Book: The Beatles. Единственная на свете авторизованная биография (перевод Чемберджи В.)



Дэвис Хантер


THE BEATLES

«The Beatles»

The Authorized Biography

by Davies Hunter


Часть 1. ЛИВЕРПУЛЬ

1. Джон

Отец Джона, Фред Леннон, рос сиротой. Он жил и учился в ливерпульском сиротском приюте, ходил в высокой шляпе, длиннополом пальто и, окончив школу, получил, по его словам, шикарное образование.

Фреду было девять лет, когда в 1921 году скончался его отец, Джек Леннон. Джек Леннон родился в Дублине, но большую часть жизни провел в Америке. Профессиональный певец, он выступал там с известной группой «Кентукки Минстрелз», а расставшись с ней, Джек вернулся в Ливерпуль, где и появился на свет Фред.

Пятнадцати лет Фред покинул сиротский приют и вместе со своим шикарным образованием и двумя новыми костюмами ринулся в водоворот житейского моря, став для начала посыльным в конторе.

– Вы, может, решите, что я больно много о себе воображаю, только не прошло и недели с моего поступления на службу, как хозяин послал в приют за тремя новыми мальчишками. Он сказал, что если они хотя бы наполовину так же расторопны, как я, то не пропадут у него. Хозяин считал меня колоссальным парнем.

В шестнадцать лет Фред ушел из конторы, нанялся на корабль и отправился в плавание. Его обязанности состояли в том, чтобы звонить в колокол и в случае необходимости прислуживать за столом. Фред говаривал, что был лучшим официантом, но особо из-за этого не заносился. Он просто честно признавался, что, пока судно не заполучало на борт Фредди Леннона, Ливерпуль оно не покидало. Так-то.

Незадолго до начала своей ослепительной морской карьеры Фред повстречался с Джулией Стенли. Их первое свидание произошло ровно через неделю после того, как Фред вышел из приюта.

– Красивая была встреча. Я был в новом костюме. Мы сидели в Сефтон-парке с приятелем - он учил меня знакомиться с девчонками. Я купил портсигар, котелок и не сомневался, что против такого ни одна не устоит. И вот мы заприметили одну девчушку. Я к ней подхожу, а она говорит: «Ты выглядишь как дурак». «А ты просто прелесть», - ответил я и сел рядом. Все было совершенно невинно. Я еще ничегошеньки не понимал. Она заявила, что, если я собираюсь сидеть рядом с ней, пусть немедленно сниму эту идиотскую шляпу. Я снял и выбросил ее в озеро. С тех пор так и не ношу шляп.

Фред и Джулия встречались около десяти лет - когда Фред бывал на берегу. Фред утверждал, что мать Джулии обожала его, а вот отец не слишком-то привечал. Зато именно отец научил Джулию играть на банджо.

– Мы с Джулией частенько играли и пели. Теперь бы нам не было равных. Однажды она сказала мне: «Давай поженимся». Я стал говорить, что надо, как положено, объявить о помолвке, чтобы все было как у людей. А она мне: «Пари держу, тебе просто неохота жениться». Вот так я и женился, вроде как в шутку. Женился… - обхохочешься. Семье Стенли, однако, было не до смеха. - Мы знали, что Джулия встречается с Альфредом Ленноном, - рассказывает Мими, одна из четырех сестер Джулии. - Он был симпатичный парень, ничего не скажешь. Но мы прекрасно понимали, что от него никому не может быть никакого проку, в том числе и Джулии.

Бракосочетание состоялось в Отделе регистрации гражданских актов в Маунт-Плезант 3 декабря 1938 года. Никто из родственников не пришел. В десять часов утра появился Фред, он оказался первым. Джулии и в помине не было; тогда Фред ушел и попытался одолжить у своего брата денег. Когда он вернулся, Джулии все еще не было. Фред позвонил в кинотеатр «Трокадеро». Джулия пропадала там дни и ночи - она обожала эту обстановку. И хотя никогда не работала в «Трокадеро», в брачном свидетельстве в графе «профессия» Джулия написала: «Билетерша». Для смеха.

– Я поговорил с одним из ее парней в «Троке», - сказал Фред. - Там все меня обожали. «Если ты втюрился в Джулию, - говорили ребята, - крути с ней на здоровье, мы подождем».

Наконец Джулия пришла. Свой «медовый месяц» они провели в кино. Потом Джулия вернулась к себе домой, а Фред - к себе. На другой день Фред отправился в трехмесячное плавание в Вест-Индию.

Джулия жила дома с родителями, и когда приезжал Фред, он останавливался у нее. После одной из побывок Джулия поняла, что беременна. Это было летом 1940 года. Ливерпуль здорово бомбили. Фред Леннон куда-то исчез.

Джулию поместили в родильный дом на Оксфорд-стрит. Ребенок родился во время жестокой бомбежки 9 октября 1940 года, в 6 часов 30 минут и был наречен Джон Уинстон Леннон. «Уинстон» возник как дань краткой вспышке патриотизма. Мими, увидевшая ребенка спустя двадцать минут после его рождения, назвала его Джоном.

– В тот миг, когда я увидела Джона, - сказала Мими, - все было кончено. Я пропала навсегда. Мальчик! Я задыхалась от счастья, без конца вертелась вокруг него и чуть не забыла о Джулии. Джулия обиделась: «Родила-то его все-таки я!»

Когда Джону исполнилось полтора года, Джулия отправилась в порт, чтобы получить деньги, которые все же приходили от Фреда. Ей сообщили, что денег больше не будет.

«Альфред сбежал с корабля, - объявила Мими. - И никто не знает, что с ним теперь».

Спустя некоторое время он объявился, но Мими заявила, что хорошенького понемножку и пора с этим кончать. Фред и Джулия разошлись чуть больше года спустя.

– В конце концов Джулия встретила другого мужчину, за которого решила выйти замуж, - рассказывает Мими. - Джон доставил бы ей лишние хлопоты, поэтому я забрала его. Конечно, я и сама не могла с ним расстаться, но так было лучше для всех. Джон нуждался в настоящем доме и нормальной семейной жизни. Он и так уже считал мой дом наполовину своим. Джулия и Фред хотели, чтоб я его усыновила. Они просили меня об этом в письмах. Но мне так и не удалось добиться, чтобы они одновременно явились в контуру поставить свои подписи.

Версия Фреда относительно его «бегства» и дальнейшей судьбы брака с Джулией, естественно, несколько иная. Вспыхнувшая война застала его в Нью-Йорке, где до него дошли слухи, будто он приписан к судам «Либерти» [Суда «Либерти» («Liberty Boat») - специальные суда, построенные ускоренным методом и используемые для перевозки грузов из США и Великобритании во время второй мировой войны. - Здесь и далее примечания переводчиков] помощником стюарда, а не главным официантом.

– Я мог запросто потерять квалификацию. Конечно, я нисколечко не хотел ввязываться в войну, но смириться еще и с тем, чтобы потерять положение? Никогда! Капитан пассажирского судна, на котором я работал, дал мне хороший совет. Он сказал: «Фредди! Ступай напейся и потеряйся!»

Именно так Фред и поступил и в конце концов оказался на Эллио-Айленд. Ему снова предложили «Либерти». Фред ответил, что желает быть главным официантом на «Куин Мэри». Тем не менее его все-таки водворили на «Либерти» - судно направлялось в Северную Африку. Когда они прибыли на место, Фреда посадили в тюрьму.

– Однажды кто-то из поваров попросил меня пойти в каюту и принести оттуда бутылку. Я как раз пил, когда заявилась полиция. Меня обвинили в том, что я вскрыл груз. Чепуха. Меня тогда еще и на борту не было. Но вся команда отбоярилась, кроме меня. «Пойман с поличным» - вот что мне припаяли. Я защищался, но ни черта не вышло.

Три месяца Фред провел в тюрьме. «Само собой, - сказал он, - Джулия не получала денег». У него их попросту не было. Но несколько писем он ей написал.

– Она любила получать от меня письма. Я писал: идет война, гуляй, милая, в свое удовольствие. Это была самая большая ошибка в моей жизни. Она пустилась во вcе тяжкие, нашла себе парня. И научил ее этому я сам.

Джон смутно помнит дни, проведенные им в семействе Стенли. Фред плавал, за ним присматривала мать; в то время ему было около четырех лет.

– Однажды дед взял меня погулять на Пир-Хед [Прибрежный район Ливерпуля]. Я был в новых башмаках, которые мне ужасно жали. Дед перочинным ножом разрезал задники, и тогда мне стало удобно.

Из рассказов матери у Джона сложилось впечатление, будто было и такое время, когда они с Фредом жили счастливо.

– Она часто вспоминала, как им было весело вместе. Фред, наверное, неплохо пел. Он присылал нам программы судовых концертов, в которых значилось и его имя, - он пел «Begin the Beguine».

Джулия, если послушать ее сестру, тоже только и делала, что пела.

– Она была веселая, остроумная, выдумщица, - говорит Мими. - Никогда не принимала ничего всерьез. Жизнь была для нее игрой. Она совершенно не разбиралась в людях, а если и раскусит кого, так поздно. Не она находила грех, - грех находил ее.

Джулия переехала к своему новому другу, Фред опять ушел в море, а Джон поселился у Мими. Во время одного из отпусков Фред решил навестить Джона.

– Я позвонил из Саутгемптона и побеседовал с Джоном по телефону. Ему было около пяти. Мы поговорили о том, кем он будет, когда вырастет, еще о чем-то. Английский у него был великолепный. Услышав его небрежную речь много лет спустя, я сразу понял: выпендривается.

Фред примчался в Ливерпуль, изнывая, как он говорил, от тоски по Джону, и явился к Мими.

– Не поехать ли нам в Блэкпул, - предложил я Джону, - порезвиться на пляже? Джон согласился. Я попросил разрешения у Мими. Она сказала, что не может отказать. И мы с Джоном уехали в Блэкпул, чтобы больше не возвращаться.

Вместе с пятилетним сыном Фред провел в Блэкпуле несколько недель в обществе своего друга.

– Тогда у меня было полно денег. После войны дела шли лучше некуда. Я спекулировал, привозил чулки для черного рынка. Думаю, они там в Блэкпуле до сих пор торгуют моим товаром.

Друг, с которым они жили в Блэкпуле, собирался переселиться в Новую Зеландию. Фред решил присоединиться к нему. Все уже было готово к отъезду, когда в дверях возникла Джулия.

– Она заявила, что хочет забрать Джона. Теперь у нее есть свой дом, хоть и небольшой, но уютный, и она желает, чтобы Джон жил с ней. Я сказал, что страшно привык к Джону за это время и хочу взять его с собой в Новую Зеландию. Неужели она больше совсем меня не любит? Почему бы ей не поехать со мной? Не начать ли нам все сначала? Она сказала: нет. Все, что ей надо, - это Джон. В результате мы поругались, и я решил: пусть Джон выбирает сам.

Я позвал его. Он прибежал, взобрался ко мне на колени, прижался и спросил, когда она уйдет. Пусть уходит. Я сказал: нет, ты должен решить, с кем ты хочешь остаться, с ней или со мной. Он сказал: «С тобой». Джулия спросила его об этом еще раз, но Джон снова сказал, что со мной.

Джулия пошла к двери и была уже почти на улице, когда Джон бросился ей вдогонку. Тогда я видел и слышал его в последний раз, пока мне не сказали, что он стал «Битлом».

Джон вернулся в Ливерпуль с Джулией, но тетушка Мими решительно потребовала, чтобы Джон жил у нее. Джон, Мими и ее муж Джордж поселились втроем в принадлежавшей им половине дома на Менлов-авеню, Вултон, Ливерпуль.

– Я никогда не заговаривала с Джоном о родителях, - рассказывает Мими. - Старалась оградить его от переживаний. Может быть, я беспокоилась чересчур сильно. Не знаю. Мне хотелось, чтобы он был счастлив. Джон благодарен Мими за все, что она для него сделала. - Она была удивительно добра ко мне. Постоянно волновалась, беспокоилась обо мне, без конца напоминала родителям, чтобы они думали обо мне, чтобы они как следует заботились о ребенке. Так как они ей доверяли, то в конце концов позволили ей забрать меня.

Джон переселился к тете Мими. Она любила его как сына. Была достаточно строгой, не баловала, но ни разу не ударила, ни разу не крикнула. Телесные наказания и брань она считала родительскими слабостями. Самое страшное наказание состояло в том, чтобы не замечать Джона.

– Он не выносил этого. «Мими, это же я, почему ты меня не замечаешь?» - приставал он. Мими не мешала развитию его индивидуальности. - Наша семья славилась индивидуальностями. Мама никогда не соблюдала условностей, и я тоже. Мама не носила обручального кольца, и я не ношу.

Если Джону хотелось побаловаться, к его услугам был дядя Джордж - слабое звено в воспитательной системе Мими. Дядя Джордж держал торговлю мясом и молоком.

– Я то и дело находила под подушкой Джорджа записочки от Джона: «Дорогой Джордж, пожалуйста, выкупай меня сегодня ты, а не Мими». Или: «Дорогой Джордж, возьми меня в «Вултон Пикчерз» [«Woolton Pictures» - название кинотеатра (англ.)].

Мими позволяла Джону два развлечения в год: зимой - посещение рождественской пантомимы в ливерпульском театре «Эмпайр» и летом - поход на диснеевский фильм. Существовали, однако, и другие удовольствия, правда меньшего масштаба. Такие, как участие в большом пикнике, который местный детский дом Армии спасения устраивал каждое лето.

Едва заслышав звуки оркестра Армии спасения, Джон начинал подпрыгивать и кричать: «Мими, скорей! Мы опоздаем!»

Учился Джон в начальной школе в Довдейле. - Директор школы мистер Эванс говорил мне, что этому мальчику палец в рот не клади. Он может все, но только если захочет. Ничего обязательного он делать не желает.

Спустя пять месяцев Джон уже читал и писал, ему помогал дядя Джордж. Правда, правописание Джона всегда нас смешило. «Ветрянка», например, превращалась у него в «ветреницу». Однажды он поехал на каникулы к моей сестре в Эдинбург и прислал оттуда открытку: «Финансы поют романсы». Я храню ее до сих пор.

Мими хотела провожать Джона в школу, но он не позволил. На третий день он заявил, что Мими устраивает из него посмешище и чтобы она больше не появлялась. Так что ей приходилось тайком красться вслед за ним на расстоянии не менее двадцати ярдов, чтобы убедиться, что с мальчиком все в порядке.

Из песен Джон больше всего любил «Let Him Go, Let Him Талу» и «Wee Willy Winkie». У него был хороший голос. Он часто пел в хоре церкви святого Петра в Вултоне. Джон регулярно посещал воскресную школу и в пятнадцать лет сам захотел конфирмоваться. Он рос верующим, хотя ему никогда не навязывали религию.

До четырнадцати лет Мими давала ему на карманные расходы всего пять шиллингов в неделю.

– Я хотела, чтобы он узнал цену деньгам, но все оказалось бесполезно. Чтобы раздобыть еще денег, Джон должен был заработать их, помогая в саду. Он отлынивал до последнего. Наконец мы слышали, как он с яростью отворял дверь сарая, вытаскивал оттуда газонокосилку и носился со скоростью шестьдесят миль в час по клочку газона, а потом врывался за деньгами. Но они никогда не имели для него значения. Он сорил ими направо и налево.

В семь лет Джон начал писать небольшие книжки. Мими хранит их до сих пор. Первые выпуски назывались «Спорт. Скорость. С картинками. Изданы и иллюстрированы Дж.У. Ленноном». В книжках были анекдоты, карикатуры, рисунки, фото звезд футбола и кино. Джон сочинял истории с продолжением и в конце каждый раз писал: «Если вам понравилось, милости просим через неделю, будет еще интереснее».

– Я обожал «Алису в Стране чудес» и рисовал всех действующих лиц. Писал стихи вроде «Джебберуоки» [Джебберуоки - сказочное чудовище, персонаж детского шуточного стихотворения-«абракадабры»]

Я становился то Алисой, то «Просто» Уильямом [Персонаж рассказов Ричмела Кромптона о непослушном и очень смешном мальчике]. Сам придумывал истории Уильяма, в которых участвовал. Когда я начал писать серьезные стихи, со всякими там переживаниями, то стал изменять почерк, писал неразборчиво, чтобы Мими не смогла прочитать. Я напускал на себя суровость, а на самом деле был вовсе не такой.

Я любил «Ветер в тростниках» [«Ветер в тростниках» - книга К. Грехема (1859-1932), относящаяся к классике английской детской литературы]. Я прочел эту книгу и почувствовал, что должен прожить ее сам. Мне захотелось стать главарем школьной банды, чтобы заставить ребят играть со мной в мои игры, в те, о которых я только что прочел.

Светловолосый малыш, Джон пошел в родню с материнской стороны. Его всегда принимали за родного сына Мими, и ей это льстило. Чужим людям она в таких случаях не возражала.

Бдительная тетушка не спускала с Джона глаз, пытаясь не допустить, чтобы он якшался с уличной шпаной.

– Однажды я шла по Пенни-лейн и наткнулась на плотное кольцо мальчишек, следящих за дракой. Вот бандиты, подумала я. Они были из другой школы, не из той, где учился Джон. Потом ребята расступились и появился, волоча за собой пальто, один из хулиганов, - о ужас, это был Джон. Джон очень любил, когда я рассказывала ему эту историю. «В этом ты вся, Мими, - говорил он. - Все хулиганы, только не я».

В играх с соседскими ребятами он всегда должен был быть главным, - рассказывала Мими. - Но в школе это стало гораздо опаснее. У него была собственная банда, готовая отдубасить любого, не признававшего первенство Джона. Айвен Вон и Пит Шоттон, два его ближайших друга, говорили, что драка - это основное состояние Джона.

К ним Мими притерпелась: как-никак дети соседей, занимавших, как и ее семья, по полдома; но других она не выносила.

– Сколько помню себя в «Довдейле», я дрался и дрался без конца; если кто-то был сильнее меня, я давил на психику, пугал, кричал, что мокрого места от него не оставлю, и тот верил, что я и вправду могу все это сотворить.

Случалось подворовывать яблоки. А то, бывало, сядем на Пенни-лейн на трамвайную колбасу и катим целые мили. Страха - полные штаны.



Среди ровесников я был Королем Пином. С малолетства знал все на свете ругательства, которым меня обучила одна знакомая девчонка.

Моя шайка шарила по магазинам, мы приставали к девчонкам, стаскивали с них трусы. Когда разражался скандал и всех хватали, я один не попадался. Боялся порядочно, но из всех родителей одна Мими так ничего и не знала.

Папы и мамы «других мальчиков» ненавидели меня, они запрещали своим детям играть со мной. Если я встречал их, у меня всегда были наготове крепкие выражения. Большинство учителей считали меня последним подонком.

Когда я стал старше, мы уже не просто набивали карманы всякими сладостями из лавок, но понемногу начали приторговывать куревом.

На первый взгляд жизнь с любящей, ласковой, но твердой Мими казалась вполне благополучной. Но хотя Мими никогда не заговаривала с Джоном о родителях, в его голове бродили смутные воспоминания о прошлом, и, по мере того как он рос, все больше и больше вопросов, остающихся без ответа, тревожили его.

– Один или два раза Джон спрашивал меня о Джулии, - говорит Мими. - Но я не хотела посвящать его в подробности. Как можно? Ведь он был счастлив. Неужто стоит ему знать, что его отец не слишком-то порядочный человек, а мать нашла себе другого? Джон был так счастлив, он все время пел.

Джон вспоминает, как на вопросы, которыми он допекал Мими, всегда получал один и тот же ответ.

– Мими объясняла, что мои родители разлюбили друг друга. Она ни разу не сказала прямо ничего плохого об отце или матери.

Вскоре я забыл отца. Будто он умер. Но мои чувства к матери оставались неизменными. Я часто думал о ней, и до меня просто не доходило, что она живет всего лишь в пяти или десяти милях от меня.

Однажды мама пришла навестить нас. Она была в черном пальто, лицо окровавлено. Видимо, произошел какой-то несчастный случай. Я пришел в ужас, не мог смотреть на нее. Вот моя мать, думал я, вся в крови. Я убежал в сад. Я любил ее, но это меня не касалось. Я смалодушничал, хотел отгородиться.

Джон считал, что загнал все свои горести глубоко внутрь. Мими же заодно с тремя другими тетушками - Энн, Элизабет и Харриет утверждают, что, на их взгляд, Джон был, что называется, душа нараспашку, солнечная натура.

«С утра и до позднего вечера Джон был счастлив», - утверждают они.

2. Джон и «Кворримен»

Средняя школа «Кворри Бэнк», куда Джон поступил в 1952 году, представляла собой небольшое учебное заведение в пригороде Ливерпуля Аллертоне неподалеку от дома Мими.

Школа была основана в 1922 году. Конечно, не чета большому и знаменитому ливерпульскому «Институту», расположенному в центре города, но тем не менее «Кворри Бэнк» пользовалась хорошей репутацией. Двое ее выпускников - Питер Шор и Уильям Роджерс - стали впоследствии министрами лейбористского правительства.

Мими была довольна, что Джон учится не в городской, а в местной средней школе: все же будет на глазах. Вместе с Джоном в «Кворри» поступил и Пит Шоттон, но другой его близкий друг, Айвен Вон, пошел, к счастью для себя, в «Институт». Из всей шайки Джона только этот парень проявлял склонность к учебе и понимал, что находиться в одной школе с Джоном - значит остаться без образования. Но после уроков Айвен, как и прежде, был полноправным членом шайки, приводил к Джону ребят из своего «Института», пополняя ими банду.

– Первым я привел Лена Гарри. Я не приводил к Джону кого попало. Долго выбирал, кого с ним знакомить.

Джон совершенно четко помнит свой первый день в «Кворри»

– Я посмотрел на эти сотни ребят и подумал: «Черт подери, я должен передраться с каждым в отдельности и со всеми вместе, как в «Довдейле». Там-то я наконец добился своего.

Здесь попадались ребятишки будь здоров, жесткие. Я понял это в первой же драке. От боли я терял выдержку. Не то чтобы это были настоящие драки. Я просто без конца сквернословил, орал, а потом р-раз - наносил молниеносный удар. Дрались до первой крови. А если мне казалось, что у кого-то удар посильнее моего, я говорил: «Ладно, ну его, бокс, давай лучше поборемся».

Я был агрессивен, потому что хотел прославиться, стать первым. Лидером, а не пай-мальчиком. Пусть все делают то, что я хочу, смеются над моими анекдотами и считают меня боссом.

В первый же год Джона застукали с порнографическим рисунком. - Учителя, ясное дело, пришли в восторг. Потом он сочинил непристойное стихотворение, и Мими обнаружила его.

– Оно было спрятано под подушкой. Я отнекивался, говорил, что меня заставили переписать его для другого парнишки. Конечно, я сам написал его. Я постоянно натыкался на такие стихи и все думал, кто же их сочиняет… Потом решил тоже попробовать.

Сначала у меня были благие намерения выполнять хоть какие-нибудь из школьных заданий, как в «Довдейле». Ну а если что не сделаю, то, решил, так прямо и скажу. Но вдруг я понял, что это чистый идиотизм. Ты просто подставляешься, и все, и я начал врать напропалую.

Спустя год Леннон и Шоттон воевали со всей школой, всеми ее правилами и требованиями. Пит считает, что без Джона - своего постоянного союзника - он бы в конце концов сдался. Но Джон - никогда.

– Вдвоем, - говорит Пит, - гораздо легче поставить на своем. Если дела шли совсем уж скверно, можно было вместе посмеяться. Это было здорово. Пит признается, что теперь, оглядываясь назад, не находит их проделки такими уж смешными, но все равно не может удержаться от смеха, вспоминая о них.

– Первую взбучку от старшего преподавателя мы с Джоном, помнится, получили совсем малышами. Когда мы вошли, тот сидел за столом и что-то писал. Мы с Джоном должны были стать по обе стороны от него. И вот пока он, не вставая из-за стола, распекал нас, Джон стал полегоньку дергать его за волоски на макушке. Преподаватель был почти совершенно лысым, но несколько волосков на голове все же торчали. Он не мог понять, кто его щекочет, и все время почесывал лысину, продолжая ругать нас на чем свет стоит. Это был конец. Я корчился от смеха. А Джон самым натуральным образом описался. Правда. У него лило из штанишек - они были коротенькие, - вот почему я и думаю, что мы были тогда маленькими. У его ног постепенно образовалась лужа, а учитель все оглядывался по сторонам и повторял: «Что такое? Что такое?»

У Джона были явные способности к рисованию - в отличие от всего остального оно давалось ему легко, - он шутя справлялся с любыми заданиями. Пит же проявлял одаренность в математике. Джон всегда ревновал Пита к его увлечению математикой, в которой сам ровно ничего не смыслил. Он всячески старался помешать Питу.

– Джон отвлекал меня, сбивал, клал прямо перед моим носом рисунки. Некоторые из них были непристойными, но, главное, они всегда были смешными. Я не мог сдержаться и прыскал. Кошмар. На меня нападал безудержный хохот, я ржал как безумный, не мог остановиться.

Даже когда замаячила первая порка у директора, Джон не потерял самообладания и не стушевался. Он вошел в кабинет директора первым, а я ждал его за дверью. Сжавшись от страха, я дрожал в ожидании наказания. Мне показалось, что прошла целая вечность, хотя Джон исчез в дверях несколько минут назад. И вот дверь отворилась и появился Джон - он полз на четвереньках, издавая дикие вопли. Я чуть не лопнул от смеха. До меня дошло, что двери двойные, а между ними небольшой тамбур, и из кабинета никто Джона увидеть не мог. Теперь наступила моя очередь, но у меня на лице сияла улыбка. И это наверняка не могло им понравиться.

С каждым годом Джон учился все хуже и хуже. Если в первом классе он считался одним из самых сильных учеников, то к третьему году его перевели в поток «В». Дневник Джона пестрил такими замечаниями: «Безнадежен. Паясничает. Грубит. Мешает учиться другим ученикам». В дневнике была графа, где могли высказать свои соображения родители. Мими написала: «Всыпать ему по первое число».

Дома Мими не ругала его, но она понятия не имела, насколько он съехал, до какой степени не желает ни с чем считаться.

– Мими побила меня только один раз. За то, что я стащил деньги из ее сумочки. Я всегда подворовывал у нее конфеты, но в тот раз зашел слишком далеко.

К этому же времени относится сближение Джона с дядюшкой Джорджем.

– У нас были прекрасные отношения. Он был добрым, славным. Но в июне 1953 года, когда Джону было почти тринадцать лет, у Джорджа произошло кровоизлияние в мозг, и он умер.

– Это случилось совершенно внезапно, в воскресенье, - рассказывает Мими. - За всю свою жизнь он ни разу не болел. Для Джона это была большая потеря, они очень любили друг друга. В любой ссоре между мной и Джоном Джордж всегда оказывался на его стороне. Они часто гуляли вдвоем, и я ревновала к тому, что им было так хорошо. Джона, конечно, потрясла смерть Джорджа, хотя он ни разу не показал этого.

– Я не знал, как надо проявлять печаль на людях, - говорит Джон, - что полагается говорить и делать, поэтому ушел к себе наверх. Приехала моя кузина и вскоре тоже поднялась ко мне. У нас обоих сделалась истерика. Мы начали хохотать и не могли остановиться. Потом я чувствовал себя очень виноватым.

Примерно тогда же, когда скончался дядя Джордж, в жизни Джона появился другой человек - его мать Джулия, которая стала играть все более и более важную роль в его становлении. Она никогда не теряла связи с Мими, хотя в разговорах с Джоном Мими очень редко упоминала о ней. Джулия завороженно следила за тем, как Джон растет, мужает, становится личностью. Джон, став подростком, пришел в еще больший восторг от нее. К этому времени у Джулии уже были две дочери от человека, к которому она ушла. - Джулия подарила мне первую цветную рубашку, - говорит Джон. - Я стал ходить к ней домой. Видел там ее нового типа, но он не произвел на меня впечатления. Я прозвал его Дергунчиком. Впрочем, он был неплохой дядька.

Джулия стала для меня чем-то вроде молодой тети или старшей сестры. Чем старше я становился, тем чаще ссорился с Мими. Уик-энды я стал проводить у Джулии.

Пит Шоттон и Айвен Вон, ближайшие друзья Джона, отчетливо помнят тот период, когда Джулия заняла прочное место в жизни Джона и стала оказывать огромное влияние не только на него, но и на них самих.

Пит вспоминает, что впервые услышал о Джулии, когда они учились не то во втором, не то в третьем классе в «Кворри Бэнк». Чуть не каждый день их стращали, наказывали, угрожали исключением. Родители Пита и тетушка Мими пугали ребят как могли. Но они смеялись над всем этим, особенно когда оставались одни. А потом появилась Джулия и начала в открытую хохотать вместе с ними над учителями, мамашами, всеми.

– Она была потрясающая, - говорит Пит. - С ней была не жизнь, а лафа. Когда мы рассказывали ей, что с нами должно случиться, она просто-напросто говорила: «Забудь». Мы обожали ее. Она одна была точь-в-точь как мы, своя в доску, понимала нас. Во всем находила смешное.

Джулия жила в Аллертоне, и они часто заходили к ней после уроков. Иногда и Джулия навещала их.

– Однажды она надела на голову штаны, будто это шарф, и вышла так на улицу. Штанины свисали на плечи. Джулия делала вид, что не понимает, отчего все прохожие шарахаются в разные стороны. Мы падали от смеха. В другой раз мы прогуливались по улице, и Джулия надела очки без стекол. Она останавливала знакомых и приводила их в полное недоумение, потому что посреди разговора вдруг просовывала палец сквозь оправу и начинала тереть глаз. Люди просто столбенели.

Айвен думает, что именно Джулия способствовала бунтарству Джона. Она поддерживала его, смеялась над всем, над чем смеялся он. Мими же была с ним строга, пусть и не больше, чем все матери, старавшиеся, чтобы их сыновья не пили и не курили. Мими пришлось немножко отпустить вожжи, но Джон, конечно, предпочел ей Джулию и теперь дневал и ночевал у нее. В семье именно она была уродом. Она хотела, чтобы Джон, и без того на нее похожий, стал ее полной копией.

К этому моменту Джона перевели уже в 4 «С»; впервые он попал в самый слабый поток.

– На этот раз мне действительно стало стыдно, я оказался среди безнадежных тупиц. В потоке «В» мне в общем нравилось, не то что в «А», где были сплошные пай-мальчики, эти вонючки проклятые. На экзаменах я стал шпаргалить. А что толку мне было соревноваться с этими недоделанными? Я стал учиться хуже некуда.

Заодно с Джоном все ниже съезжал и Пит Шоттон. - В общем я и ему поломал жизнь, - признает Джон. Ко второму полугодию четвертого класса он оказался на двадцатом, то есть последнем, месте в самом слабом потоке. «Можно определенно сказать, что его ждет провал», - написал учитель в дневнике Джона.

На пятый год в школе появился новый директор, мистер Побджой. Он сразу понял, что Леннон и Шоттон - главные школьные заводилы. Но похоже на то, что он установил какой-то контакт с Джоном, чего до сей поры не удавалось ни одному из учителей. Слишком хорошо они знали, что он из себя представляет.

– Он и в самом деле был совершеннейшим хулиганом, без конца устраивал всякие каверзы. Я никак не мог понять его. Однажды даже высек. Признаюсь в этом с сожалением, потому что я противник телесных наказаний. Эта система досталась мне в наследство, и я вскоре избавился от нее.

Мистер Побджой был несколько удивлен, когда Джон не сумел сдать экзамены уровня «O» [в 14 лет в Англии сдают экзамены по уровню «О» - «Ordinary» (обычный). Количество экзаменов колеблется от 4 до 8. Если экзамены не сданы, учащийся направляется на работу].

– Мне казалось, что ему ничего не стоит осилить их. Он провалился, не добрав одного балла по каждому предмету. Именно поэтому я помог ему поступить в Художественный колледж. Я знал, что он одаренный мальчик, и считал, что надо дать ему возможность попробовать свои силы.

Когда речь зашла о будущем. Джона, Мими отправилась к директору.

– Он спросил меня, что я собираюсь делать с Джоном. Я же в ответ спросила, что он собирается делать с Джоном, ведь мальчик пробыл у них пять лет.

Идея поступления в Художественный колледже понравилась Мими, хотя она, вероятно, не представляла себе, насколько повезло Джону, когда его туда приняли.

– Я хотела, чтобы он имел в жизни твердый заработок, получил настоящую профессию. Мне не давали покоя воспоминания о его отце, о том, что с ним произошло, но, само собой разумеется, Джону я не могла сказать об этом. Оглядываясь назад, на школьные годы, Джон не испытывает никаких сожалений.

– Время показало, что я был прав. Они оказались неправы, а не я. Ведь они все там же, не правда ли? Так что это они провалились.

Все эти учителя были дураками, кроме одного или двух. Мне было наплевать на них. Я просто хотел веселиться. Только одному учителю нравились мои карикатуры. Иногда он даже уносил их к себе домой.

Учителям бы подождать, дать парню время, поощрить его увлечения. Я, например, всегда интересовался рисованием, много лет шел первым по нему, но никто не обратил на это ни малейшего внимания.

Я был весьма разочарован тем, что в «GCE» [«GCE» - «General Certificat of Education» - название аттестата зрелости в Англии] и не пахло искусством, а потом мне стало все равно. Единственное, что им надо было, - это аккуратность. Я никогда не был аккуратным. Обыкновенно я смешивал все краски вместе. Одно из наших заданий состояло в том, чтобы изобразить «путешествие». Я же нарисовал горбуна с бородавками. Это явно не привело их в восторг.

И все-таки у меня было счастливое детство. Я стал агрессивным, но никогда не был несчастным. Я веселился и хохотал. Честно говоря, мне все время представлялось, что я - Папаша Уильям.

К концу учебы Джон стал интересоваться поп-музыкой, хотя именно против нее Мими всегда восставала. Ей никогда не нравилось, когда Джон еще малышом распевал песни, услышанные им по радио.

Джон не занимался музыкой, у него не было никакого музыкального образования. Он сам выучился кое-как играть на губной гармошке. Дешевую губную гармошку подарил ему дядя Джордж.

– Я собиралась учить его музыке еще в раннем детстве, - говорит Мими, - хотела, чтобы он брал уроки игры на фортепьяно или на скрипке. Но он ни в какую не соглашался. Все, что было связано с «уроками», отвращало его. Он хотел немедленных результатов, не требующих никаких усилий.

Единственным человеком, поддержавшим его музыкальные увлечения, оказался кондуктор автобуса, ходившего по маршруту Ливерпуль - Эдинбург. Мы каждый год отправляли Джона вместе с его кузинами к моей сестре. На старенькой, видавшей виды гармошке, полученной им от дяди Джорджа, Джон всю дорогу наяривал свои мотивчики, без сомнения выводившие из себя всех пассажиров.

Но кондуктор пришел от него в восторг. И когда они добрались до Эдинбурга, он сказал: приходи завтра на автобусную станцию, и я подарю тебе настоящую, хорошую губную гармошку. Джон не спал всю ночь и явился на станцию ни свет ни заря. И точно, гармошка была отличная. Джону было в то время, наверное, лет десять. Впервые в жизни он удостоился похвалы. Вряд ли кондуктор подозревал, к чему это приведет.

Поп-песни, которые обыкновенно слушал Джон, если уж слушал, исполняли Джонни Рей и Френки Лейн. «Но я не слишком увлекался ими».



Да и никто не увлекался ими серьезно, во всяком случае среди британских сверстников Джона Леннона. До середины 50-х годов поп-музыка была довольно далека от реальной жизни. Она приходила из Америки и была результатом деятельности причастных к шоу-бизнесу профессионала, одетых в ослепительные костюмы, расточающих ослепительные улыбки и исполняющих ослепительно прекрасные баллады, адресованные главным образом продавщицам и молодым мамашам.

А потом произошли три события. 14 апреля 1954 года Билл Хейли и его группа «Кометс» записали «Rock Around the Clock». Понадобился год, прежде чем эта песня достигла Великобритании. Но когда это произошло, когда песня зазвучала как лейтмотив кинофильма «Джунгли грифельных досок», вот тогда рок-н-ролл ударил по Великобритании и в кинотеатрах стали ломать кресла, с мясом вырывая сиденья.

Второе событие датируется январем 1956 года: Лонни Донеган выпустил «Rock Island Line». Эта песня была вовсе не похожа на дикую рок-музыку, несмотря на название. Дело было в другом. Новое и интересное заключалось в том, что ее исполняли на инструментах, доступных всем и каждому. Лонни Донеган популяризировал скиффл [Скиффл (skifflе - англ.) - музыкальный стиль, популярный в Англии 50-х годов; осваивался на танцплощадках, на улице; состав: гитара, банджо и тичестбас]. Впервые оказалось, что играть и петь мог любой - ни знания, ни талант не требовались.

Даже на гитаре, самом сложном инструменте в скиффле, мог играть кто угодно - достаточно было выучить несколько простеньких аккордов. С другими инструментами вроде стиральной доски или ударных в виде жестянок из-под чая справиться мог каждый идиот.

Третьим и, конечно, глобальным событием в поп-музыке 50-х годов стало появление Элвиса Пресли, самой крупной фигуры в поп-музыке всех времен до «Битлз». Он запел в начале 1956 года. А в мае его песня «Heartbreak Hotel» заняла первое место в хит-парадах четырнадцати стран.

Появление Элвиса Пресли можно было легко предугадать. Достаточно было взглянуть на Билла Хейли, на его тучную фигуру человека явно средних лет, начисто лишенную всякой сексуальности, чтобы с уверенностью сказать: эта новая, захватывающая музыка, рок-н-ролл, должна вызвать к жизни достойного себя исполнителя.

Именно рок оказался той музыкой, которая взволновала всю молодежь. И Элвис покорил мир пением своих песен.

– До Элвиса ничто не действовало на меня по-настоящему, - говорит Джон.

Все будущие «Битлз», как и миллионы их сверстников, оказались под влиянием рока. Они помнят, как группы появлялись в каждом классе, каждой школе, на улице и дома. Ночами напролет длились танцевальные вечера - группы скиффл выстраивались в очередь, чтобы показать себя. Впервые в истории человечества музыка перестала быть собственностью музыкантов. Любой человек мог пойти и попробовать. Все равно что подарить краски обезьяне. Ведь в конце концов когда-нибудь у какой-нибудь что-нибудь да получится.

Когда началось это безумие, у Джона Леннона не было ни гитары, ни другого инструмента. Однажды он одолжил у приятеля гитару, обнаружил, что не умеет на ней играть, и отдал ее обратно. Но он знал, что его мама, Джулия, играет на банджо, и отправился к ней. Джулия купила ему подержанную гитару за десять фунтов. На ней было написано: «Гарантируем отсутствие трещины». Джон взял пару уроков, но ничему не научился. Вместо этого Джулия показала ему несколько аккордов на банджо. Первая мелодия, которую он выучил, была «That’ll Be The Day».

Дома ему приходилось заниматься подальше от глаз Мими. Она разрешала ему упражняться на застекленной террасе перед домом - пусть играет там сколько влезет. «Гитара - это неплохо, Джон, - говорила ему Мими по десять раз в день. - Но с ней ты на жизнь не заработаешь».

– В конце концов мы создали свою школьную группу. Кажется, тот парень, который это придумал, не вошел в нее. В первый раз мы встретились у него дома. Там были Эрик Гриффитс - гитара. Пит Шоттон - стиральная доска, Лен Гарри и Колин Хансон - ударные и Род - банджо.

Наше первое выступление состоялось на Роз-стрит в День Империи. Праздник происходил прямо на улице. Сценой служил открытый грузовик. Конечно, нам ничего не заплатили.

После этого нас приглашали играть на разных вечеринках, свадьбах, иногда перепадала кое-какая мелочь. Но в основном мы играли для своего удовольствия. Вполне естественно, что группу назвали «Кворримен». Одевались они по моде, в стиле «тедди-бой» [«Тедди-бой» (teddy boy - англ.) - некто вроде нашего «стиляги», но с хулиганскими замашками, специфически одетый, с цепями, которые пускались в ход во время драки], носили высокие прически с зачесанными назад волосами, как Элвис. Джон, безусловно, был самый истовый «тедди» из всех. Внешность Джона стала еще одной из причин, по которой, увидев его раз в жизни или даже довольствуясь одними лишь слухами о нем, родители других мальчиков противились их общению с ним.

В начале 1956 года, когда Джон якобы всерьез взялся за учебу, участники группы «Кворримен» встречались нерегулярно, от случая к случаю. Не играли неделями. Состав группы постоянно менялся, в зависимости от того, кто на какую вечеринку намеревался отправиться или в каком месте хотел выступить.

– Мы создавали эту группу вроде как в шутку, - говорит Пит Шоттон. - Все кругом увлекались скиффлом и пытались что-нибудь изобразить. Я играл на стиральной, доске, потому что ничего не смыслил в музыке. Просто раз я друг Джона, значит, обязан играть в этой группе. Поскольку возглавлял группу Джон, все постоянно ругались между собой и, бывало, именно из-за этого покидали «Кворримен».

– Я ругался с ребятами именно для того, чтобы они уходили. Поругался - скатертью дорога, - говорит Джон.

