетной стойкой. У нее толпились люди со стаканами в руках. Каждый пил индивидуально. Здесь был свой особый этикет. Они знали друг друга, но никогда не общались. Встречаясь в городе, не здоровались, словно незнакомые.

Ястреб подошел к стойке и попросил сто коньяка и лимон. Он не успел выпить, как за спиной раздался голос:

— Я из Столешникова.

Ястреб допил коньяк и оглянулся.

За его спиной стоял парень в модном кожаном пальто с погончиками и в ондатровой шапке.

— Пошли, — сказал парень.

Они вышли из «Софии». По Садовому бежали редкие по субботнему времени машины, ветерок гнал снежную поземку по тротуару. Пробежали две хорошенькие девушки в одинаковых дубленках, обернулись, мазнули глазами по Ястребову спутнику и побежали, скользя, к метро.

Снежок пошел. Мягкий, как елочная вата.

— Куда пойдем? — спросил Ястреб.

— Здесь рядом, на улице Готвальда кафе «Ритм», там и поговорим.

В кафе было пусто. Только молоденький бармен за стойкой протирал бокалы да шипела венгерская кофеварка.

Пахло свежевымытым полом и табаком.

— Сделай два турецких, — сказал парень.

— Все? — лукаво спросил официант.

— Пока все.

Ястреб и его спутник уселись за столик у окна.

— Давайте без вступлений. Что надо сделать? — жестко спросил парень.

— Обнести квартиру.

— Только и всего? И ради этого меня беспокоили?

Парень смотрел на Ястреба иронично, слегка прищурившись.

Нет, совсем он не был похож на делового. Обычный московский фраерок. Пиджачок серый, твидовый, синий вязаный галстук, на воротничке рубашки пуговицы. Полная фирма. И часики Ястреб разглядел. Крупный квадрат на ремешке. Не на браслете, как нынче модно у всех торгашей. Нет. Золотой квадратик «Омега» на хорошем дорогом ремешке.

Прикинутый фраерок. Весьма прикинутый.

— За работу заплачу сто кусков.

— Сколько? — Парень чуть не захлебнулся кофе.

— Центнер.

— Что за работа?

— Вы понимаете, если я скажу, то вам придется браться за это дело. Иначе…

— Что будет иначе, понятно. Я о вас кое-какие справки навел.

— Тем более, — польщенно усмехнулся Ястреб.

— За сто кусков я готов на любое дело.

— Тогда слушайте.

Ястреб изложил слово в слово все, что сказал на инструктаже Шорин.

— Ключи? — спросил парень, когда Ястреб закончил.

— Вот. — Ястреб достал из кармана связку, положил на стол. — Два от квартиры, один от секретера, а этот от черного хода. Он, к сожалению, отпирается только изнутри. Аванс нужен?

— Нет. Мы приходим, берем. Линяем через черный ход, вы ждете нас в ресторане «Кама», у театра на Таганке. Там мы передаем вам товар и получаем бабки. Состоялось?

— Заметано.

— Давайте ключи. И не смотрите на меня так. Я не хочу залететь с камнями Бугримовой. Я их взял, отдал, попросил лаве, и мы разбежались.

Они распрощались, договорились уточнить дату операции. Ястреб верил Яше, знал, что тот никогда не подводил друзей, но все же поганенькое чувство недоверия не давало ему покоя. Уж больно этот респектабельный человек не походил ни на одного известного ему вора. Впрочем, покойный Махаон был таким же. Хорошо одетым, сдержанным и деловитым.

Но Махаон был известный медвежатник, таких спецов больше не осталось. Профессор, да что там профессор — академик в своем деле. А этот парень вызывал у Ястреба странное чувство.

Он позвонил Яше и сказал, что виделся с человеком.

— Ленчик, — ответил Яша, — я тебе так скажу, парень надежный полностью. А главное, как говорят на зоне, живет на доверии. Сам никого не кидает и партнерам подобные штучки не прощает.

Много позже, месяцев через семь, Ястреб смотрел по телевизору «Кинопанораму» и к удивлению своему увидел на экране того парня. Оказывается, фильм, снятый по его сценарию на студии научно-популярных фильмов, получил Гран-при на кинофестивале в Лозанне.

Ястреб смотрел на экран и никак не мог поверить, что человек, так красиво и интересно рассуждающий о кино, — вор-домушник. Но это было потом. А под самый Новый год позвонил тот фраерок и сказал, что ждет его в два часа в ресторане «Кама». Ровно в час, когда Бугримова уехала в цирк, в подъезд дома на Котельнической набережной вошли двое прекрасно одетых мужчин. Один нес елку, второй — несколько обвязанных лентами коробок.

— Вы к кому? — спросила бдительная вахтерша.

— Мы к Ирочке Бугримовой, — белозубо улыбнулся бородатый человек в очках.

— А елку кому? — поинтересовалась вахтерша.

— Ей, и подарки тоже, от коллектива нашего театра.

Вахтерша была женщина опытная, двадцать лет сторожила эти двери. За это время насмотрелась всякого. Посетителей определяла сразу. Солидные, одетые в хорошо сшитые костюмы и пальто шли в квартиры начальников. К служителям муз, жившим в номенклатурном дворце, приходили именно такие, бородатенькие, но модно одетые гости.

Вахтерша улыбнулась человеку с елкой в руках.

Она, конечно, с почтением относилась к солидным гостям, но актеров любила душевно и преданно. Дома пересказывала дочкам, с кем приехал знаменитый Роман Кармен, что сказал ей Михаил Державин и что бедняга кинорежиссер Володька Дьяченко опять ночью приехал пьяный с компанией поддатых киноактрис и актеров.

Парень в дубленке прислонил елку к стене, сделал жест — и перед дежурной появилась коробка шоколадных конфет.

— С Новым годом, — хором поздравили ее гости Бугримовой. — Если Ирочки нет дома, то мы елку и подарки оставим у дверей.

— Ладно, — махнула рукой вахтерша, — идите.

Потом у жены академика с рук спрыгнула кошка, которую везли к ветеринару. Искали ее всем миром в огромном вестибюле.

А минут через десять после того, как отловили кошку, в восьмидесятую квартиру привезли мягкую мебель и грузчики, матерясь, загружали ее в лифт. Когда кресла и диван отбыли по назначению, вахтерша вспомнила, что двое веселых артистов так и не спустились вниз. Она попросила сантехника посидеть на вахте, а сама поднялась в квартиру Бугримовой. У стены стояла елка и лежали коробки с надписью «С Новым 1982 годом!», а двери были полуоткрыты. Вахтерша не стала заходить к Бугримовой и из соседней квартиры вызвала милицию.

Ястреб приехал в «Каму» ровно к двум. Поднялся в прокуренный, пахнущий прогорклым маслом зал, огляделся. Почти все столики были заняты, у самого входа за длинным, на восемь человек, столом сидел его знакомый.

— Привет. — Ястреб сел за стол.

— Салют! — усмехнулся парень.

— Ну как?

— Сумка под столом. Бабки?

— В кейсе. — Ястреб поставил кейс под стол.

— Отлично. Думаю, засиживаться не будем. Подвиньте мне, пожалуйста, ногой ваш кейс.

— А вы мне сумку.

— О чем речь.

Парень наклонился, взял кейс. Махнул рукой и вышел.

Ястреб посидел минут пять для приличия. Услышал от неопрятной официантки сакраментальную фразу, что стол не обслуживается, взял сумку и пошел к выходу. На другой стороне улицы его ждала машина.

Ястреб попросил шофера остановиться, не доезжая Дома журналистов, подождал, пока отъедет машина, перешел на другую сторону к Дому Полярников.

— Молодец, — сказал Шорин, открывая сумку. — Цены тебе нет, Ястреб.

* * *

Все это Ястреб вспомнил, пока Филин мелкими глотками смаковал португальское пойло. Филин даже глаза прищурил от удовольствия, но Ястреб знал его лучше многих и понимал прекрасно, что старый вор наблюдает за его реакцией сквозь щелочки опущенных век.

Конечно, можно было стребовать обратно камушки, но куда он с ними пойдет! На Кавказ ехать после истории с Гиви себе дороже, придется ждать, пока этот старый паразит пристроит их.

Филин допил бокал, покрутил головой от удовольствия — ну впрямь ночной хищник — и сказал ласково:

— Я слышал, Ленечка, что ты на катране Гиви Резаного прямо опустил.

— Было дело, — зло сказал Ястреб. — Было. Кинул он и меня, и людей весьма солидных.

— Молодец. Общество довольно. Хватит чернозадым по Москве шустрить и свои порядки устанавливать. Гиви теперь в Москве не покажется, а если спалится, то под шконкой у параши сидеть будет. Да и авторитет ты свой поднял сильно.

— Спасибо за доброе слово, но все же скажи, как мы наше дело ладить будем?

— Скинь цену, Ленчик, — вздохнул Филин, — не жлобись, я тогда быстрее эти камушки сдам.

— Филин, — усмехнулся Ястреб, — ты человек умный, а говоришь сейчас вроде как артельный делец. Ты же моему товару настоящую цену знаешь?

— Ну.

— Что «ну»? Знаешь или нет?

— Знаю.

— Посчитай, сколько я тебе нажить даю.

— Ты, Ленечка, о деньгах, а я о времени тяжелом.

— Брось, нынешнее время для нас слаще меда, не гони порожняк, я же не фраер.

— Ох и упорный ты, Ленчик, всегда был таким. Помню, как ты на хату однажды рыжие империалы принес. Помню, как ты за каждую копейку бился. Любишь лаве?

— А ты не любишь, тихушник старый?

— Люблю, — честно сознался Филин.

— Так о чем мы с тобой права качаем, — засмеялся Ястреб, — сделай, Филин, последняя моя просьба, а ты знаешь, я добро помню.

— Ладно, кровопийца. У тебя телефончик и адресок прежний? Жди.

Филин проводил его до калитки. Кот стоял, прижавшись к ноге хозяина, и, казалось, тоже смотрел в спину Лени Сретенского.

Ястреб шел легко и упруго. И Филин позавидовал его молодости и силе. И усмехнулся. Да, бывший вор Леня Сретенский добро помнил. Федору отвесил за все, что тот для него сделал, Махаона не забыл.

Когда светлое пятно рубашки Ястреба скрылось за деревьями, Филин твердо решил отдать его Золотому. Он не испытывал ни жалости, ни угрызений совести. Когда-то, чтобы сторговать себе волю, он отдал ментам своего ближайшего кента Америку. Тот уехал в Дорлаг, а Филин слинял из Москвы.

В мире, где он жил, где крутились миллионные суммы общака, не было таких слов, как «дружба» и «жалость».

Такси Ястреб поймал быстро. Переделкино было местом заметным. Писатели приезжали на дачу и в Дом творчества. Неплохо устроился Филин, живет в окружении «инженеров человеческих душ», рыбку с ними ловит. Наверно, лепит им горбатого, что он бухгалтер, вернувшийся с северов и доживающий свой век на скромную пенсию.

Ястреб открыл окно и закурил. Не складываются дела. Словно кто-то разруливает их не так, как ему нужно. Болезнь, история с Гиви, теперь Филин-жмот. Ястреб точно знал, что никаких клиентов старая падла не ищет. Есть у него эти бабки. Есть.

А что, если сговорить ребят да потревожить Филина? Подумаешь, вор в законе. Утюжком пройтись, он и покажет свои лабазы каменные, где алмазы пламенные лежат. Дельная мысль. И вспомнился ему разговор с Шориным, когда он принес ему цацки Бугримовой.

Шорин вынул из сумки тяжелый ларец, отделанный золотой канителью, которая переплеталась в затейливые латинские буквы.

— Коробка эта большой цены вещь! — Ястреб осторожно потрогал тонкую, как паутина, золотую проволоку.

— Но, к сожалению, улика.

— Уничтожим.

— Зачем? Скинь ее людям понадежнее. Бабки себе возьмешь. Есть кому сдать?

— Есть, — не задумываясь, ответил Ястреб.

Шорин открыл ларец. В тусклом свете зимнего дня камни замерцали магическим светом.

— Да, — сказал Шорин, — много крови, наверно, на этих камнях.

Он достал из бумажника две фотографии, покопался в ларце и отобрал необыкновенной красоты ожерелье, бриллиантовый кулон и перстень с огромным изумрудом. Сличил.

— Вот ради этого ты и ставил дело.

— А остальное?

— Остальное? — Шорин погладил пальцем броши, кольца, браслеты. — Остальное наверняка найдут сыскари. А эти три вещи — никогда. Помнишь, ты ставил дело по музею Алексея Толстого?

— Еще бы.

— Так вот, мой друг, ведь сыщики наши все нашли, кроме одной французской броши. Ради нее ты и нанимал этих придурков.

— Значит, сегодняшний обнос тоже за три вещи?

— Да, мой уголовный друг. Когда мы с тобой валялись на шконках в лагере, жрали баланду и считали за счастье затянуться махрой, в стране победившего социализма многое изменилось. Папа Сталин умел держать в руках всю партийно-правительственную шоблу. Они, конечно, скупали хорошие вещи, тем более что деньги им платили ломовые. Слышал, что такое пакет?

— В каком смысле?

— Не в том, мой блатной корефан, как ты думаешь. Пакет — это признак твоей значимости. Пакет — это ступень, приближающая тебя к верховной власти. Пакет — это пакет.

— Весьма убедительно, — Ястреб налил себе боржоми, посмотрел, как лопаются пузыри в бокале, — но я так и не понял, что это такое.

— Естественно, — довольно засмеялся Шорин, — номенклатурные аллегории понятны только тем, кто участвует в этих замечательных играх. Я тебе объясню просто. К примеру, ты министр…

— Я?

— Не лыбись, как параша, я сказал «к примеру». Усек?

— Предположим.

— Значит, по сталинским временам у тебя зарплата семь тысяч.

— Неплохо, — прокомментировал Ястреб, — а где пакет?

— Плюс к зарплате пакет. Те же семь штук, но без вычетов. Ни подоходных, ни займов, ничего. У тебя квартира, машина персональная плюс семейная, паек кремлевский, дача казенная в Усово на берегу реки. Деньги тратить некуда. Вот и ездили жены по комиссионкам да ювелирам вроде Макарова да покупали цацки. Этот кулон, — Шорин аккуратно поднял бриллиантовое чудо за цепочку, — тогда тысячи за четыре спокойно покупали.

Он помолчал, закурил, озорно посмотрел на Ястреба.

— Что же ты не спрашиваешь, куда делся пакет?

— Жду, когда скажешь.

— Правильно. Пакет отменил придурковатый Никита Хрущев. Это был удар по карману вождей. На всех уровнях, от ЦК до забытого богом райкома. А жить-то они привыкли широко, значит, нужно находить иные пути. А другие возможности все неправедные. Вот и закрутились вокруг министров и секретарей ЦК деловые. Кому фонды, кому землю, кому квоты на продажу, кому фирменное оборудование. Они им подпись на бумаге, а те им бабки. Вот так и началась нынешняя светлая жизнь.

— Значит, нынешняя власть воровская? — притворившись наивным, спросил Ястреб.

— Все повязаны. Вожди, деловые и блатные. Понял?

Разговор этот Ястреб просек и сделал выводы для себя совсем неутешительные. Такие, как Сашка, отмажутся, а он вполне может оказаться крайним, а с них, как известно, весь спрос. И нынче, в такси, он твердо решил рубить концы. Грохнуть Филина и залечь на дно. Только ребят своих он брать не станет, не дай бог проболтаются, тогда законники его на краю света достанут. Сам он это сделает. Вольет в португальскую бурду пару ампул клофелина. Заснет Филин и не проснется.

* * *

Утром Игорю Дмитриевичу позвонил Голованов.

— Клиент прибудет в час.

— Лады, я приеду.

Они собрались в мастерской в двенадцать часов. Саша Зверев немножко нервничал, курил одну сигарету за другой.

— Не мандражи, Саша, — успокаивал Ельцов, — дело, конечно, сложное, но верное.

— Я вам, Игорь Дмитриевич, как Богу, верю.

— Ну это ты хватил. Не обижай творца сравнением с сыщиком.

— Но ведь и он — первый опер, — весело отпарировал Зверев, — кто дело об убийстве Авеля поднимал?

— Он, — согласился Ельцов, — уел ты меня, Саша. Вот что значит Академия МВД.

— Да ничего она не значит, обыкновенные курсы по повышению квалификации.

— Идет, ребята! — крикнул Голованов. — Прячьтесь.

Ельцов и Зверев ушли в мастерскую, там из-за занавески хорошо просматривалась гостиная. Сережа ввел в комнату улыбающегося золотом зубов, щегольски одетого восточного человека.

— Это же Мансуров, — тихо ахнул Зверев, — второй год во всесоюзном розыске!

— Дорогой, — сказал Мансуров и открыл небольшой чемодан, — вот деньги, ровно та сумма, о которой вы говорили.

— Простите, я ваше имя-отчество запамятовал.

— Муртаза Фатулаевич.

— А чем вы занимаетесь, Муртаза Фатулаевич?