Постоянным участником «Кворримен» был Найджел Уалли. Время от времени он играл с ними сам, но чаще договаривался о выступлениях, то есть исполнял роль менеджера.

То же самое происходило в ливерпульском «Институте», где группы вырастали из-под земли, как грибы после дождя.

15 июня 1956 года Айвен Вон привел еще одного парня из «Института», чтобы познакомить его с Джоном.

– Я знал, что это отличный парень, - говорит Айвен. - К Джону я всегда приводил только отличных парней.

Поводом для встречи стал праздник в приходской церкви недалеко от дома Джона. У него было здесь полно знакомых, и он хотел показать им свою группу.

Своим однокашникам Айвен много рассказывал о Джоне и его группе. Он знал, что Джона это волнует.

– В тот день Мими сказала мне, что я совсем докатился, - вспоминает Джон. - Превратился в настоящего «тедди-боя». Мне показалось, что во время концерта я вызвал отвращение у всех, не только у Мими. Чуть ли не вчера я увидел свою фотографию, сделанную тогда в Уолтоне. И что ж? Вполне симпатичный молодой парень.

О концерте у Джона сохранились смутные воспоминания. Дело в том, что он напился, хотя до совершеннолетия ему было еще далеко. Остальные помнят все отлично, в особенности тот друг, которого привел с собой Айвен, - Пол Маккартни.

– Этот день был днем, когда я встретил Пола и когда все закрутилось.

3. Пол

Джеймс Пол Маккартни родился в Ливерпуле 18 июня 1942 года в платном родильном отделении Уолтонской больницы.

Пол - единственный из «Битлз», появившийся на свет в таких роскошных условиях. Он происходил из рабочей семьи, шла война, и если он родился с таким шиком, то только потому, что его мать когда-то работала старшей сестрой в этом отделении. Когда она пришла туда рожать своего первенца, ее приняли с распростертыми объятиями и обращались с ней как с кинозвездой.

Выйдя замуж за будущего отца Пола, Мэри Патриция, мать Пола, ушла из больницы за год до его рождения. Ее девичья фамилия - Мохин; как и муж, она была родом из Ирландии.

Джим Маккартни, отец Пола, четырнадцатилетним мальчиком начал зарабатывать на жизнь в «А. Ханней и Кo» на Чепел-стрит, ливерпульской фирме, что занималась куплей и продажей хлопка. Джим разносил образчики сырья. В отличие от жены Джим не был католиком. Он всегда считал себя агностиком. Джим родился в 1902 году в многодетной семье и был одним из семерых детей - трех братьев и четырех сестер.

По общему мнению, ему очень повезло, когда, окончив школу, он получил работу на хлопковом предприятии. Индустрия хлопка достигла своего расцвета, и Ливерпуль стал главным поставщиком хлопка на ланкаширские прядильные фабрики. Влез в хлопковое дело - считай, что обеспечил себя до конца дней.

В качестве разносчика Джим Маккартни получал 6 шиллингов в неделю. Ему полагалось обойти будущих клиентов и ознакомить их с образцами. Фирма «Ханней» ввозила хлопок, распределяла его по сортам и продавала на прядильные фабрики.

Джим отлично работал и к двадцати восьми годам получил повышение - должность торговца хлопком. Для простого парня это был большой успех. Обычно торговцы хлопком происходили из среднего класса. Джим всегда одевался с иголочки, не без щегольства, и производил приятное впечатление благодаря открытому и доброму выражению лица.

После повышения ему стали платить 250 фунтов в год - не бог весть что, но жить можно.

Джим был слишком молод, чтобы участвовать в первой мировой войне, и слишком стар, чтобы сражаться во второй. Впрочем, его все равно не взяли бы в армию, так как он слышал только на одно ухо - в десять лет Джим упал с большой высоты и повредил себе барабанную перепонку. Но его сочли подходящим кандидатом для работы в оборонной промышленности. И когда хлопковая биржа из-за войны закрылась, его направили в Нейпирс, на инженерные работы. В 1941 году, достигнув тридцати девяти лет, он женился и поселился с молодой супругой в меблированных комнатах в Энфилде. Днем Джим работал в Нейпирсе, а в ночь, когда родился Пол, гасил фугаски на крыше. Он имел право приходить в больницу в любое время, а не в установленные для обычных посетителей часы, так как его жена была здесь своим человеком.

– Ну и урод, - подумал я. - Невыносимый. Страшный. Один глаз у него был открыт, а другой закрыт, он все время орал. Его взяли на руки, чтобы показать мне, и я увидел какой-то чудовищный кусок красного мяса. Вернувшись домой, я долго плакал, впервые за многие-многие годы.

Несмотря на то что жена Джима была медицинской сестрой, любая болезнь вызывала у него непереносимые страдания. Больничный запах приводил его в ужас, и этот ужас по наследству передался Полу.

– Но на следующий день он уже стал больше похож на человека. Хорошел на глазах. И в конце концов превратился в очаровательного малыша.

Однажды, когда Пол играл в садике перед домом, его мать обнаружила у ребенка на лице несколько пылинок и сказала, что отсюда нужно переезжать. Работа в Нейпирсе над производством двигателя для одного из истребителей приравнивалась к службе в военно-воздушных силах и поэтому Джим получил дом в Уолласи, в районе Наулси. Тамошние дома принадлежали муниципалитету, но некоторые из них предназначались для работников министерства авиации.

– Мы обычно называли их полудомиками, такие они были маленькие, хлипкие, с голой кирпичной кладкой внутри. Но все-таки это было лучше, чем меблированные комнаты, особенно когда есть маленький ребенок.

Служба в Нейпирсе закончилась раньше, чем война. Джима перевели в ливерпульский отдел Санитарной корпорации временным Инспектором: он должен был обходить мусорные свалки и следить, чтобы санитарные служащие исправно исполняли свои обязанности.

Джим зарабатывал в корпорации очень мало, поэтому его жена снова пошла работать патронажной сестрой, пока в 1944 году у нее не родился второй сын, Майкл.

Мэри Маккартни всегда больше нравилось быть медсестрой, чем заниматься патронажем. И притом рабочий день с девяти до пяти - это чересчур много, как в конторе. Поэтому через некоторое время она вновь возвратилась к акушерству. Взяла две акушерские ставки по месту жительства, что означало уход и присмотр за всеми беременными женщинами на большой территории. Акушеркам также предоставлялось муниципальное жилье. Один ее участок находился на Вестерн-авеню, второй - на Ардвик-роуд. Ее вызывали каждую ночь. Джим говорит, что жена слишком много работала, гораздо больше, чем ей следовало, но она всегда была чересчур трудолюбивой.

Самые ранние воспоминания Пола - ему было тогда три или четыре года - связаны с мамой. Он помнит, как кто-то вошел в дверь и протянул ей гипсовую собаку.

– В знак благодарности за то, что она приняла роды. Она постоянно получала подарки в этом духе. Еще я помню, как прятался от кого-то, а потом вышел и дал им по голове железякой. Но гипсовая собака была, по-моему, раньше.

К ранним воспоминаниям о матери относятся и ее попытки исправить его произношение.

– Я говорил на местном наречии, как все ребята, жившие рядом. Однажды Мать стала ругать меня за то, что я неправильно говорю, а я в ответ начал передразнивать ее. Она обиделась, и от чувства вины перед ней мне стало очень неуютно.

Когда Пол пошел в начальную школу на Стоктон-Вуд-роуд, семья жила в Спике. Мать не хотела посылать его в католическую школу, потому что невзлюбила эти учреждения в свою бытность патронажной сестрой. Вслед за Полом туда же отправился и Майкл.

– Помню, директриса говорила, как хорошо обращаются с младшими детьми эти два мальчика, - вспоминает Джим, - всегда защищают их. Она говорила, что Майкл - прирожденный лидер. По-моему, она думала так, потому что он вечно спорил. Пол был гораздо спокойнее, осторожнее. Майк вечно лез на рожон. Пол же избегал неприятностей.

Когда школа оказалась переполненной, они перешли в другую начальную школу, Джозефа Уильямса, она находилась в Гейтейкре, за городом.

Становясь старше. Пол все больше и больше совершенствовал свой дар тихой дипломатии - делал все очень спокойно, как его мать, не в пример шумному Майклу.

– Однажды я за что-то лупил Майкла, - говорит Джим. - Пол стоял рядом и кричал Майклу: «Скажи ему, что ты этого не делал, и он перестанет». Майк же продолжал утверждать, что сделал это, - не помню уж что. А Пол всегда умудрялся вылезти сухим из воды.

– Я был довольно хитрым, - говорит Пол. - Если меня когда-нибудь наказывали за плохое поведение, я обязательно прокрадывался к родителям в спальню, когда там никого не было, и понемножку отрывал бахрому у занавесок: вот вам, вот вам, думал я злорадно.

Пол с легкостью сдал экзамены на одиннадцать с плюсом и поступил в ливерпульский «Институт». Это была самая известная ливерпульская средняя школа. В 1825 году в Ливерпуле основали Институт механики, отсюда она и получила свое название. В этом же здании располагался и Художественный колледж, который до 1890 года являлся частью «Института». Ливерпульский университет имеет такое же происхождение. «Институт» стал обычной средней мужской школой примерно к концу прошлого века. Среди его выпускников - Артур Аски, Джеймс Лейвер, министр юстиции Моррис и покойный Сидней Силвермен.

Майкл тоже сумел сдать экзамены в «Институт», но через некоторое время оказался в самом слабом потоке. Пол учился превосходно и всегда был среди сильнейших.

– Пол умудрялся делать уроки и одновременно смотреть телевизор, - говорит Джим. - Я протестовал, говорил ему, что невозможно совмещать и то и другое. Но однажды я попросил его сказать мне, что он видел по телевизору, и он рассказал мне все в подробностях, хотя за это же самое время написал сочинение. Безусловно, у него были достаточно большие способности, чтобы учиться в университете. - Я всегда мечтал об этом. Хотел, чтобы он получил какое-нибудь ученое звание, и тогда можно было бы не беспокоиться за его будущее. Но когда Пол узнал о моих намерениях, он стал нарочно учиться хуже. Пол всегда успевал по латыни, но когда я сказал, что латынь понадобится ему в университете, он забросил ее. Пол необычайно рано развился в сексуальном отношении. - Однажды я нарисовал непристойный рисунок для класса. Я частенько это делал. Я так сложил листок с рисунком, что видны были голова и ноги женщины, но, когда листок разгибали, она оказывалась совершенно голой, даже с волосами внизу живота, хотя я понятия не имел, как они выглядят. Типичное школьное творчество. По ошибке я оставил рисунок в верхнем кармане моей рубашки. Именно там я обычно хранил талоны на обед, и мама всегда перед стиркой проверяла, не забыл ли я их вынуть.

В один прекрасный день я пришел домой, и мама протянула мне рисунок с вопросом: «Твоя работа?» Я сказал: «Боже упаси, конечно нет, честное слово, нет». Я сказал, что это нарисовал Кении Алпин, мальчик из нашего класса. Наверное, это он засунул рисунок ко мне в карман. Я бы признался, если бы это я нарисовал. Отпирался я в течение двух дней. А потом все-таки признался. Стыдно было до невозможности.

Проучившись год и получив по латыни 90 баллов, Пол остыл к учебе.

– В течение первого года все шло просто и легко. Я был аккуратен, горел жаждой знаний, - мне казалось, что иначе и быть не может. А потом все пошло вкривь и вкось. За все школьные годы не нашлось человека, который объяснил бы мне, в чем смысл моего учения, зачем я учусь. Отец, конечно, все время говорил, что необходимо получить диплом и все прочее, но я никогда не прислушивался к этому. Слишком часто это повторяли. У нас были учителя, которые либо били нас линейками, либо засоряли нам мозги рассказами о том, как они провели отпуск в Уэльсе или что делали в армии.

От домашних заданий можно было сдохнуть. Я просто не мог усидеть дома в летний вечер, когда все другие ребята играли на улице. Напротив нашего дома, в Ардвике, было поле, и из окна я наблюдал, как все веселятся.

В нашем районе мало кто учился в «Институте», и меня дразнили «институтским пудингом» или еще «хреновым институтским пудингом».

Я же мечтал только о женщинах, деньгах и одежде. Я немного подворовывал, ну, например, курево. Мы заходили в пустые магазины и, выждав, когда хозяин отлучится в жилую часть помещения, хватали все, что попадется.

В течение многих лет мечтой моей жизни было заполучить 100 фунтов. Мне казалось, что с такими деньгами дом, гитара и машина мне обеспечены. Так что, если бы у меня оказались деньги, я, наверное, покатился бы по наклонной.

Впрочем, Пол все же не был закоренелым бездельником. В 1953 году он получил премию за сочинение - специальную Премию Коронации, книгу под названием «Семь королев Англии» Джеффри Триза, изданную Хайнеманом, которая до сих пор стоит у него на полке. За все сочинения он всегда получал отличные оценки.

– Помню, однажды школьный инспектор спросил, как мне удалось написать сочинение на такую чисто техническую тему, как горное дело. А я узнал обо всем из радиопередачи. Эти наушники просто чудо - лежишь себе в кровати и слушаешь радио. Здорово развивает.

Джим своими руками провел к кровати каждого из сыновей по паре наушников, чтобы заставить их раньше ложиться спать и чтобы они поменьше дрались друг с другом. Они действительно много дрались, но не больше, чем любые другие братья. Майкл, например, злил Пола тем, что обзывал его «Жирнягой».

– Ребенком Пол был очень красив, с огромными глазами и длинными ресницами, - говорит Джим. - Люди говорили: «Ох, он разобьет не одно девичье сердце». Но в раннем отрочестве был период, когда он вдруг располнел.

Маккартни уехали из Ардвика, когда Полу было около тринадцати. Его мать перестала работать акушеркой на дому, а позже вновь стала патронажной сестрой.

Семья поселилась в муниципальном доме по адресу: Аллертон, Фортлин-роуд,20. Дом стоял в низине, неказистый, старенький, но чистый и аккуратный. Менлов-авеню находилась теперь всего лишь в двух милях.

Они недолго пробыли на Фортлин-роуд - Полу должно было вот-вот исполниться четырнадцать, когда его мать вдруг стала ощущать боли в грудных железах. Эти боли продолжались три или четыре недели, то усиливаясь, то утихая: она объясняла их менопаузой. Ей было тогда сорок пять.

– Это, наверное, связано с возрастными изменениями, - говорила она Джиму. Она советовалась с разными врачами, но они соглашались с ней и рекомендовали поменьше думать об этом. Однако боли не проходили, а становились все сильнее и сильнее.

Однажды Майкл, неожиданно вернувшись домой, застал мать плачущей. Он подумал, что она плачет из-за того, что они с Полом натворили что-нибудь. «Ведь мы были порядочными подонками». Он не стал спрашивать ее, в чем дело. Она ничего не сказала. Но теперь она решила обратиться к специалисту. Диагноз был - рак. Ее оперировали, и она умерла. С того момента, когда она впервые почувствовала острую боль, не прошло и месяца.

– Я был убит, - говорит Джим. - Не верил, не понимал, что произошло. Это было ужасно и для мальчишек. Особенно для Майкла, ведь ему сравнялось всего двенадцать и он был очень близок с матерью. Не то чтобы они сломались, нет. Горе доходило до них постепенно.

– Я не могу отчетливо вспомнить тот день, когда нам все сказали, - говорит Майкл. - Помню только, что кто-то из нас, не помню кто, глупо сострил. Потом мы оба долго переживали.

Пол помнит, что произошло: «Пошутил я. Первое, что я сказал, было: «Что же мы будем делать без ее денег?»

Но всю ночь они оба проревели в своих постелях. Много дней Пол молился, чтобы она вернулась.

– Дурацкие молитвы, знаете, такие: «Если она вернется к нам, я буду всегда очень-очень хорошим». Я подумал, какая глупость вся эта религия. Молишься, молишься, и все бесполезно, ничего не сбывается, - как раз тогда, когда больше всего в этом нуждаешься.

Оба мальчика уехали из дома на время похорон и поселились у своей тетушки Джинни.

– Я думаю, отец не хотел, чтобы мы видели, как он убивается. У тети Джинни было скучно. Да еще и спать приходилось в одной кровати.

Самые большие заботы свалились на Джима. Он никогда не занимался домашним хозяйством - так было заведено его женой. А теперь, в пятьдесят три года, он должен был поднять двух мальчиков, двенадцати и четырнадцати лет, в самые их трудные годы. У него появились и денежные проблемы. Жена, работая акушеркой, приносила в дом денег больше его, что и отметил Пол с такой жестокостью. В 1956 году зарплата Джима составляла всего лишь 8 фунтов в неделю. Весь прочий рабочий люд стал ощущать какие-то признаки благоденствия, но как раз в хлопковой индустрии, где вы якобы должны были чувствовать себя спокойно всю жизнь, наступил спад.

Очень помогали Джиму две его сестры - тетушка Милли и тетушка Джинни. Одна из них раз в неделю приходила на Фортлин-роуд и делала полную уборку в доме. Когда мальчики были маленькими, тетушки часто забирали их из школы.

– Особенно тяжело бывало зимой, - говорит Джим. - Возвратившись из школы, мальчикам приходилось приниматься за топку. Стряпал же я.

Но больше всего у меня болела голова оттого, что я не мог решить, как же мне вести себя как родителю. Когда была жива жена, я их ругал. Я строго наказывал их, коли заслуживали. Жена же была с ними доброй и мягкой. Если в виде наказания их лишали ужина, то именно она, чуть позже, приносила им в постель что-нибудь поесть.

Теперь мне предстояло решить, кем же я буду: отцом, матерью или тем и другим; а может быть, положиться на них, стать их другом и выкарабкиваться всем вместе?

Мне часто приходилось полагаться на них. Я говорил им: «Когда вернетесь из школы, не заходите в дом, если там нет одной из ваших тетушек». Иначе они начали бы приводить своих друзей и превратили бы дом бог знает во что.

Скажем, я возвращаюсь домой, а пяти яиц как не бывало. Сначала они не признавались; они, мол, понятия не имеют, что стряслось е яйцами, но потом раскалывались: «ах да, вспомнили - мы угостили друзей яичницей». В общем и целом они вели себя хорошо. Но я очень тосковал по жене. Ее смерть подкосила меня.

Майкл совершенно не понимает, как отцу удалось справиться с ними.

– Мы были ужасными, жестокими. Отец оказался большим молодчиной. И все это время у него не было женщины. Представить себе не могу. Пол очень многим обязан отцу. Оба мы ему обязаны.

Братья только и делали, что издевались над его доморощенной философией.

– Вот опять идет со своими двумя «остями», - говорили они про отца. Потому что Джим часто объяснял им, что две самые главные вещи на свете - это терпимость и сдержанность.

– Терпимость - это исключительно важное качество, - говорит Джим. - Они, например, как многие дети, смеялись над калеками. Я пытался объяснить, как бы им это не понравилось, окажись они сами на их месте. И сдержанность. Очень много бед случается из-за отсутствия сдержанности. Часто слышишь, как люди говорят: «Я бы побесил этого мерзавца», совершенно не задумываясь над тем, как на самом деле можно помочь такому человеку. Джим всегда думал о том, как сделать людям лучше. Он обладал природным обаянием и предупредительностью по отношению ко всем, но речь идет не об обходительности продавца, а о чем-то гораздо более глубоком и искреннем. Останься они на руках менее вдумчивого, менее отзывчивого отца, вся их жизнь после смерти матери пошла бы наперекосяк.

От матери Пол унаследовал умение работать и преданность делу. Он из тех людей, которые в случае необходимости всегда добиваются того, что хотят. В определенном смысле Пол презирал школу со всеми ее испытаниями, экзаменами и прочим не меньше Джона. Но какая-то частичка в его натуре никогда не позволяла ему распуститься окончательно, вовремя заставляла включиться в любую тяжелую работу и совершить рывок, достаточный, чтобы наверстать упущенное. Джон стал совершенно неуправляемым и не желал участвовать ни в чем. Полу это претило.

Его брат Майкл считает, что смерть матери непосредственно повлияла на Пола в одном:

– Все это началось сразу после смерти матери. Одержимость. Одержимость стала его спутником на всю жизнь. Потерял мать и нашел гитару? Не знаю. Может быть, в тот момент это помогло ему отключиться. Но отключиться от чего?

4. Пол и «Кворримен»

Ребенком Пол не проявлял к музыке особого интереса. И Майкл, и Пол взяли два или три урока фортепьяно, тем дело и кончилось.

– Мы сделали ошибку, что начали учить их музыке летом. Учитель приходил к нам домой, а в дверь беспрерывно стучали ребятишки и звали Пола и Майкла выйти погулять. Тогда я заставил сыновей ходить к учителю домой, но это продолжалось недолго.

Джиму хотелось также, чтобы Пол пел в Ливерпульском кафедральном хоре.

– Я послал его туда, но он нарочно дал петуха во время прослушивания. Правда, потом Пол недолгое время пел в хоре церкви святого Барнабаса, неподалеку от Пенни-лейн.

Но вскоре дядя подарил Полу старенькую трубу, и он научился подбирать на ней разные мелодии. Музыкальный слух он унаследовал от отца. В детстве Джим самостоятельно научился играть на рояле. Среди всех родителей «Битлз» только отец Пола обладал каким-то музыкальным опытом.

– Меня никто никогда не учил, - говорит Джим. - Я просто сидел и подбирал что-то на плохоньком пианино - кто-то подарил его нам еще в Эвертоне, когда мне было лет четырнадцать. Пианино привезли из «Северного музыкального магазина», как сейчас помню эту марку - «НЕМС» [«North End Music Stores» («NEMS») - «Северный музыкальный магазин» (расположенный в северной части города, на северной окраине) (англ.)]. У меня было хорошее чувство ритма, и я мог справиться с любой мелодией. Во всяком случае, ни разу не опозорился.

Вскоре после того, как Джим начал работать, он собрал небольшую группу рэгтайм, чтобы играть на танцах. Это было в 1919 году, когда Джиму исполнилось семнадцать лет.

Первое публичное выступление группы состоялось на танцах в зале святой Екатерины на Вайн-стрит в Ливерпуле.

– Мы хотели выкинуть что-нибудь эдакое, натянули на физиономии черные маски и придумали себе название: «Мелодии в масках». Но не прошло и половины концерта, как мы совершенно взмокли и черная краска потекла. Так родилась и умерла группа «Мелодии в масках».

Мы сменили название на «Группа Джима Мака». Участники выступали в смокингах, бумажных манишках и бумажных манжетах.

Отличная штука. За пенни можно купить двенадцать пар. А разницы с настоящими никакой. Я руководил этой группой четыре или пять лет, но не постоянно. Я считался боссом, но на самом деле мы все были более или менее равны.

Однажды мы сопровождали первый местный показ фильма «Царица Савская». Понятия не имели, что играть. Во время гонки на колесницах мы наяривали популярную тогда песенку «Thanks for the Buggy Ride», а когда царица Савская умирала, мы играли «Horsey, Keep Your Tail Up».

Началась вторая мировая война, у Джима была уже семья, и он забросил свою исполнительскую карьеру, хотя дома частенько садился за пианино.

– Пол никогда не проявлял интереса к моей игре, но обожал слушать музыку в наушниках, лежа в кровати. И потом вдруг, в четырнадцать лет, потребовал гитару, Не знаю, чем было вызвано это желание.

Его гитара обошлась в 15 фунтов, и поначалу Пол не мог извлечь из нее ничего вразумительного. Подумали даже, что все дело в том, что он - левша. Тогда он дернул гитару торговцу и добился, чтобы ее переделали.

– Трубу я не очень любил. Гитара же мне страшно понравилась, потому что было достаточно выучить несколько аккордов, и играй себе на здоровье, да еще и петь можно одновременно.

Как и большинство его друзей, Пол начал следить за эстрадной музыкой с двенадцати лет. Первый концерт, который он посетил, состоялся в ливерпульском театре «Эмпайр», - выступала группа Эрика Деланея. В ту пору Полу было двенадцать лет. А в четырнадцать он уже выстоял целый час в очереди, чтобы увидеть Лонни Донегана, и это вместо обеда!

– Помню, он опоздал. И для заводских девчонок написал коротенькие записочки, в которых объяснял, что они задержались по его вине.

Обычно мы топтались у дверей артистической и ждали, чтобы кто-нибудь вышел и помог нам раздобыть автограф. Однажды, я стоял в очереди, чтобы получить автограф Уи Уилли Харриса. Пол ходил также в театр «Павильон». - Там шли шоу с раздеванием. Они устраивали на сцене полный стриптиз, догола. Некоторые были ничего себе. Странно, что нас на это пропускали. Впрочем, это было всего лишь развлечение, нормальное, хоть и грязноватое.

Как и прочие, и Джон среди них. Пол испытал на себе влияние периода скиффла, а также ранних роков Билла Хейли. Но - и вновь это было похоже на путь Джона - сразил его наповал лишь Элвис Пресли.

– Это было потрясающе здорово. Если я был в плохом настроении, то ставил пластинку Элвиса и сразу же чувствовал себя великолепно, изумительно, - я не понимал, как делаются эти пластинки, просто волшебство какое-то. «All Shook Up!» Ox, до чего же здорово!

Когда у Пола появилась гитара, он стал пытаться подражать Элвису и другим знаменитостям. Лучше всего имитировал он Малыша Ричарда.

– В жизни не слыхал ничего отвратительнее, - признается Джим. - Ужас какой-то. Уши вянут. И только много лет спустя, когда в одном концерте с «Битлз» я услышал Литтл Ричарда, то понял, как превосходно подражал ему Пол.

– В ту минуту, когда он взял гитару, - говорит Майкл, - все было кончено. Он пропал для всех. У него не оставалось времени ни думать, ни есть. Он играл на гитаре в уборной, в ванной, везде.

Примерно в это же время появилась гитара у школьного приятеля Пола, Йена Джеймса, из Дингла. Йен и Пол вместе шатались теперь со своими гитарами.

Они играли, обучая один другого тому немногому, что умели.

– Мы приходили на ярмарку, - говорит Пол, - слушали самые последние мелодии на игральных автоматах и пытались их подобрать. Старались заодно подцепить каких-нибудь пташечек, но у нас ни разу ничего не вышло. Я не умею знакомиться с ходу.

И Пол, и Йен Джеймс носили совершенно одинаковые белые спортивные пиджаки в крапинку с накладными карманами, что, несомненно, явилось следствием популярности песий «A White Sports Coat». А также черные «дудочки».

– Мы разгуливали повсюду вместе, одинаково одетые, и считали себя неотразимыми. Причесывались под Тони Кертиса. Немало часов тратили, чтобы привести себя в должный вид.

Джим Маккартни пытался отговорить Пола от такой манеры одеваться, но у него ничего не получилось.

– Пол был очень хитрый, - вспоминает Майкл, - когда он покупал себе брюки, то прежде всего показывал их отцу, чтобы он воочию убедился, какие они широкие, и одобрил покупку. Потом Пол уносил их и переделывал. И если отец замечал изменения, Пол клялся на Библии, что уже показывал ему эти брюки и отец разрешил ему носить их.

– Я очень боялся, что из него получится настоящий «тедди-бой», - говорит Джим. - Мне снились страшные сны. Я снова и снова запрещал ему ходить в узких брюках. Но он добился своего. У него были длинные волосы, уже тогда. Он возвращался из парикмахерской точно такой, какой уходил, и я спрашивал: «Что, закрыто, что ли?»

Девушками Пол интересовался не меньше, чем гитарой. - Близость с женщиной я познал впервые в пятнадцать лет. Думаю, это все же рановато. В классе я испытал это первым. Она была старше и крупнее меня. Все произошло у нее дома. Она должна была присматривать за ребенком, пока мама куда-то ушла. На следующий же день я, конечно, разболтал все в школе, всем и каждому. Оказался настоящим предателем.

Пол хорошо помнит летний день 1956 года, когда Айвен сказал, что хочет сходить в приходскую церковь Уолтон повидаться с ребятами из группы, в которой он иногда выступает, хотя в тот день играть с ними не собирался. Пол сказал, что и он с удовольствием пойдет посмотреть на них, - хорошо бы еще девчонок каких-нибудь прихватить.

– Они неплохо играли, - говорит Пол. - Джон играл на гитаре - соло, как на банджо, с типичными для банджо аккордами; видно, ничего другого он не умел.

Остальные вообще ничего не понимали, бренчали как попало, и все. Они исполняли такие вещи, как «Maggie May», слегка изменив слова. Джон сам их придумал, потому что не знал настоящих.

Выступление проходило на открытом воздухе, посреди большого поля. Во время игры Джон внимательно наблюдал за слушателями. Он сказал мне потом, что в тот день впервые попытался оценить и почувствовать аудиторию, понять, как лучше стоять: например, боком к публике или лицом.

Я был, как обычно, в своем белом блейзере и черных дудочках. Правда, во время обеденного перерыва в школе я сузил их еще сильнее. Они меня так обтягивали, что все просто обмирали.

Потом я зашел в церковный холл, чтобы познакомиться с ними. Поболтал, похвастался немного. Показал им, как надо играть «Twenty Flight Rock», и напел слова. Они их не знали. Потом я исполнил им «Be Вор a Lula» - эту песенку они тоже знали с грехом пополам. Изобразил им кусочек из моего шоу «Литтл Ричард» - короче говоря, познакомил их со всем своим репертуаром. Помню, как во время моей игры один тип, от которого разило пивом, придвигался все ближе и ближе, дышал мне прямо в затылок. «Что делает этот старый пьянчуга?» - подумал я. Потом он сказал, что «Twenty Flight Rock» - его любимая вещь. И я понял, что это настоящий знаток.

Знатоком оказался Джон. Он только что выпил несколько банок пива. Ему было шестнадцать, а мне всего четырнадцать! Настоящий взрослый мужчина. Я научил его еще нескольким аккордам, которые знал. Вообще-то мне их показал Йен Джеймс. Потом я ушел. Я чувствовал, что произвел на них впечатление, они поняли, что я за птица.

Пит Шоттон, однако, не припоминает, чтобы Пол произвел на группу Джона особенно сильное впечатление. Но, начисто лишенный всякой музыкальности, Пит вряд ли был в состоянии оценить «Twenty Flight Rock» даже в самом блестящем исполнении. - Во время той первой встречи я не обратил на Пола особого внимания, - говорит Пит. - Он показался мне очень тихим, но ведь так всегда бывает, когда человек впервые встречается с группой незнакомых парней. Я не ревновал к нему, во всяком случае в тот первый раз. Он был настолько моложе! Я не видел в нем будущего соперника. Мы с Джоном были самыми близкими корешами. Я всегда дружил с ним. Только из-за того, что любил его.

Джон вспоминает, что после встречи с Полом долго думал, прежде чем на что-то решиться. Это было совершенно не похоже на него - думать вместо того, чтобы немедленно принять решение.

– Наверное, оттого, что я был раздосадован, - говорит Джон. - И это замедлило мою обычную реакцию.

«Twenty Flight Rock» в исполнении Пола жутко на меня подействовал. Он явно умел играть на гитаре. Я сказал себе: ведь он не хуже меня. До сих пор я был королем. А если я его возьму, что будет? Если брать его, - рассуждал я, - придется держать парнишку в узде.

Но он был так хорош, что взять его стоило… Да еще и вылитый Элвис! Мне он годился по всем статьям.

Примерно через неделю Пол поехал на велосипеде к Айвену по Менлов-авеню. Он катил из Аллертона мимо поля для гольфа. На обратном пути Пол встретил Пита Шоттона.

– Пит сказал, что они говорили обо мне. «Хочешь в нашу группу?» Я сказал: «О’кей, договорились».

Первое публичное выступление Пола как участника группы «Кворримен» состоялось на танцах в «Консерветив клаб» на Бродвее. Пол в этот вечер собирался исполнить собственное небольшое соло, может быть «Twenty Flight Rock», но что-то помешало этому.

После танцев Пол сыграл Джону несколько собственных мелодий. Он пытался сочинять с того времени, как начал играть на гитаре. Первая песня, которую он показал Джону в тот вечер, называлась «I Lost My Little Girl». He желая ни в чем уступать Полу, Джон немедленно стал тоже сочинять. Он уже давно начал обрабатывать и приспосабливать чужие слова и мелодии для своих целей, но собственных мелодий не сочинял, пока не появился Пол со своими. Не то чтобы первые песни Пола, да и Джона, чем-нибудь поражали. Как правило, их сочинения были довольно простыми и неоригинальными. Но когда они сошлись вместе, подначивая друг друга, их осенило вдохновение и они решили отныне сочинять песни только сами. И с того дня никогда уже не отступали от этого решения.

– Я начал развиваться в совершенно другом направлении, - говорит Пол. - Когда я узнал Джона, все изменилось. Дружба с ним стала счастьем. И хотя он был на два года старше меня, а я был совсем ребенком, мы думали обо всем одинаково.

В последующие месяцы Пол и Джон были всецело заняты тем, что узнавали друг друга. Они проводили вместе каждую свободную минуту. Вместе прогуливали школу, шли домой к Полу, пользуясь тем, что отец был на работе, ели яичницу и учили гитарные аккорды. Пол показал Джону все аккорды, которые знал. Все, чему научила Джона Джулия, владевшая банджо, оказалось совершенно бесполезным. Пол был левшой, и Джону приходилось дома заниматься перед зеркалом, чтобы приобрести правильные навыки.

Пит Шоттон почувствовал, что постепенно отходит в тень. - Мои выступления в группе вскоре прекратились, - говорит Пит. - Мы играли где-то на вечеринке. Какую-то муру. Мы с Джоном гоготали как сумасшедшие, покатывались от смеха, рассказывали анекдоты. А потом он взял мою стиральную доску и треснул ею об мою башку. Я свалился и лежал, обливаясь слезами, а вокруг шеи валялись обломки доски. Больше мне не захотелось играть в группе. Я и раньше неловко себя чувствовал, мне не нравилось стоять на виду у всех. Я стеснялся.

Айвен Вон давно уже расстался с группой, хотя продолжал дружить с Джоном дома, а с Полом в школе.

Пол все больше и больше склонялся к тому, чтобы привести в группу одного своего школьного друга. Этот парнишка примерно в то же время, что и все остальные, увлекся скиффлом, роком и Элвисом, но преуспел во всем этом больше, чем другие мальчишки. Пол подумывал о том, чтобы познакомить его с Джоном. Он был еще моложе, чем Пол, но, думал Пол, это неважно, поскольку парень очень уж хорош.

Айвен Вон пришел в раздражение. Он первым привел к Джону из «Института» Лена Гарри и Пола Маккартни. Деятельность этого рода он считал своей прерогативой. Ему не понравилось, что Пол тоже хочет кого-то привести.

Этот новый друг был не только гораздо младше, он не напускал на себя умный вид, как это делал Пол. Джордж Харрисон - так звали нового мальчика - был записной «тедди-бой». И Айвен совершенно не понимал, какой интерес он может представлять для группы «Кворримен».

5. Джордж

Джордж Харрисон - единственный из «Битлз», выросший в большой и дружной семье. Он самый младший из четырех «Битлз» и самый младший из четырех детей Харолда и Луизы Харрисон. Джордж родился 25 февраля 1943 года в доме № 12, Арнолд-Гроув, Уэйвертри, Ливерпуль.

Миссис Харрисон - плотненькая, веселая, очень приветливая и легкая на подъем женщина. Мистер Харрисон - худой, медлительный и педантичный, любил делать все с чувством, с толком, с расстановкой. Он оставил школу в четырнадцать лет и начал работать в фирме, выпускавшей катки для белья, которыми пользовались домохозяйки в дни большой стирки. Он получал 7 шиллингов и 6 пенсов в неделю за то, что на тачке развозил эти катки по домам и затаскивал их внутрь.

Юношей он хотел записаться во флот, но мать не разрешила. Его отец был убит в Монсе во время первой мировой войны, и, наверное, поэтому мать испытывала отвращение ко всем родам войск. Но она позволила ему записаться в торговый флот. С 1926 по 1936 год он прослужил стюардом в море, на линии «Уайт Стар».

С женой Луизой он познакомился в 1929 году. «Нет, уж эту историю дай рассказать мне», - заявляет она.

– Ничего смешнее вы никогда в жизни не слышали. Однажды на улице я познакомилась с ним и с какими-то другими ребятами. Один из них сказал: «Дай-ка нам твой адрес. Я завтра отправляюсь в Африку и пришлю тебе оттуда флакончик духов». Я подумала: «Что ж, флакончик духов - это флакончик духов», но Харолд выхватил мой адрес и был таков.

Его первое письмо вызвало целый переполох. На конверте красовался флаг «Уайт Стар», поэтому я сразу поняла, что письмо от него. В день, когда пришло письмо, у нас на кухне сидел глухонемой, он зашел попить. Мать всегда была очень добра к людям.

В те времена письма были большой редкостью, во всяком случае для нас. Глухонемой нагнулся и поднял мое письмо, хотя был неграмотный. Я успела увидеть, что на конверте написано «Мисс Луиза Френч», и попыталась вырвать у него письмо. Но кто-то меня опередил, и оно пошло по рукам; все, умирая от хохота над поцелуями, которые он мне посылал, прочитали его раньше меня. Пришлось прогладить письмо утюгом, чтобы разобрать, что там написано.

Бракосочетание Харолда и Луизы состоялось в Отделе регистрации гражданских актов 20 марта 1930 года. Так как невеста была католичкой, а жених - нет, они не могли обвенчаться в церкви. Ее отец приехал из Вексфорда, Ирландия, и поначалу писал свое имя на ирландский манер, через «Ф». Он был ростом в шесть футов два дюйма и одно время работал комиссионером в «Нью-Брайтон Тауэр», а потом фонарщиком.

– Когда он ушел на первую мировую войну, моя мама стала фонарщицей. Однажды она забралась на высокий фонарь, а кто-то случайно отодвинул стремянку. Она повисла на руках, держась за перекладину, но не удержалась и упала. В это время она была на восьмом месяце беременности. Но ребенок родился замечательный. Весом в девять фунтов.

После свадьбы Харолд и Луиза поселились в доме № 12 по Арнолд-Гроув и прожили там восемнадцать лет. Это был стандартный двухэтажный домик, с двумя комнатушками на каждом этаже, который обходился в 10 шиллингов в неделю. Всего несколько миль отделяли его от тех мест, где жили Джон Леннон и Пол Маккартни. Харолд продолжал служить в торговом флоте, а Луиза работала в зеленной лавке; она оставила работу незадолго до рождения своего первого ребенка - Луизы - в 1931 году. Вскоре после этого Харолд решил уйти из торгового флота - ему эта работа и без того уже осточертела, но в основном его решение было продиктовано желанием почаще видеть детей.

– Я был в ту пору стюардом первого класса и получал 7 фунтов в месяц. 25 шиллингов из этой суммы я каждую неделю посылал домой, жене. Мне никогда не хватало денег, даже когда у нас на борту оказывались представители «голубой крови» - так мы называли денежных тузов, отваливавших щедрые чаевые во время больших круизов. В свободное время я работал парикмахером. Хотелось накопить деньжат, чтобы спокойно списаться на берег и поискать работу.

– В письмах он жаловался на тяжелую жизнь, - говорит миссис Харрисон. - Мол, не успеет он перед сном снять брюки и повесить их на веревку, как уже снова надо их надевать, хотя они еще качаются.

Харолд списался на берег в 1936 году. Во время депрессии. В течение пятнадцати месяцев он жил на пособие.

– С двумя детьми мне разрешили получать 23 шиллинга в неделю. Из них я должен был отдавать 10 шиллингов за квартиру, а на остальное надо было всех прокормить и заплатить за уголь.

В 1937 году ему удалось устроиться кондуктором в автобусе, а в 1938 году он стал водителем. В 1940 году родился их третий ребенок, Питер, а в 1943-м появился на свет Джордж, четвертый ребенок и третий сын.

– Я захотел взглянуть на него в самый первый день, - говорит мистер Харрисон. - Ну и дела! Я просто обалдел. Копия меня в миниатюре. Нет, подумал я, такого не бывает, не можем же мы быть так похожи - я, да и только.

– Джордж всегда был очень самостоятельным, - говорит миссис Харрисон, - он не признавал никакой помощи. Посылая его в мясную лавку, мы передавали с ним коротенькую записочку для миссис Квирк, но он выбрасывал ее, едва выйдя за дверь. Бывало, миссис Квирк увидит его рожицу над прилавком и спросит: «Ты принес записочку?» «А мне она ни к чему, - ответит Джордж, - пожалуйста, дайте мне три четверти фунта самой лучшей свиной колбасы». Ему было тогда немногим больше двух с половиной лет. Все соседи его прекрасно знали.

Им с большим трудом удалось добиться, чтобы Джорджа приняли в начальную школу. Нарастал послевоенный демографический взрыв. Школы были переполнены.

– Я попыталась устроить его в католическую школу, ведь он был крещен католиком. Но мне ответили, что раньше шести лет его не примут. Я не стала ждать; он был такой умный и развитой, что я все-таки послала его в обычную начальную школу.

Ею оказалась школа в Довдейле. Та самая, в которой уже учился Джон Леннон. Он был на два с половиной года старше Джорджа и опережал его на три класса. Они не знали друг друга. Но в одном классе с Джоном учился брат Джорджа, Питер, и знаменитый впоследствии ливерпульский комик Джимми Тарбук.