Мансуров достал из внутреннего кармана пиджака темно-вишневую книжечку-удостоверение с золотым тиснением.

— Прошу.

— Азербайджанская Академия наук. Мансуров Муртаза Фатулаевич, действительный член. Значит, вы академик?

— Да, — важно ответил Мансуров.

— А специализация какая?

— История.

— Это точно, — зло прошептал Зверев, — химик он великий, а образование у него неполная семилетка.

— Тише, Саша… — Ельцов поднес палец к губам.

— А скажите мне, уважаемый Муртаза Фатулаевич, откуда вы про мою фамильную реликвию узнали?

— Ах, дорогой, в «Огоньке» прочитал. — Он порылся в портфеле и достал старый номер журнала. — В пятидесятых об этом написали, а я места себе не находил. Я же историк, а здесь такая вещь. Но тогда не было у меня, бедного аспиранта, таких денег.

— А теперь нашлись?

— Всех родственников обобрал.

— Это здорово, что вы историк, вещь моя в хорошие, добрые руки попадет. Вам я согласен ее продать. Сегодня у нас среда? Давайте в пятницу в два часа. Я ее из хранилища заберу и буду вас в машине в переулке у дома ждать. Только вы не обессудьте, я двух друзей-художников с собой возьму, сумма-то большая.

— Конечно, дорогой, только и у меня просьба есть: со мной ювелир будет.

— Ювелир? — удивился Голованов.

— Не обижайся, дорогой, не обижайся. Такие деньги отдаю.

— Ну что ж, пусть будет ювелир.

Хозяин любезно проводил гостя к выходу. Вернулся в комнату и крикнул:

— Вылезайте, затворники!

— Ах, дорогие мои подельнички, — сказал расстроенно Зверев, — этот Мансуров, он же Гажиахматов, он же Аранян и еще фамилий шесть, в розыске, а я его из рук выпустил.

— Ничего, Саша, — засмеялся Игорь Дмитриевич, — в пятницу всю их кодлу снимем.

— Теперь совершенно ясно, что намечается сильнейший разгон.

— А до этого сомневался?

— Немного было.

— На то ты и начальник угрозыска, чтобы сомневаться. В нашей работе это необходимо. Давайте, ребята, еще раз план отработаем.

* * *

Генерал Болдырев приехал на Советскую площадь, велел шоферу поставить машину у памятника Долгорукому, вошел в дверь, рядом с которой висела солидная вывеска «Городской штаб народных дружин», поднялся на второй этаж в дежурку.

Из-за стола вскочил и вытянулся седой полковник.

— Здравия желаю, товарищ генерал.

— Здорово, где все?

— В комнате для совещаний.

В соседней большой комнате стоял огромный стол. Видимо, за ним и должны были сидеть руководители городских дружин.

— Все собрались? — спросил Болдырев, хотя прекрасно видел, что пришли все. — Карту! — скомандовал он, как полководец перед решающим штурмом.

На столе расстелили подробную карту района Сретенки.

— Вот переулок, — ткнул пальцем в карту генерал, — вот дом шесть. Там будет стоять их «Волга». Ты, Мансуров, со своим ювелиром садитесь на заднее сиденье, дверь машины не захлопывайте, только прикройте. Ювелир рассмотрит эту штуковину и скажет, что положено, потом достанет платок и вытрет лоб. Это сигнал.

Сразу же из-под арки выскочит «жигули»-канарейка, из нее выйдут трое. И вас двоих арестуют, сунут в канарейку и сюда.

Генерал ткнул пальцем в арку.

— В соседнем переулке вас будет ждать «Волга», вы садитесь в нее, а Лыков с Володко в форме сержантов — в канарейку и уходят на Сретенку. Пока эти лохи опомнятся да пока позвонят в милицию, вас там не будет. Понятно?

— Так точно, — гаркнул хвативший с утра лейтенант Володко.

* * *

Вот так бывает, когда с самого утра день не складывается. У соседа сверху, тихого интеллигента, что-то случилось с трубой, и вода полилась по стенам анохинской ванной. Только после того как Игорь объяснил технику-смотрителю, что он специальный корреспондент журнала «Человек и закон», началось некое движение сантехников.

Их журнал, к великому счастью сотрудников, постоянно путали с телевизионным аналогом, который вел писатель Анатолий Безуглов. Поэтому приперлись двое поддатых мужиков в спецовках и за десять минут покончили с аварией. Потом пришел смущенный сосед и сказал матери Игоря:

— По всем правилам я обязан сделать вам ремонт, но у меня нет таких денег.

— Полноте, — легкомысленно ответила мама, — мы все сами сделаем. Садитесь пить кофе, я напекла чудные оладьи.

Игорь, попрощавшись с соседом, вышел из дома и увидел, что какая-то сволочь, выезжая из двора, прочертила по боку его «жигулей» приличную вмятину. Но заниматься этим было некогда, его к одиннадцати ждал главный редактор, он и так опаздывал. Последний очерк Игоря со скрипом и потерями шел через визирующие инстанции.

Когда он подъехал к редакции, ему отмахнул жезлом гаишник, неведомо откуда взявшийся у ювелирного магазина.

— Попрошу документы.

Игорь спокойно протянул ему права, в котором лежал спецталон «Без права досмотра».

— Виноват, товарищ Анохин, — лейтенант вернул права, — кто это вас так?

— Утром, во дворе дома, кто-то выезжал слишком лихо.

— Жестянка в копейку влетит, — посочувствовал инспектор.

Игорь въехал во двор редакции, но он был так забит машинами, что ему пришлось оставить свой «жигуль» почти у въезда на Трифоновку. Но самое неприятное заключалось в том, что в дверях редакции он столкнулся с доставшим всех автором, бывшим прокурором.

— Игорь Андреевич, — скрипучим голосом начал тот, — вы прочли мою статью?

— Нет, Сергей Михайлович, — мужественно ответил Игорь.

— Но я же положил ее вам на стол.

— Я обозреватель, — вздохнул Игорь, — и не занимаюсь подготовкой материалов в номер. Это обязанность сотрудников отдела.

— Но я требую, чтобы вы ознакомились с ним.

— Позже, эти дни я очень занят.

— Что значит занят, мне восемьдесят лет, я ветеран прокуратуры!

— Со всем моим уважением к вашим заслугам я этого сделать в ближайшее время не смогу, прошу простить, но меня ждет главный.

Игорь попробовал пройти, но натолкнулся на литое плечо бывшего «важняка». Старик был в отличной форме, словно дискобол перед соревнованием.

— Извините, — повторил Анохин, — но через три минуты меня ждет главный.

— Вот и хорошо, пойдем к нему вместе.

— Как хотите, — обрадовался Анохин.

Главный был немало удивлен, когда в его кабинет вместе с обозревателем вломился надоевший всей редакции бывший прокурор.

— Извините, у нас очень серьезный разговор с Игорем Андреевичем, — сказал он, поднимаясь навстречу вошедшим и улыбаясь.

Улыбка была словно приклеена к доброму полному лицу шефа и предназначалась не Анохину, а славному ветерану прокуратуры.

— Мою статью никто не хочет читать, — сказал гость, удобно и, видимо, надолго устраиваясь в кресле.

— Вы не правы, вашу статью прочитали в отделе и доложили мне, что она требует серьезной доработки.

— А я, позвольте заметить, уверен, что статью зажимают специально, потому что я в ней отмечаю более высокую эффективность следственных действий в пятидесятых по сравнению с нынешним временем.

— Но эти действия были осуждены на ХХ съезде партии.

— Хрущев оказался некомпетентным, поэтому его и сняли.

— Давайте так сделаем, — сказал главный, — отправим вашу статью на отзыв в Институт государства и права.

— Нет, — возмутился бывший «важняк», — там одни евреи. Отправьте ее в НИИ прокуратуры.

— Замечательно, — облегченно вздохнул шеф, — так и сделаем. А сейчас у нас с Игорем Андреевичем конфиденциальный разговор.

Прокурор вылез из кресла и, что-то недовольно бурча, вышел за дверь.

— Игорь, — сказал главный, — с твоей статьей происходят таинственные превращения. Пресс-бюро КГБ дало в общем-то положительный отзыв, но прокуратура написала телегу страниц на пятнадцать. Есть один выход. Поезжай и завизируй ее у генерала Карпеца, после его подписи эмвэдэшники наверняка визу дадут.

— Шеф, — Игорь достал сигареты, — вы знаете, что я все понимаю. Ленинский штаб большевиков не желает выносить из избы ни крошки мусора, но за эту статью я борюсь, потому что от ее публикации зависит судьба честного опера, которого вполне могут определить на нары.

— Я понимаю и делаю все возможное, — сказал редактор, — я с замгенерального переговорил, он принимает нашу позицию.

— Спасибо, я сейчас же позвоню Карпецу.

Игорь вышел от главного и услышал, как в его каморке, которую завхоз редакции именовал кабинетом, надрывается телефон.

Он открыл дверь, схватил трубку.

— Игорек, — услышал он голос Женьки, — ну где ты ходишь?

— Я же на работе, малыш.

— Это все сейчас несущественно. Поезжай к своему Мишке и возьми у него хороших харчей, мясо для шашлыка я уже купила.

— А что празднуем, надвигающийся пленум ЦК?

— Танька Ильина с Гошкой из Сирии приехали на десять дней, его первым советником посольства назначают, по сему поводу гуляем у меня на даче.

— Женечка, не ко времени этот праздник жизни, у меня дела.

— Праздник всегда ко времени, а работа твоя — не Алитет, в горы не уйдет.

— Ничего не могу противопоставить твоей железной логике.

— Высвисти Юрку, а с Натальей я уже договорилась.

— Народу много будет?

— Только свои.

— Ладно, королева, повинуюсь.

— То-то, — важно ответила Женька, — ты у меня единственная радость.

День явно не задался. На вечер Игорь планировал весьма нужную встречу, но Женька есть Женька. Она врывалась в его жизнь, как тайфун на Курилах, разрушая планы и сметая все на своем пути.

Он позвонил бывшему начальнику ГУУР генералу Карпецу, и тут ему повезло.

— Игорь Андреевич, — сказал безукоризненно вежливый начальник ВНИИ МВД, — у меня сегодня день очень непростой, оставьте вашу статью на вахте, а я прочту и послезавтра с вами свяжусь.

— Спасибо, Игорь Иванович, — обрадовался Анохин.

Магазин друга Мишки находился по дороге на улицу Воровского на Суворовском бульваре.

Игорь разыскал Мишку в подсобке, где тот давал указания по формированию пятничных заказов для руководства райисполкома.

— Пошли ко мне, — устало сказал Миша, — обрыдли мне эти начальники. В райком дай заказы, в исполком тоже, да еще список для разных приживал присылают. Менты опять же. Санинспекция. И вам дай икру, рыбу хорошую, сервелат, ветчину консервированную. Ты тоже за харчами?

— Ты уж извини, Мишка, закуска нужна.

— Да не извиняйся, вам с Женькой я с радостью всего накручу, люди-то вы мне не чужие.

Мишка ушел куда-то и приволок ящик, доверху набитый дефицитом.

Игорь расплатился, обнял Мишку и отволок харчи в машину. Потом он завез статью, оставил ее на вахте и попросил сделать один звонок по телефону. Старшина выдержал подобающую человеку, охраняющему режимный объект, паузу и милостиво позволил позвонить. На этот раз Анохину повезло, Юрка оказался в своей тренерской комнате.

— Привет, чемпион, — обрадовался Анохин, — сегодня к шести приезжай на дачу к Женьке, только заскочи за Натальей, она тебя будет ждать. Все, до связи, я погнал в Переделкино.

Ельцов положил трубку и позвонил Наташе.

— Ты куда пропал? — низким волнующим голосом спросила Наташа.

— Наступление — лучший вид обороны?

— А это здесь при чем?

— Ты же сама сказала, что позвонишь мне.

— Решил выяснить отношения?

— Ты же знаешь, это не мой жанр.

— Тогда жду в пять. Буду стоять напротив «Астории».

— Я понял.

Ельцов повесил трубку и пошел в тренировочный зал, нужно было договориться с коллегой-тренером, чтобы он последние два часа провел совместную тренировку обеих групп.

— Нет вопросов, Юрик, — весело ответил тот. — Поезжай спокойно, я из твоих задохликов сделаю настоящих бойцов.

Юра быстро собрался и поехал домой переодеваться. Дядьку он застал на любимом месте. Игорь Дмитриевич сидел за столом на кухне и курил трубку. Щурясь от дыма весело посмотрел на племянника.

— Судя по твоему праздничному выражению, собрался в свет, дорогой племянник?

— К Женьке на дачу.

— Это замечательно, завтра у тебя свободный день, и совсем необязательно сидеть в Москве.

— Я хочу вернуться утром.

— Не надо, — дядька встал, потянулся, — завтра мой выход.

— Ты боишься, что-нибудь не срастется?

— Всякое бывает. Поэтому лучше тебе в это время быть на людях.

— Я буду на даче.

— Отлично. Если что не так, сгорю один я. А с меня взятки гладки! — Игорь Дмитриевич весело засмеялся.

— Ох, дядька, дядька, сколько я помню, тебе удавалось все.

— Милый мой племянник, — Ельцов-старший разлил кофе по чашкам, — давай выпей на дорожку коричневой влаги, взбодрись. А то у тебя такое лицо, словно ты чего-то испугался.

Юрий не ответил, помешал ложечкой кофе и закурил сигарету.

— Молчишь. Помни, что кроме личной разборки с этой сволочью Болдыревым я хочу, чтобы хоть на час восторжествовал закон. Мы сегодня живем в плохое время.

— Разве только сегодня? — перебил дядьку Юра.

— Нет, не только. Знаешь, кого на своем гребне выносят революции? Не голодных, а тех, кто хочет жрать еще слаще. У покойного Свердлова, который умер, кстати, не от чахотки, а его убили голодные рабочие, нашли кучу бриллиантов и валюту. При Сталине начальники прибирали к рукам ценные вещи посаженных в тюрьму людей. При Хрущеве партийные дельцы начали срастаться с криминалом, а о нынешних временах и говорить нечего. Если ничего не делать, то партийные начальники просто развалят страну.

— Ну ты, дядя, все рисуешь слишком мрачно.

— Я опер, дружок, и для меня понятия Добра и Зла вполне конкретные вещи. Так вот, Зло стало править нами, а оно породило Страх, уничтожающий человеческое достоинство. Если преодолеешь его, тогда можно победить Зло.

— Дядя Игорь, ты стал философом, — засмеялся Ельцов, — но тем не менее не сбрасывай меня со счетов.

— А я не сбрасываю, ты победил свой страх на зоне. Теперь ты свободен. Твое дело — Ястреб. Поезжай гулять и передай эту бумажку Анохину.

— Что это?

— Это моя маленькая заметочка для «Вечерней Москвы», благодарственное письмо Сереги Голованова, пусть Игорек его подредактирует.

— Ты уверен, что ее опубликуют?

— Уверен, Игорек уже договорился.

— Хорошо, — недоуменно ответил Юрий и еще раз подивился разветвленности дядькиных связей.

Когда Юрий садился в машину, то поймал себя на мысли, что с большим удовольствием поехал бы на дачу один. Некая двойственность стала раздражать его в Наташе. В постели она становилась искренней, какой бывают женщины, получающие удовольствие, а в остальном он чувствовал постоянную фальшь, замкнутость и скрытность. Уйдя от нее в первую ночь их близости, Юрий понял, что она не спит. Вернее, почувствовал это звериным чутьем, которое выработали в нем Африка и зона. Но тогда он списал все на ее смущение, некий комплекс стыда, приходящий утром после ночной вседозволенности. И он даже испытал необыкновенную нежность. Начало их отношений развивалось, как в ремарковском романе, когда городская река выплеснула на берег одиноких и истосковавшихся по любви людей.

Но через месяц Ельцов почувствовал какую-то недосказанность. Наташа ускользала, как обмылок на зоне выскакивал из ладони, когда он сжимал руку. Его стали настораживать ее расспросы, мастерски вмонтированные в канву, на первый взгляд, совершенно пустого разговора. Ее внезапные исчезновения, раздражительность, появляющаяся именно тогда, когда ему необходимы хоть крохи участия, и, конечно, полное безразличие к его судьбе, расцвеченное отработанными, словно театральная роль, фразами.

Даже Вовчик как-то сказал ему:

— Я эту Наташу часто встречаю в разных компаниях, холодная она, не наша.

В первые дни Ельцову казалось, что наконец он встретил женщину, которая сможет пойти с ним вместе по его нелегкому пути. Но это было как видение, словно цветной сон — промелькнул и погас. Это стало продолжением бесконечных лагерных видений. Мужская тоска по женскому телу, романтическое ожидание любви, навеянное в далекой юности книгами Паустовского и Алексея Толстого.

На зоне он почему-то мечтал, что встретит свою любовь на Тверском бульваре или на Патриарших прудах. А встретил в кабаке, дымном и шумном, под разноголосицу веселых историй и сплетен. Мечты юности, приходившие к нему на лагерную шконку, так и остались в бараке второго отряда вместе с вонью сортира и хлорки. Волшебный мир растаял, начались реальные будни.