– Помню, как в первый день вела его в школу по Пенни-лейн, - рассказывает Луиза Харрисон. - С самого начала Джордж захотел оставаться обедать в школе. На следующий день, когда я снимала с вешалки свое пальто, он сказал: «Пожалуйста, не провожай меня!» «Почему?» - спросила я. «Потому что, - ответил Джордж, - я не хочу, чтобы ты была как те мамаши, которые судачат у ворот». Он всегда терпеть не мог любопытных матерей. Ненавидел соседей, перемывавших всем косточки, чуть что распускавших слухи.

Однажды - это одно из самых ранних воспоминаний Джорджа - он вместе с братьями Питером и Харолдом отправился покупать живых цыплят по 6 пенсов за штуку.

– Мы принесли их домой. Мой и Харолда оба сдохли, - рассказывает Джордж, - а цыпленок Питера все рос и рос на заднем дворе. Он стал огромным и злобным. Все люди настолько его боялись, что заходили только через парадный вход, а с черного - ни за что. Мы съели его на Рождество. Пришел парень и свернул ему шею. Помню, как он висел вниз головой, на веревке.

Джорджу было шесть, когда они переехали из Уэйвертри в муниципальный дом в Спике.

– Дом был очень симпатичный, современный. После типового домишки, как две капли воды похожего на соседний, он показался мне мечтой жизни, - говорит Джордж. - В этом новом доме можно было из коридора попасть в гостиную, потом в кухню, потом опять в коридор и вновь в гостиную. В первый день я только и делал, что бегал кругами по этому маршруту.

Дом № 25, Аптон-Грин, Спик. Родители встали в очередь на жилье восемнадцать лет назад, когда Луиза была еще крошкой.

– Дом был совершенно новый, - говорит миссис Харрисон. - Но я возненавидела его с первой минуты. Взять, например, садик! Мы вложили в него столько сил, ухаживали за ним, старались, чтобы он был аккуратным, а соседские хулиганы камня на камне не оставляли от всех наших трудов. По ночам крали цветы. Район-то был трущобный - муниципальные власти нарочно поселили здесь вместе хорошие и плохие семьи, надеясь, что хорошие повлияют на плохие. Джордж неплохо успевал в начальной школе.

– После экзамена, - рассказывает Джордж, - учитель спросил, кто, по нашему мнению, сдал экзамен успешно. Поднялась только одна рука. Это был коротышка толстячок, от которого ужасно смердило. Честно говоря, печальная получилась история. Он умудрился оказаться единственным, кто провалился.

Учителя завели привычку в виде наказания сажать тебя рядом с такими вот вонючками. И эти несчастные очень страдали. Все учителя такие. Чем сильнее зажаты в тиски они сами, тем больше вымещают свои неприятности и беды на детях. Они все неучи. Я всегда так считал. И только из-за того, что они старше и в морщинах, тебе положено считать, что они все знают.

Джордж поступил в ливерпульский «Институт» в 1954 году. Пол Маккартни уже учился там, опережая Джорджа на год. Джон Леннон четвертый год занимался в школе «Кворри Бэнк».

– Я покидал «Довдейл» с сожалением. Директор, Поп Эванс, сказал нам, что мы, конечно, чувствуем себя теперь большими и умными мальчиками, но в следующей школе мы снова станем малышами. Что за бессмыслица! Потратить столько сил, чтобы стать большим, и все напрасно!

В первый же день в «Институте» Тони Уоркман прыгнул из-за двери мне на спину и сказал: «Ну что, пацан, драться хочешь?»

Некоторое время Джордж чувствовал себя выбитым из колеи и никому не нужным. Он все же пытался выполнять домашние задания и прижиться, но в конце концов совершенно разочаровался и потерял всякий интерес к школе.

– Я не выносил, чтобы мне диктовали. Какой-нибудь шизик, только что кончивший колледж для учителей, гнусавил дурацкий текст, и считалось, что я обязан его записать. Я бы все равно потом ничего не понял. Но они не заморочили мне голову. Дурачье.

Самое худшее начинается, когда ты потихоньку растешь, а они берут тебя за глотку и насильно заставляют стать частью общества, как они выражаются. Они изо всех сил стараются изменить чистый детский образ мыслей и навязать вместо него свои фальшивые иллюзии. Все это до крайности меня раздражало. Я пытался остаться самим собой. Они же хотели превратить всех в стройные ряды маленьких лакеев.

В «Институте» Джордж с самого начала пользовался репутацией изрядного пижона. Майкл Маккартни, брат Пола, был на год моложе его. Он помнит, что Джордж начал ходить с длинными волосами, когда это и в голову никому не приходило.

Бунт Джона Леннона выражался в разного рода пакостях и постоянных драках, Джордж протестовал своим внешним видом, одеждой, что выводило из себя учителей ничуть не меньше.

Но одна из причин, почему Джордж ходил с длинными волосами, заключалась в том, что он терпеть не мог стричься. Чтобы сэкономить деньги, отец продолжал стричь всю свою семью сам, как во флоте. К этому времени ножницы его стали ржавыми и тупыми.

– Им было очень больно, - вспоминает миссис Харрисон, - и они ненавидели стрижку.

– Да, пожалуй, ножницы малость притупились, - признается мистер Харрисон.

– Притупились?! Ты шутишь, милый. Хорошенькое дело, притупились… - возмущается миссис Харрисон.

– Джордж ходил в школу, нацепив школьную кепку на самую макушку, еле прикрывая ею копну волос, - говорит миссис Харрисон. - И в очень узких брюках. Тайком от меня он садился за швейную машинку и суживал брюки. Однажды я купила ему отличные брюки, и он первым делом сузил их. Узнав об этом, отец велел немедленно распороть швы обратно. «Не могу, папа, - сказал Джордж, - я уже отрезал лишнее». У него на все был готов ответ. Однажды он отправился в школу, надев под школьный пиджак желтый канареечный жилет, принадлежавший его брату Харри. Но Джорджу казалось, что он выглядит в нем потрясающе.

– У меня не было денег, и кричащей одеждой я стремился хоть чем-то выделиться, это был своего рода бунт. Авторитеты ничего не значили для меня. Никто не может научить жизни. Надо самому проделать весь путь испытаний и ошибок. Мне всегда удавалось остаться самим собой. Не знаю, как я научился этому, но у меня получалось. Они не сумели сломить меня. Оглядываясь назад, я радуюсь этому.

В течение первых трех лет он то и дело попадал в какие-то переделки. «Харрисон, Келли и Уоркман, встаньте и выйдите вон!» - эта фраза была у меня на слуху постоянно. Если же не «вон», то в угол», - говорит Джордж.

Когда наступила мода на остроносые туфли, Джордж заимел громадную пару из синей замши.

– Один из учителей. Неженка Смит, все время приставал ко мне по поводу этих туфель. Мы прозвали его Неженкой, потому что он всегда был очень изящно одет. Он сказал: «Харрисон, это не школьная обувь!» Я хотел спросить его, а что такое школьная обувь, но не стал.

Настоящее имя Неженки Смита - Алфред Смит, это был брат дяди Джона Леннона - Джорджа.

– Я чуть в обморок не упал, когда узнал об этом много лет спустя от Джона.

К концу четвертого года пребывания в «Институте» Джордж стал поспокойнее и реже попадал во всякие истории.

– Я научился держать язык за зубами. С несколькими учителями у меня существовала взаимная договоренность. Они позволяли мне садиться на последнюю парту и там мирно спать, потому что таким образом я не баламутил весь класс. Если даже день был теплый и солнечный, все равно неудержимо клонило в сон под околесицу, которую плел какой-нибудь старикан. Часто я просыпался без четверти пять и обнаруживал, что все уже ушли домой.

Харри, старший брат Джорджа, к этому времени уже окончил школу и стал работать помощником слесаря. Лу, его сестра, училась в колледже, а Питер готовился стать столяром.

Харолд, отец Джорджа, продолжал водить автобус и активно участвовал в профсоюзной деятельности. Он буквально пропадал на Финч-лейн, где находился центр Ливерпульской корпорации водителей и кондукторов. В 50-е годы он более или менее постоянно проводил там субботние встречи, принимая гостей.

– На наших глазах началась карьера комика Кена Додда. Мы видели его в клубе, где он перехватывал рюмочку, - он был очень смешной, но боялся сцены. Наконец он согласился выступить. У него был номер «Дорога в Манделей» - он выступал в шортах и колониальной шляпе. Можно было умереть от смеха. По-моему, сейчас он и вполовину не такой смешной, как тогда.

Харолд Харрисон был доволен, что Джордж, как казалось ему, нормально учится. Единственный из трех его сыновей, он ходил в среднюю школу, и Харолд надеялся, что Джордж выйдет в люди. Старательный, добросовестный профсоюзный деятель, он мечтал о большом будущем Джорджа, уверенный, что своей работой дает ему такой шанс. Так же, как тетя Джона - Мими и отец Пола - Джим, он считал образование единственным путем не только к успешному продвижению в жизни, но и к уважению в обществе. Большинство родителей жаждет, чтобы их дети получили хорошую работу, которая надежно обеспечила бы их жизнь. Но это особенно характерно для людей поколения Харолда Харрисона, который на своей шкуре испытал, что такое депрессия 30-х годов, когда он остался без работы на долгие годы и должен был содержать семью на пособие для безработных.

Индивидуализм и отрицание всяких авторитетов Джордж, видимо, унаследовал не от отца. Тяжелые времена, которые выпали на долю Харолда, особенно в молодости, выработали в нем жажду устойчивости, надежности существования. Но мать всегда была союзницей Джорджа. Она хотела, чтобы все ее дети были счастливы. Ей было совершенно все равно, чем они увлекаются, лишь бы им это нравилось.

И даже когда Джордж начал интересоваться черт те чем, во всяком случае чем-то бессмысленным и уж наверняка не ведущим ни к уважению в обществе, ни к обеспеченности, мать поддержала его.

Миссис Харрисон оказалась не только веселой и легкой на подъем. На свой манер, она, в отличие от всех родителей «Битлз», по-настоящему любила жизнь во всей ее полноте.

6. Джордж и «Кворримен»

Миссис Харрисон всегда была любительницей попеть и потанцевать. Вместе со своим мужем она почти десять лет вела класс бальных танцев в клубе водителей и кондукторов на Финч-лейн.

Ребенком Джордж не выказывал ни малейшего интереса к музыке, во всяком случае насколько помнят его родители. «Но он всегда с удовольствием соглашался показать свой спектакль, если его об этом просили, - говорит миссис Харрисон. - Он прятался за спинку стула и устраивал кукольный театр».

И только когда Джорджу вот-вот должно было исполниться четырнадцать, он вдруг стал, приходя домой, на всех клочках бумаги рисовать гитары.

– Однажды он сказал мне: «Тут у одного парня, в школе, есть гитара, за которую он заплатил 5 фунтов, но он уступит мне ее за 3. Купишь?» Я сказала: «Конечно, сынок, если ты хочешь». В тот момент у меня была кое-какая работенка, я снова пошла в зеленную лавку, как до замужества.

Первое сильное музыкальное впечатление произвел на Джорджа Лонни Донеган.

– Я и раньше уже знал некоторых поп-певцов, таких, как Фрэнки Лейн и Джонни Рей, но они меня мало трогали. Может быть, не дорос еще. А вот Лонни Донеган и скиффл - это было по мне.

Первую гитару, которую мать купила ему за 3 фунта, он вскоре забросил, и она провалялась в шкафу, никому не нужная, три месяца.

– Там был винт, которым дека прикреплялась к корпусу, - вспоминает Джордж. - Когда я начал учиться, я снял деку, а потом не смог приделать ее обратно. Поэтому и засунул гитару в шкаф. В один прекрасный день я снова вспомнил о ней и уговорил Пита починить гитару.

– Джордж хотел научиться играть сам, - говорит миссис Харрисон, - но не сумел. «У меня никогда ничего не выйдет», - говорил он. «Выйдет, сынок, выйдет, имей терпение». И он не бросал, брался за гитару снова и снова, так что даже кровь из пальцев шла. «Выйдет, сынок, выйдет», - повторяла я Джорджу.

Он занимался до двух или трех часов ночи, а я сидела и слушала. И каждый раз, когда он говорил мне: «У меня никогда ничего не выйдет», я ему отвечала: «Ты добьешься, сынок, добьешься».

Честно говоря, даже не понимаю, почему я так его поддерживала. Наверное, потому что он хотел и этого было для меня достаточно. Должно быть, я крепко запомнила, как много всего хотела в детстве и как никто никогда не поощрял меня.

Поэтому, когда к Джорджу пришло это увлечение, я помогала ему изо всех сил. Наконец он продвинулся настолько, что я уже ничего в этом не понимала. «Ма, ты правда ничего не понимаешь в гитаре?» - спросил он меня однажды. Я ответила: «Нет, не понимаю, но ты продолжай учиться. Я уверена, что ты добьешься своего». Он сказал: «Нет, я не в этом смысле. Мне нужна новая гитара, лучше. Эта больше похожа на губную гармошку. Есть ноты, которые невозможно взять, потому что их попросту нет на ней, как на некоторых губных гармошках». Такие вот дела с этой гитарой за 3 фунта.

Я сказала: «Конечно, я помогу тебе купить новую». Новая гитара стоила 30 фунтов. Кажется, электрическая.

Пит тоже взялся за гитару. Помнится, первым получил гитару именно он. Купил за 5 шиллингов сломанную, склеил ее, собрал, натянул струны, и получилось прекрасно.

– Мать действительно поддерживала меня, - говорит Джордж. - Главное, никогда ни от чего не отговаривала. Я мог заниматься, чем хочу. И отец тоже. Это было самое ценное в них. Когда детям ставят палки в колеса, они все равно рано или поздно своего добиваются, так уж лучше не мешать им. Родители позволяли мне поздно приходить и даже выпить, если мне хотелось. В результате я покончил с ночными бдениями и выпивкой, как раз когда все начали этим заниматься. Наверное, я потому и не выношу спиртного, что прошел через это в десять лет.

– Однажды Джордж пришел домой, - вспоминает миссис Харрисон, - и заявил, что договорился о прослушивании в Клубе Британского легиона, в Спике. «Ты с ума сошел, ты ведь даже еще не пробовал играть в группе», - сказала я ему. Но он ответил: «Не беспокойся, справлюсь и с группой».

Для своего звездного часа в Спике Джордж подобрал такой состав: две гитары (его брат Питер и их приятель Артур Келли), жестянки из-под чая и губная гармошка. Сам Джордж играл на гитаре. Они ушли через черный ход, крадучись вдоль изгороди позади дома. Джордж не хотел, чтобы любопытные соседи пронюхали об их намерениях.

Когда они пришли в зал, обнаружилось, что настоящих артистов еще нет. Им пришлось идти прямиком на сцену и играть век, ночь напролет, потому что профессиональные музыканты так и не появились.

– Они вернулись домой взбудораженные, перекрикивали друг друга, - рассказывает миссис Харрисон. - Сперва я просто не могла понять, что же произошло. Потом они показали мне те 10 шиллингов, которые каждый из них заработал. Первое профессиональное выступление. Тот, что играл на чайной жестянке, выглядел плачевно, с окровавленными от игры пальцами, залитым кровью «инструментом». После этой ночи они назвали свою группу «Ребелз» [«Rebels» - «Бунтари» (англ.)]. Написали это название красными буквами.

У Джорджа не было группы, в которой он играл постоянно. Он переходил из одной в другую, до тех пор пока благодаря Полу не стал участником группы «Кворримен».

Он первым подошел к Полу познакомиться вскоре после того, как начал учиться в «Институте». Они ездили вместе в автобусе, Джордж помнит день, когда мать Пола заплатила в автобусе за них обоих. Когда наступили времена скиффла, у каждого из них была гитара, и они стали закадычными друзьями.

– Как-то вечером Пол зашел ко мне домой, чтобы взглянуть на мой самоучитель игры на гитаре, в котором я ровно ничего не понимал. Гитара все еще валялась в шкафу. Мы освоили по самоучителю пару аккордов и умудрились выучить песню «Don’t You Rock Me Daddy» - обошлись двумя аккордами. Мы с Полом играли для себя, не участвовали в группах, слушали друг друга и перенимали у ребят все, что те умели делать лучше нас.

Джордж с Полом стали проводить вместе все свободное время, не расставаясь и на каникулах. Это началось задолго до того, как Пол познакомился с Джоном и группой «Кворримен».

Пол уже играл с «Кворримен», прежде чем к ним присоединился Джордж; это было, наверное, не раньше 1958 года, точной даты никто, конечно, не помнит. Но Джордж далеко не сразу стал постоянным участником группы. Он все-таки был еще очень молод, хотя играл на гитаре все лучше и лучше, и поэтому его часто приглашали на вечера.

– Впервые я увидел группу «Кворримен», когда они выступали в «Уилсон-холл» в Гарстоне. Пол играл с ними и сказал, что мне можно прийти послушать. Я бы все равно пошел, чтобы убить время и заодно посмотреть, не смогу ли я присоединиться к какойнибудь группе.

Пол познакомил меня с Джоном. В другой группе выступал в тот же вечер один гитарист, Эдди Клэйтон. Потрясающий. Джон сказал, что если я играю так, как он, то пожалуйста, милости просим. Я исполнил им «Raunchy», и Джон разрешил мне играть с ними. «Raunchy» был моим коронным номером. Например, мы ехали куда-нибудь на втором этаже автобуса, и Джон кричал: «Джордж, давай «Raunchy»!»

– Но Джордж никогда не был доволен собой, - говорит миссис Харрисон. - Он все время рассказывал мне, что другие играют в сто раз лучше, чем он. А я ему говорила, что и у него получится так, если будет вкалывать.

Джон вспоминает, что не сразу пригласил Джорджа в группу только из-за того, что тот был слишком мал. - Это уж чересчур. Джордж был совсем маленьким. Я и слышать о нем не хотел сначала. Пацан и пацан. Однажды он пригласил меня в кино, но я сделал вид, что занят. Я не принимал его всерьез, пока не узнал поближе.

Мими всегда отмечала, что у Джорджа такой типичный ливерпульский говорок. «Тебя ведь всегда тянет к вульгарным типам, не правда ли, Джон?» - говорила она.

– Мы пригласили Джорджа участвовать в нашей группе, потому что он владел гитарой гораздо лучше нас всех. Мы многому у него научились. И каждый раз, узнавая новую гармонию, сочиняли песню, построенную на ней. Мы прогуливали школу и просиживали у Джорджа до вечера. На вид он был гораздо младше Пола, а Пол со своим детским личиком выглядел лет на десять.

Джордж говорит, что специально не отходил от Джона, постоянно вертелся около него. В это время Джон собирался поступать в Художественный колледж, хотя, несмотря на все усилия Мими, по-прежнему напускал на себя нарочито агрессивный вид эдакого работяги.

– Джон произвел на меня сильное впечатление, - говорит Джордж, - более сильное, чем Пол. Я влюбился в его джинсы, фиолетовые рубашки и баки. Вообще все ребята из Художественного колледжа мне понравились. Джон ехидничал, язвил, все время подкалывал, но я не обращал внимания или платил ему тем же, и это срабатывало.

– Во встрече с Полом, - говорит Джон, - не было ничего особенного. Никакого обожания, ничего такого. Мы просто подошли друг другу. Так оно и пошло. И все получалось. Теперь же нас стало трое, мы думали обо всем одинаково.

В группе «Кворримен» появлялись и другие участники, они приходили и уходили - одни не могли выдержать характер Джона, другим становилось скучно. Троица из «Кворримен» нуждалась в партнерах, потому что три гитары даже в те времена - это было слишком мало для того, чтобы составить группу. Им до зарезу нужен был ударник, но даже самые неспособные, а уж сколько их перебывало, не оставались с ними.

Постепенно группа «Кворримен» выходила за рамки скиффла. Стиральные доски и жестянки из-под чая - это уже выглядело несерьезно. Все они предпочитали рок-н-ролл, преклонялись перед Элвисом и подделывались именно под его стиль. Слушая радио, старались подобрать точно такие же аккорды, корпели над этим дома часами.

Джон - глава группы - добывал приглашения от разного рода менеджеров, которые неплохо наживались на всеобщем помешательстве, царившем вокруг рок-н-ролла. Однако получать регулярные приглашения было совсем нелегко. Групп развелось великое множество, и большинство из них играли куда лучше, чем «Кворримен».

Зато теперь к их услугам были два дома: один - Джорджа, куда можно было приходить когда угодно, и другой - Пола, предпочтительно в отсутствие отца. Они получили возможность заниматься, писать музыку, рисовать или валять дурака. Мими, естественно, не могла допустить, чтобы порог ее дома переступили какие-то «тедди».

– Иногда Пол подъезжал на велосипеде к нашим дверям, - рассказывает Мими. - Он прислонял велосипед к забору, смотрел на меня своими телячьими глазами и спрашивал: «Здравствуйте, Мими! Можно мне зайти?» «Ни в коем случае», - отвечала я.

Джорджем Мими тоже отнюдь не увлеклась. - Джон все уши мне прожужжал со своим Джорджем, какой это славный мальчик, как он мне понравится. Чего только он не делал, чтобы Джордж произвел на меня хорошее впечатление. «Он для тебя последнюю рубашку снимет», - говорил Джон. Наконец я сказала, чтобы он привел его к нам. Он явился с мальчишкой, подстриженным ежиком и одетым в розовую рубашку. Ну знаете ли! Может быть, я несколько старомодна, но школьник не должен так одеваться! Пока Джону не исполнилось шестнадцати, он ходил только в форме.

Так что в основном ребята занимались у Джорджа на Аптон-Грин. Однажды Харрисоны пришли домой и обнаружили на Джордже такие узкие джинсы, каких еще не видывали.

– Харолд онемел, - вспоминает миссис Харрисон. - Когда он увидел эти джинсы, он просто полез на стену. Джордж сказал, что джинсы ему подарил Джон. Потом он вскочил и стал выкидывать разные коленца. «Как же я буду танцевать без узких джинсов?» - спросил он, продолжая выделывать балетные па. В конце концов мы расхохотались. Джордж никогда не грубил нам, но всегда мог обвести нас вокруг пальца.

Миссис Харрисон была на кухне, когда Джордж впервые привел в дом Джона Леннона. «Это Джон!» - крикнул Джордж. «Здравствуйте, миссис Харрисон», - сказал Джон и подошел пожать мне руку. Не понимаю, что потом произошло, но Джон почему-то упал и, падая, свалился на меня, и мы оба оказались при этом на диване. В это время вошел отец. Посмотрели бы вы на его лицо, когда он увидел верхом на мне Джона! «Что здесь происходит, черт подери?!» «О’кей, папа!- сказал Джордж. - Все в порядке. Это Джон».

– Джон всегда был немного сумасшедший. И никогда не унывал, точно так же, как и я.

7. В художественном колледже

Джон приступил к занятиям в Художественном колледже осенью 1957 года. Он появился там в немыслимо тесных джинсах и длиннейшей черной куртке. Бдительность Мими он обманывал таким образом: поверх джинсов Джон нацеплял обыкновенные старые брюки, а на автобусной остановке, оказавшись на безопасном расстоянии от дома, скидывал их и оставался в джинсах.

– В Художественном колледже все принимали меня поначалу за «тедди». Со временем я стал одеваться несколько скромнее, но все равно под «тедди», ходил в дудочках и в черном. Артур Баллард, один из лекторов, сказал, что мне следовало бы несколько изменить внешний вид и не носить такие вызывающе узкие джинсы. Артур Баллард был добрым, и если меня не выгнали, то только благодаря его заступничеству. На самом деле я был не «тедди», а рокер. «Тедди» я только притворялся. Доведись мне встретить настоящего Тедди, с цепями и с его шайкой, я бы со страха наделал в штаны. Я стал очень самоуверенным и постепенно вообще перестал обращать внимание на Мими. Пропадал целыми днями. Носил что хотел. Вечно приставал к Полу, чтобы и он плюнул на своего отца и надевал, что ему нравится. Я никогда не любил работать. Рисовать, делать иллюстрации - это все-таки интереснее. Но моей специальностью оказались шрифты. Я что-то там такое пропустил, и они засунули меня в этот поток. Весь класс состоял из вонючих аккуратистов. Мне так же хотелось заниматься шрифтами, как прыгать с парашютом. Ясно, что все экзамены я завалил. Я не уходил оттуда только потому, что работать было еще хуже; уж лучше просиживать штаны в колледже, чем каждый день вкалывать на работе. Однако мне всегда казалось, что я выкарабкаюсь. Были моменты сомнений, но я чувствовал, что все это до поры до времени. Что-то должно произойти. Когда Мими выбрасывала мои рисунки или стихи, я говорил: «Ты пожалеешь об этом, когда я стану знаменитым». И я в это верил. На самом деле я не знал точно, кем хочу стать, но в финале я видел себя не иначе как эдаким чудаковатым миллионером. Я фантазировал, как женюсь на миллионерше и сбудутся мои заветные желания. Во что бы то ни стало сделаться миллионером! Если не получится честным путем, значит - бесчестным. Я был готов к этому - ведь ясно, что никто не собирался отвалить миллион за мои картины. Но мне не хватило смелости стать преступником. Я был слишком большим трусом для этого. Я бы никогда ни на что не осмелился. Вообще-то мы с одним парнем собирались обокрасть магазин, хотели сделать это продуманно, а не хватать с прилавка что попало; ночью мы наблюдали за магазином, изучали обстановку, но так и не решились ограбить его.

Джулия, с которой Джон проводил все больше и больше времени, по-прежнему одобряла его образ жизни. Она фактически вытеснила Мими. Он доверял ей. Джулия говорила с ним на одном языке, любила и ненавидела те же вещи и тех же людей, что и Джон.

– В тот уик-энд я как раз был в доме Джулии и Дергунчика, - говорит Джон. - В дверях показался легавый и сказал, что произошла автомобильная катастрофа. Все шло точно как в кино. Спрашивал меня, являюсь ли я ее сыном и все прочее. А потом он выложил нам, зачем пришел, и мы оцепенели. Это было самое страшное, что случилось со мной за всю мою жизнь. За какие-то несколько лет мы с Джулией так сблизились… Мы понимали друг друга. Она была самая лучшая на свете. Я думал: черт, черт, черт! Все к чертовой матери! дольше я ни перед кем не отвечаю. Дергунчику было еще хуже, чем мне. Потом он спросил: «Кто же теперь будет смотреть за детьми?» И я возненавидел его. Проклятый эгоист. Мы приехали на такси в больницу «Сефтон Дженерал», она лежала там мертвая. Я не хотел на нее смотреть. Всю дорогу я истерически бормотал что-то водителю такси, нес какую-то чушь, и он в ответ время от времени кивал мне. Я отказался смотреть на нее. А Дергунчик пошел. Вернулся сам не свой.

Джулия умерла 15 июля 1958 года. Катастрофа произошла рядом с домом Мими.

– Я всегда провожала ее до автобусной остановки, - рассказывала Мими. - Но в этот вечер она ушла рано, примерно без двадцати десять. Одна. И буквально через минуту раздался дикий скрежет. Я выскочила из дома, она была уже мертва. Машина сбила ее прямо у моего крыльца. В семье никто точно не знает места, где это произошло, - я никому не говорю. Они проходят мимо него каждый божий день, им было бы слишком больно это сознавать. Для меня Джулия не умерла. Я никогда не была ни на ее могиле, ни на могиле матери. Они обе живы для меня. Я так любила их. У Джулии была красивая душа.

– Смерть Джулии наверняка была страшной трагедией для Джона, - говорит Пит Шоттон. - Но он ни разу этого не показал. Как вовремя порки - учителя секли его, а Джон хранил полную невозмутимость. Никогда не проявлял свои чувства открыто.

Все друзья Джона тотчас узнали о катастрофе. Его приятель Найджел Уалли последним говорил с Джулией. Он встретил ее, когда она вышла из дома Мими и хотела перейти улицу к автобусной остановке.

– Джон никогда не заговаривал о Джулии, ни с кем не делился, - продолжает Пит. - Но он вымещал свои чувства на девушках. Помню, как одна из них кричала ему: «Не смей срывать на мне свою злость, я не виновата, что твоя мать умерла».

Мать Джорджа, миссис Харрисон, помнит, как тяжело Джон переживал смерть Джулии. Ребята продолжали заниматься в их гостеприимном доме, где всегда находили поддержку.

– Вечером я дала им фасоль и тосты. Это было за несколько месяцев до смерти матери Джона, - он только начинал сближаться с ней. Я услышала, как он сказал Полу: «Просто не понимаю, как ты можешь сидеть здесь как ни в чем не бывало, когда у тебя умерла мать. Если бы со мной случилось такое, я бы с ума сошел». Когда умерла мать Джона, он не сошел с ума. Но совершенно перестал бывать у нас. Я погнала к нему Джорджа, чтобы тот заставил его снова начать заниматься и не давал ему сидеть дома и предаваться отчаянию. Вместе они много чего испытали и всегда помогали друг другу, даже в те далекие ранние годы. Джордж безумно боялся, что теперь умру я. Он не спускал с меня глаз. Я сказала ему, чтобы он не дурил. Я вовсе не собираюсь умирать.

Смерть Джулии сблизила Джона с Полом. У них было теперь общее горе. Но студенты Художественного колледжа говорят, что смерть матери ожесточила Джона, он совсем не считался ни с чьими чувствами, шутки его стали еще более безжалостными.

Телма Пиклз, одна из многочисленных знакомых девушек Джона, рассказывала, что большинство из них поражались ему, его отношению к жизни, говорили, что никогда не встречали больше таких людей, как Джон.

– У Джона всегда не было денег, - говорит Телма, - настоящий бродяга, вечно клянчил у всех взаймы, заставлял покупать ему жареную картошку, выпивку, выпрашивал курево. Наверное, и по сей день многим должен. Но он обладал такой магнетической силой, что всегда мог выпросить деньги. Был совершенно бешеный, говорил людям непереносимые вещи. Он мог проявить невероятную жестокость. Мог подойти на улице к каким-нибудь старикам и до смерти напугать их диким криком. Если он видел инвалида или урода, то отпускал громкие замечания вроде, например, таких: «Некоторые пойдут на что угодно, лишь бы не загреметь в армию». Он любил рисовать страшные картины. Мне, правда, они казались потрясающими. Например, женщин, склонившихся над детьми и любующихся ими. Дети же были уродцами со страшными лицами. Это было очень жестоко. В день, когда умер папа римский, он нарисовал на него несколько совершенно чудовищных карикатур. Вот папа, схватившись за ворота, стоит у колонн при входе в рай, он пытается туда проникнуть, а под карикатурой подпись: «Но это же я, папа римский».

Джон никого не уважал, - продолжает Телма, - но его всегда окружали поклонники. Одна девушка была безумно влюблена в него, все время плакала. У него были комплексы. Он стеснялся своих очков и ни за что не хотел их носить. Даже в кино. Однажды мы пошли на фильм с Элвисом, он и тогда не надел очки. В этом фильме показывали неприличную рекламу нейлоновых чулок, Джон ничего не разглядел, и мне пришлось потом все ему пересказывать. Я никогда не относилась серьезно к его музыке. Он сообщал, что написал новую мелодию, и это было для меня истинным чудом - просто оттого, что кто-то может сочинять. Но оценить, насколько его музыка хороша, я не могла. То, что люди способны сочинять мелодии, - это и есть самое невероятное. Я понимала, что он может стать знаменитым, но понятия не имела как. Он был ни на кого не похож, отличался абсолютным своеобразием. Кем он должен стать, чтобы прославиться? Может быть, комическим актером?

Джон в основном подтверждает рассказ Телмы. Но его собственные воспоминания совершенно сухи и лаконичны, ни ностальгии, ни юмора в них не сыщешь. Так было, и все тут. «Так как у меня в колледже денег не было, я должен был или одалживать, или воровать», - говорит он. Мими рассказывает, что выдавала ему на карманные расходы 30 шиллингов в неделю, и не может понять, на что он их тратил.

– Я все время тянул монеты из таких собачонок, как Телма. Конечно, у меня был жестокий юмор. Это началось еще в школе. Однажды мы возвращались из школы и успели пропустить несколько стаканчиков. В Ливерпуле полным-полно каких-то уродов. Например, эти лилипуты, которые продают газеты. Вообще-то я никогда не обращал на них никакого внимания, но в тот день они чудились мне повсюду. И это так нас смешило, что мы просто не могли остановиться - все хохотали и хохотали. Наверное, таким образом мы скрывали свои чувства. Я бы никогда не причинил боль калеке. Просто такие у нас были шутки, такие привычки.

В колледже Джон познакомился еще с двумя студентами. Стюарт Сатклиф учился на одном курсе с Джоном, но в отличие от него подавал большие надежды как художник. Очень изящный, худощавый, артистичный, нервный, со взглядами ярого индивидуалиста. Они с Джоном быстро стали друзьями. Стюарт восхищался манерой Джона одеваться, вести себя, атмосферой, которую Джон создавал: настоящая сильная личность, подавлявшая свое окружение. В свою очередь Джон отдавал должное знаниям и художественной интуиции Стюарта.

Стюарт не умел играть ни на одном инструменте и мало что знал о поп-музыке, но был совершенно потрясен, услышав, как Джон и его группа играют во время обеденных перерывов в Художественном колледже. Он всегда говорил, что они играют великолепно, еще в ту пору, когда их манера не производила ни на кого ни малейшего впечатления. Пожалуй, Джордж и Пол немножко ревновали к Стюарту и его влиянию на Джона, хотя Джон никому не показывал, насколько восхищается Стюартом. Джон непрерывно нападал на Стюарта и всячески пытался задеть его. Пол не отставал от Джона и тоже поддевал Стюарта, хотя искусство живо интересовало его и, подобно Джону, он почерпнул у Стюарта множество новых идей - и чувство современности.

В Художественном колледже Джон сблизился и с Синтией Пауэлл, ставшей впоследствии его женой.

– Синтия была такой тихоней, - говорит Телма, - полная противоположность нам. Она жила на другой стороне реки, в респектабельном районе. Ходила в элегантных костюмах, была очень хорошенькая, но рядом с Джоном ее невозможно было представить, она ему явно не подходила. Джон же без конца повторял, какая она замечательная. Я ничего не могла понять. Я бросила колледж на год, а когда вернулась, узнала, что они вместе. Я надеялась, что он теперь немного успокоится, придет в себя, но получилось совершенно наоборот.

Синтия Пауэлл была сверстницей Джона и, так же как и он, занималась изучением шрифтов, но в течение первого года они не замечали друг друга и вращались в разных кругах: она - застенчивая, утонченная девушка с той стороны реки, а он - шумный ливерпульский «тедди-бой».

– Я была в ужасе от него. В первый раз я обратила на него внимание во время лекции, позади него сидела Хелен Авдерсон и гладила его по волосам. Во мне что-то запротестовало. Сначала я почувствовала раздражение. Но потом поняла, что это ревность. Впрочем, я с ним совершенно не общалась, если не считать, что он крал у меня линейки и кисти. Джон выглядел тогда отвратительно. Он ходил в длинном твидовом пальто, которое перешло к нему после смерти дяди Джорджа, с набриолиненными, зачесанными назад волосами. Он нисколько не нравился мне. Весь какой-то неряшливый. Но у меня и возможности не было познакомиться с ним. Я не входила в его окружение. Была благовоспитанной девочкой - во всяком случае, я так считала.

– Маменькина дочка, - говорит о ней Джон. - Воображала. Мы все смеялись, издевались над ней. Завидев ее, мы с Джеффом Мохамедом кричали: «Тихо! Не выражайтесь! Синтия идет».

Впервые они заговорили друг с другом во время занятий. - Оказалось, что мы оба близорукие, - говорит Синтия. - Мы обсудили это. Джон совершенно забыл наш первый разговор. Нехорошо с его стороны. Но я все помню. После этого я обнаружила, что прихожу в класс раньше всех, чтобы сесть рядом. И после занятий я поджидала его во дворе, в надежде перекинуться с ним словечком. Он и не думал ухаживать за мной. Не подозревал, что нравится мне. Естественно, я никак не проявляла свои чувства, я и не могла. Думаю, ему и теперь в голову не приходит, сколько времени я тратила/чтобы увидеть его.

Настоящее знакомство Синтии с Джоном состоялось во время Рождества, в 1958 году, на втором курсе.

– Я пришел на танцевальный вечер, - говорит Джон, - злой был как черт и пригласил ее танцевать. Джефф Мохамед все уши мне прожужжал: «Ты нравишься Синтии». Во время танца я предложил ей пойти на завтрашнюю вечеринку. Она сказала, что не сможет. Она занята.

– Так и было, - говорит Синтия. - Почти так. Я уже три года встречалась с одним мальчиком, и мы должны были пожениться. Джон расстроился, когда я отказалась. Тогда, сказал он, пойдем и выпьем после танцев. Сначала я отказалась, а потом пошла с ним. Я ведь на самом деле все время хотела этого.

– Я был в восторге, - говорит Джон, - что сумел ее уговорить. Мы выпили, а потом пошли домой к Стюарту, по пути купили рыбу с жареной картошкой.

После этого они стали проводить вместе все вечера, да и днем ходили в кино, вместо того чтобы посещать лекции.

– Я боялась его. Грубиян. Никогда ни в чем не уступал. Мы все время ссорились. Я думала: если я уступлю сейчас, так будет всегда. Оказалось, он просто меня испытывал - я не имею в виду секс, - выяснял, можно ли мне доверять, я должна была доказать ему, что можно.

– Я был в истерическом состоянии, - говорит Джон. - И в этом заключалась вся беда. Я ревновал ее абсолютно ко всем. Я требовал от нее абсолютной верности, в особенности потому, что сам не соблюдал ее. Я срывал на ней все свои разочарования и огорчения, был полным неврастеником. Однажды она ушла от меня. Это был ужас.

– Я не выдержала, - говорит Синтия, - никаких нервов не хватало. Он пошел и поцеловал другую девушку. - Но я не мог без нее. Я позвонил ей. - Я не отходила от телефона, ждала его звонка. Синтия не спешила представить Джона своей матери. Ей хотелось подготовить мать к такому удару.

– Он никогда не блистал хорошими манерами и выглядел неряшливо. Мама, однако, отнеслась ко всему спокойно. Просто молодец. Я уверена, что она, конечно, надеялась, что все это как-нибудь рассосется само. Но мама не стала ничему мешать. Преподаватели предостерегали меня: не надо с ним встречаться, пострадает моя учеба. И действительно, вся работа пошла насмарку, а преподаватели продолжали приставать ко мне. Молли, уборщица, однажды увидела, как Джон бил меня, действительно колошматил будь здоров. «Глупышка, - сказала Молли. - Зачем ты с ним связалась?»

– Целых два года я находился в какой-то слепой ярости, - говорит Джон. - Либо я был пьян, либо дрался. Точно так же я вел себя со всеми знакомыми девушками. Что-то неладное творилось со мной.

– Я все надеялась, что это у него пройдет, но не была уверена, что смогу долго выдержать. Я валила все на его прошлое, на Мими, на колледж. Просто ему не надо было учиться в колледже. Учебные заведения не для Джона.

8. От «Кворримен» до «Мундогз»

К концу 1959 года название «Кворримен» перестало существовать. Пол и Джордж учились в «Институте» и уже давно не имели никакого отношения к средней школе «Кворри Бэнк»; Джон посещал Художественный колледж. Группу называли то так, то сяк, не ломая голову, брали первое попавшееся название. Однажды объявили себя «Рейнбоуз» [«Rainbows» - «Радуга» (англ.)], потому что вышли на сцену в разноцветных рубашках.

Джордж играл в группе уже около года, и, по его воспоминаниям, «Кворримен» не сделали за это время заметных успехов, хотя сам Джордж справлялся с гитарой все лучше и лучше.

– По-моему, в первый год нам даже не платили. В основном мы играли на вечеринках у наших приятелей. Куда бы нас ни позвали, мы брали гитары, шли и играли там за бутылку кока-колы, тарелку фасоли, и, пожалуй, все. Деньгами запахло, когда мы начали участвовать в конкурсах скиффла. Мы проходили первые туры и старались продержаться как можно дольше, мечтали победить. Но ведь за участие не платят, платят только за победу, а эти туры казались нескончаемыми. Выглядели наши выступления, надо сказать, странно: ни одного ударника и человек пятнадцать гитаристов.

Миссис Харрисон болела за Джорджа и его группу, но мистер Харрисон очень беспокоился. Он продолжал, хоть и безуспешно, бороться с длинными волосами Джорджа, с его манерой одеваться; он проигрывал эти сражения главным образом из-за миссис Харрисон, которая держала сторону Джорджа. «Это его волосы, - заявляла она. - Почему кто-то должен распоряжаться собственностью другого?»