А все-таки точна была лагерная примета — кого встретишь первого у дома, так и сложится жизнь на воле. Сволочь Витька Старухин попался ему на пути. Ну как не верить зековским байкам?

Наташу он увидел сразу. Не заметить ее было просто невозможно. Чуть левее от входа в «Асторию» стояла элегантная красавица. И Ельцов даже залюбовался. Ничего не скажешь, хороша.

Он ювелирно точно остановил машину рядом с Наташей, распахнул дверцу.

— Прошу.

— И только? — удивленно улыбнулась Наташа.

— Тогда здравствуй.

— И только? А где же извинения, нежные слова, возможно, даже клятва?

— Начнем с того, — Ельцов повернул машину на улицу Горького, — что клялся я один раз в жизни под знаменем части, с автоматом на груди, когда принимал военную присягу: «Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, принимаю военную присягу и торжественно клянусь…» С той поры я больше не клялся и не собираюсь этого делать.

— Господи, какая глупая патетика, — брезгливо сказала Наташа и достала длинную коричневую сигарету, — до чего вы все, мужики, сдвинутые.

— А вот за что я должен извиняться, убей, не пойму.

Ельцов умело обошел светлую «Волгу» и стал на поворот на бульвары.

— Ты не звонил мне неделю.

— Наташенька, милая моя, последний раз ты разговаривала со мной так, мягко говоря, прохладно, что я просто не решался тебя беспокоить.

— Ты просто дурак. — Наташа повернулась и поцеловала его в щеку.

— Значит, дурак, а в моем возрасте это уже хроника.

— Господи, — Наташа поняла, что инициатива в ее руках, — так не хочется ехать к Женьке.

— Почему?

— Народу много будет.

— Ты же любишь общество.

— Не каждый день.

— Я тебя буду веселить.

— Ну если так… — Наташа выкинула окурок в окно. — Переделкино — это удача. Я забегу к своим, а то они мое лицо забыли.

Машина вырвалась с Кутузовского на проспект маршала Гречко, миновала вылетной пикет и пошла по Минке. У поворота на Переделкино их тормознул гаишник. Милиционер подошел, бросил руку к козырьку.

— Инспектор ГАИ, попрошу права, документы на машину.

Юрий протянул ему права, техпаспорт и доверенность.

Лейтенант внимательно просмотрел все, особенно доверенность, и сказал:

— Ваши документы можно посмотреть?

Юрий достал из кармана темно-вишневую сафьяновую книжку — удостоверение, на котором золотом был выдавлен герб РСФСР и сверкали буквы «Спорткомитет России».

Инспектор раскрыл ее и прочитал вслух:

— «Мастер спорта СССР Ельцов Юрий Николаевич является тренером».

Он внимательно посмотрел на Ельцова и засмеялся:

— А я вас знаю, я за вас в шестидесятом болел на первенстве Москвы.

— Видимо, поэтому я и стал чемпионом, — улыбнулся Ельцов.

— Точно. Все в порядке, проезжайте. — Лейтенант вернул документы.

— А ты знаменитость, оказывается, — удивленно сказала Наташа, — если бы не…

Она осеклась.

— Ну что ты замолчала, говори смело, если бы не тюрьма, то я стал бы звездой, как Эдита Пьеха.

— Я не то хотела сказать.

— Не лукавь, ты хотела сказать именно это.

Пикируясь, они проехали мост над озером и оказались в интеллектуально-литературном заповеднике. Машина ехала мимо заборов и дач, в которых, видимо, в этот момент создавались шедевры отечественной словесности, а у каждого встречного человека на лице отражались раздумья о судьбах мира.

Но это для дилетантов. Юрий, хоть и немного проработал в «Литературке», но понял, что в основном письменники, владельцы дач в этом дивном уголке, лудят романы, которые непременно должны понравиться в ЦК КПСС, а раздумья на челе у встреченных литераторов незатейливы, как грабли, и мыслят они, как попасть в тургруппу в Будапешт или вырвать денежное пособие из Литфонда.

Дача Женьки, вернее, ее родителей была как раз напротив маленького прудика. Ее отец купил дачу у вдовы хорошего, поэтому весьма небогатого писателя. Когда-то, в конце сороковых, по распоряжению Сталина группе писателей-фронтовиков здесь были выделены большие участки и по себестоимости проданы финские одноэтажные домики. Женькин отец был большой строительной шишкой. Он немного расширил дом, провел водопровод, газ, соорудил отопление, пристроил еще одну комнату и увеличил террасу, а на участке поставил изящную беседку-бельведер, и получился милый и очень уютный домик.

Ворота были открыты, несколько машин уже стояли у дачи, на участке горел костер, над которым колдовал невысокий парень в голубой рубашке и джинсах.

Ельцов не видел его лица, но все равно сразу узнал — это был Хамид Рашидов, прекрасный кинорежиссер из Ташкента.

Он обернулся, увидел Юру, выходившего из машины, и замахал ему руками.

— Юрка, шайтан, иди ко мне, я плов не могу бросить.

Ельцов пошел к костру, и они обнялись.

— Знаю, все про тебя знаю, — вытирая вафельным полотенцем разгоряченное от огня, лицо сказал Хамид, чуть растягивая по-восточному слова. — Я же к тебе приехал. Дело есть. Золотое дело.

— Поговорим потом.

— Потом, потом, — серьезно ответил Рашид, — здесь нельзя, я мужской работой занят. Плов делают только настоящие джигиты.

К ним подошел Игорь Анохин.

— Юрка, оставь повара в покое, пойдем, я тебя с народом познакомлю.

Наташа вошла в дом раньше, и первым, кого она увидела у фуршетного стола на террасе, был Рудин.

— Знакомьтесь, — Женька обняла Наташу, — моя подруга Наташа, первая московская красавица. А это — Танечка Ильина, ее муж Георгий, в обиходе Гоша, соученик по МГИМО Сережа, ну, Вовчика ты знаешь, а это наши соседи, писатели Григорий Павлов и Валера Осипов.

Павлов поклонился важно, словно давая понять, какое расстояние лежит между ним, духовным наставником соотечественников, и всеми остальными.

Осипов, мужик необъятных размеров, был занят огурцом и улыбнулся Наташе весело и простецки.

— Сейчас еще одна наша с Танечкой подруга подъедет, — тараторила Женька, — и все в сборе.

Наташа краем глаза наблюдала за Рудиным. Сергей вел себя на удивление естественно.

На крыльцо поднялись Игорь и Юра.

Осипов, доев огурец, бросился к Ельцову обниматься.

— Ты куда пропал, Юрик? Помнишь, как мы в Северо-Курильске выступили, а Тикси помнишь?

— Помню, Валерочка, помню, родной. Ты по сей день бродяжничаешь?

— Не могу жить на одном месте. Только утром из Хатанги — и за такой стол.

Гоша Ильин весело пожал Ельцову руку, а Рудин спросил:

— Откуда я вас знаю?

Наташа замерла, ожидая ответа.

— Мапуту. Гостиница. Сломанный лифт, — ответил Ельцов.

— Точно. Вы тот самый легионер.

— Именно.

— По-прежнему в армии?

— Нет, ушел, работаю тренером по боксу. А вы все там же?

— Да, по-прежнему юрист.

Юрий понимающе посмотрел на собеседника. Не хочет парень говорить, что он из КГБ, значит, так ему удобнее.

— Давайте выпьем, — предложил Рудин, — вспомним Африку.

— С наслаждением, — прогудел Осипов и налил три рюмки, — я хоть там и не был, зачитывался с детства Жюлем Верном.

— Вот и прекрасно, — засмеялся Ельцов, — выпьем за великого фантаста.

На террасу поднялась ухоженная дама, жена знаменитого поэта. Она с первых же минут перехватила инициативу в разговоре и началось литературное аутодафе. Закружились в воздухе знаменитые имена, зазвучали писательские сплетни. Павлов разгорячился до того, что у него начал срываться голос. Один Осипов весело хохотал, остроумно комментируя словесные изыски коллег.

— Господи! — крикнула Женька, — ну что же за место такое проклятое, это Переделкино. Обязательно о литературе спорить?

Но дама не унималась, она надвинулась на Ельцова и спросила:

— А ваше мнение?

Ельцов закурил и сказал спокойно.

— Очень часто в основе литературного спора — зависть.

Но дискуссию прервал Хамид, он начал бить ложкой в крышку кастрюли.

— К черту вашу литературу! — крикнула Женька — Плов готов. Есть его будем на ковре у костра.

Хамид оказался опытным поваром; впрочем, у них в Ташкенте каждый уважающий себя мужчина может приготовить и плов, и манты, и шашлык.

Все споры моментально прекратились, плов оказался значительно интереснее любых писательских проблем. Так уж получилось, что Наташа села рядом с женой известного поэта, а соседом Ельцова оказался Рудин. Они пили и вспоминали Африку. Внезапно Женька захлопала в ладоши.

— Те же и Ира Славина.

Ельцов и Рудин оглянулись одновременно.

За их спинами стояла молодая синеглазая брюнетка, одетая для пикника.

— Батюшки! — закричал Рудин. — Тесен круг этих людей… Это моя милая соседка. Человек, готовый всегда выручить странника красной купюрой, то бишь десяткой, в трудную минуту.

— Привет, Ира. — Ельцов встал. Перед ним стояла жена его бывшего сослуживца по газете. — Садись с нами.

Ира села, ей тут же положили плов в пиалу, налили бокал вина.

— Это тебя мы так долго ждали? — спросил Ельцов.

— Я такси не могла поймать.

— А где Леня?

— А я теперь Славина, а не Тихомирова.

— Давно?

— Полтора года. Ты-то как?

— Изумительно, работаю тренером по боксу.

— А я в журнале «Театр».

— …Слишком далеки они от народа, как и народ от них, — продолжил Ельцов знаменитую цитату, — но тем не менее пируй с нами.

— Мне уже пора уезжать. — Рудин поднялся. — Ты прости меня, Ириша, не смогу доставить тебя до подъезда. Юра, подвинь немного машину и поклонись хозяевам, я уеду по-английски.

Юра подвинул свой «жигуленок», Рудин подъехал к воротам.

— Ну, бывай, легионер, хорошо, что мы встретились.

— Будь здоров, брат, увидимся.

— Непременно, — махнул рукой Рудин.

Ельцов вернулся к ковру и сел рядом с Ириной. Отблеск затухающего костра в наступающих сумерках бросал на ее лицо прыгающие блики, и казалось, что оно постоянно переходит из света в мрак, и это делало его причудливым и таинственным.

— Что тебе налить? — спросил Ельцов.

— Соку, пожалуй.

— Ты по-прежнему не пьешь?

— С меня хватило мужа-алкаша.

— Ну зачем ты так, Ленька был просто загульным, а так он парень неплохой.

— Ты о нем ничего не знаешь, Юра. — Лицо Ирины снова ушло в тень. — Ты спроси, как он каялся на партсобрании за то, что с тобой водку пил в Доме журналистов.

— Разве? — удивился Ельцов.

— Ты же вернулся в мае?

— Да.

— Значит, многих не видел. И я не советую тебе с ними общаться, у тебя целый террариум друзей.

К ним подошел прилично поддатый дипломат Гоша.

— Вы пьете, Юрий? — грузно опустился он рядом с Ельцовым.

— Если это вопрос, то нет. Если предложение, то да.

— Не хватить ли нам коньячка?

— Мне немного, еще в город возвращаться, машину вести придется.

— А я выпью, — прогудел за их спиной Осипов, — Гоша, давай по полторашке для разгона. — Он мощной рукой обнял нетвердо стоящего дипломата, и они пошли в глубь участка.

Наташа с интересом наблюдала за Ельцовым и Ириной.

— Кто это? — спросила она у жены поэта.

— Мразь. Ты представляешь, Алешины стихи были вставлены в спектакль в театре на Таганке, так она похвалила пьесу, а о его стихах написала, что они утяжеляют действие и написаны человеком, явно не понимающим, для чего поставлен спектакль. Можешь себе представить? Алеша не понимает, а она понимает. Нашли друг друга, два сапога — пара. Скажи честно, зачем тебе сдался этот уголовник?

Наташа пригубила вина, посмотрела на распаленную литературную даму и ответила:

— Может быть у женщины каприз?

— И еще как. Уступи на месячишко.

— Чуть позже. А ваши интеллектуалы?

— У них все в голову ушло.

— У него тоже в головку, но в другую.

Дамы захохотали.

К Юрию с Ирой подошел Анохин.

— Вам хорошо, ребята?

— Очень, — искренне ответила Ира.

— Рад за вас. Юрик, ты не пьешь совсем.

— Мне еще дам везти в город, пошли на террасу, пошептаться надо. Ты меня прости, Ирина, я быстро.

Наташа сразу же засекла, что Ельцов и Анохин двинулись к дому. Она извинилась перед собеседницей и пошла за ними.

Игорь и Юра стали у открытого окна. Наташа присела на ступеньки террасы под ними.

— Вот, Игорек, прочти, это дядька велел тебе передать.

Анохин прочел, помолчал.

— Пробить такую заметку можно. Но я должен знать суть дела.

— Тогда слушай, — Ельцов выбросил сигарету, и она упала Наташе на туфли. — Завтра в два часа…

Он пересказал весь план Игоря Дмитриевича.

В душе Наташи заиграла медные трубы победы. Вот что ждали от нее, вот что она узнала. Да, права была писательская дама: уголовник, он и есть уголовник. Ну что ж, не первый ее объект отправляется за решетку. А главное, она победила этого парня, несмотря на всю его одержимость.

Она победила.

Наташа тихо встала и растаяла в темноте.


Рудин ехал домой. Когда Гоша пригласил его на обмыв новой должности советника-посланника в Болгарии, он узнал, что там будет Ельцов, и доложил Михееву. Тот дал добро и сказал, что Рудин сможет сам составить представление о ЗК.

Ельцов Рудину понравился. Сильный, умный, решительный парень. С таким дружить хорошо, надежный человек, с ним можно идти на любое дело. А Наташа, как всегда, раздражала его. Красивая, чудовищно нагло-самоуверенная баба. Умная, расчетливая, злая. Падла… Коварная. Жаль Ельцова. Очень жаль. Если он ею увлечется по-настоящему, то его ждет душевный крах.

Нужно подбить Баринова снять Люсю с разработки и переключить ее на Шорина. Только надо придумать убедительную причину для начальства. А Ельцову помочь надо, наш он парень.


Наташа разыскала Женьку и сказала, что идет к родителям.

— Возвращайся скорее, у нас шашлык, чай с дивными пирогами.

— Куда я денусь, — засмеялась Наташа.

— Смотри, Ирка Славина Юрку уведет.

— Ты же знаешь, — улыбнулась Наташа, — такого еще не случалось.

Она вышла на просеку и побежала в сторону Дома творчества, туда часто приходят такси из Москвы. Письменники, отгуляв в кабаке ЦДЛ или у любовниц, возвращаются в творческое гнездо на отдых.

Ей повезло, она еще издали увидела зеленый огонек и замахала рукой. Машина подъехала.

— В Москву, — сказала Наташа.

— Москва большая, — отпарировал кожаный шофер.

— Доедем до первого телефона-автомата, я позвоню, и там решим, куда ехать.

— Договорились, красавица.

Такси неслось по Минскому шоссе, Наташа расслабленно откинулась на заднем сиденье. Все-таки вместе с победой приходит усталость. Она чувствовала себя бегуном, преодолевшим тяжелую трассу и победившим соперников. Из автомата она позвонила Рудину на работу. Телефон молчал. Тогда она набрала домашний номер. Через три гудка раздался знакомый голос:

— Да?

— Сережа?

— Да, я. Кто это?

— Это я.

— Наташа?

— Именно. Говорите адрес, я сейчас подъеду.

— Зачем?

— Да не бойтесь, спать с вами не буду, есть потрясная информация.

— Жду, — ответил Рудин и назвал адрес.

Через полчаса она писала донесение. Рудин из-за ее плеча читал ровные строчки и дивился умению этой бабы. Прочитав донесение и расспросив Наташу, он велел ей ехать домой и ждать. На телефонные звонки не отвечать. Поднимать трубку только после условных трех сигналов, отбоя и снова трех сигналов.

Полковника дома не было. И Рудин позвонил Михееву.

— Алло?

— Товарищ генерал, подполковник Рудин, простите, что беспокою дома и поздно, но дело безотлагательное.

— Жду. — Генерал повесил трубку.

Рудин появился через полчаса и положил на стол донесение. Генерал прочитал и усмехнулся:

— Не баба, а конь с яйцами, расколола все-таки ЗК. Поощрите ее.

— Слушаюсь.

Генерал закурил, посмотрел на Рудина насмешливо.

— Ну что, подполковник Рудин, настал ваш час. Карта района есть?

— Так точно, прихватил.

— Молодец.