– Я очень хотел, чтобы он как следует учился в школе и получил потом хорошую работу, - говорит мистер Харрисон. - Я страшно расстроился, когда понял, что парень просто помешался на этой группе. Я-то прекрасно понимал, что такое шоу-бизнес, каким надо быть ушлым, чтобы пробиться, добраться до вершины, а потом стать еще во сто крат более ловким, чтобы удержаться на ней. Я совершенно не мог понять, на что они рассчитывают. Двое других моих сыновей были при деле: Харрис стал хорошим слесарем, а Питер столяром. Я мечтал о том, чтобы и Джордж вышел в люди, овладел бы настоящей профессией, но Джордж заявил, что собирается бросить школу. Он не желает быть канцелярской крысой. Хочет работать руками. Оказывается, они с матерью давно уже все решили, а я об этом и понятия не имел. Он не стал сдавать переводные экзамены. Просто ушел - и дело с концом.

Джордж начал работать летом 1959 года, в шестнадцать лет. - Мне было совершенно ясно, что я не освою никакой профессии. При всех стараниях я в лучшем случае одолел бы два экзамена уровня «О». Без них даже в дерьме не дадут копаться. Не больно-то они мне были нужны. Я пробыл в школе до конца семестра, прогуливая все занятия, чтобы проводить время с Джоном в его Художественном колледже. Мы с Полом болтались там целыми днями. Потом я бросил школу и долго не мог найти работу. Понятия не имел, что делать. Отец очень хотел, чтобы я пошел в подмастерья, поэтому я попытался сдать экзамены на ученика в Ливерпульской корпорации, но провалился. Наконец инспектор по трудоустройству молодежи нашел мне место в большом универмаге - я должен был украшать витрины. Я пошел туда, но место оказалось занятым. Вместо этого мне предложили учиться на электрика. Что ж, с удовольствием. Все лучше, чем ходить в школу. Наступала зима, в просторном цехе было тепло, и большую часть времени мы играли в стрелки. Тем не менее я начал подумывать, не эмигрировать ли мне в Австралию. Во всяком случае, я стал всячески склонять к этому отца. «Давайте уедем все вместе», - говорил я ему, так как был слишком молод, чтобы решиться на такое в одиночку. Потом меня заинтересовала Мальта, потому что мне попались на глаза туристические проспекты. Потом Канада. Я достал нужные анкеты, но, обнаружив, что подписываться за меня должны родители, бросил это дело. Меня не оставляло чувство, что все равно что-нибудь да подвернется.

Джим Маккартни изо всех сил старался вырастить своих сыновей серьезными людьми. Во всяком случае. Пол, к радости Джима, продолжал ходить в школу. Но так как все остальное время он проводил с Джоном и Джорджем, играя на гитаре, у него, по существу, не было возможности выполнять домашние задания.

И все-таки Пол умудрился остаться в группе «В», где изучались английский и иностранные языки. С экзаменами уровня «O» было слабо, ему удалось сдать только живопись.

Пол задумался, не бросить ли все это, но где он будет работать? Отец по-прежнему настаивал, чтобы Пол продолжал ходить учиться в колледж. Проще всего было как раз его послушаться. В школе ничто не мешало заниматься музыкой сколько душе угодно. Пол остался на второй год, поскольку не набрал достаточно баллов, чтобы перейти в шестой класс. Он вновь прослушал курс по уровню «О», сумел сдать еще четыре экзамена и перешел в шестой класс.

– В школе я подыхал от скуки, но один преподаватель, по английскому, был просто потрясающий, Дасти Дорбанд. Только он мне и нравился. Дасти Дорбанд любил современную поэзию и рассказывал нам про «Леди Чаттерлей» [Полное название - «Любовник леди Чаттерлей» - роман английского писателя Д. Лоуренса (1885-1930)] и «Рассказ мельника» [«Рассказ мельника» - входит в цикл «Кентерберийские рассказы» английского поэта Дж. Чосера (1340?-1400)] задолго до того, как все заговорили об этих книгах. «Все считают их порнографией, а это вовсе не так», - утверждал он.

Искорка заинтересованности, зажженная учителем, удержала его в шестом классе, хотя юноша все равно бездельничал. Официально Пол готовил два предмета - английский и специальность, чтобы сдать экзамены по уровню «А» [«А» - «Advanced». Следующая после «Ordinary» («О») ступень образования, дающая право поступления в высшее учебное заведение (англ.)]. Предполагалось, что по окончании колледжа он поступит в педагогический институт и станет в дальнейшем преподавателем. Все знали, способностей у него более чем достаточно, и Джиму это было очень приятно.

– Вся эта музыка, которой он так увлекался, никогда не интересовала меня, - говорит Джим. - И Билл Хейли мне ни капли не нравился, - никакой мелодии. Но однажды я вернулся домой в половине шестого и услышал, как они играют. И тогда я понял: они научились! Это уже не шум - они научились играть по-настоящему.

Джиму хотелось теперь сидеть с ними, давать советы, подсказывать, намекать, как он бы сыграл это на их месте в доброе старое время, когда существовала группа Джима Мака. Почему они не играют прекрасные старые мелодии, действительно прекрасные. Например, «Stairway to Paradise»? «Stairway to Paradise» - это же прекрасный номер! Джим рассказывал, как он руководил группой, как они преподносили свои номера.

Они отвечали: «Спасибо большое, нет, не надо, лучше сделай нам чаю, а, папа?» Конечно, сделаю, соглашался Джим. Но если им не по душе «Stairway to Paradise», то как насчет настоящих джазовых номеров, таких, как «When the Saints»? Он бы подсказал им, как исполнять их по-настоящему. «Нет», - сказали они, на этот раз более твердо.

В конце концов Джим ограничился приготовлением для них еды. После смерти жены он научился вполне сносно готовить. К своему большому удовольствию, Джим обнаружил, что если двое его сыновей, Пол и Майкл, были привередами и всегда ели плохо (Пол, когда был занят, вообще отказывался от еды), то Джон и Джордж с отменным аппетитом поглощали любое блюдо в любое время дня и ночи.

– Я скармливал им все, что оставалось после Пола и Майкла. Кончилось тем, что я прямо говорил им: вот остатки, будете доедать? Я по сей день делаю для Джорджа крем. Он говорит, что мой десерт - самый вкусный в мире.

Группа вводила усовершенствования, ребята собрали несколько усилителей, добиваясь мощного звучания ударных в отличие от мягкого постукивания в скиффле. - Но каждый год, - замечает Пол, - равнялся пяти. Теперь они большей частью играли в рабочих клубах и на церковных церемониях, отказываясь обслуживать вечеринки. Выступали в «Уилсон-холл» и в автобусном депо на Финч-лейн. Все чаще и чаще участвовали в конкурсах, как и все начинающие группы.

– Нас все время обходила одна женщина, она играла на ложках, - вспоминает Пол. - Еще мы уступали группе «Санни Сайдерс», у них был сильный номер, с лилипутом.

К нам пришел парень, пианист, его звали Даф. Одно время он играл с нами, но отец не разрешал ему поздно возвращаться домой. Посреди номера Даф мог ни с того ни с сего вскочить, и только его и видели.

Во время выступлений они одевались как «тедди»-ковбои: черно-белые ковбойские рубахи, черные галстуки-шнурки, к карманам прикреплены белые висюльки.

Однако гораздо больше времени, чем на сцене, они проводили дома у Джорджа или Пола.

– Мы возвращались домой и курили травку, пользуясь трубкой моего отца, - говорит Пол. - Иногда приводили с собой девчонок. Или сидели и рисовали портреты друг друга. Но больше всего играли на гитарах и сочиняли песни.

За два года совместной работы Джон и Пол написали пятьдесят песен. Только одна из них вошла в их репертуар: «Love Me Do».

Принимаясь за работу, они начинали с того, что выводили: «Еще одна оригинальная композиция Джона Леннона и Пола Маккартни».

Оба они приобретали все большее мастерство в игре на гитарах, причем не без помощи телевидения, благодаря которому осваивали приемы звезд того времени.

– Однажды я наблюдал, как группа «Шздоуз» аккомпанирует Клиффу Ричарду. Я слышал, какое отличное вступление они записали к пластинке «Move It», но никак не мог взять в толк, как это у них получается. - Посмотрел по телевизору - и все понял! Я опрометью бросился из дома, вскочил на велосипед и помчался к Джону, захватив с собой гитару. «Понял!» - закричал я, и мы, не мешкая, начали заниматься. Так мы научились придавать некоторый блеск началу наших номеров. В «Blue Moon» я уловил и интересные гармонии.

Ребята принимали участие во всех конкурсах, даже самых захудалых, поэтому они страшно разволновались, когда в Ливерпуль приехал известнейший организатор такого рода состязаний. Объявление в газете «Ливерпул эко» гласило: «Известный «открыватель звезд» мистер Кэррол Левис прибывает в Ливерпуль искать таланты». Его телевизионное шоу будет записываться в Манчестере, но он устроит прослушивание в Ливерпуле в театре «Эмпайр», чтобы выяснить, есть ли в Ливерпуле таланты, достойные участия в манчестерской программе.

Джон, Пол и Джордж, как и большинство ливерпульской молодежи, отправились на прослушивание. Когда оно закончилось, ребята получили приглашение участвовать в манчестерском шоу.

Миссис Харрисон помнит их восторги по этому поводу. - Джордж чуть с ума не сошел, когда в один прекрасный день получил по почте письмо. Я совершенно не понимала, в чем дело. Письмо было адресовано некоей группе под названием «Мундогз» [«Moondogs» - «Лунные собаки» (англ.)].

Это название было придумано с ходу для шоу Кэррола Левиса. На афише значилось: «Джонни и Мундогз». Тогда в каждой группе обязательно был лидер, как, например, Клифф Ричард в «Шэдоуз». Они поставили первым имя Джона. Тем более что, если уж на то пошло, он и был лидером.

«Мундогз» выступили в манчестерском шоу с умеренным успехом. Представление Кэррола Левиса было построено таким образом, что по окончании каждая группа выходила снова и исполняла несколько тактов из своего номера, и публика либо аплодировала как сумасшедшая, либо не выказывала никакого одобрения. Именно эти аплодисменты и выявляли победителя.

Но поскольку «Джонни и Мундогз» были бедными ливерпульскими парнями и у них не было машины, на которой они возвратились бы в Ливерпуль, они не смогли ждать. Шоу заканчивалось очень поздно, еще чуть-чуть - и они пропустили бы последний поезд в Ливерпуль. Денег, чтобы заплатить за ночлег в гостинице, у них тоже не было, поэтому, когда наступило время решающих аплодисментов, их уже и след простыл.

Естественно, это выступление не принесло им победы. Их даже не заметили, не обратили на них внимания, они не услышали ни слова одобрения от местных «открывателей талантов». Для Джона, Пола и Джорджа это было большим разочарованием. Возможность соприкосновения с настоящими профессионалами, померещившаяся им, оказалась упущенной.

9. Стю, Шотландия и «Силвер Битлз»

В Художественном колледже Джон и Стюарт очень подружились. В свободное время Стюарт разъезжал вместе с группой и наблюдал за их репетициями. Вместе с Джоном им удалось уговорить совет колледжа купить магнитофон, нужный якобы всем студентам. Джон забрал магнитофон и стал записывать на нем группу, чтобы слушать себя со стороны. Они купили также усилители - «для танцев в колледже». На самом деле они использовали их для своей группы.

Стю по-прежнему увлекался живописью, хотя все его время поглощали Джон и группа. Он представил несколько полотен на выставке Джона Мурса, одной из самых представительных не только в Мерсисайде, но и во всей Британии. Джон Мурс был выходцем из богатой ливерпульской семьи, нажившей состояние на футбольном тотализаторе и владевшей фирмой по доставке товаров почтой. Стюарт Сатклиф, учащийся Художественного колледжа, получил премию в шестьдесят фунтов - огромная сумма и серьезный успех для столь юного художника.

Джон, его лучший друг, оказывавший на Стюарта самое большое влияние, немедленно нашел прекрасный способ распорядиться этими деньгами. Стю постоянно жаловался, что лучше бы он играл на каком-нибудь инструменте, вместо того чтобы днем и ночью околачиваться возле группы. Джон сказал, что теперь у Стю появился шанс играть вместе с ними. Пусть купит на свои шестьдесят фунтов бас-гитару, неважно, что он не умеет играть, они его научат.

Пол и Джордж горячо поддержали эту мысль, так как группе не хватало одного участника. Насколько помнит Джордж, Стюарт выдвинул альтернативу - он хотел бы купить или бас-гитару, или ударные. Группе нужно было и то и другое, потому что при трех солирующих гитарах им бы подошли в качестве сопровождения и бас-гитара, и ударные.

– Стю совершенно не умел играть, - говорит Джордж, - мы показали ему все, чему научились сами, и он довольно быстро освоился и стал подыгрывать нам во время выступлений.

В эти первые дни, как явствует из фотографий, Стю чаще всего становился спиной к зрителям, чтобы никто не подглядел, как мало аккордов он знает.

Они получали все больше приглашений, но по-прежнему зарабатывали гроши и играли в рабочих клубах и на танцах. По мере того как бум вокруг бит-групп охватывал весь Ливерпуль, повсюду плодились клубы для подростков. В основном ими стали наводнившие страну сотни и сотни кофейных баров, где можно было выпить чашечку кофе-эспрессо под сенью бамбука и прочих растений, типичных для такого рода заведений. Ливерпульские клубы иногда устраивали шоу для подростков, во время которых могли найти себе применение многочисленные бит-группы.

Бит-группы никогда не выступали в таких респектабельных клубах, как «Кэверн» [«Cavern» - «Пещера» (англ.)], предоставлявших свою сцену исключительно джазовым музыкантам и джазовым оркестрам, - джаз считался более высоким искусством. Непрезентабельные, любительские, состоящие из «тедди-боев» бит-группы котировались несравненно ниже. Бит-группы зачастую состояли из монтеров, чернорабочих - словом, искусство рабочего класса. А на него принято смотреть сверху вниз.

– Мы всегда были антиджазистами, - говорит Джон. - Это не музыка, а дерьмо, еще глупее, чем рок-н-ролл, для студентов в пуловерах от «Маркса и Спенсера». Из джаза ничего путного нигде не вышло, везде одно и то же: сидят и поглощают под него пинты пива. Мы возненавидели его, потому что в самом начале именно из-за джазистов нам не давали играть в приличных клубах. Нас даже не хотели прослушать, раз мы не джаз.

К этому времени бит-группы старались напичкать электричеством все свои инструменты, обзаводились электрогитарами, усилителями, чего никогда не бывало в скиффле. Вслед за Элвисом появились и другие рок-певцы, такие, как Литтл Ричард и Джерри Ли Льюис, породившие тьму подражателей в Великобритании.

Средоточием этого нового для Великобритании явления стал Лондон. Первый английский певец рок-н-ролла, вступивший на стезю американских звезд и получивший национальное признание, был кокни [Лондонский обыватель (англ., пренебр.)] Томми Стил - он выступал в кофейных барах. Вслед за ним появился Клифф Ричард - точная копия Элвиса. Молодежь полюбила его даже больше, чем Томми Стила.

Джон, Джордж и Пол вроде и не знали о Томми Стиле, во всяком случае, они не помнят, чтобы он произвел на них впечатление. Зато они люто ненавидели Клиффа Ричарда и группу «Шэдоуз»

Джон говорит, что Клифф напускал на себя вид примерного христианина и это уже тогда бесило их. Заодно они ненавидели и те эстрадные баллады, которые продолжал петь Клифф Ричард, на манер Перри Комо и Фрэнки Воона.

Пол, единственный из них, всегда пытался чего-то добиться, готов был поступиться понятиями «нравится - не нравится», лишь бы найти кого-нибудь, кто им поможет. Он старался пробить для группы хоть какую-нибудь рекламу в местных газетах. Примерно в это время он написал письмо журналисту, мистеру Лоу, с которым встретился однажды в пабе. «Дорогой мистер Лоу!

Простите, что я так долго не писал Вам, но надеюсь, что еще не поздно. Сообщаю Вам некоторые подробности о нашей группе.

Она состоит из четырех человек: Пол Маккартни (гитара), Джон Леннон (гитара), Стюарт Сатклиф (бас-гитара) и Джордж Харрисон (вторая гитара). Группа называется…

Этот состав может показаться скучным, но благодаря выдающимся музыкальным способностям, значительно превосходящим средний уровень, мальчики добиваются исключительного разнообразия. Основа их ритма - это оф-бит, но особенность их игры в последнее время заключается в том, что оф-бит накладывается на фоновый акцент на сильной доле - он-бит; в результате общее ритмическое ощущение напоминает четыре четверти джазовой музыки. Возможно, это результат влияния мистера Маккартни, в прошлом руководителя одного из самых популярных в 20-е годы местных джаз-оркестров - «Джаз-оркестра Джима Мака».

Однако главным образом группа увлекается современной музыкой - достаточно сказать, что за последние три года Пол Маккартни и Джон Леннон написали более пятидесяти мелодий, баллад и темповых номеров. Некоторые из мелодий - чисто инструментальные («Looking Glass», «Gatswalk» и «Winston Walk»), другие сочинены в расчете на вкусы современной публики: «Thinking of Linking», «The One After 909», «Years Roll Along» и «Keep Looking That Way».

Группа с удовольствием делает новые аранжировки таких хорошо известных старых песен, как «Ain’t She Sweet», «You Were Meant For Me», «Home», «Moonglow», «You Are Sunshine» и других.

И в заключение несколько слов о самих мальчиках. Джон, руководитель группы, учится в Художественном колледже и, помимо того что прекрасно играет на гитаре и банджо, является великолепным карикатуристом. Его многообразные интересы распространяются на живопись, театр, поэзию и, разумеется, пение. Ему девятнадцать лет, он является основателем группы. Полу восемнадцать лет, он занимается английской литературой в Ливерпульском университете. Как и другие участники группы, играет не только на гитаре, но на фортепьяно, ударных и…»

Это все, что осталось от красочной мешанины из правды и вымысла, - остальное, к сожалению, потерялось. Разумеется, Полу не было еще восемнадцати лет и он не учился в Ливерпульском университете, зато, как он и признавался, у группы действительно не было названия. Позже, в 1959 году, они начали всерьез думать над тем, как себя именовать. В свое время для прослушивания у Кэррола Левиса им пришлось стать «Мундогз». Могло случиться так, что и сейчас их вот-вот позовут на новое ответственное прослушивание.

Именно тогда впервые прозвучало слово «Битлз». Никто не помнит точно, как это случилось. Пол и Джордж просто говорят, что однажды явился Джон и заявил, что теперь они называются именно так.

Ребята всегда были болельщиками Бадди Холли и его группы «Крикетс» [Слово имеет два значения: 1) сверчок, 2) спортивная игра, распространенная в Англии. «Crickets» - «Сверчки» (англ.)]. Им нравилась и музыка, и название его группы. Оно имело два значения, одно из которых, чисто английское, американцы не могли оценить. Ребята жалели, что не догадались раньше назвать себя «Крикетс».

Размышляя над названием «Крикетс», Джон задумался, нет ли еще каких-нибудь насекомых, чтобы воспользоваться их названием и обыграть его. В детстве он очень любил играть в слова - извел на эти игры горы тетрадей. «И вот я придумал: beetles [«Жуки»(англ.)], только писать будем по-другому: «beatles» [«Beatles» - «гибрид» двух слов: beetle - жук и to beat - ударять (англ.)], чтобы намекнуть на связь с бит-музыкой, - такая шутливая игра слов».

Так на самом деле возникло это название. Просто и ясно. Хотя в течение многих лет ребята в ответ на вопросы о происхождении слова «Beatles» какую только околесицу не городили. Чаще всего они заявляли, что к ним в окно залетел человек на ковре-самолете и сообщил, что отныне они так называются.

Название, придуманное Джоном, понравилось им всем, но они долгое время считали, что просто «Битлз» - это недостаточно звучно.

Как-то раз ребята встретили приятеля, Каса Джонса, лидера группы «Кас энд Казановас», и тот спросил, как они теперь именуются. Ребята ответили: «Битлз». Кас сказал: «Кошмар». Нужно, чтобы у группы было длинное название, как, например, у него. Почему бы не назвать себя, к примеру, «Лонг Джон и Силвер «Битлз»? [«Long John and Silver Beatles» - «Длинный Джон и Серебряные «Битлз» (англ.)] Просто «Битлз», по его мнению, чересчур коротко и просто. Они не обратили внимания на этот совет. Но когда подошло время ответственного прослушивания и у них спросили название группы, они ответили: «Силвер «Битлз». «Силвер «Битлз» они оставались до конца 1959 года.

Ответственное прослушивание проводил не кто иной, как знаменитый Лэрри Парне, в то время король британского рок-н-ролла, в команде которого состояли такие ребята, как Томми Стал, Билли Фьюри, Марта Уайлд, Даффи Пауэр и Джонни Джентл.

Слоняясь по клубу «Джакаранда», где постоянно играли многие бит-группы, ребята прослышали, что в Ливерпуль приезжает Ларри Парне. «Джакаранда» принадлежал живущему в Ливерпуле валлийцу Алану Уильямсу, так же как клуб «Блу Энжел», в котором Ларри Парне собирался проводить прослушивание.

Они явились к нему на прослушивание без ясного представления о своем названии - и только когда один из помощников Парнса спросил, как их объявлять, заявили: «Силвер «Битлз». У них по-прежнему не было ударника. Тот, который играл с ними, пообещал прийти, но обманул. Снова они оказались без ударных.

«Силвер «Битлз» выручил ударник из другой группы, который согласился принять участие в их выступлении. Он носил имя Джонни Хач и считался в то время одним из трех лучших ударников Ливерпуля. Существует фотография «Силвер «Битлз», сделанная во время этого прослушивания. Сзади с весьма высокомерным и скучающим видом сидит за ударной установкой Джонни Хач. Как и всегда, трудно разглядеть Стюарта. Он Повернулся спиной к Ларри Парнсу, пытаясь скрыть от него класс своей игры на бас-гитаре.

Прослушивание проводилось, чтобы подыскать группу, которая могла бы аккомпанировать Билли Фьюри. Ни одна группа не показалась Ларри Парнсу достойной этой чести, но он предложил «Силвер «Битлз» двухнедельное турне по Шотландии, чтобы аккомпанировать одному из последних, пока еще безвестных своих открытий - Джонни Джентлу. Разумеется, речь шла не об их гастролях. «Силвер «Битлз» играли второстепенную роль. Тем не менее это был первый ангажемент, заключенный с ними как с профессионалами, и настоящее турне, пусть короткое, не высшего разряда.

Джордж, которому в ту пору только шел шестнадцатый год, мог воспользоваться для поездки двухнедельными каникулами. Пол в это время должен был сидеть над своим циклом «О», но ему и в голову не приходило отменять турне из-за такой смехотворной причины, как экзамены и получение диплома. Айвен Вон, его друг по «Институту», помнит, как спорил с ним, уговаривал не делать глупостей, не бросать подготовку к экзаменам.

Полу каким-то образом удалось убедить отца, что у него каникулы. Будто бы им сказали, что надо сделать передышку. Он обещал, что вернется точно к экзаменам и что ему полезно перед ними встряхнуться. Не удивительно, что он завалил все предметы, кроме одного.

Для турне по Шотландии ребята обзавелись другим ударником, Томасом Муром. Они отправились к нему домой, чтобы пригласить его в группу, - оказалось, что тот живет на пособие. Больше они ничего не помнят о нем. Томас Мур - настоящие имя и фамилия.

«Силвер «Битлз», находясь в состоянии эйфории, вызванном грядущими первыми профессиональными гастролями, пожелали изменить свои имена - тогда была такая мода.

– Менять фамилию было страшно интересно, - говорит Пол. - Чувствуешь себя истинным профессионалом. С программой, со сценическим именем.

Пол превратился в Пола Рамона. Он понятия не имеет, откуда взялся этот Рамон. «Наверное, где-то слышал такую фамилию. Мне казалось, что «Рамон» звучит очень романтично, вроде «Валентине» [Знаменитый голливудский актер немого кино].

Джордж стал Карлом Харрисоном, в подражание одному из своих героев Карлу Перкинсу.

Стюарт был теперь Стю де Стиль, в честь художника. Джон не помнит точно, как назвал себя, кажется Джонни Силвером.

Турне проходило на самом севере Шотландии, в небольших танцевальных залах северо-восточного побережья. Из географических названий Пол запомнил только Инвернесс и Нэрн. Он посылал отцу открытки такого содержания: «Работа идет полным ходом. У меня даже просят автографы».

Джордж подружился с звездой турне - Джонни Джентлом, что вызвало некоторую ревность со стороны остальных участников группы. Джонни Джентл пообещал после окончания турне подарить Джорджу старую рубашку Эдди Кокрена.

Как и всегда, они беспрерывно ссорились между собой, но больше всего доставалось Стюарту, новичку, последним вступившему в группу. Джон, Джордж и Пол на опыте многолетнего общения уже знали, что подобные свары ничем не кончаются и не имеют никакого значения. Если они к чему-то и приводили, то разве что к новым ссорам.

– Мы были жуть какие парни, - рассказывает Джон. - Говорили Стю, чтобы он не сидел с нами или не ел с нами. Командовали: «Проваливай отсюда!» - и он уходил.

Одну из гостиниц, где они остановились, только что покинули эстрадные актеры, среди которых был карлик. Они разузнали, в какой постели спал этот карлик, и велели лечь на нее Стю. Они уж, во всяком случае, не станут спать в постели карлика. И пришлось Стю ее занять. «Так он учился жить с нами, - говорит Джон. - Все это очень глупо, но мы были именно такими». После треволнений шотландского турне наступило полное затишье. Ларри Парне больше ничего им не предлагал. Теперь он признает, что упустил великолепный шанс, но тогда у него было полным-полно знаменитых солистов и он не обратил внимания на группу. «Битлз» вернулись к своим танцам с подвыпившими «тедди», работягами, у которых выдался свободный вечерок, или играли в весьма сомнительных заведениях. Вскоре после гастролей по Шотландии ребята получили несколько предложений выступить в ночных клубах со стриптизом на Аппер-Парламент-стрит. Они должны были аккомпанировать известной специалистке по стриптизу Дженис, по мере того как она раздевалась.

– Она сама заказывала нам музыку, - вспоминает Джордж. - Например, «Gypsy Fire Dance». Но поскольку мы не умели играть по нотам, ее заказы мало что значили для нас. Мы играли «Ramrod», а потом «Moonglow» - я только что выучил эту вещь.

Примерно в это же время им удалось получить парочку приглашений в «Кэверн» - клуб на Мэтью-стрит, хотя он по-прежнему оставался оплотом джаза. В этом клубе им сыпались записки с просьбами не играть рок-н-ролл, и поэтому следующим номером они объявляли самый что ни на есть настоящий джаз. «Теперь слушайте наш добрый старый номер Фэтса Дюка Эллингтона Ледбелли [Набор из имен трех известных американских джазменов] «Long Tall Sally». И начинали играть бит-музыку. Само собой разумеется, что такие выходки не нравились хозяевам клуба и не помогали получать новые приглашения.

Большую часть времени ребята проводили сидя дома друг у друга; если заводились деньги, они отправлялись в клубы, короче говоря - бездельничали.

– Шотландия пробудила слабые надежды, мелькнули первые проблески профессиональной работы, - вспоминает Джордж. - Мы возвратились в Ливерпуль, и все надежды рухнули. Если мы получали больше двух приглашений в неделю, то уже были в восторге. Нам удавалось заработать не больше 15 шиллингов за вечер и, конечно, сколько душе угодно яиц, тостов и кока-колы.

10. «Касба»

За неимением ничего лучшего ребята возвратились в клуб «Касба». Они играли здесь раньше, до поездки в Шотландию.

Клуб «Касба» основала миссис Бест, невысокая темноволосая подвижная женщина. Она приехала из Индии, из Дели. Со своим будущим мужем, Джонни Бестом, в прошлом менеджером в профессиональном боксе, она встретилась в Индии, во время войны. Супруги возвратились в Ливерпуль и купили огромный четырнадцатикомнатный викторианский дом № 8 по Хэйманс-Грин в весьма респектабельном районе Вест-Дерби.

Старший сын миссис Бест, Пит, родился в 1941 году. Он учился в одной из лучших средних школ Ливерпуля. Пит сдал пять экзаменов уровня «О» и перешел в шестой класс. Он собирался стать преподавателем.

Красивый, великолепно сложенный сын миссис Бест был немного застенчив и оттого казался иногда мрачным, необщительным, в особенности по сравнению с его энергичной матерью. Когда Пит стал приводить домой своих школьных друзей, миссис Бест всячески поощряла это.

В 1959 году во время летних каникул, когда Пит перешел в старшие классы, ему и всей его компании пришло в голову попросить миссис Бест отдать в их распоряжение огромный подвал; вместо того чтобы слоняться по всему дому и без конца слушать пластинки, они разгребут, расчистят его и приспособят для себя.

– Сначала они собирались устроить там нечто вроде собственной «пещеры», - говорит миссис Бест. - Потом надумали организовать молодежный клуб, такой же, как и множество других в городе. Мы же предложили сделать его частным клубом с членским взносом в один шиллинг, чтобы избавиться от шпаны и «тедди-боев».

Основатели клуба решили пригласить несколько бит-групп, из тех, что в огромном количестве развелись в Ливерпуле. Они не сомневались, что многие просто руками и ногами уцепятся за такую возможность. Миссис Бест, с ее деловым чутьем, полностью поддержала идею сына и его друзей.

Они обратились к группе «Кворримен». Девушка, знавшая одного из членов этой группы, посоветовала пригласить именно их, потому что, по ее словам, «Кворримен» прекрасно играют. Ее знакомым оказался не Пол, не Джон, не Джордж, а Кен Браун, время от времени выступавший вместе с группой, один из тех ее участников, что постоянно сменяли друг друга.

Как только Джон, Пол и Джордж узнали, что где-то ищут группу, они помчались туда не раздумывая. Им тут же вручили малярные кисти, и около недели они помогали убирать и красить подвал. Джон позвал на подмогу и свою подружку, Синтию Пауэлл.

– Помню, я попросила Джона, - говорит миссис Бест, - загрунтовать стену. Когда я вернулась, он кончил красить, но вместо грунтовки покрыл все маслом. Джон был настолько близорук, что не отличал одно от другого. Я пришла в ужас от того, что краска не успеет высохнуть вовремя. В день открытия у клуба все еще не было названия. - Однажды вечером я спустилась вниз посмотреть, что у них делается. Обстановка была чертовски таинственная, повсюду какие-то маленькие темные уголки. Нечто в восточном духе. Мне вспомнилась кинокартина, которую я только что видела, с Хеди Ламарром и Шарлем Буайе в главных ролях, - кажется, она называлась «Алжир». Герои этого фильма отправлялись в Касбу. Так я выбрала название для нашего заведения - клуб «Касба». Я ведь приехала из Индии, и мне очень понравилось это название.

Клуб открылся в конце августа 1959 года. В первый же вечер там собрались почти триста человек. Группе «Кворримен» оказали великолепный прием. Казалось, клубу суждена долгая жизнь.

– Я была очень счастлива, - говорит миссис Бест. - Конечно, не за себя, а за Пита. У него брезжили смутные намерения заняться шоу-бизнесом, и мне подумалось, что открытие клуба «Касба» поможет ему приобрести некоторый опыт. Может быть, он преодолеет робость, почувствует себя более уверенно.

Клуб процветал. Здесь можно было выпить кофе, съесть пирожное и послушать «Кворримен». На уик-энды в клубе набиралось до четырехсот человек. В скором времени число членов клуба возросло до трех тысяч. Пришлось нанять вышибалу, Фрэнка Гарнера, который не впускал «тедди-боев».

В течение двух месяцев все шло как нельзя лучше, а потом с «Кворримен» случилась размолвка. Каждый из ребят получал по 15 шиллингов за вечер. Однажды Кен Браун не пришел, и Пол, Джон и Джордж выступали без него.

– Я заплатила каждому из них по 15 шиллингов, а потом, когда встретила Кена, дала и ему столько же. Но та троица считала, что Кену не следует платить, потому что его не было. Они заявили, что раз ставка группы за один вечер 3 фунта, то те трое, кто играл, должны были разделить между собой 3 фунта, а не получать по 15 шиллингов каждый.

Так, припоминают миссис Бест и Пит, возникла почва для разногласий. Остальные просто ничего не помнят. Как бы то ни было, после распри из-за денег Кен Браун ушел из группы «Кворримен», а вскоре после этого покинули клуб и сами «Кворримен». В это время Пит Бест, видя, как хорошо идут дела у группы, но главным образом для собственного удовольствия, стал пробовать играть на малом барабане. Когда Кен Браун расстался с «Кворримен», они с Питом решили создать новую группу. Разумеется, при активной поддержке миссис Бест. Кен и Пит нашли еще двоих ребят и назвали себя «Блэкджекс».

– Они были очень хороши, - говорит миссис Бест. - Я вспоминаю, как Рори Сторм, пользовавшийся тогда огромной популярностью, бросил им вызов, чтобы посмотреть, чья группа соберет больше народу. Рори собрал 390 человек, а «Блэкджекс» - 450, самую большую аудиторию за все время.

«Кворримен» совершили турне по Шотландии и стали «Силвер «Битлз», но в тех случаях, когда не подворачивалось ничего другого, соглашались выступить в клубе «Касба». «Блэкджекс», с Питом Бестом в качестве ударника, стали там постоянной группой. В последующие годы они сделали большие успехи, и Пит Бест принял решение посвятить себя шоу-бизнесу.

– Я собирался поступать в педагогический колледж. Я имел на это право, потому что сдал пять экзаменов уровня «О», но мне все это настолько надоело, что я бросил занятия и не стал сдавать экзаменов уровня «А».

Пит бросил школу летом 1960 года. Клуб «Касба» процветал по-прежнему, и для Пита там всегда хватало дела, но его группа постепенно стала распадаться. Кен Браун уехал на юг, а двое других ребят поступили на курсы, где были заняты полный рабочий день. Пит оставил школу, чтобы посвятить себя шоу-бизнесу, а теперь остался ни с чем.

Однако спустя пять недель, в августе 1960 года, ему позвонил Пол Маккартни.

– Пол спросил, сохранил ли я свою ударную установку, - говорит Пит. - Я ответил, что только что купил новый потрясающий набор. Пол сказал, что их приглашают в Гамбург, - не хочу ли я быть у них ударником. «Хочу», - ответил я. Мне всегда очень нравились эти ребята. Они обещали мне 15 фунтов в неделю, немалые деньги. В сто раз лучше, подумал я, чем ходить в педагогический колледж.

Я отправился в клуб Алана Уильямса «Джакаранда». Там я впервые встретил Стю. Мне устроили прослушивание. Я отколол им несколько номеров, и они сказали: «Отлично, поедешь с нами в Гамбург».

В то время как миссис Бест прекрасно справлялась со своими делами в молодежном клубе, опытный специалист по ночным клубам Алан Уильямс тоже не дремал - его заведение стояло на ступеньку выше, чем кофейный бар для подростков. Он приглашал музыкантов не только в свой клуб, но и сватал группы в другие места, являясь одновременно антрепренером и менеджером. Именно он помог «Битлз» добиться прослушивания у Ларри Парнса. И хотя деньги за гастроли по Шотландии уплатил группе Ларри Парнс, они получили их через Алана Уильямса, организовавшего это турне.

Причины, по которым Алан Уильяме, владелец не слишком видного ночного клуба в Ливерпуле, стал экспортировать группы в Гамбург, достаточно сложны. Первый контакт возник, когда в клубе «Джакаранда» побывал немецкий моряк и услышал там группу из Вест-Индии, игравшую на стальных инструментах. Он вернулся в Гамбург и рассказал, как это здорово. После этого группу пригласили на гастроли в гамбургский ночной клуб. Алан Уильямс последовал за ними, надеясь заинтересовать владельцев подобных заведений другими ливерпульскими группами. Алан посетил единственный в Гамбурге клуб рок-н-ролла «Кайзеркеллер» и встретил там Бруно Кошмайдера. «Я в шутку сказал, что все лучшие английские рок-группы родом из Ливерпуля».

Кошмайдер прибыл в Великобританию, дабы лично удостовериться в этом, остановился в Лондоне и вскоре понял, что никто и слыхом не слыхал о ливерпульских группах. Он посетил клуб «Ту айз» [«Two l’s» - «Two Eyes» - игра слов: «два я» - «два глаза» (англ.)] в Сохо, тогдашний центр рока в Британии (именно там играл Томми Стил), и подписал контракт с Тони Шериданом и его группой. Они имели в Гамбурге огромный успех, и вскоре Кошмайдер опять отправился в Лондон за новыми группами. Случайно Алан Уильяме оказался в клубе «Ту айз» в тот же вечер, когда туда пришел Кошмайдер. На сей раз Алан Уильямс искал работу для группы «Джерри энд Синиерз». Ему удалось организовать им гастроли в Гамбурге, и именно они оказались первой ливерпульской бит-группой, выступившей в Гамбурге.

«Джерри энд Синиерз» имели успех, и Алана Уильямса попросили прислать еще какую-нибудь ливерпульскую группу. Он подумал о Рори Сторме, но он и его ребята были уже заняты. Поэтому Алан обратился к «Битлз». Однако гамбургский контракт предусматривал группу из пяти человек, а у «Битлз» не было ударника. С ними играл иногда один ударник, уже немолодой человек, глава семейства, но он отказался поехать в Гамбург, так как этому воспротивилась его жена. И тогда ребятам пришла в голову мысль пригласить Пита Беста. Тот согласился, и теперь все было в порядке.

В доме Харрисонов к известию о поездке в Гамбург отнеслись сравнительно спокойно все, не считая Джорджа. Мать не запрещала ему ехать. Она, конечно, беспокоилась, потому что сыну было всего семнадцать лет и он впервые отправлялся за границу, да еще в Гамбург. Уж о Гамбурге она много чего наслышалась. - Но он этого хотел. Да и потом, им собирались прилично заплатить. Я верила в них, знала, что они наверняка будут иметь успех. А ведь до этого я только и слышала: «Эй, ма, нас пригласили играть, одолжи на автобус, я тебе отдам, когда стану знаменитым».

Поэтому миссис Харрисон собрала Джорджа в дорогу: вырвала из него обещание писать и дала с собой коробку домашнего печенья.

Джордж, при всей своей отчаянной молодости, был все-таки рабочим человеком. Но Пол и Джон - во всяком случае, официально - еще учились. Поездка в Гамбург раз и навсегда ломала их будущую карьеру.

Джим Маккартни, естественно, был категорически против отъезда сына. Пол только что сдал экзамены - искусство и английский, и все с нетерпением ждали результатов, от которых зависело, получит ли он место педагогическом колледже.

Майкл Маккартни, брат Пола, рассказывает, что Пол по обыкновению схитрил.

– Помню, мы с Полом как-то возвращались домой из школы,, и он мимоходом, как бы невзначай, обронил, что их пригласили в Гамбург. Я сказал: «Ничего себе!» Но Пол заявил, что он еще не решил, соглашаться или нет. Я завопил: «Да это же фантастика! Ты станешь настоящей звездой! Обалдеть можно». Пол спросил: «А как ты думаешь, отец отпустит меня?» Это был беспроигрышный ход - я сразу стал его сторонником и тоже стал уговаривать отца отпустить его. Он настолько взволновал меня, что я отчаянно захотел, чтобы он поехал.

Пол признается, что на самом деле очень сильно беспокоился.

– Мы целыми неделями бездельничали, не знали, куда себя деть. Бесконечно тянулись летние каникулы, и мне совершенно не хотелось возвращаться ни в школу, ни в колледж. Но никакой альтернативы не было, пока вдруг не возник Гамбург. И это означало, что мне не нужно возвращаться в школу. Появилось действительно стоящее занятие.

Оставалось убедить Джима. Пол уговорил прийти к ним Алана Уильямса, чтобы тот помог смягчить отца.

– Алан Уильямс никак не мог запомнить наших имен. То и дело называл меня Джоном.

Тем не менее он сумел убедить Джима в том, что четкая организация турне обеспечена, а посетить такой город, как Гамбург, почетно и приятно.

– Мне кажется, в глубине души отец был очень доволен, - замечает Майкл, - хотя вида не подавал.

– Я знал, что они себя уже хорошо показали, - говорит Джим. - Это был их первый ангажемент, и они решили ехать. Полу только-только исполнилось восемнадцать. Он отгулял уже четыре недели школьных каникул. Получил студенческий билет. Я, конечно, поговорил с ним, знаете, как полагается, что надо, мол, вести себя как следует, быть порядочным человеком, а что еще мне оставалось? Я боялся, что в Германии он будет недоедать. Но он писал в каждой открытке: «Еды полно. Сегодня вечером ели то-то и то-то». Так что я успокоился.

Джим не слишком расстраивался, когда сразу же после отъезда Пола объявили результаты экзаменов уровня «А». Пол провалился по искусству, но прошел по английскому. Впрочем, теперь уже и Джим понимал, что все это не имеет значения.

Мими, тетушка Джона, сопротивлялась яростно. К этому времени она добилась того, что Пол и Джордж не приходили к Джону, а Джон не играл дома на гитаре. Она прилагала все усилия, лишь бы помешать Джону играть. С тех пор как возникла группа «Кворримен», в течение почти пяти лет Джон был вынужден в основном обманывать Мими и скрывать от нее, где и чем он занимается. Она знала, что он пишет какие-то ерундовые песенки, но и не подозревала о том, насколько сильно его увлечение.

Ей казалось, что он всерьез занимается в Художественном колледже, пока в один прекрасный день кто-то не доложил ей, что часы, отведенные для ленча, он проводит за игрой с группой. Она решила проследить за ним, чтобы собственными глазами убедиться в том, как низко он пал.

Обеденное время, которое она решила подвергнуть ревизии, пришлось как раз на выступление группы в «Кэверн». Они не играли там постоянно, потому что в «Кэверн» все еще царила джазовая музыка, но получали в этот клуб приглашения все чаще, поскольку посетители постепенно заинтересовались ими.

– В жизни никогда не слышала об этом ужасном месте! - сказала Мими. - Я потратила кучу времени, чтобы найти это подземелье. Догадалась пойти за толпой, потом спустилась куда-то по ступенькам, там стоял этот тип Рэй Мак Фолл и брал деньги. «Мне нужен Джон Леннон!» - сказала я. В оглушительном шуме протиснулась сквозь толпу. Низкий потолок, духота страшная. Девицы набились как сельди в бочку, вытянув руки вдоль тела. Как я ни старалась, мне не удалось даже приблизиться к сцене, иначе я бы стащила с нее Джона. В конце концов я попала в какую-то артистическую уборную. Уборная! Одно название! Просто какой-то грязный закуток. Когда Джон ввалился туда, облепленный этими вопящими девицами, то сначала не заметил меня, потому что без очков он ничего не видит. Потом надел очки и узнал. «Что ты тут делаешь, Мими?» - «Очень мило, Джон, очень мило», - сказала я.

В тот день Мими добилась своего, и после обеда Джон вернулся в колледж. Она наседала на него, требуя, чтобы он продолжал учиться, прекратил эту идиотскую игру, подумал, что пора обзаводиться настоящей профессией. Но у Мими ничего не вышло, Джон не бросил играть.

– Ты пойми, - говорил Джон, - я не рабочий и никогда не буду рабочим. Как бы ты ни старалась, я все равно не буду вкалывать каждый день с девяти до пяти.

И вот возник Гамбург. Отъезд за границу на долгое время, разлука с Мими. Мими вспоминает, как Джон пытался заставить ее волноваться и радоваться так же, как он. «Мими, это же здорово, ты только представь себе, - говорил он ей, - я буду получать 100 фунтов в неделю, это же просто потрясающе».

Разумеется, насчет денег он несколько преувеличивал, но для пяти подростков перспектива была действительно заманчивой. Джон, конечно, ухватился за поездку как за удобный повод, чтобы распрощаться с колледжем. Он проучился там три года. Лектор Артур Баллард несколько раз спасал его от исключения. Джон провалил все экзамены и покидал колледж, не получив никаких свидетельств или оценок, - правда, он надеялся, что если с Гамбургом ничего не выйдет, то, может быть, его возьмут обратно. Заодно он собирался порвать с Синтией.

– У группы развелось полным-полно собственных поклонников, - говорит Синтия. - Я знала, что вокруг них крутилось множество девиц, но нисколько не ревновала. Ведь я была старше, и это придавало мне уверенности. Гораздо больше волновал меня Гамбург. Это было далеко, и Джон уезжал надолго. Ливерпульских девчонок я знала как облупленных, а о том, что творится в Гамбурге, не имела никакого представления. В Гамбурге с ними могло произойти все что угодно.

11. Гамбург

Гамбург - это Ливерпуль Германии. Крупный северный порт. Его жители на вид грубоваты, жестковаты, но в глубине души мягкие, чувствительные люди. Климат сырой и ветреный. Они говорят в нос, и по произношению гамбуржца легко узнают в любой стране. Даже географическое положение Гамбурга и Ливерпуля совпадает - 53 градуса северной широты.

Гамбург, однако, вдвое больше Ливерпуля, и, как издавна повелось думать, в нем процветает порок. Во всей Европе известны высокая преступность и сексуальная распущенность жителей Гамбурга. На Рипербан, гамбургской Сохо, больше ночных клубов со стриптизом, чем на любой улице мира.

В 1960 году, когда туда приехали «Битлз», и среди них совсем юный, семнадцатилетний Джордж, ни разу не целовавший девушку, падение нравов в Гамбурге достигло своего апогея. Имея статус свободного порта, город стал центром передачи оружия во время алжирского кризиса. Гамбург наводнили зарубежные гангстеры и деньги. Когда в августе 1960 года появилась Берлинская стена, многие восточные германцы и нелегальные иммигранты предпочли Берлину Гамбург. Возникшая между разными бандами война сосредоточивалась вокруг клубов.

Набирая официантов, отдавали предпочтение не их профессиональным достоинствам, а физической силе, чтобы в случае чего они могли справиться с бандой из соседнего клуба.

Алан Уильямс сам привез в Гамбург пятерку «Битлз». Они ехали в мини-автобусе через Харвич и Хук в Голландии. Из всей поездки Джон запомнил только тот день, когда они сделали остановку в Голландии, чтобы прошвырнуться по тамошним магазинам.

«Битлз» были в восторге от концертных костюмов, которые везли с собой, - как-никак первые настоящие костюмы для сцены, ведь они все-таки не профессионалы! Костюмы состояли из узеньких бархатных пиджачков, которые по просьбе Пола сшил им сосед. Только эти курточки и добавились к их обычной одежде «тедди-боев»: узким черным джинсам, белым рубашкам, черным шнуркам галстуков и соответствующим туфлям. Ну и, конечно, прическа! Зачесанные назад набриолиненные волосы в стиле Тони Кертиса.

– Когда мы приехали, нас встретил Бруно Кошмайдер, - говорит Пит Бест. - Он отвел нас в «Кайзеркеллер». «Вот где мы, наверное, будем выступать», - подумали мы. По дороге нам встретился Хави Кейси, парень из ливерпульской группы, которая уже побывала в Гамбурге. «Кайзеркеллер» нам понравился. «Когда же мы переедем туда?» - спросили мы у Кошмайдера. Но он сказал, что мы будем жить не там. Нас повели в другой клуб - «Индра», - гораздо меньше. Было половина двенадцатого ночи, и в клубе сидели только два человека.

Нам показали артистическую уборную, которая оказалась мужским туалетом. Мы думали, что будем жить в гостинице, но вместо этого нас отвели в кинотеатр «Бэмби» и показали, где спать. - Какие-то трущобы Калькутты. По молодости и глупости мы не стали жаловаться. Свалились и заснули мертвым сном.

Алан Уильямс, доставивший «Битлз» в Гамбург и задержавшийся там на несколько недель, рассказывает, что некоторые участники группы «Синиерз» выражали недовольство появлением «Битлз». «Мне сказали, что такой серой и беспомощной группой я могу испортить все дело».

«Индра», где на следующий вечер начали выступать «Битлз», означает на немецком «Индия». Поперек улицы Гроссе Фрай-хайт, где располагался клуб, в виде его символа был вывешен громадный слон. Но внутри это-было маленькое занюханное помещение. Никому из «Битлз» не понравился клуб, но самым ужасным испытанием оказались ночевки в кинотеатре «Бэмби».

– Мы ложились поздно, - вспоминает Джон. - А ни свет ни заря нас будили звуки начавшегося утреннего сеанса. Мы попробовали было пройти в женский туалет, потому что там было почище, но толстые пожилые немки вытолкали нас оттуда.

Сначала нас принимали довольно прохладно. Потом менеджер велел, чтобы мы выступали на манер «мак шоу» [Испорченное немецкое «делание шоу» - из «make» (англ.) и «machen» (нем.)], как другая группа. Мы попробовали. Сначала, оказавшись в гуще клубных событий, конечно, трусили, но ливерпульская закваска сделала свое дело, и легенду о самоуверенности ливерпульцев мы оправдали. Во время первого выступления в стиле «мак шоу» я начал с того, что принялся скакать по сцене наподобие Джина Винсента. Каждый номер мы растягивали, минут на двадцать, чтобы получалось подольше. С тех пор мы всегда выступали в этом стиле. Однажды даже попытались сделать немецкий номер, лишь бы потрафить публике. Пол выучил «Wooden Heart» - очень популярную песню. Мы играли все лучше и чувствовали себя все увереннее. Это ощущение крепло, потому что со сцены нам случалось не уходить ночи напролет. Выступления перед иностранной публикой пошли нам на пользу. Мы должны были выкладываться изо всех сил, должны были просто вылезти из кожи, чтобы нас наконец приняли. В Ливерпуле мы играли подряд не больше часа, исполняли наши лучшие номера, одни и те же, раз за разом. В Гамбурге же нам приходилось выступать по восемь часов подряд, так что поневоле надо было находить все новые способы играть. Мы наяривали что есть силы, громко: бах, бах, бах - немцы это обожают. - Когда пошли слухи, что мы устраиваем настоящее шоу, - говорит Пит, - в клуб стала набиваться масса народу. Мы играли семь вечеров в неделю. Сначала без перерывов до половины двенадцатого, до закрытия клуба, но когда повалил народ, то и до двух часов ночи. Мы видели много диких драк, видели, как люди раскачиваются на люстрах, спрыгивают со столов, ну прямо как в кино.

Во время выступления «Битлз» топали по сцене ногами, тем самым усиливая шум и подчеркивая бит. Пит Бест поначалу не слишком-то приспособился к ним, поэтому им самим приходилось очень четко отбивать ритм. Но с каждым днем Пит играл все лучше, впрочем, как и все они.

«Делание шоу», или «мак шоу», как говорят немцы, - вот что самое главное. Хотя «Битлз» были рок-группой, но в Ливерпуле они вели себя на сцене довольно сдержанно. Теперь их всячески поощряли устраивать шоу, что есть мочи распоясываться на сцене, и для Джона это, конечно, не представляло никаких затруднений. Он устраивал шоу постоянно, то подпрыгивая, то катаясь по сцене в полном экстазе, к вящему удовольствию местных рокеров, которые вскоре стали их преданными болельщиками. В Гамбурге до сих пор рассказывают о Джоне разные небылицы, с годами разукрашивая их все новыми и новыми подробностями.

– Это была тяжелая работа, - вспоминает Пит. - Но мы веселились вовсю. Чего только мы не вытворяли. У Джона была пара кальсон, ведь приближалась зима и становилось довольно холодно. Джордж поспорил с Джоном на девять марок, что Джону слабо пройтись по улице в одних кальсонах. Но Джон нацепил кальсоны, надел темные очки и в таком виде в течение пяти минут читал у витрины «Дейли экспресс». Мы наблюдали за ним, умирая от смеха.

Но спустя два месяца клуб «Индра» пришлось закрыть. Соседи жаловались на шум. Тогда «Битлз» перебрались в «Кайзеркеллер» Сцена там была очень старой, большей частью она представляла собой доски, положенные на ящики из-под апельсинов. «Битлз» решили проломить эту сцену насквозь, чтобы построили новую. Кончилось тем, что они действительно проломили ее своими прыжками, скачками и другими кульбитами, но другой сцены не получили. Теперь они выступали прямо в зале, на голом полу.

– Я много пил, - признается Пит Бест. - Тут уж ничего не поделаешь. Нам все время присылали выпивку, и мы, конечно, напивались. У нас было полно девушек. До чего же это оказалось просто - я даже не представлял себе. Девушки и парни - чего проще. Все пошло по возрастающей. Тихие, забитые музыканты превращались в команду экстра-класса.

В «Кайзеркеллер» им пришлось работать напряженнее, чем когда бы то ни было. Группа, которую они сменили, возвратилась в Ливерпуль, а на ее место оттуда прибыла другая: «Рори Сторм энд Харикенз». Их наняли на шесть часов ежевечерне. Так как теперь в одном клубе оказались две группы, они играли попеременно. Но перерывы кончались слишком быстро, чтобы можно было успеть переключиться или пойти проветриться. Практически выходило так, что каждый вечер они играли по двенадцать часов.

– От пения у нас разболелись связки, - говорит Джон. - Немцы сказали нам, что, если глотать пилюли для похудания, меньше хочется спать.

Эти пилюли были безвредными, но потом ребята перешли к другим - «Блэк бомберз» и «Перпл хартс» [Название стимулирующих, возбуждающих таблеток, обладающих наркотическим воздействием]. К счастью, они не злоупотребляли ими и прием этих пилюль не вошел в привычку. Тем не менее именно так пробудился их интерес к наркотикам, пусть и умеренный. Все они попробовали, что это такое, за исключением Пита Беста, который не желал иметь к наркотикам никакого отношения. Все же ни пилюли, ни наркотики не взяли над ними верх; ребята не теряли над собой контроль, поскольку принимали их, действительно чтобы не засыпать. Они хотели бодрствовать - ведь им безумно все нравилось: они играли то, что им хотелось играть, выступали перед совершенно дикими гамбургскими подростками, а главное - играли, сколько душе угодно. Долгие часы работы доставляли им удовольствие.

Условия, в которых они жили, редко изобиловали удобствами. Не окажись они в такой дали от дома, скорее всего, давно уж собрали бы свои манатки и возвратились в Ливерпуль. Но ребята были за границей, в Гамбурге, и это исключалось. Все деньги они тратили в тот миг, когда получали. Удивительно, что не пострадало их здоровье. Они нерегулярно ели и почти не спали. «Когда столько играешь, поешь и не пропускаешь ни одной птички, тут уж не до сна», - признается Джон.

Джордж и Пол говорили по-немецки едва-едва. Пит знал немецкий лучше всех, потому что сдал этот язык по уровню «О». Джон и Стю не знали и одного немецкого слова и не проявляли к этому языку ни малейшего интереса.

– Мы вопили на немцев по-английски, - говорит Джон, - обзывали их нацистами и посылали куда подальше.

Публика выла от восторга. «Битлз» совершенно покорили слушателей, превратили их в своих преданных поклонников, и пятерка ребят постепенно стала меньше бояться клуба, официантов и драк. Они видели, как официанты обчищают карманы подвыпивших посетителей, а поскольку денег гастролерам не хватало, однажды вечером Джон решил последовать их примеру.

– Наш выбор пал на английского моряка. Я думал, поболтаю с ним по-английски о том о сем, пообещаю, что мы приведем девочек. Мы стали поить его, он пил, пил и все время спрашивал, когда будут девочки. Мы же продолжали болтать, пытаясь выведать, где он держит деньги. В конце концов мы дали ему как следует по башке и отпустили с миром. Ничего ему не сделали, не хотели обижать его.

«Битлз» непрерывно ругались между собой, но до серьезной ссоры дело не доходало. В основном доставалось новичкам - Стю и Питу. Стю обижался, а Пит не обращал на наскоки никакого внимания. Пит и помнить не помнит ни ссор, ни критики, ни насмешек, хотя другие члены группы этого не забыли.

Но Стю и Пит пользовались большой популярностью у публики, хотя, конечно, и не такой, как Пол, который всегда и всюду был самым большим ее любимцем. Стю появлялся на сцене в темных очках и вид имел самый вызывающий. Пит никогда не улыбался, не скакал, как Джон, - он хранил на лице мрачное, даже угрожающее выражение. Эта пара работала под Джеймса Дина, угрюмого и великолепного. А остальные, в особенности Джон, просто-таки выворачивались наизнанку.

– На днях Пол уверял меня, - рассказывает Джон, - что мы с ним часто спорили, кто же из нас все-таки лидер. Я этого не помню. В какой-то момент это перестало иметь значение. Я уже не стремился стать лидером во что бы то ни стало. Если и спорил, то из упрямства. Мы ссорились по пустякам, в основном потому, что чертовски уставали. Ведь мы были, по существу, детьми. Однажды Джордж прямо на сцене запустил в меня какой-то едой. Мы так долго торчали на сцене, что зачастую даже ели там. Ссора с Джорджем была глупейшей. Я пригрозил набить ему морду, не помню уж за что. Но тем дело и кончилось. Я его не тронул.

В основном же они очень дружили и друг с другом, и с Рори Стормом и его группой, в очередь с которой они выступали в «Кайзеркеллер».

С ребятами Рори «Битлз» познакомились очень близко. Тогда эта группа была гораздо известнее в Ливерпуле, чем они. «Рори энд Харикенз» получили предложение поехать в Гамбург раньше, чем «Битлз». «Битлз» позвали только потому, что Рори, имевший другие ангажементы, отказался от Гамбурга. Кроме команды Рори в Ливерпуле были и другие, более сильные, чем «Битлз», группы, например «Кас энд Казановас». Отправляясь в Гамбург, «Битлз» занимали, вероятно, третье или четвертое место в иерархии ливерпульских групп.

– Мы все знали Рори, - говорит Джордж, - он был крупной ливерпульской звездой - очень яркий, на сцене просто необузданный. - Джордж много раз слушал эту группу, потому что еще до того, как он присоединился к «Битлз», подумывал о группе Рори. - Я познакомился с Рори, потому что однажды пытался побаловаться с его сестренкой.

Ударник из группы Рори Сторма все свободное время сидел и наблюдал за «Битлз», требуя, чтобы они исполнили ту или иную песню.

– Мне не очень нравился этот ударник, - говорит Джордж. - Противный тип, с седой прядью.

Но этот «противный тип» превратился в самого лучшего из них всех, в Ринго.

Пит рассказывает, что запомнил Ринго с того времени, когда тот играл в группе Рори Сторма в «Касба». А вот остальные его не заметили. Это было задолго до того, как «Битлз» познакомились с ним как следует, но именно тогда в их жизни впервые возник Ринго Старр.

Кроме Ринго и других членов группы Рори Сторма, друзей в то время они не нашли. Ребята редко выходили из клуба и совершенно не стремились завести знакомство с немцами. «Какие-то придурки», - говорит о них Джон. Еще меньше их интересовали заходившие в клуб англичане. - Когда мы чуяли присутствце в клубе каких-нибудь представителей «британского дипломатического корпуса», мы уже наверняка знали, что, прежде чем кончится вечер, завяжется драка. Глотнув спиртного, они обязательно начинали вопить: «Вперед, Ливерпуль!» или «Вперед, Помпей!». Словом, банды британских ублюдков обязательно доводили дело до драки. Вечер кончался тем, что, подравшись с официантами из-за счета иди просто так, они валялись кругом полумертвые. Причем официанты пускали в ход и финки, и дубинки. Обычный финал в таких случаях. В жизни не встречал больше таких бандюг.

12. Астрид и Клаус

Нет ничего удивительного в том, что в Гамбурге «Битлз» не обрели немецких друзей. Большинство респектабельных гамбуржцев редко заглядывают в район церкви святого Павла, особенно на Рипербан.

Но Клаус Фурман и Астрид Киршер там бывали. Совершенно случайно они наткнулись на «Битлз» и стали их первыми поклонниками-интеллектуалами. Они обнаружили у «Битлз» достоинства, которых до них никто еще не замечал.

Клаус родился в Берлине, в семье знаменитого врача. Он приехала Гамбург в 1956 году и поступил в Художественную школу, специализируясь в рекламе. Кроме того, он занимался фотографией, благодаря чему познакомился с Астрид, ставшей его подругой.

Астрид происходила из добропорядочной гамбургской семьи среднего достатка. Она изучала фотографию. В 1960 году они оба оставили Художественную школу. Клаус делал рекламные плакаты для гамбургских журналов - в городе их издавалось великое множество. Астрид работала помощницей фотографа.

Они встречались уже два года, и Клаус переехал в квартиру на верхнем этаже того дома, где жила Астрид. Однажды вечером они слегка повздорили. Клаус отправился в кино один.

– Я решил пройтись. На Гроссе Фрайхайтя услышал, как из какого-то подвала несется дикий рев. Я зашел посмотреть, что там делается. В таких клубах я не был еще ни разу в жизни. Страшная картина. Жесткие ребята, настоящие рокеры, в коже с головы до ног. Но больше всего меня ошеломила группа, выступавшая на сцене с оглушительным шумом. Я тихонечко примостился в уголке и стал слушать.

Клубом оказался «Кайзеркеллер», но на сцене выступали не «Битлз», а другая группа, Рори Сторма, с Ринго на ударных. Зато соседями Клауса, не подозревавшего об этом, оказались «Битлз».

– Я смотрел на них во все глаза, уж очень забавно они выглядели. Особенно парень с высокой прической, в остроносых туфлях и темных очках, - позже я узнал, что это Стю. Солнечные очки были не настоящие, просто поверх обычных линз он прикрепил темные стекла. Потом они пошли на сцену, и я понял: это вторая группа. Они исполнили «Sweet Little Sixteen», пел Джон. Эти ошеломили меня еще сильнее, чем Рори Сторм. Я не мог отвести от них глаз. Мне захотелось подойти к ним, поговорить, но я не знал, как это сделать. С одной стороны, я боялся всех этих рокеров, с другой - мне было неловко, я чувствовал себя не в своей тарелке. Но впечатление было потрясающее, - как это у них получалось? Играть вместе настолько слаженно, мощно и необычно! При этом они прыгали и скакали по всей сцене как угорелые. По-моему, это продолжалось часов восемь подряд. Клаус вернулся домой рано утром и рассказал Астрид, где он был. Астрид выразила недоумение - она-то провела время в клубе святого Павла. Клаус пытался убедить ее в том, что нашел блестящую группу. Но Астрид это было неинтересно. Она отказалась пойти с ним послушать «Битлз» и на следующий день. Клаус снова отправился в «Кайзеркеллер» один.

На этот раз он придумал, как познакомиться с ними. Клаус захватил особой конверт, который он сделал для популярной пластинки «Walk Don’t Run». Как художник-дизайнер, он оформил уже два или три таких конверта, хотя в основном работал для журналов. Клаус надеялся, что «Битлз» захотят взглянуть на его работу.

Он все рвался подобраться к ним поближе. Наконец, когда группа в первый раз присела отдохнуть, Клаус подошел к Джону, решив, что он лидер группы. На ломаном английском языке, пользуясь скудным запасом слов, почерпнутым в школе, Клаус обратился к Джону и показал ему пластинку.

Джон отнесся к попыткам Клауса с полным равнодушием. «Помню, какой-то тип совал мне в руки обпожку пластинки. Я так и не понял, чего он хотел», - вспоминает Джон. Он пробормотал что-то невнятное - у них, мол, художник Стю, пусть лучше ему покажет. Клаус стал проталкиваться к Стю, но в толпе не смог к нему пробиться. Ему пришлось вернуться на свое место, испуганному и растерянному. Клаус снова слушал музыку вею ночь напролет.

На следующий вечер, уже третий по счету, Клаусу наконец удалою победить предубеждение Астрид и уговорить ее пойти вместе с ним. Они направились в клуб втроем, захватив с собой друга, Юргена Фолмера.

– Я просто испугалась, когда вошла туда, - рассказывает Астрид. - Но стоило мне увидеть эту пятерку, как я забыла обо всем. Не могу объяснить, что я почувствовала. Я испытала потрясение. Не могла отвести от них глаз. Я всегда обожала «тедди». Мне нравилось, как они выглядят, - на фотографиях, в кино. И вдруг передо мной оказались целых три «тедди» с высоко зачесанными волосами, длинными баками. Я как села раскрыв рот, так и не двинулась с места. Атмосфера вокруг была довольно-таки устрашающая. Типичная рипербановская толпа. Сломанные носы, «тедди» - все как полагается. Мы, немцы, называем их «Schlagers»[Существительное от немецкого глагола «schlagen» - «бить»]. Опасные ребята. Когда Клаус и Астрид начали бредить «Битлз», их друзья студенты повалили слушать группу. Они завели себе постоянные столики и заняли часть подвала. Теперь погоду в «Кайзеркеллер» стали делать студенты - воспитанные, одетые менее крикливо, хотя и очень модно.

Рокеры по-прежнему оставались в клубе, но уже не играли там первую скрипку. «Отныне это место стало нашим, - говорит Клаус. - Между нами и рокерами не возникло соперничества. Я даже подружился с несколькими, хотя раньше не знался с ними. Забавными были тамошние девчонки-рокеры, никогда таких не видал. Когда они танцевали, то были похожи на маленькие грибы. На них были короткие широкие юбки, надетые поверх пышных нижних.

Теперь «Битлз» почти все свободное время проводили в компании Клауса, Астрид и их друзей за разговорами и выпивкой. Музыканты не говорили по-немецки, но некоторые немцы кое-как изъяснялись по-английски.

– Неожиданно мы оказались среди художников, - вспоминает Джордж. - В основном это были экзистенциалисты.

– Грандиозные ребята, - подтверждает Пол. - Ничего общего с обычными немцами. Они все помешались на Стю, - он изображал им своего Джеймса Дина.

– Я прозвал их «экзистами», - рассказывает Джон. - Первые немцы, с которыми мне вообще захотелось разговаривать.

– Я совершенно не понимал произношения Джона, - говорит Клаус. - Но Джордж обычно говорил с нами очень медленно, и мы все понимали. До чего же смешно он выглядел! С торчащими ушами, с волосами, коротко подстриженными на затылке и немыслимо высоко начесанными вперед.

Целую неделю Астрид ходила в клуб каждый вечер и наконец, набравшись храбрости, спросила, можно ли их поснимать.

– Нам было так хорошо с ними, что я даже почувствовала себя более защищенной. Я поняла, что все рипербановские рокеры любят их, обожают. Готовы пойти за них в огонь и в воду. - Астрид наскребла несколько слов и выпалила свое желание сфотографировать их. - Они, в общем-то, не возражали, хотя Джон позволил себе насмешливые замечания. При случае он с удовольствием крыл фрицев на чем свет стоит, никого не стесняясь. Меня он не трогал. Но внутри он, конечно, был не таким, каким хотел казаться.

Впрочем, реакция Джона не слишком уж ее интересовала. Ее интересовал Стю.

– Я влюбилась в него с первого взгляда. Да-да. Не какие-нибудь романтические бредни, - я влюбилась по-настоящему.

Однажды они все договорились встретиться на следующий день на Рипербане. Астрид повела их на расположенную неподалеку ярмарочную площадь и сфотографировала всех, а потом пригласила к себе домой на чашку чая. Пит Бест не пошел. - Вовсе не оттого, что я не хотел пообщаться, - мне просто надо было купить кожу для барабанов, старую я накануне пробил. Но четверо остальных приняли приглашение. Астрид угостила их чаем, и ребята пришли от этого в полный восторг. Они впервые оказались в немецком доме.

В комнате, где Астрид их угощала, было очень темно и таинственно. Когда глаза привыкали к полумраку, они могли различить только два цвета, - черный и белый. Все - стены, мебель, ковры - было или черное, или белое. У стен в кадках росли деревья, они изгибались под потолком и спускались вниз по противоположной стене. Окно было занавешено, горели свечи. Одна стена задрапирована черной материей. Кто-то из ребят отодвинул ткань, чтобы посмотреть, что же за ней скрывается, и увидел себя в зеркале. «Период увлечения Жаном Кокто», - пояснила Астрид.

Чайный стол оказался более прозаическим - сандвичи с ветчиной.

– Вот это да, - сказал Джордж. - Бутеры с ветчиной. Понятия не имел, что немцы едят бутеры с ветчиной. - Хорошее доказательство глубокого знания Джорджем местных обычаев, сложившегося во время двенадцатичасовых бдений в «Кайзеркеллер». После чая Астрид отвезла их на своей машине в клуб; приближалось время ночного выступления.

Теперь Астрид не расставалась с фотоаппаратом и все время снимала их. Так появились первые профессиональные снимки «Битлз», лучше которых никто не мог сделать долгие и долгие годы. Умело используя свет, Астрид сумела снять их в полутенях. Трюк с полузатененным лицом, хотя и не был совершенно новым, заимствовали другие фотографы и впоследствии часто пользовались этим методом съемки. Астрид первой напала на бесценную жилу - фотогеничность «Битлз». Она водила ребят по всему Гамбургу, выстраивала вдоль доков, ставила на фоне заброшенной железной дороги и снимала, снимала, - лишь бы получились интересные фотографии. Конечно, хорошее качество печати и бумаги еще сильнее выявило бы, насколько великолепны работы Астрид, показало бы их во всей красе, но и на дешевенькой бумаге фотографии полны драматизма.

– Потрясающие снимки, - подтверждает Пол. - Никто не умел снимать нас так, как Астрид.

Во время этих первых съемок Астрид пыталась заговорить со Стю, сказать ему, как ей хотелось бы снять его одного, сделать его портрет. Но он никак не мог понять, что она говорит. Он не мог объясняться по-немецки. Она - по-английски. Кончилось тем, что Астрид заставила Клауса учить ее английскому.

– Он чуть не свихнулся, пытаясь научить меня хоть чему-нибудь. Я была бездарной ученицей.

После того первого чаепития «Битлз» стали приходить к Астрид выпить чашку чая и перекусить каждый вечер. Хозяйка дома и Стю постепенно все больше сближались. Вскоре Стю стал приходить к ней уже один в другое время: они сидели вдвоем на ее черной кровати и разговаривали друг с другом с помощью немецко-английского разговорника.

– После Стю симпатию у меня вызывали Джон и Джордж. А уж потом Пит Бест. Он казался очень милым, но чересчур уж стеснительным. Пит бывал забавным, но настоящего контакта у нас так и не возникло. Его уже тогда как-то не замечали, он был сам по себе. Трудно шел на сближение и Пол. Приветливый, дружелюбный, он далеко превосходил всех популярностью и количеством поклонников. Пол вел все переговоры, объявлял номера и раздавал автографы.

Большинство поклонников считали его лидером. На самом деле лидером, конечно, был Джон, сильнейший из них, - я имею в виду, конечно, не физическую силу, а силу его индивидуальности. Стю же был самым умным. Мне кажется, они все так считали, во всяком случае Джон. Что касается Джорджа, то в разговорах о «Битлз» мы никогда не обсуждали, насколько он умен. Мы знали, что он неглуп, но пока еще Джордж оставался попросту милым ребенком. Юный, очаровательный и такой непосредственный! Что стоит, например, одна эта история с «бутерами» с ветчиной. У Джорджа было много поклонников. Юрген, например, носил плакатик, который гласил: «Я люблю Джорджа». Именно он положил начало этому обычаю. С Джорджем у меня сложились совершенно замечательные отношения. Он никогда еще не встречал таких девушек, как я, и открыто и необыкновенно мило показывал это. В конце концов, ему было всего семнадцать. Умная девушка, с собственной машиной, работает фотографом, ходит в кожаном пиджаке. Совершенно естественно, что я заинтересовала его. Ничего между нами, конечно, не было, никакого флирта. Я была на пять лет старше его, что позволяло мне быть с ним совершенно откровенной.

Всего два месяца спустя после первой встречи в ноябре 1960 года Астрид и Стю обручились. В складчину они купили друг другу обручальные кольца, как полагалось по немецким обычаям. А потом на машине Астрид укатили на Эльбу.

– Как только мы научились объясняться друг с другом, мы решили пожениться.

Стю было всего девятнадцать, немногим больше, чем Джорджу, но он значительно превосходил его в общем развитии, зрелости мышления. Стю страстно увлекался живописью и никогда не остывал к ней в отличие от Джона, который все забросил; но так же страстно Стю увлекался и группой. Однажды вечером он прямо на сцене подрался с Полом. Хотя он был меньше и слабее Пола, но гнев придал ему силы. «В гневе он терял над собой контроль, впадал в истерику», - говорит Астрид. Драка произошла из-за Астрид; Пол как-то не так выразился о ней, но подробностей никто не помнит.

Напряженные отношения между Полом и Стю, мелочная ревность, ссоры были легко объяснимы. Оба они боролись за внимание Джона. В течение двух лет, пока не появился Стю, этим вниманием владел Пол. Совершенно очевидно, что Стю был необычайно талантливым, зрелым художником с широким кругозором. Даже младший брат Пола, Майкл Маккартни, еще по Ливерпулю помнит, как Пол ревновал Джона к Стю.

Труднее объяснить отношения между пятеркой «тедди» и группой гамбургских студентов. Студенты чтили моду и в одежде, и в образе мыслей. Клаус и Юрген начесывали волосы на лоб, «по-французски», как это тогда называлось. Их привлекала естественная, грубоватая, не укладывающаяся в рамки энергия, свойственная всем «Битлз».

«Экзисты» придумали для каждого из «Битлз» прозвища: Джон - Баки, Джордж - Красавчик, Пол - Малыш.

Теперь «Битлз» имели две группы преданных обожателей: рокеров и «экзистов». Первоначальный шестинедельный контракт несколько раз продлевали по требованию слушателей. «Битлз» провели в Гамбурге уже пять месяцев, приближалось Рождество. Ребята планировали попасть в еще более крупный и представительный клуб «Топ Тен». После успеха в «Кайзеркеллер» они, естественно, захотели попробовать свои силы и там.

«Битлз» предложили Петеру Экхорну, управляющему «Топ Тен», прослушать их. «Они мне понравились, и я предложил им контракт». И тут Джорджу сообщили, что он должен немедленно покинуть пределы страны.

– Каждый вечер во всех клубах объявляли, что все, кому не исполнилось восемнадцать лет, должны покинуть помещение. Наконец кто-то сообразил, что мне еще только семнадцать и у меня нет разрешения ни работать, ни жить за границей, - объясняет Джордж. - Я должен был уехать. Уехать домой один. Это оказалось ужасно тяжело.

Астрид и Стю проводили его на вокзал, купили ему билет и усадили в поезд.

– Маленький Джордж стоял там потерянный и несчастный. Я дала ему в дорогу кулек сладостей и яблоки. Он обнял меня и Стю, на этот раз позволив своим чувствам вылиться наружу, чего «Битлз» никогда не допускали.

Четверка «Битлз» перешла в клуб «Топ Тен», но после первого же вечера на них свалились новые неприятности.

– Мы с Полом прибирались в «Бэмби», а Джон и Стю уже перевезли свои вещи в «Топ Тен», - вспоминает Пит Бест. - Мы зажгли свет, чтобы проверить, все ли сложено, как вдруг что-то загорелось - начался пожар. Огонь был совсем небольшой, но полиция больше трех часов продержала нас в тюрьме, а затем вынесла решение депортировать нас из страны. Оставались лишь Джон и Стю.

– Джон явился ко мне примерно через день, - рассказывает Астрид, - и сказал, что тоже уезжает домой, потому что у него отняли разрешение на работу. Ему пришлось продать кое-что из вещей, чтобы заплатить за билет.

– Кошмар, - вспоминает Джон. - Уезжать вот так, одному, - это ужас. На спине я тащил усилитель и до смерти боялся, что у меня его сопрут. Я ведь не заплатил за багаж. Даже не надеялся добраться до Англии.

В конце концов Стю тоже объявили, что он должен покинуть страну. Истинные причины их вынужденного отъезда, разумеется не считая Джорджа, которому не было восемнадцати, так и не выяснились. Возможно, они коренились во внутриклубной борьбе.

Единственным, кто достойно вернулся домой, оказался Стю. Он прилетел в Ливерпуль на самолете. У Стю болело горло. Астрид не хотелось, чтобы он окончательно разболелся, путешествуя сначала по суше, а потом по морю, и поэтому она купила ему билет на самолет.

Остальные добрались до Ливерпуля, как говорится, под собственными парусами. Блистательный опыт начала карьеры обернулся унижением и нищетой.

Они возвращались домой в одиночку или по двое, обносившиеся, без денег, без надежд. Некоторое время не встречались друг с другом. Они задавались вопросом, суждено ли когда-нибудь возродиться группе под названием «Битлз».

13. Ливерпуль - «Литерлэнд» и «Кэверн»

Джон вернулся из Гамбурга посреди ночи. Чтобы разбудить Мими, ему пришлось кидать камушки в окно ее спальни. - На нем были эти страшные ковбойские сапоги до колен, разрисованные золотом и серебром. Он бросил мне на ходу: «Заплати за такси, Мими». А я успела крикнуть ему в спину: «Где же твои 100 фунтов в неделю?»

– Ты все та же, Мими, - донеслось сверху, - ворчишь по поводу денег, хотя прекрасно понимаешь, как я устал. - А ты выкинь эти сапоги. Я тебя в таких не выпущу из дома. Джон лег спать. Он не выходил целую неделю, но не из-за сапог, а потому, что ничего другого ему не оставалось. Син, конечно, очень обрадовалась, что он приехал. Он писал ей все время. «Самые сексуальные письма со времен Генри Миллера, - говорит Джон. - Некоторые по сорок страниц. Надеюсь, ты их не выбросила?»

Джордж, добравшийся домой первым, представления не имел, что остальные последовали за ним.

– Мне было стыдно за все эти разговоры перед отъездом в Гамбург. Как-то вечером отец подбросил меня в город на машине, и мне пришлось одолжить у него 10 шиллингов.

Пол тоже бесцельно слонялся по дому, и вскоре ему пришлось объясняться с отцом. Джим с самого начала не хотел, чтобы сын бросил школу и ехал в Гамбург. Теперь, сказал он, хватит, придется Полу устраиваться на работу.

– Черт найдет дело для ленивых рук, - ворчал Джим, обнаруживая в этой тираде свежесть и глубину, достаточные для того, чтобы повторять ее целый день. Пол никогда не был бунтарем, всегда стремился всем понравиться - и в конце концов сдался.

– Я пошел на биржу труда искать работу. Они взяли меня запасным на грузовик. На почте я уже поработал на прошлое Рождество, поэтому теперь решил испробовать что-нибудь новенькое. Фирма называлась «Срочная доставка» и занималась рассылкой почтовых отправлений в доках. Я садился на первые утренний автобус, отправлявшийся туда, покупал газету «Дейли миррор» и изо всех сил старался стать настоящим рабочим парнем, хотя на самом деле оставался «институтским пудингом». Я ездил в кузове грузовика и помогал разносить посылки. Сил нет, как это все иногда надоедало. По дороге в Честер я то и дело засыпал. Проработав у них около двух недель, я почувствовал себя спокойно - у меня была работа и несколько фунтов в кармане. Но потом меня уволили. Прошло Рождество, и я снова оказался на мели. Отец опять взялся за свое, он твердил, что группа - это, конечно, очень мило, но на жизнь я так не заработаю. Я готов был уже согласиться с ним, если бы не поклонники, которые нет-нет да и напоминали, что мы все же способные ребята, что мы нравились, что из нас должен выйти толк, и настроение поднималось. Я нашел другую работу, намотчиком в фирме «Массии Когтинз». Для этого я должен был нацепить на себя защитную робу из ослиной кожи, встать над лебедкой и наматывать полторы электрических катушки в день, в то время как другие умудрялись сделать по восемь, а то и по четырнадцать. Но уж зато перерывы были чистым блаженством, нам давали хлеб с джемом, а потом мы с ребятами гоняли в футбол во дворе, сильно смахивавшем на тюремный. Иногда я вспоминаю, как это все тогда происходило - как поначалу я работал дворником, подметал мусор и считал, что так и надо. Но как-то раз парень из бюро обнаружил, что у меня есть документы об образовании, и это возбудило его подозрения - он решил, что наверняка у меня какие-то нелады с полицией. Потом он убедился, что со мной все в порядке, успокоился и предложил работу получше - наматывать катушки. Пообещал, что если я буду стараться, то не пожалею. Вот я и стал мечтать, как постепенно, работая все лучше и лучше, продвигаюсь вверх и становлюсь управляющим. Надо только вкалывать. А пока за то, что я наматывал катушки и варил чай, мне платили 7 фунтов в неделю. Наша группа снова начала выступать, но мне как-то не очень хотелось тратить на это полный рабочий день. Я продолжал наматывать катушки и смывался к ним только на обеденный перерыв или когда болел. Но в конце концов катушки я бросил. Проработал там всего два месяца. Мне почти понравилось быть рабочим. С этим малым, его звали Алберт, мы несколько раз задушевно поговорили.

– Насчет Пола я скажу вам вот что, - говорит его отец Джим. - Он всегда был старательным парнем. Но ни одна из этих работ не понравилась ему. Он просто хотел меня ублажить.

«Битлз» вернулись из Гамбурга в начале декабря 1960 года. Они проскучали друг без друга всего три недели. Повези им хоть чуть-чуть, и они могли бы начать выступления в клубе тотчас по приезде.

Это, конечно, несколько скрасило бы печальный финал их вояжа. Пока они отсутствовали. Алан Уильямс решил построить большой бит-клуб на манер гамбургских. Теперь он отправлял к немцам столько групп, в том числе «Джерри энд Пейсмейкерз», что поневоле задумался над тем, куда же их девать по возвращении в Ливерпуль. Как раз перед тем, как прибыли домой «Битлз», он открыл в Ливерпуле новый клуб «гамбургского типа» под названием «Топ Тен» и в качестве администратора взял туда Боба Вулера. Но через шесть дней после открытия клуб сгорел. Идеальная эстрада для «Битлз» исчезла раньше, чем они на нее ступили. Первое выступление «Битлз» после Гамбурга состоялось в клубе «Касба», принадлежавшем матери Пита Беста. Их встретили там с распростертыми объятиями, причем особенно отличился друг Пита, Нил Аспинал.

Нил дружил с Питом уже два года. Он фактически поселился в «Касба», уйдя из дома и снимая комнату у миссис Бест. Нил был одноклассником Пола, а с Питом учился вместе не в школе, а в «Институте». Он прекрасно знал и Джорджа. Их обоих чихвостили за курение. Сумасшествие, связанное со скиффлом, не коснулось его, хотя он симпатизировал местным группам. Вместе со всем своим классом Нил явился поболеть за «Мундогз» в театр «Эмпайр» во время прослушивания, которое устроил Кэррол Левис.