— Значит, они станут здесь. Машины с операми угро перекроют им выезды. Но они об этом не знают, поэтому через проходной двор, — генерал ткнул пальцем в узкий проулок, — они выскочат в Большой Сергиевский и там наверняка заменят машину. Думаю, что стоять она будет прямо у сквозняка. Выделишь группу, пусть задержат всех владельцев машин. Работать будут под прикрытием, в форме гаишников. Если ошибемся, извинимся. Люди нас поймут, придумаем какую-нибудь шпионскую сагу. Кстати, вы видели вашего подопечного?

— Да.

— И как он вам?

— Жаль, что Ельцов подопечный, а не коллега.

— Даже так? — Генерал задумался. — Ну что ж, жизнь покажет. А пока спать. Утром в контору к семи.

* * *

А потом дозрел шашлык, и ели его, и пели чудесные песни о московских дворах и о том, как «пошел по взлетной полосе мой друг Серега».

Ночь опустилась. И пахла она осенью, самой ранней и поэтому прекрасной. В такую ночь хорошо работается, крепко дружится, вспыхивают новые романы. Звездная стояла ночь, укрывшая их всех от суетной и горькой жизни.

— Слушай, — уселась рядом с Юрием Женька, — а где Наташа?

— Не знаю.

— Сказала, что пойдет к родителям и пропала. Позвонить им?

— А зачем? Она сама выбирает, где ей лучше.

— Знаешь, я жалею, что познакомила вас.

— А вот это зря. Ни о чем жалеть не надо. Пойдем на террасу чай пить. Можно я у вас переночую?

— Господи, конечно, — всплеснула руками Женька, — Ирка тоже остается. Ты не из-за нее?…

— Точно нет. У меня завтра свободный день, помогу тебе уничтожить следы праздника жизни и подамся в город.

— Какой-то ты не такой, дерганый, словно не в себе. Из-за Наташки?

— Нет. Просто жизнь моя никак не наладится.

— Миленький, — Женька прижала его голову к груди, — мы же все так тебя любим. Потерпи, ну еще немножко.

— Я терплю, — вдыхая пьянящий запах женского тела, ответил Ельцов, — терплю. Но работать хочется, писать, кино делать. Никогда не думал, что буду об этом тосковать.

— Миленький ты мой, — заплакала Женька, — как они с тобой-то обошлись.

Подошел Анохин.

— Юрок, свою упустил, мою уводишь? — засмеялся он.

— Я такой.

— Ты у нас останешься. Тебе завтра в городе нечего делать. Поможете с Иркой нам разобраться после гулянки. Иди на террасу, там тебя Хамид ждет.

Хамид очистил часть стола и сидел непроницаемый, как изображение Будды.

— Садись, Юрик, разговор есть. Ох какой разговор!

На террасу поднялись Женька и Игорь с грудой тарелок и бокалов, грохнули их на стол, опустились устало на стулья, закурили.

— Что за разговор, Хамид? — спросил Ельцов.

— Отличный разговор, ох какой отличный.

— Так не дергай душу, у меня уже давно ничего хорошего не было.

— Ты свой очерк о Гасан-Кули помнишь?

— А то.

— Так вот. — Хамид расстегнул папку, вынул заполненный бланк договора. — Подписывай.

Юрий взял бумагу, прочел и, улыбнувшись грустно, положил ее на стол.

— Не выйдет, Хамид, я же еще вроде беглый каторжник. Судимость с меня не снята.

— Ай, друг, какие гадости говоришь. Дядя мой председатель нашего Госкино, он все оговорил в ЦК КПУ, а в Москве уже подписали все бумаги.

— Ты что, Юрок, — вмешался Анохин, — это же шанс.

— И еще какой, — засмеялся Хамид, — будешь работать для нашей студии. Подписывай, подписывай.

Юрий махнул рукой и поставил росчерк на трех экземплярах договора. Хамид, преисполненный важности, которая свойственна восточным людям, достал из папки два кассовых чека.

— Здесь все заполнено, напишешь сумму прописью и данные паспорта.

Ельцов прочитал расчетный чек и присвистнул. Полторы тысячи рублей.

— Не много, Хамид?

— Аванс, как положено, за сценарий и дикторский текст.

Он вынул из папки деньги.

Ну вот и нашла его первая настоящая работа. Ельцов держал на ладони две пачки денег, словно взвешивая их.

— Даже не знаю, как тебя благодарить, Хамид.

— Друзей не благодарят. Особенно автор режиссера. Это и будет твоим ответом на добро. Ты Женечку благодари.

— Не понял? — повернулся к Женьке Ельцов.

— Я, Юрик, встретила Хамидика и все ему рассказала. А он ответил «хоп», — захохотала Женька.

— Рад? — спросил Игорь.

— Ребята, ребята, — повторял Ельцов, больше у него не нашлось слов. Он обнял Женьку, Игоря, Хамида, и они несколько мгновений стояли тесно прижавшись друг к другу. Потом, конечно, выпили.

— Ты сколько дней будешь здесь, Хамид? — спросил Ельцов

— Две недели.

— Я через неделю сдам сценарий.

— Первый вариант?

— Окончательный.

— Хоп, — серьезно ответил Хамид.

Потом все разошлись по комнатам, а Юрий остался на террасе. В открытые окна вливался чуть горьковатый винный запах пришедшей осени. Ночью он становился особенно сильным и терпким.

Пролетел самолет во Внуково, рев его заглушил все остальные звуки. Когда звук затих, вдалеке пронзительно прокричала последняя электричка. Она прощалась с окутанными ночной тьмой дачными домиками. Юрий сидел, курил, дым уходил в темноту, и он думал не о сценарии, а о завтрашнем дне.

Да, конечно, у него сегодня была радость, только к ней примешивалось острое чувство беспокойства. Дядька, милый дядька, добрейшая душа. Человек, так много сделавший для него, завтра из-за племянника идет на огромный риск. И все слова о победе над Злом, о справедливости всего лишь прикрывают желание отомстить.

Из дома вышла Ирина, закутанная в халат, села рядом с Ельцовым.

— Дай, пожалуйста, сигарету, Юра.

— Ты же не куришь.

— Это было в другой жизни.

— Смотри-ка, — криво усмехнулся Ельцов, — у всех жизнь на части распадается.

Огонек зажигалки вырвал на секунду из темноты ее лицо. И оно показалось Ельцову трепетным и таинственным.

— Ты стала еще лучше, чем раньше.

— Ты только что заметил.

— Почему же, ты мне всегда нравилась.

— Я этого не замечала.

— Вполне естественно, ты же была женой моего товарища.

— Не был он никогда твоим товарищем… — Ирина глубоко затянулась. — Завистливым собутыльником был. Я читала твою книгу, а он приехал с работы и знаешь что сделал?

— Начал читать вместе с тобой? — пошутил Ельцов.

— Нет, вырвал ее у меня, порвал и стал топтать ногами. И кричал, если бы его тесть был замминистра, то у него тоже вышла бы книга.

— А теперь на ком он женился?

— Живет с замдиректоршей магазина «Новоарбатский».

— По нашим временам, это выше, чем любой министерский чиновник.

— Ты мне тоже всегда нравился, Ельцов. И теперь я свободна.

— Вот и прекрасно, Ириша, завтра я отвезу тебя домой, а вечером, если не случится ничего непредвиденного, пойдем в Дом кино.

— Не пугай меня, Юрка, что еще может с тобой случиться?

— В моем нынешнем положении — все что угодно.

— Как же они тебя замордовали, сволочи. — Ира положила руку на плечо Ельцова.

Они просидели так долго, уже переполненные огромной близостью, а потом Ельцов сказал:

— Замордовали, это точно. Но не совсем. Ты не бери это в голову, зачем тебе.

— Если мы будем вместе, твоя жизнь должна стать моей.

— Ты этого хочешь? — удивился Ельцов.

— Очень.

* * *

Рано утром Михеев позвонил Андропову. Трубку на даче взял помощник.

— Это я, доброе утро.

— Узнал вас, здравствуйте. Что-нибудь срочное?

— Аллюр три креста.

— Ждите.

Помощник взял трубку минут через пять, за это время Михеев высмолил две сигареты.

— Через час, там же.

— Есть.

Они встретились на лесной дороге, между деревней Раздоры и дачным поселком Новь.

— Вы что-то плохо выглядите, — сказал Андропов, — устали?

— Есть немного, Юрий Владимирович.

— Докладывайте.

Михеев сжато и точно обрисовал план операции.

— Ну что же, прекрасно. А что требуется?

— Постановление на арест и обыск генерала Болдырева.

— Любимца Щелокова. — Андропов задумался. — Но это вопрос решаемый. Пошли к машине, я сейчас позвоню зампрокурора. Он оформит все документы. Немедленно поезжайте к нему…

* * *

Машина остановилась у дома шесть в Большом Сергиевском переулке. Сережа Голованов вальяжно откинулся на заднем сиденье. За рулем сидел Ельцов-старший в видавшей виды кожаной Юркиной куртке, на Саше Звереве была напялена измазанная краской спецовка, и он был больше похож на маляра-халтурщика, чем на художника.

— У тебя все в ажуре, Саша? — Ельцов достал трубку.

— Муха не пролетит, Игорь Дмитриевич. И в Пушкарев, и в Колокольников все ходы законопачены.

— А в этих арках что?

— Это гаражи. Местные умельцы их используют. Там только въезд через железные ворота есть, выезд кирпичами заложен.

— Кладку проверял?

— Обижаете.

Ельцов закурил. Переулок был пуст, редкие прохожие шли по его горбатой спине, из подворотен ветер выволакивал пожухшие листья. Деревья во дворах медленно осыпались, покоряясь осени. Голованов посмотрел на часы:

— Через пять минут гости подъедут.

* * *

Полковник Баринов решил тряхнуть стариной и, облачась в полную форму инспектора ГАИ с белой портупеей и крагами, на мотоцикле с боевой раскраской, въехал в Колокольников переулок. Эмвэдэшную серую «Волгу» он увидел сразу, она стояла как раз напротив арки проходного двора, перекрывая движение. И две свои машины он засек: и РАФ с надписью на борту «Мосводканал», и фургончик с буквами «Мосэнерго». Он остановил рычащий мотоцикл вплотную к дверце «Волги»:

— Водитель, почему перекрыли выезд?

— Свои, капитан, — опустил стекло мордатый парень.

— Свои на трассах дерьмом дышат.

— Уголовный розыск, ты что, не понял?! — крикнул второй, сидящий в «Волге».

— Попрошу документы.

Водитель достал МУРку.

Баринов раскрыл ее и прочел:

— «Старший лейтенант Володко». А ваше? — обратился он ко второму.

— Тебе одной ксивы не хватает?

— Документы!

— Да пошел ты! — рявкнул второй.

Баринов выдернул из кобуры пистолет.

— Сидеть, суки, руки на руль!

Это послужило сигналом, из водопроводной и энергетической машин выскочили чекисты.

Все дело заняло несколько минут. Двоих разгонщиков погрузили в водопроводную машину, а вместо них в салон сели чекисты.

* * *

Мансуров и невысокий человек, одетый в черный костюм, появились ровно в назначенное время. Открыли заднюю дверцу машины и влезли в салон.

— Здравствуй, дорогой Сергей, здравствуйте, уважаемые, — сладко пропел Мансуров. — А это ваши коллеги?

— Мои помощники. Художники Данилов и Левченко.

— Приятно, очень приятно. А это мой ювелир, эксперт из Оружейной палаты Соломонов Илья Ильич.

— И нам приятно, — за всех ответил Голованов.

Ельцов заметил, что ювелир не закрыл заднюю дверь, и ткнул Зверева. Тот глазами ответил: понял.

— Вот деньги, уважаемый Сергей, — Мансуров открыл кейс, — будете считать?

— А зачем? — легкомысленно ответил Голованов. — Сейчас дело сделаем и прошу ко мне в мастерскую обмыть наши заботы. Стол накрыт. Там и пересчитаем.

— Ах, — Мансуров ударил ладонью об ладонь, — что за человек, это по-нашему! Так где вещь?

Сергей протянул Мансурову футляр, тот осторожно передал его Соломонову. Илья Ильич вставил в глаз лупу-трубочку, внимательно рассмотрел изделие и сказал:

— Вещь та самая.

Он уложил ее в футляр, достал из кармана носовой платок и вытер лысину.

«Сигнал», — понял Ельцов.

И внезапно со стороны Сретенки подлетел «жигуленок»-канарейка. Из машины с пистолетом в руках выскочили двое в штатском.

— Сидеть! Уголовный розыск!

— А, это ты Мансуров, — сказал один, сверкнув золотым зубом, — долго мы за тобой бегали.

Они выдернули из машины ювелира с футляром, Мансурова с кейсом и затолкали в канарейку.

Зверев достал из кармана рацию и скомандовал:

— Захват.

Но внезапно железные ворота гаражей распахнулись, и из них вылетели, рявкнув форсированными моторами, две черные «Волги», плотно зажавшие канарейку. Из них выпрыгнули крепкие ребята с короткими автоматами.

Когда сыщики Зверева подъехали, все свершилось, Мансуров с ювелиром и двое ментов уже были в наручниках.

К машине Голованова подошел высокий симпатичный парень.

— Комитет госбезопасности, подполковник Рудин. Здорово, Саша.

— Привет, Сережа, зачем ты мне операцию испортил?

— Не боись, это наша совместная реализация агентурных данных. Так и запишем во всех документах. А вы — художник Голованов?

— Да.

— Очень приятно, а вы — полковник Ельцов? Именно вам отдельное спасибо за блистательно организованную операцию. Но вас, я думаю, поблагодарит наше руководство. Саша, мы начнем допросы у тебя, а то наши следаки, наверно, весь чай в вашем райотделе выпили.

— Ловко ты, Сережа, все это устроил.

— Уметь надо.

Пока Голованов, Зверев и Ельцов шли к зданию райотдела, Зверев сказал зло:

— Кто-то из моих постукивает соседям.

— Ты ребят пока не вини, — задумчиво ответил Ельцов, — но дави на них, есть у меня одна версия.

— Поделитесь, Игорь Дмитриевич?

— Всенепременно.

Только один Голованов шел взволнованно-радостный. Не каждый день приходится ловить крупных жуликов.

— Сережа, — спросил Ельцов, — у тебя действительно в мастерской стол накрыт?

— А ты как думаешь, победу отмечать надо.

— Отлично.

В райотделе всем распоряжался капитан-гаишник. Он громогласно отдавал приказы, орал на задержанных, командовал следаками и операми.

Ельцов присмотрелся и узнал сотрудника КГБ Баринова, когда-то в Средней Азии они со стрельбой брали банду, промышлявшую драгоценными камнями.

— Виктор Антонович, тебя за что в ГАИ сослали? — насмешливо заинтересовался он.

— Игорь Дмитриевич, — обнял его Баринов, — полковник мой дорогой. Вот пришлось робу сменить, чтобы эту мразь повязать. И тебе спасибо от всех нас, начальство отдельно слова скажет. Рановато тебя на пенсию отправили, тебе бы служить да служить.

— Вот я и служу. Раскололись?

— Начали, узнав, что их госбезопасность повязала. Ты напиши объяснение, как дело было.

— Ладно, только мне позвонить надо.

Ельцов зашел в кабинет Зверева, набрал номер Женькиной дачи.

— Женечка, здравствуй, солнышко, позови Юру… Все в порядке, пусть Игорек печатает письмо… Потом… Приезжай к Сереге в мастерскую часа через два. У меня все.

— Племянника обрадовал, товарищ полковник, — сказал за его спиной Рудин, — хороший он парень у вас.

— А вы откуда его знаете?

— Вместе в Мозамбике были.

— Значит, опять встретитесь. Пошли с нами, Серега шикарный стол накрыл.

— Это как начальство.

* * *

А Болдырев ждал. Уже больше часа прошло с условленного времени, но никто не ехал. Он позвонил во Фрунзенский райотдел.

— Дежурный подполковник Самсонов.

— Генерал Болдырев из МВД. У вас на территории за последний час ничего не случилось?

— Минутку, товарищ генерал, сейчас посмотрю. Квартиру на Рождественском, дом пять взяли, работаем по горячим следам. В магазине «Лесная быль» карманника повязали. Все. Пока бог миловал.

— Спасибо, подполковник.

Болдырев положил трубку и успокоился, значит, задержка чисто техническая, он и подумать не мог, что разговаривал с офицером КГБ. Наконец на лестнице послышались шаги.

— Идут, орлы! — обрадовался дежурный.

— Сейчас я из этих орлов воробьев делать буду…

Он не успел договорить, как в комнату вошел элегантный человек в штатском, за ним несколько людей с оружием в руках.

— Я — генерал Комитета государственной безопасности Михеев. Генерал-майор Болдырев, вы арестованы; следователь, предъявите гражданину Болдыреву постановление на арест.

Он не понял сначала, кто эти люди и зачем они пришли сюда. Стоял и смотрел, как какой-то человек в коричневом костюме кладет на стол бумагу с голубой печатью. Потом стол, бумага на нем, человек в коричневом костюме словно отодвинулись к дверям, стал