Нил оставил «Институт», сдав восемь экзаменов ступени «О», и теперь учился на бухгалтера. Он нолучал 2 фунта 10 шиллингов в неделю, бесплатные талоны на завтрак - словом, карьера его была, что называется, обеспечена. Вечера свои поначалу он посвящал занятиям на заочных курсах.

– Я терпеть не мог получать выволочки от какого-то типа, который находился за тридевять земель от меня. Это все равно что отправлять что-нибудь на луну только для того, чтобы на тебя же оттуда и нагадили.

Когда Нил начал вертеться в «Касба», его рвение к учебе на заочных курсах постепенно стало охладевать, а когда он переехал на житье в дом миссис Бест, остыло окончательно.

– Пит писал мне из Гамбурга все время, - рассказывает Нил. - Сообщал, что все идет здорово и что их просят остаться еще на месяц, потом снова на месяц и еще раз на месяц.

«Джерри энд Синиерз» вернулись из Гамбурга первыми. Пит порекомендовал их своей матери, и они выступили в «Касба». Группа очень выросла. Но, предупреждали они, подождите, вы еще не слыхали теперешних «Битлз».

– Когда я узнал, что «Битлз» скоро будут дома, - вспоминает Нил, - я нарисовал кучу плакатов: «К нам возвратились легендарные «Битлз»!» Я расклеил их повсюду - на стенах, на дверях. Я никогда не слышал, как играет с ними Пит. Не представлял, какими они стали в Гамбурге.

Но, несмотря на энтузиазм Нила, выступление «Битлз» в «Касба» сразу организовать не удалось. Ни один из них не знал, чем занят другой, и вообще ни одному из них не было известно, вернулись ли остальные.

– Целую неделю я понятия не имел, что Джон здесь, что он тоже уехал из Гамбурга, - говорит Пит Бест. - До самого января мы ничего не знали о Стю. И все же первое выступление «Битлз» состоялось в «Касба» и прошло с огромным успехом. - Да, это было потрясающе! - подтверждает Нил. - Они поразительно повысили свой класс. Их стали приглашать в другие клубы, число поклонников росло. Фрэнк Гарнер, вышибала, стоявший в дверях, стал развозить их на своем фургончике. Теперь я видел их очень часто, потому что именно в «Касба» они держали свою аппаратуру. Рори Сторм тоже возвратился из Гамбурга и стал играть в «Касба». Там творились большие дела.

Однако решающее выступление «Битлз» после Гамбурга состоялось 27 декабря 1960 года в «Литерлэнд-Таун-холл». Если какой-то день можно считать поворотным в их жизни, то именно этот. Все их последние достижения - совершенно новое звучание, новые трюки-неожиданно обрушились в тот вечер на Ливерпуль. Конечно, болельщики из «Касба», пришедшие в «Литерлзнд», немало способствовали успеху своих кумиров, и с этого момента начался тот путь, по которому в окружении неистовых почитателей двинулись «Битлз», ни разу не оглянувшись назад. «Полный вперед!»

Этим концертом они были обязаны Бобу Вулеру, диск-жокею в «Литерлэнд-Таун-холл». До наступления эры скиффла он работал на железной дороге. Сам Боб, конечно, не участвовал в разразившемся буме, поскольку ему было почти тридцать, но всячески способствовал развитию этого жанра.

– Это же просто чудо что такое! Подростки сами сочиняют и исполняют музыку - слыханное ли дело?

Идея создания ливерпульского клуба «Топ Тен», к сожалению, лопнула, хотя могла бы принести успех и Вулеру, и «Битлз». Огорчились все страшно, настроение испортилось. Особенно разочаровал плачевный финал гастролей в Гамбурге Джорджа - ведь этому предшествовали такие грандиозные проекты!

И вот тогда-то Вулеру удалось организовать выступление «Битлз» в «Литерлэнд-Таун-холл». Два раза в неделю здесь устраивали танцевальные вечера для молодежи. «Битлз» никогда еще не играли в таком большом зале. Оглушительный звук, топот, грохот впервые в их концертной жизни вызвали беспорядки. Каждый участник группы заработал за ночь 6 фунтов, самый высокий гонорар за всю карьеру.

– Детишки просто с ума посходили, - вспоминает Пит Бест. - После выступления мы обнаружили, что они еще и разрисовали мелом наш фургончик, - тоже впервые.

Афиша в тот вечер преподносила их так: «Битлз» - прямым ходом из Гамбурга». Подростки, устроившие беспорядки в тот вечер и продолжавшие буйствовать на следующих представлениях, считали их немцами. Когда они раздавали автографы или вступали в разговор, со всех сторон неслись удивленные восклицания: «Как хорошо вы говорите по-английски!»

– Мы, наверное, и в самом деле были похожи на немцев, - вспоминает Джордж. - В кожаных штанах, ковбойских сапогах - ни одна группа так не одевалась. Мы странно выглядели, да и играли не так, как другие. Короче говоря, наше выступление произвело эффект разорвавшейся бомбы. - В тот вечер, - рассказывает Джон, - мы наконец вылупились из яйца и стали самими собой. Оказывается, «Битлз» - знаменитости!

Именно тогда мы впервые поверили, что, наверное, чего-то стоим. До Гамбурга мы тоже были неплохого мнения о себе, но многого нам недоставало.

Изменились не только «Битлз», в их отсутствие важные перемены произошли в самой Британии. Теперь все группы обезумели в стремлении походить только на «Шэдоуз»

Успех Клиффа Ричарда привел к славе и самостоятельности всю сопровождавшую его группу: Джета Харриса, Тони Михена, Брюса Уэлча и Хэнка Марвина. Их пластинка «Апачи» штурмом покорила страну. Все копировали строгость их сценического облика: аккуратные серые костюмы, подобранные в тон галстуки, сверкающие начищенные ботинки. На сцене они делали не больше трех танцевальных шажков в одну сторону и трех - в другую. В их внешнем виде, так же как в музыке, все было приглажено, прилизано.

«Битлз», напротив, играли громко, необузданно, выглядели неряхами, творили на сцене бог знает что - словом, дикари, да и только. Они продолжали играть в стиле рок-н-ролл, который вошел в моду в Ливерпуле, когда они его покидали, но теперь постепенно сходил на нет. «Битлз» не только не изменили своей манере - теперь это был трижды рок-н-ролл, они усилили громкость, добавили топот, - они «делали шоу». В результате они создали свое, присущее только им, новое звучание. Это звучание отстояло от сдержанной манеры «Шэдоуз» на несколько световых лет. Звучание, от которого можно было или бежать, заткнув уши, или сойти с рельсов и впасть в буйный экстаз вместе с исполнителями.

– Все это сделал Гамбург, - утверждает Джон, - именно там мы развернулись. Чтобы завести немцев и не отпускать их двенадцать часов подряд, надо было врубать изо всех сил. Останься мы дома, из нас не вышло бы ничего путного. В Гамбурге мы пробовали все, что приходило в голову. Подражать было некому. Мы играли то, что нам больше всего нравилось. А немцам - чем громче, тем лучше. Но только в Ливерпуле до нас дошло, какая разница между нами и всем этим дерьмом вроде Клиффа Ричарда.

Их взрывчатость, страстность, яркость индивидуальностей, способность увлечь аудиторию играли, конечно, немалую роль. Важно было и другое: новое, необычное звучание создали свои, ливерпульские ребята, «ливерпульская косточка», такие же, как те, кто их слушал, - грубоватые, резкие, без притворства - антиподы шоу-бизнеса.

Боб Вулер, диск-жокей, сменивший «Литерлэнд» на «Кэверн», первым напечатал статью, анализирующую творчество «Битлз». Она вышла спустя всего полгода после знаменательного концерта летом 1961 года в местной бит-газете в Мерсисайде. Вулер подытожил достижения того раннего периода, который начался концертом в «Литерлэнд-Таун-холл», когда они нанесли первый ошеломляющий удар по Ливерпулю. Вулер сделал это задолго до появления какой бы то ни было рекламы «Битлз» или кампании в их пользу.

«Как вы думаете, почему «Битлз» так популярны? Они возродили во всей своей первозданности музыку рок-н-ролла, истоки которой уходят в негритянскую песенную традицию Америки. Они нанесли удар по эстраде, выхолощенной певцами типа Клиффа Ричарда, сменивших вялой безжизненностью прежний напор. Исчезла искра, которая воспламеняла чувства. «Битлз» взорвали эту опостылевшую сцену. Материей «Битлз» стал вопль. Они вопили оглушительно, в сильнейшем возбуждении, надрывая слух и душу, олицетворяя бунт молодости.

Будучи, по существу, скорее вокалистами, чем инструменталистами, «Битлз» мыслили совершеннo независимо и пели все, что им заблагорассудится, ради удовольствия, славы и денег. На престижных гамбургских гастролях они приобрели опыт. Они несут звуковую мощь, магнетическое обаяние личностей, - возьмите хотя бы Пита Беста в его яростном великолепии ударника, своего рода Джеф Чандлер - подросток. Талантливое владение удивительными по разнообразию голосами и вместе с тем простое и наивное звучание этих голосов в разговоре. Революцию ритма. Действо, которое от начала до конца являет собой нескончаемую цепь кульминаций. Культ сильной личности. Это безусловный феномен, бросающий открытый вызов менеджерам. Вот что такое потрясающие «Битлз». Не думаю, чтобы такое явление когда-нибудь повторилось».

В новом, 1961 году после успеха в «Литерлэнд-Таун-холл» на «Битлз» одно за другим посьшались приглашения выступать в самых различных крупных танцевальных залах. Как правило, концерты кончались беспорядками, особенно когда Пол пел «Long Tall Sally», обычный роковый номер, исполняемый, однако, на пике возбуждения и с грандиозным ударным ритмом. Они стали понимать, какое воздействие могут оказать на аудиторию, и пользовались этим вовсю, пока слушатели не теряли контроль над собой. Пол говорит, что выступления в танцзалах в раннюю пору их успеха наводили ужас.

– В танцзал «Гровнер» в Уолласи набивалась сотня тамошних парней, и, как только начиналась музыка, эта компания вступала в драку с таким же количеством ребят из Сикомба. Однажды вечером я даже не успел сообразить, что происходит, как они уже затеяли драку, и мне пришлось спасать свой усилитель, - усилитель фирмы «Эль Пико», мою любовь и гордость! Один «тед» сгреб меня в охапку и сказал: «Ни с места, сынок, если не хочешь отдать концы». В «Хэмблдон-холл» тоже дрались будь здоров. Один раз их оружием стали огнетушители. Когда мы играли «Hully Gully», дело всегда кончалось побоищем.

Владельцы залов нанимали кучу вышибал, чтобы предотвратить эти потасовки. Но вышибал использовали и для других целей.

– Помню, мы выступали в одном зале, - рассказывает Джон, - народу набилось столько, что яблоку негде было упасть. «Наверняка пришли какие-нибудь менеджеры, - говорили мы друг другу, - теперь у нас будет куча работы». Нам и в голову не приходило, что именно администрация нагнала в клуб толпу вышибал, чтобы они не дали другим менеджерам проникнуть на наше выступление. В результате никто к нам не подошел, кроме одного парня как раз из администрации этого дансинга, - он сказал, что мы ему понравились, и предложил нам дать целую серию концертов по 8 фунтов за вечер - на пару фунтов больше, чем мы получали! Мы дико обрадовались.

Начиная с 1961 года ребята могли бы зарабатывать гораздо больше, потому что спрос на их группу повышался с каждым днем и постепенно они стали обходить лидера ливерпульских групп Рори Сторма («Мистера Шоумейкера», как они его называли). Но у «Битлз» по-прежнему не было ни менеджера, ни истинного представления о себе. Они просто не знали себе цену.

– Мы не сразу поняли, что стали лучше всех групп, - говорит Джордж. - Как-то вдруг заметили, что собираем повсюду толпы народа. Люди окружали нас, стремились познакомиться, они приходили на наши концерты не для того, чтобы просто потанцевать.

В группе по-прежнему продолжали подкалывать Стю и Пита Беста, но до драк, как это бывало в Гамбурге, уже не доходило. Зато не упускали случая, чтобы повздорить из-за места в фургончике или еды. Вспыхивали перепалки, кому сидеть за рулем, потому что место водителя считалось лучшим - оно не было завалено аппаратурой.

– Кто чаще всего ругался, так это мы с Джорджем, - рассказывает Пол, - мы ведь ровесники, а наш безусловный лидер, Джон, постарше. Вот мы с Джорджем все время и препирались, кому вести фургончик. Потом, когда у нас уже был собственный фургон, я забирал ключи и первым бросался на водительское место. Влезал Джордж и говорил: «Слушай, я думал, сегодня моя очередь. Ты ведь вчера вел». А я отвечал: «Видно, ты что-то спутал».

Успех в дансингах Мерсисайда, естественно, привел к тому, что им стали предлагать обосноваться в собственном клубе, где они выступали бы как постоянная группа, чтобы поклонники могли быть уверены во встрече с ними. Благодаря Бобу Вулеру таким местом стал клуб «Кэверн». Клуб «Касба», расположенный вдали от центра Ливерпуля и, прямо скажем, довольно убогий, «Битлз» уже переросли.

В течение долгого времени «Кэверн» была главным музыкальным клубом в центре Ливерпуля, однако выступали там в основном джазисты. Даже когда летом 1961 года вышла статья Боба Вулера, процитированная выше, на другой странице той же самой газеты «Кэверн» рекламировался как джазовый клуб, хотя в нем уже преобладала бит-музыка и выступали «Битлз».

Клуб «Кэверн» расположен в доме № 8 по Мэтью-стрит, маленькой улочке в центре Ливерпуля, неподалеку от «НЕМС», главного магазина по продаже пластинок, в двух кварталах от здания газеты «Ливерпул эко» и совсем близко к Пир-Хэд.

Большинство зданий на Мэтью-стрит представляют собой плодово-овощные склады. На грязной, замусоренной улице всегда пахнет прелыми овощами и фруктами. День и ночь разгружаются грузовики. Девятнадцать ступенек вниз - и вы оказываетесь в клубе «Кэверн». В этом подвале раньше был винный погреб; под его высокими сводчатыми потолками темно и жутковато. Даже сейчас, когда здесь обосновались фешенебельный ресторан и ночной клуб - в залах нет никакой вентиляции.

Рэй Макфол, бывший бухгалтер, став хозяином «Кэверн» в 1959 году, сделал его джаз-клубом. Джонни Дэнкворт, Хамфри Литлтон, Экер Билк, Крис Барбер - все они играли там. Но мало-помалу позиции в клубе стали отвоевывать бит-группы.

С января 1961 года, после возвращения из Гамбурга, постоянной группой «Кэверн» стали «Битлз», которые на первых порах играли там попеременно с полуджазовой группой «Свингинг Блуджинз».

– С января 1961 года до февраля 1962-го я вывел «Битлз» на сцену «Кэверн» 292 раза, - говорит Боб Вулер. - За свое первое выступление во время ленча они получили 5 фунтов, за последнее - 300.

Из этих слов можно судить не только о том, насколько сильное впечатление произвели «Битлз» на Вулера (с какой точностью он подсчитал все их выступления!), но и о том, как они работали.

– «Кэверн» мы любили, наверное, больше всего, - говорит Джордж. - Просто фантастика! Мы все время чувствовали связь с публикой, никогда не репетировали в отличие от других групп, которые продолжали подражать «Шэдоуз», играли для наших болельщиков, которые были точь-в-точь как мы сами. Они приходили во время обеда, чтобы послушать нас и сжевать свои бутерброды. Мы делали то же самое: играли и одновременно ели. Все происходило само собой, спонтанно.

– Это была самая настоящая дыра, - утверждает миссис Харрисон. - Там нечем было дышать. Пот лил с них в три ручья, капал на усилители, вызывая короткие замыкания. Но они продолжали петь и без усилителей. Джон кричал что-то публике, впрочем, как и все остальные. Они вопили в зал: «Заткнитесь!» Один Джордж никогда не произносил ни звука и не улыбался. Девушки часто спрашивали меня, почему он такой серьезный. Джордж отвечал: «Я лид-гитара, это другие могут лажаться и валять дурака, никто этого даже не заметит, а мне нельзя». Он чрезвычайно серьезно относился к своей музыке и к деньгам. Всегда интересовался, сколько им заплатят.

Миссис Харрисон по-прежнему оставалась одной из самых преданных болельщиц «Битлз». Она не только ездила за ними повсюду, но еще и прихватывала с собой родственников и друзей. Еще до отъезда ребят в Гамбург она как-то сидела в «Кэверн», когда туда ворвалась тетушка Джона Мими, чтобы за ухо стащить со сцены Джона.

– Я видела, как она оттуда выкатилась, - вспоминает миссис Харрисон. - «Потрясающие ребята!» - крикнула я ей вслед. Она обернулась и сказала: «Я рада, что хоть кто-то так считает». После этого я несколько раз встречала Мими. И она всякий раз говорила, что, не поддерживай я их, все жили бы в мире и согласии.

Тем, кто слышал «Битлз» в «Кэверн», навсегда врезались в память их выступления-экспромты. Группа «Шэдоуз» повлияла не только на стиль игры других групп, но и на их сценическое поведение: выход на сцену, объявление номеров, прощание с публикой. «Битлз» же делали вое по-своему. Если в аппаратуре что-нибудь ломалось, другие группы убегали за кулисы, как положено в большом шоу-бизнесе, и оставались там до тех пор, пока кто-то не вставит пробки. А «Битлз» заставляли весь зал вместе с ними хором петь «Coming Round the Mountains» или какой-нибудь другой шлягер.

Миссис Харрисон была всей душой за ребят. Мими - против. Что касается Джима Маккартни, он потихоньку привыкал жить и так.

Раньше он проводил обеденное время поблизости от «Кэверн», околачиваясь в районе пабов и кафе по соседству с хлопковой биржей, высматривая возможных клиентов. Действительность была тяжела. Джим по-прежнему оставался самым обыкновенным продавцом, зарабатывал меньше 10 фунтов в неделю и еле-еле сводил концы с концами. Брат Пола, Майкл, к этому времени уже работал, но удача ему не сопутствовала. Он не смог поступить в Художественный колледж и после серии неудачных попыток на разных поприщах стал учиться на парикмахера.

– Я частенько приходил в «Кэверн» во время обеденного перерыва, - говорит Джим. - Вообще, им следовало давать надбавку за вредность. Всюду воняло потом. Когда Пол возвращался с работы, я буквально выжимал его рубашку. Ребята там приходили в неистовство, они дрались, чтобы пробиться поближе к сцене, или же хлопались в обморок от возбуждения, нагнетаемого всей этой атмосферой. И Пол, и все остальные на сцене были похожи на каких-то драных котов. Я несколько раз пробовал протолкнуться сквозь толпы ребят, но ни разу не смог. Поэтому обычно я шел в их крошечную артистическую и ждал, пока они вернутся туда со сцены.

Джим сидел там, конечно, не для того, чтобы получить автограф, - ему хотелось увидеть Пола. Он, который кухарил, мыл посуду, чистил кастрюли, скреб и убирал для Пола и Майкла за двоих, заменяя им мать, тратил свое обеденное время, чтобы сделать покупки на ужин.

– Я должен был идти в «Кэверн», чтобы накормить Пола сосисками, отбивными - чем-нибудь в этом роде. Я дико торопился, и мне едва-едва хватало времени, чтобы протиснуться через этих оголтелых поклонников и всучить Полу кусок мяса. «Не забудь, сынок, - предупреждал я. - Когда придешь домой и будешь разогревать, поставь духовку на 450 градусов [Имеется в виду шкала Фаренгейта]».

14. Бег на месте - Ливерпуль и Гамбург

С наступлением периода «Кэверн» успех группы, хотя бы в местном масштабе, был. Прошло пять лет, и они наконец создали собственное действо, приобрели окружение, состоящее из преданных поклонников - ливерпульцев.

Но за весь следующий, 1961 год почти ничего, заслуживающего внимания, не произошло. Они продолжали совершенствоваться как музыканты, ширились ряды и рос фанатизм их местных поклонников. Группа снова съездила в ФРГ, положив начало новой серии гамбургских гастролей, и опять имела там огромный успех. Но география успехов оставалась неизменной. Казалось, им на роду написано всю жизнь играть в Ливерпуле или в Гамбурге. Больше нигде ими не интересовались.

Второе турне в Гамбург началось в апреле 1961 года - Джорджу как раз стукнуло восемнадцать. Питер Экхорн, администратор клуба «Топ Тен», и Астрид помогли группе обзавестись всеми документами, обеспечивающими их права на работу. Питер Экхорн сохранил на память тогдашний контракт. В нем черным по белому написано, что они имеют право выступать ежедневно с семи часов вечера до двух часов ночи, за исключением суббот, когда им предоставляется возможность играть до трех часов ночи. «После каждого часа полагается перерыв не меньше пятнадцати минут».

В «Топ Тен» помещение было больше, а драк меньше, чем в двух других клубах, где они играли раньше. Он был лучше оснащен, отделан, да и публика другая. В основном это были «экзисты» - их стало здесь больше, чем раньше, - они поддерживали ребят приветственными возгласами; кое-кто из них, профессиональные фотографы, ложился прямо на пол, ища необычные ракурсы «Битлз» на эстраде, и кричал: «Польше пота, пжальста, польше пота!»

Астрид встретила ребят на вокзале: на этот раз, одетые в кожаные костюмы, они выглядели вполне достойно. В прежний свой приезд они в подражание Астрид надели кожаные куртки, но оставили джинсы и ковбойские сапоги. Кожаная куртка Астрид произвела большое впечатление на Стю, и он уговорил ее сделать ему полный кожаный костюм. Остальным тоже захотелось принарядиться, но заказанные ими дешевые костюмы треснули по швам раньше, чем ребята их обновили.

Именно тогда Астрид сказала Стю, что ей не нравится его «тедди-бойская» стрижка, его напомаженные волосы. Он должен стремиться выглядеть, как Клаус и Юрген, их стиль ему больше пойдет. После долгих препирательств Стю согласился на новую прическу. Астрид пригладила вихры Стю щеткой, постригла его и придала ему человеческий вид.

Вечером, когда Стю заявился в «Топ Тен», все так и попадали на пол в истерике от его новой стрижки. Прошла половина концерта, прежде чем он сдался и снова зачесал волосы вверх. Но благодаря Астрид на другой вечер опять сделал попытку утвердить новый стиль. Его снова подняли на смех. Однако на следующий день с новой прической явился Джордж. Потом те же попытки предпринимал Пол, хотя время от времени он возвращался к привычному облику, так как Джон еще не принял своего решения. Пит Бест вообще не обращал никакого внимания на все эти глупости. Но - на свет появилась прическа «Битлз».

В том, что ребята надели пиджаки без лацканов, - тоже заслуга Астрид. Однажды она сшила себе костюм с таким жакетом, и Стю пришел от него в восторг. Астрид оставалось только соорудить подобную модель и для него, хотя поначалу все остальные издевались и хохотали над Стю: «Ты никак вырядился в мамочкин костюм, а, Стю?»

Во время вторых гастролей в Гамбурге «Битлз» неистовствовали еще сильнее, они стали принимать таблетки (все, кроме Пита Беста), чтобы продержаться в состоянии исступления до конца концерта.

– Но мальчики никогда не теряли контроля над собой, - говорит Астрид. - И пили тоже весьма умеренно, редко и понемногу.

Однако Джон по-прежнему был способен слегка пошуровать в лавке, если его совсем уж разбирало. Астрид говорила, что делал он это потрясающе, и Пит Шоттон, школьный друг Джона, с энтузиазмом поддерживает ее мнение.

– Да, Джон был таким, каким был, - считает Астрид, - тут уж ничего не поделаешь. Людей порой обуревают разные страсти, но они не дают им выхода. А Джон мог, потирая руки, сказать вдруг: «Ну вот что: давайте-ка обчистим магазинчик». Для развлечения. И не падайте в обморок от ужаса. Взбрело в башку - и все. Джон не любил долго ломать голову, как Пол. Сказано - сделано.

Джон продолжал рисовать и свои антирелигиозные карикатуры - изображал, например, распятие, у подножия которого стояли домашние шлепанцы. Вообще резвился, как ребенок. Однажды он сделал себе собачий ошейник, вырезал из бумаги крест, а потом, встав в проеме открытого окна и обращаясь к огромной толпе, которая собралась внизу, стал читать проповедь, подражая индийскому акценту актера Питера Селлерса.

Во время этих гастролей «Битлз» записали первую пластинку, хотя Алан Уильямс уже во время их предыдущего приезда настоял на пробной записи. Но тогда было выпущено лишь пять копий, и этот шаг ни к чему не привел. Теперь их попросили аккомпанировать певцу из «Топ Тен» Тони Шеридану.

– Когда нам это предложили, - говорит Джон, - мы думали, что нет ничего легче. Ведь все пластинки немцев - это чистое дерьмо. Наша наверняка будет лучше. Мы записали пять своих номеров, но они их не приняли. Они предпочитали вещички вроде «My Bonnie Lies Over the Ocean».

Запись сделал Берт Кемпферт, немецкий дирижер и звукорежиссер. На пластинке с Тони Шериданом группа именовалась «Бит Бойз», потому что слово «Битлз» покупатели не понимали.

В этой записи их четверо. Пит Бест был все еще с ними. Он рассказывает, что работа проходила вполне нормально. Если не считать, что он врезал Тони Шеридану. Но Стю Сатклиф ушел от них.

– Мы обращались с ним иногда ужасно, - вспоминает Джон. - Особенно любил поиздеваться над парнем Пол. Потом я не раз объяснял Стю, что, если говорить серьезно, мы вовсе не относились к нему плохо.

Ребята чувствовали себя виноватыми перед Стю, но он покинул группу вовсе не из-за этого. Стю принял решение остаться в Гамбурге, жениться на Астрид и вновь заняться живописью. Он поступил в Художественный колледж благодаря покровительству выдающегося скульптора Эдуарде Паолоцци, шотландца, приглашенного туда в качестве преподавателя. Профессору даже удалось добиться от гамбургских властей стипендии для Стю.

Стю по-прежнему любил музыку и «Битлз», но он чувствовал, что его призвание - живопись, а не бас-гитара. Пол, несомненно, играл лучше его. Стю надо было уходить, что он и сделал. А покинув группу, подружился с ребятами крепче, чем раньше. Они поняли вдруг, насколько бессмысленны были их мелкие ссоры.

В июле 1961 года четверка «Битлз» возвратилась в Ливерпуль, оставив Стю в Гамбурге. Он успешно занимался в Художественном колледже.

– Стю обладал огромной энергией и неистощимой фантазией, - говорит Паолоцци. - В нем были заложены огромные возможности; обостренная чувствительность художника соседствовала с честолюбием - идеальное сочетание для успеха.

Вернувшись домой, в Ливерпуль, «Битлз» закатили специальное приветственное шоу с участием другой ведущей ливерпульской группы, известной им с давних пор, - «Джерри энд Пейсмейкерз». Они менялись инструментами, играли на чем придется, например на бумаге или расческе. Объявили себя «Битмейкерами» - шутка для посвященных, которая безумно понравилась их поклонникам.

«Битлз» по-прежнему приходили в восторг от своей ставки - 10 фунтов в неделю. Но культ бита в Ливерпуле рос с неукротимой силой. Самым ярким доказательством тому послужило рождение газеты, целиком посвященной бит-группам. Для этой газеты, «Мерси бит». Боб Вулер и написал свою статью о «Битлз». Первый номер вышел 6 июля 1961 года. На страницах газеты на все лады обсуждались лидирующие группы - «Джерри энд Пейсмейкерз», «Рори Сторм энд Харикенз» с ударником Ринго Старром. Пожалуй, именно эти две группы можно было назвать ведущими. Вслед за ними по индексу популярности шли «Битлз» - во всяком случае, такой вывод можно сделать по первым номерам газеты. Именно группа «Битлз» проявила на ее страницах незаурядное чувство юмора, обнаружившееся, когда Джона попросили отстучать на машинке небольшую статейку об ее истории.


«Мерси бит», 6 июля 1961 года


КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ СОМНИТЕЛЬНОГО ПРОИСХОЖДЕНИЯ «БИТЛЗ»

Перевод с Джона Леннона


Давным давно жили-были три мальчика по имени Джон, Джордж и Пол, - так их окрестили. Они решили собраться вместе, потому что обожали собираться. Но когда они собрались, то задумались: для чего же мы собрались? И вдруг ни с того ни с сего у них выросли гитары, и начался страшный шум. Но они не обратили на это внимания. Тогда-а-а-а к трем мужичкам присоединился еще один, четвертый, еще меньше их, по имени Стюарт Сатклиф, который стал бегать вокруг них, и они сказали ему (цитирую): «Сынок, достань-ка бас-гитару, и все у тебя будет в лучшем виде». И он достал, но ничего хорошего из этого не вышло, потому что он не умел на ней играть. Тогда они насели на него и не слезали до тех пор, пока он не научился играть. Но у них не было бита, пока не появился добрый старичок, который сказал (цитирую): «У вас нет барабанов!» «У нас нет барабанов», - прохрипели они в ответ. И тогда одни барабаны стали приходить, а другие уходить, и так без конца, одни приходили, другие уходили.

Однажды, оказавшись в Шотландии на гастролях с Джонни Джентлом, группа по прозванию «Битлз» обнаружила, что музыка у нее не очень-то звучит, - оказывается, усилителей нет. И они обзавелись ими. Многие спрашивают: «Что такое «Битлз»? Почему «Битлз»? Хм, «Битлз»… и откуда взялось такое название?» Мы вам сейчас скажем. Им было видение. В огненном пироге явился человек и сказал: «Отныне и навсегда имя вам будет «Битлз», через «А» [то есть не «Beetles» -жуки, a «Beatles» от «beat» -бит (англ.)]. «Спасибо вам. Хозяин», - поблагодарили они его. А потом человек с отрезанной бородой спросил: «Вы согласны поехать в Германию (в Гамбург) и играть там для крестьян мощный рок за деньги?» И мы ответили ему, что ради денег будем играть все самое мощное на свете.

Но прежде чем уехать, надо было вырастить ударника, и мы вырастили барабанщика в Вест-Дерби в клубе под названием «Нечто вроде Касба», и то горе, которое мы вырастили, называлось Пит Бест. Мы крикнули: «Привет, Пит! Поехали в Германию!» - «Поехали!» Ту-ту-у-у-у! Через несколько месяцев Питер и Пол (МакАртрей, сын Джима МакАртрея, его отца) подожгли киношку, и немецкая полиция сказала: «Ах вы, негодники, убирайтесь домой и поджигайте там английские киношки!» Ту-тууу, осталось полгруппы. Но еще раньше гестапо заграбастало моего друга малютку Джорджа Харрисона (из города Спик), потому что ему было всего двенадцать лет и он был слишком мал, чтобы голосовать в Германии; но в Англии через два месяца ему исполнилось восемнадцать, и гестаповцы сказали: «Теперь можешь приезжать». Между тем в деревушке под названием Ливерпуль развелось множество групп в серых костюмах, и Джим спросил: «Почему у вас нет серых костюмов?» «Джим, нам не нравятся серые костюмы», - ответили мы. Мы поиграли немножко в клубах, а потом нам сказали: «А ну-ка езжайте в Германию!» Мы так и сделали. Ту-у-ууу! Стюарт ушел. Ту-у-ууу, ту-у-ууу - Джон (из Вултона), Джордж (из Спика), Питер и Пол - ту-у-туу! Все уехали. Спасибо за внимание от Джона и Джорджа (друзей).


Шутки и намеренные ошибки в статье Джона много раз воспроизводились в последующие несколько лет. Вся заглавная полоса второго номера «Мерси бит» была посвящена контрактам со звукозаписывающими фирмами, заключенными «Битлз» в ФРГ. Там же красовалась и одна из их фотографий, сделанных Астрид, - пятеро членов «Битлз» на фоне железнодорожных путей. Под изображением Пола по-прежнему стояло: «Пол Макарта». В этом же номере можно было прочесть заметки по поводу моды, принадлежащие перу некоей Присциллы, сообщавшей, что отныне в моду вошли вечерние костюмы серого цвета. Автором их была Силла Блэк, которая работала в «Кэверн» то машинисткой, то гардеробщицей, а случалось, и пела на тамошней сцене.

Теперь «Битлз» стали основной группой «Кэверн», но их штаб не покидал дома Пита Беста - клуба «Касба». Миссис Бест занималась теперь еще и организацией танцевальных вечеров, но ее основные интересы, безусловно, сосредоточивались на «Касба». Миссис Бест утверждает, что одно время бытовало название группы «Пит Бест энд «Битлз». Пит отвечал за организацию их концертов, миссис Бест помогала ему.

«Касба» окончательно утвердилась в качестве основной базы «Битлз» с тех пор, как Нил Аспинал, друг Пита, по-прежнему живший в доме Бестов, купил за 80 фунтов старый автобус и начал возить в нем группу по всему Мерсисайду. За каждую поездку он получал с ребят по пять шиллингов.

– Вечерами мне тошно было от скуки. Я отвозил их куда-то, приезжал домой, занимался немного делами, а потом снова ехал за ними. Что за идиотизм? - подумал я однажды. В своей бухгалтерии я зарабатываю 2 фунта 10 шиллингов в неделю, а мог бы получать 3 фунта за три часа в «Кэверн». Поэтому в июле я послал свою службу ко всем чертям.

Нил стал их путевым администратором и остается им по сей день, хотя терпеть не может, когда его так называют. Его обязанности состояли в том, чтобы забирать Пита и всю технику из «Касба» и отвозить их на место концерта.

– Где бы они ни появлялись, всюду возникали беспорядки, - рассказывает Нил. - Стоило ребятам начать играть, как «тедди» разносили помещение. Однажды Джону даже палец сломали во время драки.

За «Битлз» следовали толпы поклонников; заработки, из которых они должны были теперь платить Нилу, доходили иной раз до 15 фунтов в неделю, но в остальном дело не двигалось. Единственным местом, где можно сделать себе имя, они считали Лондон.

Весь немалый тираж «Мерси бит», расхваливавшей «Битлз», мгновенно раскупался. Пит Бест лез из кожи вон, чтобы организовывать им все новые концерты, но именно из-за бесконечных разъездов они упустили много предложений. Впрочем, им будто и дела не было до всяких приглашений, они издевались над импресарио, проявлявшим к ним интерес, порвали отношения с Аланом Уильямсом, который устроил им первые гастроли в Гамбурге. Алан говорит, что во время второй поездки в Гамбург они перестали отчислять ему проценты со сборов. «Битлз» же утверждают, что ангажемент в клубе «Топ Тен» получили сами, независимо от него, и поэтому не считали нужным делить с ним гонорар. Они поссорились, но потом снова помирились.

– Я счел это черной неблагодарностью, - вспоминает Алан. - А теперь понимаю, что промахнулся. Конечно, надо было держаться за них, но я ведь никогда не был настоящим бизнесменом - занимался всем этим ради удовольствия. Антрепренеры проявляли к ним полное равнодушие. Чтобы привлечь внимание нормального менеджера, они недостаточно зарабатывали и, помимо всего прочего, совсем не были похожи на чистеньких, аккуратненьких, хорошо воспитанных ребят во вкусе любого импресарио.

Между дневными и вечерними выступлениями ребята шатались по Ливерпулю, сидели в барах, пили кофе, заходили в музыкальные магазины и бесплатно слушали там пластинки. Всегда с пустыми карманами. Дэнни Инглиш, владелец паба по соседству с «Кэверн» (его потом снесли), вспоминает, как они часами сидели над кружками темного пива. Дэнни сказал им однажды, что давно пора поднести стаканчик барменше.

– Они долго препирались между собой, а потом спросили, что она пьет. Я сказал - черное пиво. «Сколько оно стоит?» - спросили ребята. Потом снова долго спорили, пока наконец не сложились каждый по четыре с половиной пенса и купили ей стакан «Гиннесса».

Дэнни Инглиш попробовал подкатиться к одному из своих завсегдатаев, Джорджу Харрисону, тезке нашего Джорджа, чтобы тот помог им. Джордж Харрисон имел свою колонку в газете «Ливерпул эко» с незапамятных времен. Но у Дэнни ничего не вышло. Множество групп добивалось внимания Джорджа, и самыми нечесаными, неряшливыми, непрезентабельными среди них были «Битлз».

Жизнь шла по-старому. «Битлз» впали в уныние. Все родители, кроме миссис Харрисон и миссис Бэст, по-прежнему твердо стояли на своих позициях и требовали от сыновей, чтобы те бросили эту ерунду и нашли себе настоящую работу.

– Я понимала, - говорит Мими, - что Джона всегда будет притягивать богема. Но все равно хотела, чтобы он где-нибудь работал. Он проморгал Художественный колледж и в двадцать один год все еще играл на дурацких танцульках за 3 фунта. Какой мог быть в этом смысл?

В сентябре 1961 года в качестве подарка к совершеннолетию [в Великобритании совершеннолетним считается гражданин, достигший 21 года] Джон получил от своей тетки из Эдинбурга некоторую сумму денег. Он не раздумывая решил потратить их на поездку в Париж вместе с Полом. Разумеется, Джордж и Пит Бест очень обиделись, когда их бросили так беспардонно. «А нам все надоело, - вспоминает Джон. - Нас кое-куда приглашали, но мы плюнули на все и уехали».

В Париже Джон и Пол встретили Юргена Фолмера, одного из своих гамбургских друзей. Они просадили в парижских клубах все деньги, и Джон наконец тоже сменил прическу - стал начесывать волосы на лоб.

– У Юргена были брюки клеш, - говорит Джон. - Но мы решили, что для Ливерпуля это чересчур. Что мы, женщины, что ли? Ведь наша публика в основном состояла из парней. Мы играли рок, одетые в кожу. Правда, баллады Пола все больше и больше нравились девушкам.

О том, что Юрген в Париже, Джон узнал от Стю. Хотя Стю оставил группу, чтобы посвятить себя живописи, они с Джоном продолжали переписываться. Сначала письма состояли из анекдотов и забавных историй наподобие тех, которые Джон сочинял в детстве для своих маленьких книжек. «Дядюшка Норман только что прокатился по собственным усам»; «P.S.: Королева Мария Шотландская была черномазая».

Джон сообщал Стю все приятные новости, рассказывал, что в Ливерпуле наконец появился клуб любителей «Битлз». (У Рори Сторма уже был такой клуб.) Но потом в письмах зазвучало разочарование: «Все это полное дерьмо. Я чувствую: что-то должно произойти, но когда?»

Джон стал посылать Стю и некоторые из своих серьезных стихов, которые никогда не показывал Мими. Обычно они заканчивались непристойностями или смущенными признаниями. Когда делиться было нечем, Джон исписывал страницы своих писем Стю такими стихами:

Я помню время, когда

Все, кого я любил, ненавидели меня,

Потому что я ненавидел их.

Ну и что, ну и что,

Какого хрена…


Я помню время, когда

Был от горшка два вершка.

Когда только говно

Воняло, а все остальное

Было красивым и благоухало.


Я не могу ни о чем вспоминать

Без печали.

Так глубоко во мне

Сидит эта печаль.


Так глубоко, что ее слезы

Превращают меня в зрителя

Собственной глупости.

И так без конца я треплюсь.

Эй, э-гей, нет, нет, нет.

Стю отвечал ему из Гамбурга похожими стонами отчаяния, с той разницей, что его тоска была посерьезнее. Стю писал свои письма от имени Иисуса Христа. Джон, поначалу принимая все это за шутку, немедленно перевоплощался в Иоанна Крестителя.

Однажды, в конце 1961 года, прямо в Художественном колледже Стю потерял сознание. Его принесли домой.

– У него были страшные мигрени, - говорит Астрид, - но мы считали, что это от переутомления.

На другой день Стю снова отправился в колледж, а в феврале 1962 года обморок повторился. Он снова упал, его привезли к Астрид и положили в его комнате. Прошло немного времени. Стю писал Джону длинные, на тридцати страницах, письма, делал бесчисленные наброски маслом и целыми днями ходил и ходил по комнате из угла в угол. Голова раскалывалась от боли, иногда он не выдерживал и срывался - из-за этих срывов Астрид и ее матери становилось все труднее ухаживать за ним. Стю начал лечиться, но улучшения не наступало. «Однажды он вернулся от врача и сказал, что не желает ложиться в черный гроб, как у всех. Он видел сегодня из окна белый, - пусть у него будет такой».

Стю умер в апреле 1962 года от кровоизлияния в мозг. «Он прожил так много за такое короткое время, - говорит Клаус. - Каждую секунду своей жизни он наполнял делом. Он видел в десять раз больше, чем все остальную. Он обладал поразительным воображением. Смерть Стю - это настоящая трагедия. Ему предстояли большие свершения».

Стю, безусловно, был очень одаренным художником. Профессор Паолоцци не сомневался в его блестящем будущем. Еще ребенком Стю получал в Ливерпуле солидные награды. После смерти его картины много раз выставлялись в Ливерпуле и в Лондоне. Он оказал огромное влияние на Джона и остальных «Битлз», по существу определив их стиль, - прически, одежду, образ мыслей.

– Я очень уважал Стю, - признается Джон. - Только ему верил, знал, что только он скажет мне правду, как теперь я говорю Полу. Если Стю считал, что это хорошо, я верил ему.

И по сей день «Битлз» тоскуют по Стю. Трудно себе представить, что в 1962 году самый умный и способный из «Битлз» умер.

Смерть Стю подвела мрачный итог году бездействия и депрессии. Но то, чего так долго ждал Джон, было уже не за горами.

Чтобы быть точными, скажем, что это произошло в три часа пополудни 28 октября 1961 года. Молодой человек в черной кожаной куртке, по имени Раймонд Джонс, вошел в Ливерпульский магазин «НЕМС», где торговали пластинками, и попросил пластинку «My Bonnie» в исполнении группы «Битлз». Брайен Эпстайн, стоявший за прилавком, принес свои глубочайшие извинения. Он никогда не слышал ни о такой пластинке, ни о группе «Битлз».

15. Брайен Эпстайн

Дело семьи Эпстайн основал дедушка, Айзек Эпстайн, еврейский беженец из Польши, приехавший в Ливерпуль на рубеже веков. Он открыл мебельный магазин «Айзек Эпстайн и Сыновья», на Уолтон-роуд. Дело перешло по наследству к его старшему сыну Харри, отцу Брайена.

Многие в Ливерпуле считают, что торговый дом «НЕМС», впоследствии прославившийся на всю округу благодаря Брайену, возглавившему отдел пластинок, принадлежал Эпстайнам всегда. Но «НЕМС» существовал задолго до Эпстайнов. Джим Маккартни помнит, как ему купили здесь пианино во время первой мировой войны.

«НЕМС» стал собственностью Эпстайнов только с середины 30-х годов. Магазин «Айзек Эпстайн и Сыновья» стоял в конце квартала на Уолтон-роуд, и его хозяева жаждали расширить свое дело. Харри смекнул, что музыка, пластинки и прочие музыкальные дела легко вольются в торговлю мебелью, тем более что музыкальный магазин находился в двух шагах.

Харри породнился с Хайманами из Шеффилда, другой преуспевающей еврейской семьей, тоже торговавшей мебелью. Он женился на своей Куини в 1933 году; ей было восемнадцать, а ему двадцать девять.

Их старший сын, Брайен, родился 19 сентября 1934 года в частной родильной клинике на Родни-стрит-ливерпульской Харли-стрит [Название улицы в Лондоне, где живут и практикуют самые знаменитые и дорогие врачи]. Младший сын, Клайв, появился на свет спустя двадцать три месяца.

Наличие двух сыновей обеспечивало процветание фирмы Эпстайн на многие десятилетия вперед. Харри и Куини владели большим домом с пятью спальнями, расположенным в Чайлдуолл, одном из самых привлекательных жилых районов Ливерпуля. Эпстайны занимали особняк № 197 по Куин-драйв в течение тридцати лет, пока Клайв не женился и не ушел из дома. Теперь он принадлежит ливерпульскому настоятелю.

До начала войны Эпстайны жили на широкую ногу. Им прислуживали няня и горничная. Все воспоминания миссис Эпстайн о младенчестве Брайена сводятся к тому, что это был самый красивый ребенок на свете. Едва он научился ходить и разговаривать, как сразу обнаружился его пытливый ум. Он хотел знать все. Первое, что запомнил в жизни сам Брайен, - это чувство невероятного волнения, когда его повезли знакомиться с родственниками в Шеффилде. Он начал учиться, если это можно так назвать, в детском саду в Биченхорсте, в Ливерпуле, где забивал молоточком деревянные фигурки в соответствующие отверстия деревянной доски. В 1940 году, когда мальчику исполнилось шесть лет, Ливерпуль стали бомбить, и семью эвакуировали сначала в Престатин, в Северном Уэлсе, а потом в Сауспорт, где расселилась большая еврейская община. Брайена определили в сауспортский колледж, где начался длительный и безрадостный период его обучения.

«Я раздражал всех, был белой вороной, - так писал Брайен в своей автобиографии в 1964 году. - Меня преследовали, ко мне приставали, надо мной издевались и ученики, и учителя. Родители не раз приходили от меня в полное отчаяние».

В 1943 году Эпстайны вернулись в Ливерпуль, и Брайен поступил в ливерпульский колледж - частную платную школу. На следующий год десятилетнего Брайена оттуда исключили.

– Официальной причиной назвали невнимательность и низкий уровень общего развития. На самом деле на уроке математики меня поймали, когда я рисовал голых женщин. Мне приписывали и другие проступки. И наверняка у меня была куча недостатков.

Брайен вспоминает, как вернулся домой, сел рядом с отцом на диван и отец сказал: «Ума не приложу, что с тобой делать».

Его мама считает, что Брайен преувеличивал свои школьные неурядицы. Она согласна с тем, что, конечно, никакой радости школа ему не приносила и никаких успехов он там не добился, но миссис Эпстайн думает, что в равной мере вина за это лежит и на системе школьного образования.

– Только что кончилась война. В школу было трудно поступить. Нынешней свободой там и не пахло. Если ученик не нравился им, они вышвыривали его, и дело с концом.

Брайену кажется, что, помимо его безусловного неумения приспосабливаться, дело не обошлось и без антисемитизма. «Я помню, что меня обзывали «евреем», «жидом». Впрочем, это звучало не более оскорбительно, чем когда рыжеволосого паренька дразнили «рыжим».

После исключения из ливерпульского колледжа родители поместили Брайена в другую частную школу, но через несколько недель забрали его оттуда, легко разобравшись в псевдодостоинствах этой привилегированной школы, где любили воспользоваться услугами высокопоставленных родителей, уделяя минимальное внимание образованию, а максимальное - обиранию богатых пап и мам, отчаявшихся пристроить куда-нибудь своих детей.

В конце концов родители подыскали для Брайена довольно хорошую еврейскую подготовительную школу - «Биконс-филд». Здесь он увлекся верховой ездой и живописью - полюбил и то и другое и впервые в жизни получил поощрение.

В тринадцать лет он попытался сдать обязательные вступительные экзамены в старшие классы, необходимые для поступления в настоящую хорошую частную школу. Но с треском провалился, что, однако, не помешало родителям попытаться все же устроить его в одну из таких школ. Его поочередно не взяли «Регби», «Рептон» и «Клифтон». В конце концов Брайен поступил в школу в Вест-Кантри, куда принимали всех подряд, - главным здесь считались забота о здоровье и пребывание на свежем воздухе. Брайена заставляли играть в регби. Он был очень несчастен.

Но отец не сдавался и осенью 1948 года, в день четырнадцатилетия сына, сумел зачислить его в колледж «Рекин», пользующийся широкой известностью как солидное частное учебное заведение в Шропшире. Брайен без особого удовольствия думал о «Рекине», потому что начал кое-как привыкать к школе в Вест-Кантри. Он делал заметные успехи в живописи и наконец-то обзавелся друзьями. В своем дневнике он записал: «Я ненавижу «Рекин». Перехожу туда только потому, что так хотят родители. Мне дико жаль, за этот год я о многом думал, меня стали больше любить, это был колоссальный год в моей жизни».

Брайену удалось приспособиться к «Рекину», по крайней мере он научился с пользой проводить там время. Его увлечение живописью росло. Он стал первым учеником в классе по искусству и решил стать художником-дизайнером.

– Я написал отцу, что выбрал себе профессию дизайнера по одежде, но он воспротивился. Отец сказал, что молодому человеку не стоит заниматься такой ерундой.

Одновременно Брайен заинтересовался театром. Дома, в Ливерпуле, мать часто водила его на представления. «Сначала я брала его на развлекательные программы проде «Фол де Рол». Но потом, стремясь развить его интеллект, повела на Питера Гленвилла. Ходила с ним на концерты в Ливерпульскую филармонию».

Брайен сыграл главную роль в школьной постановке пьесы «Христофор Колумб».

– Мы с Харри поехали посмотреть, что это такое, и просидели, не вставая, весь спектакль, - рассказывает миссис Эпстайн. - После окончания пьесы к нам подошел директор и спросил, как мы нашли Брайена в качестве звезды сцены. Но он был настолько хорош, что мы едва узнали его!

В шестнадцать лет Брайен покинул «Рекин», не получив аттестата. Впрочем, никто и не надеялся, что он может успешно сдать экзамены. Отец все еще протестовал, он не желал, чтобы Брайен стал портным-дизайнером, но сын твердо решил оставить школу и начать работать. - Семь школ, одна другой поганее, - хватит, с меня довольно. Тем единственным, что я больше всего любил, мне не дали заниматься, и потому я был согласен на все. 10 сентября 1950 года худющий, розовощекий, кудрявый, полуобразованный мальчик, я приступил к своим обязанностям в семейном магазине в Уолтоне, в Ливерпуле.

Сначала Брайен продавал мебель и получал за это 5 фунтов в неделю. В первый же день он умудрился уговорить женщину, пришедшую покупать зеркало, прихватить еще и обеденный стол за 12 фунтов.

Он обнаружил, что из него получается прекрасный продавец и это занятие ему по душе. У Брайена стал просыпаться интерес к устройству и внешнему виду магазина. Отец, конечно, страшно обрадовался, что старший сын хочет пойти по его стопам и принять участие в деле. К собственному удивлению, Брайен сам стал получать удовольствие от отцовского бизнеса.

– У Брайена всегда был прекрасный вкус, - говорит его мать. - Он умел ценить красивую мебель.

Брайену не понравилось, как выглядят витрины их магазина. Он начал экспериментировать и искал смелые по тем временам решения: например, расставил на витрине стулья спинками вперед. Отец опасался, что сын торопится со своими начинаниями, в которых пока нет необходимости, но не жаловался, так как был счастлив, что его сын и наследник целиком погрузился в дело, назначенное ему судьбой. Чтобы Брайен поднабрался опыта, отец решил отправить его на полгода учеником в другую фирму, не имеющую к ним отношения.

Шесть месяцев Брайен провел в ливерпульском мебельном магазине «Таймс» на Лорд-стрит, за те же 5 фунтов в неделю. И здесь дела у него шли отлично. Когда Брайен покидал «Таймс», ему подарили паркеровскую ручку и карандаш. (Это была та самая ручка, которую несколько лет спустя он протянул Полу Маккартни, чтобы тот подписал свой первый контракт.)

Спустя шесть месяцев Брайен вернулся в Уолтон и взял на себя оформление всего магазина.

– Мне это страшно нравилось, особенно придумывать что-то новое. Но и самой торговлей я занимался с удовольствием, видя, как люди приходят в хорошее настроение и доверяют мне. Мне было приятно наблюдать за тем, как настороженность во взгляде покупателя тает и сменяется выражением радостного ожидания, оправдать которое предстоит именно мне.

Ему пришлось немало поспорить насчет оформления витрин. - Все привыкли, чтобы они были битком набиты всякой всячиной. Я же предпочитал почти пустые - пусть там стоит, например, один стул. Я просто бредил современной мебелью. Они только входила в моду, и мне хотелось, чтобы все об этом узнали. «Если показать людям что-то красивое, - думал я, - они примут это».

9 декабря 1952 года, в самый разгар отважных проектов Брайена, направленных на процветание фирмы «Айзек Эпстайн и Сыновья», он был призван в армию. Если школа внушала Брайену ужас, то мысль об армии вызвала панику.

– Я был посредственным школьником, но в армии меня наверняка ожидала участь самого никудышного из всех солдат.

Он попросился в военно-воздушные силы и был назначен клерком в службе связи Королевской армии. Службу Брайен проходил в основном в Олдершоте.

– Жизнь там была как в тюрьме, и я делал все наоборот. Когда раздавалась команда: «Напраааво!», я поворачивался налево, когда командовали: «Смиррна!» - я падал.

Он более или менее справился со строевой подготовкой и почему-то даже подумал, что его могут выбрать для участия в параде. Посвященном коронации. Шел 1953 год. Само звучание слова «коронация» зачаровывало, будоражило воображение, и Брайен подумал, что это должно быть интересно. Но его не выбрали. Он отправился в загул по пабам и клубам и напился.

В своем призыве Брайен оказался единственным выпускником закрытой частной школы, не дослужившимся до офицерского звания. Но когда он, как всегда безукоризненно одетый, появлялся во время увольнительных в фешенебельных клубах Вест-Энда, его, конечно, принимали за офицера.

После Олдершота ему повезло, он получил назначение в лондонские казармы «Риджент-парк» - предел мечтаний всех молодых офицеров. Брайен завязал в столице множество знакомств и недурно проводил там время. Однажды ночью он подкатил к казарме, сидя за рулем огромного автомобиля, в шляпе, светлом костюме в мелкую полоску, с зонтиком под мышкой.

Когда он вошел в казарму, часовые отдали ему честь, а двое караульных, встав по стойке «смирно», пожирали его глазами. Один из служащих гаркнул: «Спокойной ночи, сэр!» Но офицера, сидящего внутри, было не так-то легко провести: «Рядовой Эпстайн! Завтра в 10 часов утра явитесь к начальству и доложите, что пытались выдать себя за офицера».

На некоторое время Брайену запретили выходить из казармы. Это было отнюдь не первое нарушение воинской дисциплины. Он неоднократно пренебрегал субординацией и уж как минимум никогда не мог выполнить правильно ни одного поручения.

– Армия начала действовать мне на нервы. Я действительно становился ненормальным. Я чувствовал, как деградирую, причем с такой силой, что пришлось пойти к казарменному врачу. Он посоветовал обратиться к психиатру. Консилиум психиатров постановил, что военная служба противопоказана рядовому Эпстайну. Врачи сошлись на том, что психика, эмоциональное и интеллектуальное состояние Брайена категорически несовместимы с военной службой. Спустя год он, отслужив в армии половину положенного срока, был комиссован по состоянию здоровья. Как и положено в армии, ему дали самую положительную характеристику. В ней Эпстайна аттестовали как «воздержанного, надежного и заслуживающего полного доверия солдата».

Брайен рассказывал о катастрофе, постигшей его в армии, бодро, чуть ли не намекая, что все это он подстроил нарочно. Но ни у кого не вызывало сомнений, что армия в значительной мере подорвала его душевное равновесие.

Всю дорогу в Юстон он бежал бегом и поспел на первый ливерпульский поезд. Вернувшись в семейный магазин, он впрягся в работу как вол. Как раз тогда заметно усилился его интерес к грампластинкам. Брайен всегда любил музыку, в особенности классическую, но и поп-музыка доставляла ему удовольствие. В то время больше всех ему нравился Эдмундо Рос.

Брайена опять захватило и то хобби, к которому он пристрастился в школе, - театр. Ему все чаще стало приходить в голову, что мир искусства, быть может, представляет для него больший интерес, чем торговля мебелью. Он познакомился со всем репертуаром ливерпульского театра «Плэйхаус» и все больше времени проводил, играя в любительских спектаклях или среди профессиональных актеров из «Плэйхаус». Особенно подружился он с двумя из них - Брайеном Бедфордом и Хелен Линддей.

Им казалось, что он мог бы стать хорошим актером. Театр увлекал его, он правильно все чувствовал, наверняка не был лишен таланта. Почему бы ему не попробовать поступить в Королевскую Академию драматического искусства? Они ему помогут. Брайен решился и поступил.

– Я прочитал режиссеру Джону Ферналду два отрывка: один из сборника Элиота «Сцены из клерикальной жизни» и Другой - из «Макбета». Бог знает почему, но меня приняли, даже не дослушав до конца. Быть может, сыграло свою роль то, что я не нуждался в стипендии.

Совершенно естественно, что отец Брайена не пришел в восторг от случившегося. В его списке самых идиотских и немужских занятий актерство уступало первенство только профессии модельера. Тем не менее факт оставался фактом: его двадцатидвухлетний сын и наследник вновь прервал свою карьеру. На этот раз, в отличие от армии, по собственному желанию. И, быть может, навсегда.

Брайен пришел в Королевскую Академию драматического искусства в том же году, что и Сусанна Йорк и Джоанна Данхэм. Алберт Финни и Питер О’Тул только что вышли из ее стен.

Будучи студентом Академии, Брайен работал понемногу в магазине пластинок на Чаринг-Кросс-роуд.

– По-моему, я учился успешно. В меня очень верил Джон Ферналд. Но постепенно актеры, образ их жизни начали вызывать во мне отвращение. Когда-то я возненавидел школьный уклад. И вдруг семь лет спустя снова оказался в схожей атмосфере «общей жизни». Мне была не по душе и эта обстановка, и люди. Я стал приходить к мысли, что появился здесь слишком поздно. Может быть, я и в самом деле родился настоящим бизнесменом?

С первого же дня занятий в Академии отец регулярно задавал ему вопрос, когда он вернется к делам. После каждого выходного дня, проведенного дома, он уговаривал Брайена не уезжать в Лондон. Во время летних каникул в 1957 году, перед началом четвертого семестра, отец после ужина в «Аделфи» снова предложил Брайену оставить учебу. Брайен согласился.

Отец задумал открыть в Ливерпуле новое отделение торгового дома, на этот раз в центре города, на улице Грейт-Чарлотт-стрит. Он рассчитывал на участие в деле Брайена. Клайв, младший сын, уже работал в фирме.

Брайен возглавил отдел грампластинок, взяв одного помощника. Открывала новый магазин певица Энн Шелтон. В первый же день выручка за пластинки составила 20 фунтов. В Уолтоне даже в лучшие времена такой отдел давал прибыли не больше 70 фунтов в неделю.

– Я бывал во многих магазинах, торгующих пластинками, - это же полный идиотизм! Стоит пластинке приобрести популярность, как она тотчас исчезает, - ее нет. Я же хотел добиться того, чтобы у меня всегда были любые пластинки, даже самые неожиданные. Я просто-напросто утраивал количество пластинок, которые покупал один человек. Расчет был простой: если хоть один человек захотел эту пластинку, значит, найдутся и другие, - это точно. Даже «The Birth of Baby» я заказал в трех экземплярах, поскольку один человек ее купил.

Если случалось, что пластинки не было, клиенту предлагали оставить заказ. Каждый мог быть совершенно уверен, что его желание будет выполнено. Брайен придумал простой, но великолепный способ, благодаря которому в любой момент можно было узнать, распродана ли та или иная пластинка. Способ состоял в том, что края каждой папки, наполненной несколькими экземплярами пластинки, были соединены натянутой бечевкой. Если бечевка ослабевала, значит, именно в эту папку пластинки надо добавить. Несколько проверок в течение дня позволяли или немедленно пополнить запас пластинок, или сделать новый заказ.

Брайен, кроме того, составил собственный список из двадцати самых популярных пластинок, проданных в «НЕМС». Этот реестр тоже проверялся дважды за день. Тем самым Брайен одновременно делал рекламу и стимулировал и изучал покупательский спрос.

– В жизни не видела, чтобы кто-нибудь так много работал, - говорит его мать. - Казалось, впервые в жизни он нашел занятие, которое полностью его удовлетворяло. Брайен не отрицал этого.

– Я работал как лошадь. Кажется, так тяжело трудиться мне не приходилось ни до, ни после этого. Каждый божий день я начинал работу в 8 часов утра и заканчивал дела глубокой ночью. Все воскресенья напролет я проводил в магазине - составлял заказы.

В 1959 году, спустя два года после открытия отделения «НЕМС» на Грейт-Чарлотт-стрит, магазин мог похвастаться богатейшим ассортиментом записей классической и поп-музыки - отдел пластинок занимал два этажа магазина. Штат увеличился с двух человек до тридцати.

Дело пошло так споро, что решено было открыть новый филиал «НЕМС» на Уайтчепел, в сердце торговой части Ливерпуля.

Новый магазин открыл Энтони Ньюли. Брайен сумел установить с ним контакт через торговый отдел фирмы «Декка». Толпа, собравшаяся в день открытия магазина в центре Ливерпуля, напоминала скопище футбольных болельщиков, встречавших команду, выигравшую кубок. Ливерпуль такого еще не видывал.

Оба магазина процветали и расширялись. В августе 1961 года Брайен объявил, что в двух отделах «НЕМС» в центре Ливерпуля на Уайтчепел и Грейт-Чарлотт-стрит представлена «самая полная коллекция грампластинок на севере страны». Это заявление появилось в рекламном отделе газеты «Мерси бит» от 31 августа 1961 года, той самой газеты, посвященной поп-музыке, которая начала выходить месяц тому назад. Сам Брайен никогда не увлекался поп-музыкой. Его любимым композитором оставался Сибелиус. Но как тонкий и умный бизнесмен, он понимал, что «Мерси бит» дает прекрасные возможности для рекламы и расширения рынка.

В том же издании он начал вести постоянную колонку под названием «Выпуск пластинок». Внизу стояла подпись: «Брайен Эпстайн из «НЕМС». Брайен делал обзор только что вышедших пластинок - эстрады, джаза и поп-музыки. В своем первом материале он сообщал, что «популярность «Шэдоуз» непрерывно растет». «Битлз», должно быть, стошнило от этого откровения.

Собственная колонка позволила Брайену свободно рекламировать свой магазин и заодно дать ход некоторым пластинкам. Но и «Мерси бит» не прогадала от сотрудничества с Брайеном Эпстайном. За четыре года, которые прошли с тех пор, как он, опустошенный и разочарованный, расставшийся с иллюзиями, покинул Королевскую Академию, Брайен стал крупной фигурой в пластиночном бизнесе Мерсисайда. Его имя и солидное положение в деловом мире придавало вес газете «Мерси бит».

Но очень скоро Брайен понял, что возможности расширения дела исчерпаны - дальше идти некуда. В Мерсисайде больше не существовало поля деятельности, к которому он мог бы приложить руки. Осенью 1961 года он снова почувствовал, как им овладевают неудовлетворенность и тоска. Его мать помнит, с чего это все началось.

– Он начал вдруг самостоятельно изучать иностранные языки. Особенно его привлекали Испания и испанский язык. Снова стал играть в любительских спектаклях.

Отец, конечно, забеспокоился: вдруг сын снова захочет куда-то уехать и бросит новые магазины, на которые сам потратил столько сил. Брайен тоже осознавал, что в нем рождалось стремление к чему-то новому, появлялось отвращение, пресыщение бизнесом. Однако три тогдашних самых близких его друга не припомнят, чтобы он стонал по этому поводу, хотя и подтверждают, что его явно беспокоили какие-то другие проблемы.

Когда магазин на Уайтчепел набрал силу, Брайен окунулся в светскую жизнь. Он довольно часто виделся со своим другом детства Джеффри Эллисом, жившим по соседству. Тот тоже ходил в частную школу «Элсмер Колледж», а потом уехал в Оксфорд, где прослушал курс лекций по праву. Джеффри считает, что Брайен отличался необычайной застенчивостью и неуверенностью в себе. После окончания Оксфорда Джеффри отбыл в Нью-Йорк, где приступил к работе в страховой компании, - друзья потеряли связь на долгие годы.

Среди друзей Брайена значился и человек совершенно иного круга. Он закончил школу второй ступени и стал продавцом автомобилей, был остроумным парнем, ловко подражавшим ливерпульскому говору. «Однажды я случайно встретился с Брайеном в ливерпульском пабе в 1959 году и влюбился в него с первого взгляда».

Ни Джеффри, ни Терри не были в то время связаны с Брайеном по работе - они просто дружили. Но третий его приятель, Питер Браун, работал у Брайена. С течением времени он стал самым близким его другом.

Питер родился в Бебингтоне, учился в Римской католической гимназии, работал сначала в ливерпульском магазине Хендерсона, а затем у Льюиса, где стал заведовать отделом грампластинок.

Когда Брайен задумал открыть новый филиал «НЕМС» в Уайтчепел, он решил передать Питеру отдел на Чарлотт-стрит. У Льюиса Питер зарабатывал 12 фунтов в неделю, Брайен же предложил ему 16 фунтов плюс комиссионные, что показалось тому громадной суммой.

– Я быстро понял все, что касалось системы заказов, введенной Брайеном. В шесть часов магазин закрывался, и мы начинали заниматься заказами. На это уходило от сорока минут до двух часов.

Терри вспоминает, как ждал друзей, пока те закончат составлять заказы.

– Брайен говорил: «Встретимся после закрытия магазина». Я шел куда-нибудь поблизости промочить горло и просиживал там, бывало, до самого закрытия, дожидаясь их прихода.

При организации Уайтчепелского отделения возникла небольшая заминка, и Питер в течение двух месяцев решил поработать с Брайеном в магазине на Чарлотт-стрит.

– Хоть я и значился заведующим, но руководил всем он, босс, и мне было довольно трудно. Между нами не прекращались ссоры. Мы продолжали оставаться приятелями, но как в бизнесмен он, думаю, во мне разочаровался. Ему нравилось рассылать письменные указания своим служащим, хотя нас было раз, два - и обчелся. Его системный каталог - это верх совершенства. Мы практически не могли прозевать ни одной пластинки, пользующейся спросом. Представители фирмы «ЭМИ» [«ЭМИ» - аббревиатура, обозначающая название крупнейшей фирмы грамзаписи «Electrical Musical Industries»] говорили нам, что на Севере ни в одном магазине нет такого широкого ассортимента пластинок, как у нас.

Брайен по-прежнему был твердо, хоть и необоснованно уверен в том, что не имеет успеха у девушек. Однако примерно в те дни он стал появляться с Ритой Харрис, служащей его магазина.

– Понадобилось много времени, прежде чем Брайен уразумел, что она влюблена в него, - рассказывает Питер Браун. - Мы часто ходили вместе обедать. Рита, Брайен, я и иногда еще кто-нибудь.

Роман Брайена с Ритой был самым серьезным в его жизни, но так ничем и не кончился. Любовь для Брайена всегда кончалась несчастливо. В нем вспыхивали бурные страсти, но они быстро угасали, и это вызывало у него сильное беспокойство. Он так и не сумел обрести себя в интимных отношениях. Но Брайен относил это на счет своей природы и никогда не пытался бороться с ней. Иногда он испытывал чувство саморазрушения.

– В Ливерпуле он всегда был совершенно одинок, - вспоминает Питер. - Брайену казалось, что ему некуда пойти, что нет места, где он смог бы посидеть с удовольствием. Лучше всего нам бывало в Манчестере. Брайен, Терри и я закатывались туда по субботним вечерам.

– Брайена пугали его неудачи и его еврейство. Я думаю, что антисемитизм мерещился ему там, где им и не пахло. А может быть, дело было не в самом еврействе. Скорее, в принадлежности к среде, которая, в общем-то, была ему совершенно чуждой, - среде преуспевающих провинциальных евреев - торговцев мебелью. Ведь истинное художническое призвание влекло Брайена к людям искусства. Он, конечно, с легкостью становился заправским бизнесменом, когда хотел этого. Тогда он начинал скрупулезно считать каждый пенни, но злился, что вынужден этим заниматься. Мы без конца ссорились из-за денег. Без конца. Он был расточителен до невозможности.

Проблемы личностных комплексов Брайена на этой ступени его карьеры легко преувеличить. Родители почти не догадывались о его терзаниях. Они никак не проявлялись, но мать Брайена помнит, как он потерял покой в тот момент, когда заработали оба отдела «НЕМС», как он стал стремиться изменить свою жизнь.

Осенью 1961 года Брайен отправился в самый длительный в его жизни пятинедельный отпуск, в Испанию. Он увозил с собой легкое чувство растерянности и разочарования в личной и деловой жизни. Наверное, это было не слишком серьезно. Просто ощущение неудовлетворенности. Четыре года, полностью отданные организации «НЕМС», измотали его - он слишком уж серьезно все воспринимал, как в свое время в армии. Были люди, которые считали его богатым избалованным маменькиным сынком. Но каждый, кто видел его в действии, знал, что работать он умел в поте лица, неутомимый, очаровательный и веселый сын любящих родителей.

Тем не менее Брайена неудержимо тянуло в артистический мир, он ощущал настоятельную потребность сменить поприще, наполнить свою жизнь. Казалось, выход его стремлениям могла дать Королевская Академия, но эта надежда дорого стоила Брайену, остановив его развитие на долгое время. Ведь нет ничего более тяжкого и разочаровывающего, чем стремление жить в мире искусства, когда художественные вкусы значительно превышают артистический талант.

Таков был двадцатисемилетний Брайен Эпстайн на 28 октября 1961 года плохой ученик, блестящий продавец мебели, непригодный к службе солдат, великолепный торговец грампластинками, неудавшийся актер, безупречный управляющий, - когда в его магазин зашел покупатель и попросил пластинку «Битлз».

16. Брайен подписывает контракт с «Битлз»

Знаменитая справочная система Брайена на этот раз не сработала. Все эти симпатичные бечевочки не помогли. Брайен Эпстайн вынужден был признать, что никогда не слышал о пластинке «My Bonnie» и о группе «Битлз». Между тем Брайену могло быть известно название группы. В конце концов, вот уже несколько месяцев он рекламировал свои товары и вел колонку в газете «Мерси бит». Слово «Битлз» не раз могло привлечь к себе его внимание. Впрочем, не надо забывать, что им руководили чисто профессиональные интересы коммерсанта, торгующего пластинками.

Брайен обращал внимание только на те группы, которые записывались на пластинки. Но ни одна из ливерпульских групп, упоминавшихся в газете «Мерси бит», этого не удостаивалась, поэтому естественно, что он просто не заметил каких-то «Битлз».

Разумеется, Брайен прекрасно знал, что в Ливерпуле полным-полно бит-групп и клубов. Но его это мало трогало, они не входили в круг его интересов. В двадцать семь лет он уже давно вышел из того возраста, когда околачиваются в кофейных барах и увлекаются бит-группами. Вот уже пять лет, как он всецело посвящал себя делу, и у него не оставалось времени для отдыха и развлечений, если не считать театра.

Однако Брайена задел за живое тот факт, что он понятия не имеет о пластинке, которую спросил парнишка, зашедший в его магазин. В конце концов, если эта группа, неважно какая и откуда, выпустила пластинку, он обязан об этом знать. И поэтому он твердо обещал Раймонду Джонсу достать для него пластинку и пометил в свой записной книжке: «My Bonnie», «Битлз». Проверить в понедельник».

Раймонд Джонс упомянул о том, что пластинка выпущена в ФРГ. Это уже облегчало задачу. Брайен позвонил в несколько магазинов, которые торговали иностранными пластинками. Но о «Битлз» никто и слыхом не слыхал.

– Я мог бы остановиться на этом, но с давних пор для меня существовало только одно правило, которому я неукоснительно подчинялся: покупателю отказывать нельзя. Да и мое самолюбие было уязвлено: за каких-то два дня у меня трижды попросили совершенно неизвестную мне пластинку. В понедельник утром, еще до того, как я начал заниматься заказами, пожаловали две девицы и снова попросили пластинку.

Брайен связался со своими многочисленными ливерпульскими знакомыми и, к великому своему удивлению, выяснил, что «Битлз» - это не просто британская, а не немецкая, группа, но ливерпульская!

Он спросил продавщиц в своем магазине, что они знают о «Битлз». «О, это сказка!» Затем последовал новый сюрприз: Брайен узнал, что эти парни даже бывали у него в магазине. Он, без всяких сомнений, неоднократно видел их во второй половине дня, не имея даже представления о том, кто они такие.

– Одна из продавщиц сказала мне, что это именно те парни, которые раздражали меня тем, что битый день толкались у прилавков, слушали пластинки, но ничего не покупали. Такая нечесаная кодла в коже. Но поскольку девушки утверждали, что они очень симпатичные, я их не выгнал. Как бы то ни было, в послеобеденное время они были завсегдатаями магазина.

Брайен решил сам отправиться в «Кэверн» и разузнать подробности о «Битлз» и их пластинке. Коль скоро покупатели проявляли к ним такой интерес и учитывая, что это местная группа, ему, как толковому бизнесмену, следовало бы самому озаботиться их пластинками.

– Я, разумеется, не был членом клуба «Кэверн» и страшно стеснялся идти в молодежный клуб. Я боялся, что меня не пропустят. Поэтому я обратился за помощью в «Мерси бит». Они позвонили в «Кэверн», сказали им, кто я такой, и попросили, чтобы меня пропустили.

Впервые Брайен пришел в «Кэверн» на дневной концерт 9 ноября 1961 года.

– Темень, сырость, вонища, - я сразу же пожалел о своем порыве. Шум стоял оглушительный, из усилителей неслись в основном американские хиты. Помню, что, слушая шлягеры, которые они наяривали, я подумал: «Может быть, существует какая-то связь между «Кэверн» и моей «Двадцаткой лучших»?» Потом вышли «Битлз», и я впервые увидел их воочию. Весьма неопрятные и не очень чистые. Во время выступления они курили, ели, болтали друг с другом и в шутку обменивались тумаками. Они то поворачивались спиной к публике, то орали на слушателей и хохотали над собственными остротами. Но они, совершенно очевидно, вызывали колоссальное возбуждение. Казалось, от них исходит какой-то магнетизм. Я был покорен.

Особенно очаровал его парень, который больще всех орал и скакал по сцене. Брайен, поначалу не ведавший, кто есть кто, лишь впоследствии узнал, что парнем, от которого он не мог оторвать глаз, был Джон.

Но Брайен Эпстайн пришел сюда не для того, чтобы смотреть. Он пришел заключить сделку. Диск-жокей Боб Вулер объявил в микрофон, что в зале присутствует мистер Эпстайн из «НЕМС»: «Давайте поаплодируем ему как следует».

Объявление возымело действие, и Брайен сумел пробраться поближе к сцене, откуда уже можно было докричаться до «Битлз».

– А вас каким ветром сюда занесло, мистер Эпстайн? - не без сарказма осведомился Джордж. Брайен объяснил, что у него спрашивают их немецкую пластинку, а он не знает, какая фирма ее выпустила. Не назовут ли они эту фирму? Джордж ответил, что компания называется «Полидор». Правда, теперь Джордж совершенно забыл, что разговаривал об этом с Брайеном. Остальные - Пол, Джон и Пит Бест - вовсе не помнят свою первую встречу с ним.

Чтобы более уверенно чувствовать себя в обществе подростков, Брайен стал брать с собой за компанию в «Кэверн» помощников, и среди них ближайшего - Алистера Тейлора, который днем стоял за прилавком в «НЕМС». (Брайен очень любил, чтобы в жизни магазина присутствовал обряд настоящего управляющего: к примеру, немногочисленному персоналу, который запросто разместился бы в телефонной будке, он рассылал записки.)

Брайену потребовалось некоторое время, чтобы привести в порядок свои мысли.

– Меня интересовала вроде бы только продажа пластинок. Но вскоре я обнаружил, что все чаще и чаще хожу в «Кэверн» просто для того, чтобы послушать и посмотреть. Потом вдруг поймал себя на том, что все чаще и чаще спрашиваю своих коллег, что значит быть менеджером группы. Как ими становятся? Как заключить с группой контракт, если предположить - я подчеркиваю, всего лишь предположить, - что хочешь стать ее менеджером?

Коллеги Брайена не были специалистами в этих вопросах. Они занимались не производством пластинок, а их розничной продажей.

Но во время поездки в Лондон по торговым делам Брайен больше, чем обычно, общался с такими людьми, как генеральный директор фирмы «ХМВ» [«ХМВ» - аббревиатура, обозначающая название фирмы грамзаписи «His Master’s Voice»] на Оксфорд-стрит или управляющий магазина Кита Прауса; при этом Брайен старался запомнить все, что может ему пригодиться.

Он связался также с немецкой компанией грамзаписи и заказал 200 экземпляров «My Bonnie».

– Я был настолько околдован «Битлз», что не побоялся рискнуть, я был уверен, что пластинки разойдутся. Думаю, что ко всему этому примешалось еще и то обстоятельство, что мне стало скучно заниматься только продажей пластинок. Я жаждал нового увлечения. Группе «Битлз», хотя не только я, но и они сами об этом не подозревали, тоже наскучил Ливерпуль. Им хотелось вырваться оттуда, хотелось новых впечатлений. Я начал разговаривать с ними во время дневных концертов. «Жаль, что вас не было вчера вечером, - как-то сказал мне Пол. - Мы давали автографы, и я расписался у одной девушки прямо на руке». Я почему-то всегда упускал самое интересное в их жизни.

Брайен выяснил, как обстоят у группы дела с менеджером. Оказывается, Алан Уильямc одно время работал с ними и организовал их первую поездку в Гамбург. «Я пошел к нему, и Алан сказал: «Это чудесные парни, но они все время будут вас подводить».

3 декабря 1961 года Брайен пригласил ребят в свой офис в магазине на Уайтчепел. Он сказал, что пока просто хочет с ними поболтать, поскольку не все еще продумал.

Прежде чем позвать «Битлз» к себе, Брайен наблюдал за ними уже немалое время, однако сами ребята по-прежнему почти не замечали его. Кто-то там маячил на отшибе, но до той встречи с Брайеном «Битлз» смутно помнят общение с ним.

– Ловкий и богатый, вот и все, что я заметил, - говорит Джон. По словам Джорджа, это был типичный бизнесмен. На Пола огромное впечатление произвел автомобиль Брайена - «зодиак». Они решили попытать с ним счастья.

На первую официальную встречу «Битлз» захватили с собой Боба Вулера, просто чтобы показать, что они не совсем одиноки в этом мире. Джон представил Боба как своего отца. Прошло много времени, прежде чем Брайен узнал, что Боб вовсе не отец Джона. И еще больше, пока он выяснил что Джон вообще понятия не имеет, чем занимается его отец и где он.

Джон и Боб Вулер пришли на место минута в минуту, как договорились - ровно в половине пятого. Вовремя появились Джордж и Пит Бест. Пола не было. Спустя полчаса Брайен, уже порядком раздраженный, попросил Джорджа позвонить Полу. Джордж вернулся и сообщил, что Пол принимает ванну. «Безобразие, - возмутился Брайен, - быть таким неточным!» «Неточным, но чистым», - парировал Джордж.

Наконец явился Пол, и они стали обсуждать планы «Битлз» на будущее, - что они хотят, какие условия их устроили бы. Никто из присутствующих не знал, как заключают контракты, поскольку никогда их не заключали.

Они договорились увидеться снова в будущую среду. К тому времени Брайен уже навестил своего друга адвоката Рекса Мейкина. Брайен жаждал участия не меньше, чем совета. И услышал: «Поздравляю, еще одна эпстайновская идея. Сколько понадобится времени, чтобы вы к ней остыли?»

Наступила среда, «Битлз» встретились с Брайеном, и тот заявил, что хочет стать их менеджером. 25% сборов отчисляются в его пользу. «Устраивает?» - спросил Брайен. «А 20% не хотите?» - услышал он в ответ. Брайен объяснил, что 5% ему необходимы на покрытие тех больших расходов, которые предстоят в ближайшие несколько месяцев.

Контракт был подписан в следующее воскресенье в клубе «Касба», где жил Пит Бест и располагался штаб «Битлз». Каждый из «Битлз» подписал бумагу в присутствии Алистера Тейлора. Брайен своей подписи не поставил.

– Бред какой-то, - говорит Алистер. - Я расписался как свидетель подписи Брайена. Выглядел из-за него дурак дураком. Брайен так и не подписал этот контракт. - Я дал слово, и этого достаточно, я точно выполнял все, что обещал, и никому ни разу не пришлось беспокоиться по поводу моей подписи.

Брайен подтверждает, что «Битлз» охотно согласились работать с ним как с менеджером, потому что он им понравился.

– У меня были деньги, машина, магазин грампластинок. Думаю, все это сыграло не последнюю роль. Да и я им понравился. Для меня же самым привлекательным в «Битлз» было явное наличие у каждого из них яркой индивидуальности - это были личности, и личности невероятного обаяния.

Родители Брайена почувствовали - сын затевает что-то новое. После недели, проведенной в Лондоне, они, вернувшись, застали Брайена в ожидании «Битлз».

– Брайен попросил нас послушать их пластинку, - рассказывает его мать, - «My Bonnie». Он предупредил, чтобы мы не обращали внимания на пение, а слушали сопровождение. «Их ждет грандиозный успех, - уверял Брайен, - и я буду их менеджером».

Не дав отцу перебить себя, Брайен поторопился добавить, что не собирается отдавать группе все свое время, но не станет же отец возражать, если он чуть-чуть укоротит свой рабочий день?

Нельзя сказать, чтобы отец пришел в восторг: Брайен снова взялся за что-то новое, хорошо хоть, что на этот раз он останется в Ливерпуле. Брайен решил создать новую компанию, занимающуюся делами «Битлз», и назвал ее «НЕМС Энтерпрайзиз» [«Предприятие НЕМС» (англ.)] - в честь магазина пластинок.

– Очень удачное решение. Конечно, я мог бы руководить ими просто под названием «НЕМС», без «Энтерпрайзиз». Но через несколько лет, когда мы продали магазин «НЕМС», это могло бы оказаться поводом для больших осложнений.

Клайв, брат Брайена, стал его партнером в «НЕМС Энтерпрайзиз».

– Отчасти я решился на это потому, что мне нужны были деньги, но не только: я надеялся заинтересовать Клайва, сделав его своим помощником, - объяснял Брайен. Следующая, третья поездка «Битлз» в Гамбург была запланирована задолго до появления Брайена Эпстайна. Прежде чем группа уехала оттуда в последний раз, Питер Экхорн из «Топ Тен» и несколько других менеджеров отправились в Ливерпуль в поисках талантов.

«Битлз» обещали Питеру Экхорну снова выступить в его клубе, но, когда тот приехал в Ливерпуль, чтобы обсудить с ними детали будущих гастролей и заодно поискать новые группы, он обнаружил, что делами «Битлз» ведает теперь Брайен Эпстайн.

– Брайен запросил гораздо больший гонорар, чем было договорено, - говорит Питер Экхорн. - Я попытался получить группу «Джерри энд Пейсмейкерз», но и тут ничего не вышло.

В результате Питер Экхорн возвратился в Гамбург с ударником - это было все, чего он смог добиться. Ударник, Ринго Старр, предназначался для участия в концертах Тони Шеридана.

Шло время, и новые владельцы гамбургских клубов стали делать «Битлз» более выгодные предложения. Одно из них, исходящее от Манфреда Вайслидера, открывшего в Гамбурге клуб «Стар», Брайен принял. Этот новый клуб должен был стать и больше, и лучше всех остальных. Вайслидер предлагал ребятам по 400 марок в неделю на каждого, то есть примерно по 40 фунтов. «Топ Тен» давал около 300 марок еженедельно.

Это были прекрасные условия, но несколькими месяцами ранее Брайен уже отстаивал еще более выгодную сделку, непосредственно в Ливерпуле. Как только Эпстайн стал менеджером «Битлз», он сразу же постановил, что группа будет играть не меньше чем за 15 фунтов в вечер.

Однако самая большая заслуга Брайена состоит в том, с какой молниеносной быстротой преобразились под его руководством «Битлз», как они научились вести себя на сцене, подавать свою музыку. От Брайена они впервые узнали, что такое дисциплина.

Брайен забрал у Пита Беста все ангажементы и поставил их на твердую организационную основу. Он добился того, что каждый член группы твердо знал, когда и где он играет.

– Брайен аккуратнейшим образом расписал, что мы должны были делать, и от этого все показалось более реальным, - рассказывает Джон. - Пока не появился Брайен, мы жили как во сне. Толком не знали, что мы делаем, где согласились играть. Когда мы увидели все это на бумаге, наша деятельность приобрела смысл официальной работы.

Инструкции Брайена были великолепно отпечатаны на машинке, чаще всего на листах с его собственным вензелем, изящно выполненным типографским способом из двух букв - Б. и Э. Он ненавязчиво учил их модно, со вкусом одеваться, во время выступления не курить, не жевать резинку и не есть.

– Брайен пытался подчистить наш имидж, - говорит Джон. - Он заявил, что вид у нас неподобающий, что в порядочный дом нас на порог не пустят. Мы привыкли одеваться одинаково - и на сцене, и дома. Брайен уговорил нас надеть концертные костюмы.

Брайен научил группу, как надо выходить на сцену. Они привыкли появляться перед публикой как Бог на душу положит.

– Он сказал, что мы должны поработать над нашей программой и каждый раз во время выступления исполнять наши лучшие номера, а не то, что нам в голову взбредет, - вспоминает Пит Бест. - Объяснил, что нет смысла острить и обмениваться хохмами с ребятами, которые сидят в первых рядах, потому что сидящие сзади представления не имеют, что происходит впереди, - ведь в зале сидит не меньше 700-800 человек. Программу мы теперь строго разрабатывали, безо всякого дуракаваляния.

Изменилось решительно все, произошел поворот на 180 градусов. Впоследствии Джон слегка сожалел о том, что их подлакировали, поскольку чувствовал, что в какой-то мере они перестали быть самими собой, во всяком случае он, Джон. Тем не менее группа со всем соглашалась. В то время Джон понимал, что другого выхода нет, - придется менять обличье.

– Конечно, мы должны были показать себя наилучшим образом, - говорит Джон. - Нужно было понравиться репортерам, даже тем, которые задирали нос, притвориться, что они делают нам большое одолжение. Мы подыгрывали им - ах, как мило, что они согласны с нами поговорить. Лицемерили вовсю. Ради паблисити мы разыгрывали целые спектакли: устраивали засады перед редакциями местных газет, музыкальных издательств.

Хотя между собой «Битлз» посмеивались, ехидничали и издевались над всеми, кто и знать их не хотел, в глубине души они очень болезненно реагировали на неприятие и предубеждение, царившие по отношению к ним.

– В то время мы только и слышали: «Вы откуда? Ах, из Ливерпуля? - вспоминает Пол. - Да вы там ничего не деретесь. Слишком далеко. Если хотите чего-нибудь достичь, придется прокатиться в Лондон. Ливерпуль - это пустой номер». Годами только это мы и слышали.

Но Брайен выбрал правильный путь для того, чтобы привести группу в соответствие со столичной системой ценностей.

– Я ведь не изменил их. Я просто сконцентрировал то, что уже было в них заложено. Выявил личности. На сцене от них шли флюиды, которые не поддаются определению. Но эти флюиды испарялись из-за того, что они ели, курили, жевали и болтали с первыми рядами. Решившись стать менеджером «Битлз», Брайен встретился с их родителями. Брайен, конечно, в противоположность прежним знакомцам их сыновей произвел впечатление манерами и бросающимся в глаза достатком.

Колебалась разве что тетушка Мими, хотя именно на нее-то воспитание и прочие достоинства Брайена должны были повлиять самым благоприятным образом. Но все, что было так или иначе связано с бит-группами, раз и навсегда для нее не существовало.

– Когда я впервые услышала о Брайене Эпстайне, у меня сразу появились сомнения. Не то чтобы я имела что-то против него лично. Но он был слишком уж богат. Для него группа могла стать просто новой игрушкой, и ему, конечно же, было совершенно безразлично, утонут они или выплывут. Ему-то все равно, а они попадали в полную зависимость. Спору нет, Брайен оказался очень обаятельным. Но сомнения у меня оставались. Я подумала: «Всему этому придет конец. Он бросит их через два месяца, и все дела. А Джон и остальные не успеют даже ахнуть».

17. «Декка» и Пит Бест

Будучи владельцем лучшего на севере страны магазина грампластинок, Брайен Эпстайн мог позволить себе иной раз прибегнуть к своим связям, и они срабатывали. Не осталась равнодушной к нему и фирма «Декка».

В сфере торговли пластинками Брайен всегда был тесно связан с «Деккой». Он настойчиво склонял на свою сторону один отдел фирмы за другим, пока в конце концов не добился обещания от звукорежиссера приехать в Ливерпуль и посмотреть, чем это он так отчаянно хвастается.

К концу декабря 1961 года из фирмы «Декка» прибыл Майк Смит. И сразу успех. Брайен в экстазе. «Фантастическая удaчa! Звукopeжиccep в «Kэвepн»

На Майка Смита «Битлз» произвели сильное впечатление. Ему понравилось их звучание, и он обещал обеспечить им приезд в Лондон для прослушивания на студии. Во время прослушиваний идет проверка звучания, проверка исполнителей - их умения записываться. Конечно, такое студийное знакомство не бог весть что - в принципе подобные прослушивания ничего не решают. Но Брайен Эпстайн добился такого приглашения для группы «Битлз» из Ливерпуля.

Прослушивание было назначено на 1 января 1962 года. Брайен поехал в Лондон поездом. А «Битлз» - Джон, Пол, Джордж и Пит Бест - со своим администратором Нилом Аспиналом выехали на автобусе в канун Нового года.

– Я специально нанял огромный фургон. В Лондоне мне до сих пор бывать не приходилось, я и не мечтал об этом. На дорогу ушло десять часов, потому что возле Вулверхэмптона мы заблудились. В десять часов вечера мы приехали в Лондон, прямо в нашу гостиницу «Ройял» рядом с Рассел-сквер. И сразу отправились куда-нибудь перекусить. Сунулись в какую-то харчевню на Чаринг-Кросс-роуд. Вошли туда - настоящая шайка, - сели. А у них тарелка супа - 6 шиллингов! «Да вы шутите», - сказали мы. Тамошний вышибала велел нам тогда убираться. Мы и убрались. Пошли на Трафалгар-сквер, там по случаю Нового года было полным-полно пьяных и они падали в фонтан. Потом мы встретили на Шефтсбери-авеню двух накурившихся до одурения ребят, правда мы этого не поняли. А они как выяснили, что у нас есть фургон, так сразу стали проситься туда, чтобы покурить в фургоне свой гашиш. Мы заорали - нет, нет, нет! Совсем зеленые еще были. Испугались дико.

На следующее утро Брайен явился в студию «Декка» первым, минута в минуту.

– Представители фирмы опоздали, и я очень разозлился. Не потому, что нам не терпелось записать свои песни, - просто опоздание означало, что нас принимают как людей второго сорта.

Наконец настала очередь «Битлз». Ребята достали свои старые, видавшие виды усилители, но им сразу же велели положить их на место. «В гробу они видали нашу технику, - говорит Нил. - Пришлось работать с их аппаратурой, так что зря мы волокли наши усилители аж из самого Ливерпуля».

Началась запись, и Джордж сдавленным голосом, зажавшись, пропел «The Sheik of Araby». Пол нервно выдал «Red Sails in the Sunset» и «Like Dreamers Do». Хотя они захватили с собой ноты собственных песен, но свои сочинения петь не стали. Брайен советовал им не высовываться.

– Ребята порядком перепугались, - вспоминает Нил. - Одну песню Пол так и не мог спеть. У него все время срывался голос. Ребятам мешал красный свет. «А выключить его нельзя?» - поинтересовался я. «Если выключить красный свет, в студию начнут заходить люди», - ответили нам. Что-что? Мы даже не поняли, о чем идет речь.

Они кончили записываться около двух часов, и все как будто остались совершенно довольны.

– Майк Смит сказал, что запись получилась потрясающая, - говорит Пит Бест. - Мы решили, что дело в шляпе. В тот вечер Брайен пригласил нас на ужин в какой-то «Свисс Коттедж». Он даже заказал вина, но его почему-то так и не принесли.

Неделя шла за неделей, однако никаких новостей не было. «Битлз» по-прежнему выступали в Мерсисайде, ожидая, что вот-вот объявится «Декка», превознесет их до небес и они прорвутся на большую эстраду. Наконец в марте Брайен с трудом выяснил через Дика Pay, хозяина Майка Смита в «Декке», что пластинку «Битлз» фирма выпускать не собирается. «Дик сказал мне, что там не понравилось, как они звучат. К тому же гитарные группы постепенно выходят из моды. Я ответил, что абсолютно убежден в том, что эти ребята станут куда более крупным явлением, чем даже Элвис Пресли».

Брайену вежливо посоветовали вернуться к тому, что получается у него лучше всего: к продаже пластинок в Ливерпуле. Другой совет касался способа грамзаписи - ведь он может, например, за сотню фунтов получить студию и нанять звукорежиссера. День-другой ушел на размышления. Но к нему выкaзывали такое, на его взгляд, открытое пренебрежение, что, видимо, это была бы совершенно пустая трата денег.

– Я думаю, - говорит Джон, - что «Декка» ожидала услышать сложившуюся группу. Мы же записывали пробу. Им бы надо было угадать наши возможности.

Засим последовали долгие, безнадежные скитания по всем крупным фирмам грамзаписи. И каждая по очереди - «Пай», «Коламбиа», «ХМВ» и «ЭМИ» - отказывала им. Компании помельче тоже говорили твердое «нет».

– Я последним узнал о том, что «Декка» нам отказала, - говорит Пит Бест. - Гораздо позже Джона, Пола и Джорджа. Из случайно оброненной фразы я понял, что им это стало известно уже несколько недель тому назад. «Почему же вы мне не сказали?» - спросил я. «Не хотели тебя огорчать», - ответили они.

Ребятами попеременно овладевали то полное разочарование, то беспочвенный оптимизм, то надежда, что в конце концов все образуется.

– Несколько раз мы ссорились с Брайеном, - рассказывает Джордж, - упрекали его в бездействии, - он, мол, ничего не делает, все взвалил на нас. Это, конечно, ерунда. Мы прекрасно понимали, как он выкладывается. Просто мы стояли против них.

– Обычно мы поджидали Брайена на Лайм-стрит, - вспоминает Пол. - Он звонил нам, и мьл каждый раз надеялись, что услышим от него какие-нибудь хорошие новости. Но Брайен приходил с туго набитым бумагами портфелем, и когда мы заходили в «Панч энд Джуди», чтобы выпить по чашечке кофе, то узнавали, как «Пай», «Филипс» или еще кто-нибудь послали нас подальше.

– И все-таки мы по-прежнему верили, что прорвемся и станем первыми, - продолжает Джордж. - Когда все шло совсем погано и ровно ничего нам не светило, мы справляли особый ритуал. Джон кричал: «Парни, куда мы идем?» Мы вопили в ответ: «На верх, Джонни, на самый верх!» - «На самый верх чего?» - «На самую верхушку самой макушки, Джонни!»

Алистер Тейлор, помощник Брайена в «НЕМС», говорил, что нескончаемые путешествия Брайена по фирмам грамзаписи доводили его порой чуть не до слез. «Он давил на фирмы изо всех сил, но ведь существовало еще 10 000 групп, которые тоже давили как могли. У Брайена ничего не получалось».

В декабре 1961 года газета «Мерси бит» объявила конкурс на самую популярную группу. У Джона и Пола до сих пор хранятся несколько экземпляров этого номера с вырезанными для заполнения анкетами. Под вымышленными фамилиями они заполнили дюжины таких анкет и везде на первое место поставили «Битлз», а на последнее «Джерри энд Пейсмейкерз». Они совершенно искренне боялись, что победит эта группа. Все, конечно, голосовали за себя, поэтому попытки схитрить взаимоуничтожались. Так или иначе, «Битлз» победили с огромным преимуществом.

Из этой победы Брайен выжал все возможное. На афише их выступления 24 марта громадными буквами было напечатано: «ПОБЕДИТЕЛИ КОНКУРСА «МЕРСИ БИТ»! ЗАПИСАННЫЕ НА ФИРМЕ «ПОЛИДОР»! НАКАНУНЕ ЕВРОПЕЙСКОГО ТУРНЕ!» Их концерт состоялся в женском институте «Барнстон» - весьма скромная сцена для столь великих артистов.

Европейское турне, канун которого так рекламировался, представляло собой, разумеется, третью поездку «Битлз» в Гамбург. Они отправились туда ровно через неделю, в апреле 1962 года.

«Битлз» прилетели в ФРГ на самолете - впервые в жизни. «Это Брайен заставил нас лететь. По дороге всех выворачивало наизнанку», - признается Пит Бест.

На этот раз им предстояло играть в клубе «Стар», самом большом гамбургском заведении подобного рода. «Там даже занавес висел», - говорит Джордж. Астрид, горевавшая по Стю, сначала не бывала на их концертах, но ребята превзошли себя, чтобы заставить ее встретиться с ними, принесли ей подарки и обласкали ее. Астрид признается, что если у нее когда-то и возникали легкие подозрения по поводу их жестокосердия, то теперь они исчезли навсегда. «Никогда не думала, что они такие добрые», - говорит Астрид.

Тем временем в Великобритании Брайен предпринимал последние попытки хоть кого-то заинтересовать группой. Он решил в последний раз выложить для этого деньги.

Обычно он приносил в фирмы грамзаписи пленки, которые были в свое время сделаны специально для январского прослушивания в «Декке». Брайен считал, что если из записей «Битлз» удастся сделать пластинку, то это, с одной стороны, произведет большее впечатление, с другой - ее легче будет носить и показывать.

Отца Брайена все больше раздражала та пустая трата времени, которой он считал возню сына с «Битлз». «Я сказал отцу, что хочу отвезти мои записи в Лондон и попытаться в последний раз - пан или пропал». Отец согласился, считая, что это не потребует больше одного-двух дней.

Брайен отправился на Оксфорд-стрит, в фирму грамзаписи «ХМВ», представляющую собой обычный магазин, хотя и огромных размеров, один из филиалов обширной империи звукозаписывающей фирмы ЭМИ». Брайен поговорил со своим знакомым и посоветовался, как сделать из его пленок пластинку.

– Звукоинженер, осуществивший перепись, сказал мне, что получилось совсем недурно. Он даже решил подняться на этаж выше и замолвить словечко музыкальному издателю, Сиду Колману. Колман страшно разволновался, заявил, что хотел бы издать их, что он обязательно поговорит об этом со своим другом из «Парлофона» Джорджем Мартином.

Договорились, что на следующий день Джордж Мартин придет в «ЭМИ». «Парлофон», один из филиалов «ЭМИ», однажды уже отверг «Битлз». Джордж Мартин послушал пластинку и сказал, что ему нравится, как поет Пол и играет на гитаре Джордж. Это были два основных замечания. Мартину к тому же очень понравилось, как Джон спел «Hello Little Girl», а Пол - «Till There Was You»

Джордж Мартин обстоятельно и спокойно обсудил с Брайеном все вопросы и наконец сказал, что это очень «интересно». Достаточно интересно для того, чтобы устроить группе прослушивание.

Шел май 1962 года. «Битлз» были в Гамбурге. Брайен пулей вылетел из «ЭМИ» и отправил им телеграмму с доброй вестью.

– Мы еще валялись в постели. У нас шел за почтой тот, кто вставал первым. В этот день первым поднялся Джордж, он принес телеграмму: «Поздравляю мальчики «ЭМИ» предлагает сеанс записи. Пожалуйста отрепетируйте новый материал».

– Мы чуть с ума не сошли от радости. Джон и Пол начали срочно сочинять новую песню. Брайен приехал взглянуть на нас, заключил с нами новый контракт, кажется по 85 фунтов на каждого в неделю. Он считал, что «Love Me Do» очень подойдет для записи.

Клаус отмечает, что встреча с Брайеном Эпстайном в Гамбурге вызвала в нем разочарование. «Он мне совершенно не понравился. Робкий, стеснительный… Какая там сильная личность! Я представлял его себе совершенно иначе и, увидев Брайена, просто пал духом. Он произвел на меня удручающее впечатление. У меня сложилось свое представление о будущем менеджере «Битлз». Это должен был быть крупный босс, в высшей степени динамичный, а не какой-то неуверенный в себе новичок».

Но «Битлз» были наверху блаженства. Клаус вспоминает, в какой восторг они пришли от новостей из «ЭМИ», как побежали показывать свои контракты в «Полидор», - ведь там использовали их всего лишь как сопровождающую группу, а не как солистов.

– Однажды я отправился пройтись по набережной с Полом и Джорджем, и Джордж пустился в рассуждения по поводу денег. У него их будет куча, уверенно заявлял Джордж, он это чувствует. Он купит дом с плавательным бассейном, а потом еще и автобус для отца - ведь тот работал шофером, - вспоминал Клаус.

Ребята вернулись из Гамбурга в начале июня 1962 года. 6 июня в присутствии Джорджа Мартина состоялось их прослушивание в студии «ЭМИ» в Сент-Джонс-Вуд.

Расторопный Брайен заранее послал Джорджу Мартину красиво отпечатанный на фирменной бумаге список номеров, которые «Битлз» исполнят для него, если, конечно, мистер Мартин не возражает. Список включал несколько оригинальных сочинений: «Love Me Do», «P.S. I Love You», «Ask Me Why» и «Hello Little Girl». Но основу его составляли шлягеры типа «Besame Mucho».

Джордж Мартин прослушал все и сказал: «Очень мило». Они ему понравились. Наконец-то он наяву увидел ребят, о которых так много слышал oт Брайена. Очень мило. Он даст им знать.

Тем и кончилось. Не то чтобы они сильно расстроились или сникли - нет. Но они ждали более определенной реакции. На следующий день «Битлз» возвратились в Ливерпуль и вновь включились в обычный круговорот разовых ночных концертов, которые предусмотрительно устроил им Брайен, пока группа выступала в Гамбурге. Первый концерт прошел в «Кэверн» в субботу вечером 9 июня под девизом «Добро пожаловать домой», а в понедельник им предстояло принять участие в радиошоу Би-би-си, о котором тоже сговорился Брайен. После этого их концерты были расписаны с июля и до конца сентября: «Кэверн», «Касба», «Нью-Брайтон Тауэр», «Норсвич Мемориэл-холл», танцевальный зал «Маджести», «Биркенхед», танцзал «Плаза», «Сент Хеленз», зал гольф-клуба «Ульме», концертный зал телефонной компании «Ройял Айрис Ривер Круиз».

Как обычно, Брайен посылал каждому из ребят отпечатанные на машинке памятки, где были указаны все детали предстоящих выступлений. Здесь же прописными буквами были выделены напоминания о том, как им надлежит себя вести: «Пятница, 29 июня, 1962 г. Танцевальный зал «Тауэр», Нью-Брайтон

Нил заберет вас между 6.45 и 7.00 часами вечера, чтобы привезти в «Тауэр» к 7.30. Это вечер Лича, он организовал для вас как главных звезд афиши блестящую рекламу. Имея в виду это, а также тот факт, что по целому ряду вопросов он шел в последнее время нам навстречу, я бы хотел, чтобы вы отблагодарили его великолепным выступлением, одним из лучших ваших выступлений! К тому же это вечер накануне свадьбы Сэма! Соберется огромная аудитория, немало заплатившая, чтобы услышать и увидеть «Битлз». Программа, последовательность, костюмы, белые рубашки, галстуки и т.д. и т.п. - все должно быть продумано. Выступление продлится час.

N.B. В номере «Мерси бит», который прилагается, название «Битлз» повторяется по грубому подсчету раз 15. Из 10 страниц «Мерси бит» «Битлз» фигурируют на шести. Реклама уже была, ее станет еще больше, поэтому жизненно важно соответствовать ей. Прошу ВСЕХ иметь в виду, что во время выступления СТРОГО ЗАПРЕЩАЕТСЯ курить, есть, жевать и пить».

Все это время Брайен тщетно пытался договориться о выступлениях группы за пределами Мерсисайда. Летом ему наконец удалось устроить им концерт в Питерборо, но дело кончилось полным провалом. Никто не знал «Битлз», никому они не понравились. Как говорит Артур Хауз, пригласивший их менеджер: «Публика уселась на ладошки».

«Битлз» с нетерпением ждали известий от Джорджа Мартина. Он сказал, что даст знать, когда им надо будет приехать, чтобы записаться по-настоящему.

В конце июля Брайен получил наконец весточку от Джорджа Мартина, который предлагал им подписать контракт с фирмой «Парлофон». И теперь Мартин размышлял, какие песни им записывать. Брайен, так же как Джон, Пол и Джордж, был без ума от счастья.

Питу Бесту они ни о чем не сказали. - Вечером 15 августа мы играли в «Кэверн», - вспоминает Пит. - На другой вечер нам предстояла поездка в Честер, и я должен был отвезти туда Джона. Когда мы уходили из клуба, я спросил у Джона, в котором часу мне заехать за ним, чтобы отправиться в Честер. «Не надо, - сказал он, - я сам доеду». Я удивился: в чем дело? Но его уже и след простыл. Он выглядел испуганным. Потом позвонил Брайен и сказал, что хочет увидеться со мной и Нилом на следующее утро в своем офисе. Нил повез меня к Брайену на машине. Брайен был очень смущен и не излучал оптимизма, как обычно. Он никогда не скрывал своих чувств, и я сразу заподозрил что-то неладное. Брайен выглядел каким-то суетливым. Он сказал: «Я припас для вас не слишком хорошие новости. Ребята требуют, чтобы вы покинули группу и вместо вас пришел Ринго». У меня земля поплыла под ногами. Я был оглушен. Минуты две я не мог вымолвить ни слова. Потом накинулся на него с вопросами, но ничего вразумительного он мне не ответил. Джорджу Мартину, сказал он, не очень понравилось, как я играю. Ребятам кажется, что я не подхожу им. Но ничего более определенного я не услышал. Наконец я сказал, что ж, раз так, пусть будет по-вашему. Я вышел, рассказал обо всем Нилу - он ждал меня снаружи. Наверное, я был очень бледным. Я сказал ему, что после двух лет работы меня вышвырнули вон. Непонятно почему. Мне не дали прямого ответа. Вышел Брайен и заговорил с нами обоими. Он спросил, смогу ли я играть с ними до конца недели, пока приедет Ринго. «Ага», - ответил я и ушел. Пропустил пару пинт пива. Я не сказал о том, что случилось, ни одной живой душе - не знаю, как это стало всем известно. Я никому не говорил.

Однако новость распространилась мгновенно, и в Ливерпуле поднялась буча. Газета «Мерси бит» вышла 23 августа с шапкой: «Экстренный выпуск «Мерси бит». «Битлз» меняют ударника». Причина не называлась; написано было, что музыканты расстались по-дружески. Но в конце статьи сообщалось, что 4 сентября «Битлз» отбывают в Лондон, чтобы записываться в «ЭМИ». Поклонники Пита Беста, хоть их набралось и не так много, как у Пола Маккартни, пришли в дикую ярость. Их кумира выкинули в тот момент, когда к «Битлз» наконец пришел успех. Они маршировали по улицам, торчали у магазина «НЕМС» с плакатами, пикетировали выход из «Кэверн» и вопили во время концертов. Они обрушивали свой гнев на Джона, Пола и Джорджа, но врагом номер один стал для них Брайен Эпстайн.

– Изгнание Пита Беста поставило меня в ужасное положение, - рассказывал Брайен. - Это была первая серьезная проблема, с которой я столкнулся. Буквально за одну ночь я стал самой ненавистной фигурой на бит-сцене. Два вечера я не мог приблизиться к «Кэверн», потому что ее осаждали толпы фанатиков, скандировавших: «Пит - всегда, Ринго - никогда» или «Пит - Лучший» [Игра слов: бест (best) - лучший (англ.)]. Но я не мог долго там не появляться, и поэтому Рэй Макфол нанял мне телохранителя.

Поклонники Пита Беста пытались добраться до «Битлз», чтобы сквитаться с ними. Сторонники Джона, Пола и Джорджа старались помешать им. А те, кто болел за Ринго, оставались в стороне от разразившихся баталий. Во время этих боев пострадали несколько девчонок; что касается «Битлз», то только Джордж удостоился фингала под глазом.

Ливерпуль кишел слухами. Мэл Эванс, тогдашний вышибала «Кэверн», говорил, что люди толкуют, будто все, дескать, вышло из-за того, что Пит не желал улыбаться. Другие настаивали, что причина - в нежелании Пита изменить прическу. В любом случае мало кто считал, что к этому делу не приложил руку Брайен.

– Я знал, какой популярностью пользуется Пит. Изумительно красивый, всегда окруженный толпой обожателей. У нас были прекрасные отношения. Более того, именно его я узнал раньше всех, потому что понял, что действовать надо через Пита, да и познакомиться с ним было проще. Поэтому я страшно расстроился, когда эта тройка пришла ко мне как-то вечером и заявила, что Пита они больше не хотят. Они хотят Ринго. Такой вариант намечался уже давно, но я все же надеялся, что обойдется без этого.

Поскольку Брайена вовсе не радовало изгнание Беста, он придумывал этому разные оправдания. Говорил, например, что Пит не понравился как ударник Джорджу Мартину. Это было полуправдой, но вовсе не главной причиной, по которой от парня избавились.

– Я предложил Питу пристроить его в другую группу. Хотя меня несколько раздосадовало, что он не пришел в тот вечер в Честер, как обещал. Я ждал его. Я тогда просто не осознавал, что еще раз встретиться с ребятами было выше его сил.

– Как я мог? - говорит Пит. - Зачем же идти, если они не хотят больше со мной играть?.. Две недели я просидел дома, не знал, что делать. У дверей все время дежурили «пташки». Они разбили в саду лагерь и зазывали меня к себе.

Нил считает, что главный виновник происшедшего - Джордж. Джон был очень близок с Питом, а Пол никогда не сделал бы ничего подобного по собственной инициативе. Наверное, они все поговаривали об этом, но последнюю каплю подлил Джордж, так как именно он был самым оголтелым почитателем Ринго. Доказательство - фингал, который навесили именно Джорджу.

Самую простую теорию выдвинула миссис Бест. «Их сделал именно бит Пита Беста. Они завидовали ему и решили избавиться от него. Пит не представлял, сколько у него осталось поклонников. Тихий, стеснительный, лишний раз рта не раскроет - не то что некоторые. Пока не появился Брайен, он был их менеджером, устраивал им выступления, получал сборы. Я воспринимала их как его друзей. Столько помогала им с концертами, одалживала им деньги, кормила, когда они были голодные. Я вложила в них больше, чем их собственные родители».

Для гнева миссис Бест, безусловно, существуют оправдания. Изгнание Пита Беста - один из немногих неприглядных эпизодов в истории «Битлз». Что-то нечистое было в том, что Пита вышвырнули исподтишка. Разумеется, большинство людей так бы и поступили, добившись, чтобы грязную работу выполнил менеджер. Но каждый из ребят, в особенности Джон, всегда были подчеркнуто честны и открыты в отношениях друг с другом.

Правда и то, что Пит долго служил им верой и правдой. Но вот утверждение миссис Бест, что в дальнейшем «Битлз» лишь воспроизводили звучание, которое создал Пит Бест, очень далеко от истины. Хотя игра Пита на ударных, безусловно, способствовала успеху группы.

– Когда мы вернулись из Гамбурга, - рассказывает Пит, - я страшно громко играл на своем бас-барабане, выдавая очень мощный бит. Это была новость для Ливерпуля, там такого еще не слыхали, - все играли в стиле «Шэдоуз». Даже Ринго в группе Рори Сторма стал копировать наш бит задолго до того, как все остальные ударники последовали нашему примеру. Именно такой способ игры на ударных рождал необычайно громкое звучание, которое мы давали.

Другие свидетели той поры считают, что Пит продержался с «Битлз» так долго вовсе не из-за своего мощного звука, - просто у них постоянно была проблема с ударником. Им нужен был настоящий хороший ударник, без которого они не могли двигаться вперед. И когда он появился, в него вцепились. Не потому, что он был каким-то особенным, а потому, что ребята знали, каково обходиться вообще без ударника.

– Но если я им не годился, не был «выдающимся», почему же я продержался в их группе два с половиной года? Почему они не взяли другого ударника, когда мы вернулись в Ливерпуль в первый раз? Их было полно. Почему они не пригласили Ринго тогда, а сделали это только теперь, когда к ним пришел первый крупный успех?

Трудно определить, что делает ударника просто хорошим, а что - выдающимся, но есть основания сомневаться в том, что Пит вписывался в группу как личность. Астрид и Клаус заметили это еще в Гамбурге, хотя сам Пит ни о чем не подозревал. В отличие от Пита Стю с самого начала понимал, почему на него нападают. Пит же ощущал себя неотъемлемой частицей бытия группы и, естественно, был совершенно поражен, когда вдруг после столь долгой совместной работы наступил разрыв.

И тем не менее ради будущего Пита, вне зависимости от того, что ожидало впоследствии самих «Битлз», надо было аккуратнее, честнее и увольнять его, и в особенности сообщить ему об этом. Может быть, прежде чем предложить Питу уйти, надо было подыскать ему работу в другой группе.

Теперь, конечно, легко рассуждать. Ведь тогда никто еще не знал, какой успех ждет «Битлз» и что теряет Пит. Сами ребята чувствовали себя в какой-то степени виноватыми, но продолжали настаивать на том, что приняли решение сообща, а вовсе не один Джордж. Они всегда чуяли в Пите чужака, и его уход был предрешен.

– Мы струсили, когда надо было расстаться с ним. Взвалили все на Брайена. Но от нас такое ему было бы еще тяжелее услышать. Если бы мы заговорили с ним сами, то дело наверняка закончилось бы дракой. Так ушел Пит и упустил свой шанс в шоу-бизнесе. Но для «Битлз» у этого печального происшествия был и счастливый конец: Ринго Старр.

18. Ринго

Ричард Старки, или Ринго, - самый старший из «Битлз». Сегодня он был бы известен нам как Паркин, если бы дед Ринго не решил сменить фамилию. Когда мать его деда вторично вышла замуж и вместо Паркин стала Старки, дед Ринго тоже получил фамилию Старки.

В один прекрасный день Ринго задумал восстановить свое генеалогическое древо, но это привело, естественно, к страшной путанице. Выяснилось, правда, что род Старки уходит корнями на Шетландские острова.

Мать Ринго, Элси Глив, вышла замуж за его отца, Ричарда Старки, в 1936 году. Они работали в одной пекарне, где и познакомились. Крепенькая блондинка невысокого роста, она очень похожа на миссис Харрисон.

Поженившись, молодые поселились вместе с родителями Ричарда в Дингле. Дингл - самый отчаянный после Скотланд-роуд район Ливерпуля, расположенный в центре, неподалеку от верфей. Воздух там, конечно, хуже, чем в пригородах, где выросли Джон, Пол и Джордж.

– Дингл - это сплошные трущобы, - говорит Ринго. - Сотни людей живут в тесных коробах, мечтая выбраться оттуда. Стоит признаться, что ты из Дингла, как большинство людей с уверенностью объявят тебя пропащим человеком. Хотя это, конечно, ерунда.

Элси и Ричард Старки въехали в собственный домик на Мадрин-стрит незадолго до рождения Ринго. Унылая череда низеньких стандартных двухэтажных строений с террасами оставляла безрадостное впечатление, хотя улица и не принадлежала к трущобным. В доме было три комнаты на первом этаже и три - на втором, тогда как большинство окружающих домов располагало парой комнат на каждом этаже. В 1940 году квартплата составляла 14 шиллингов 10 пенсов в неделю.

– Все мы - выходцы из самой обычной, бедной рабочей семьи, - говорит Ринго, - хотя существует семейное предание, будто моя бабушка - богачка и дом ее обнесен хромированной оградой, - во всяком случае, такой, что блестит. А может быть, я все это придумал. Вы знаете, как это бывает: сам о чем-то мечтаешь, мама о том же рассказывает, вот и кажется, что ты все это видел своими глазами. На самом-то деле бабушка была очень бедна, она подняла четырнадцать детей.

Ринго родился после полуночи 7 июля 1940 года в доме № 9 по Мадрин-стрит. Он появился на свет с опозданием на неделю, и, поскольку в нем было десять фунтов веса, пришлось применить щипцы. Ринго явился в этот мир с широко раскрытыми глазами и сразу стал осматриваться - что же делается вокруг.

– Я совершенно уверена, - говорила Элси соседям, - что он здесь уже бывал.

Элен было тогда двадцать шесть лет, а Ричарду - двадцать восемь. Они окрестили своего первого и единственного ребенка Ричардом. В рабочих семьях принято нарекать первенца в честь отца. Ласкательно мальчика называли Риччи, точь-в-точь как отца, - так и по сей день их называют каждого в своей семье.

Миссис Старки, мать Ринго, помнит, как, еще не оправившись после родов, она, лежа в кровати, услышала сигнал воздушной тревоги. Началась бомбежка Ливерпуля.

В Дингле тогда не было бомбоубежища. Первые серьезные налеты начались через несколько недель. Старки сидели дома и разговаривали с двумя соседями - при звуках сирены они бросились прятаться в яму для угля под лестницей. Риччи завопил, и тогда мать обнаружила, что впопыхах в темноте схватила его вверх ногами. Она перевернула малыша, и он спокойно проспал весь налет. Это еще одна история, ставшая достоянием всех соседей, которую Элси рассказывает по сей день.

Родители Риччи разошлись, когда ему было чуть больше трех лет. С тех пор Риччи видел своего отца всего три раза. Отец с матерью не драматизировали развод, как то случилось в семье Джона. Расстались они тихо и мирно. Элси взяла ребенка, супруги развелись.

Ринго с матерью остались на Мадрин-стрит в своем старом доме, но спустя некоторое время из-за высокой квартплаты они вынуждены были переехать за угол, по адресу Адмирал-гроув, 10. Здесь на каждом из двух этажей было по две комнаты, и плата за это жилище в 1940 году составляла 10 шиллингов в неделю.

Первые воспоминания Ринго касаются переезда - ему, кажется, было около пяти. «Помню, я сидел в кузове грузовика, перевозившего наши вещи в новый дом на Адмирал-гроув». Никаких сведений о расставании родителей он не сохранил. Помнит только, как дважды встречался с отцом: один раз малышом и второй - уже подростком.

– Однажды он пришел навестить меня, когда я лежал в больнице, и принес маленькую записную книжку. Он спросил, чего мне хочется. Во второй раз я увидел его у бабушки Старки, уже позже. Он предложил мне денег, но я не хотел с ним разговаривать. Думаю, все-таки мать настроила меня против него. Наверное, останься я с отцом, плохо относился бы к матери.

Похоже, что в раннем детстве Ринго виделся с отцом чаще, чем он помнит, поскольку много времени мальчик проводил у бабушки Старки. Ведь прошло какое-то время, прежде чем его отец, продолжавший работать в пекарне, уехал из Ливерпуля и женился во второй раз. Мать Ринго не припоминает, чтобы сын переживал или расстраивался из-за их развода, - он никогда ни о чем не спрашивал.

– Иногда, правда, он говорил: «Жаль, что нас только двое». Во время дождя посмотрит, бывало, в окно и скажет: «Хорошо бы у меня были еще братья и сестры. А то не с кем слово сказать, когда на улице дождь».

В четыре года Риччи пошел в воскресную школу, а в начальную «Сент-Сайлас», всего в трехстах ярдах от дома, он поступил в пять лет. «Сент-Сайлас» - одна из национальных школ, построенных в 1870 году, - располагалась в красном, потускневшем от времени здании в викторианском стиле.

От отца Риччи Элси получала 30 шиллингов в неделю, но на жизнь их не хватало, поэтому ей пришлось пойти работать. До замужества Элси перебрала много мест. В том числе побывала и барменшей. Теперь она снова отправилась в бар. Веселая, общительная, Элси любила свое дело, да и часы работы ей подходили.

Она вернулась за стойку бара еще до того, как Ринго пошел в школу. Элси работала там утром и в обеденное время за 18 шиллингов в неделю. Ринго оставался или с бабушкой Старки, или с соседями. «Мне никогда не приходило в голову отдать Ринго в приют. Хоть со скрипом, но я справлялась. Шла война, и в барах было полно работы».

В шесть лет, едва начав ходить в школу, Риччи свалился с аппендицитом. Аппендикс лопнул, и у Ринго начался перитонит. Его положили в детскую больницу на Мертл-стрит, где дважды оперировали.

– Помню, как мне стало плохо, и как меня на носилках отнесли в машину «скорой помощи». В больнице сестра стала колошматить меня по животу - во всяком случае, я испытывал именно такое ощущение. На самом деле она, наверное, едва дотрагивалась до него. Меня на каталке привезли в операционную, и я попросил чашку чая. Мне сказали, что перед операцией нельзя пить чай, но, когда меня прооперируют, обязательно дадут чашечку. Потом у меня была кома, из которой я не мог выйти десять недель. В общей сложности я провел в больнице больше года.

Он было уже совсем выздоровел, когда решил показать мальчику, лежавшему рядом, подарок, полученный им по случаю дня рождения, и упал с кровати.

Родителям не разрешалось навещать детей. Считалось, что малышам это вредно, поскольку слишком их возбуждает. Но одно время состояние Риччи было настолько тяжелым, что матери позволили взглянуть на него ночью.

Риччи выписался из больницы семилетним мальчиком и вернулся в школу «Сент-Сайлас». На уроках он никогда не отличался особой сообразительностью, но после года, проведенного в больнице, отстал совсем безнадежно, не умел ни читать, ни писать. Если бы не Мэри Мэгуайер, он так никогда этому и не научился бы. Элси и мать Мэри были подругами детства, и Риччи полностью поручили младшей Мэгуайер.

– Я командовала им вовсю, - вспоминает Мэри, - ведь я была на четыре года старше. Риччи стал настолько своим в нашей семье, что кто-нибудь то и дело стучал в нашу дверь и говорил: «Ваш Риччи натворил то-то и то-то». Когда он ел вместе с нами и на обед было тушеное мясо, я всегда вынимала из его тарелки лук. Он терпеть не может лук, я всегда ругала его за это.

Я помню его с трех лет. Гремела страшная гроза, я посмотрела из окна в сторону их дома и увидела, как они оба скорчились от страха в холле. Когда Риччи вышел из больницы, я начала учить его читать и писать. Он вовсе не был тупицей - просто много пропустил. Мы организовали все как следует. Я занималась с ним два раза в неделю, а его мать давала мне за это деньги на карманные расходы. Я купила «Книгу для чтения» Чемберса, мы садились за стол в их кухне и читали. Я присматривала за ним и по субботним вечерам, когда наши матери куда-нибудь уходили. Они оставляли нам лимонад и сладости. Однажды он снял рубашку, и я красками разрисовала ему всю спину. Теперь все это кажется глупостями. Однажды он привел познакомить со мной девочку. Риччи категорически настаивал, что ее зовут Желатина. Я всегда любила его. С ним было легко, как с его матерью, - всегда спокойный, доброжелательный, веселый. У него были прекрасные огромные голубые глаза. Я даже не замечала, что у него большой нос, пока много лет спустя об этом не заговорила печать, и только тогда я увидела, что нос-то действительно великоват.

Многие годы Мэри оставалась лучшим другом Риччи, но, когда мама была на работе, он немало времени проводил и у двух своих бабушек.

– Мама моей мамы, бабушка Глив, жила одна, но у нее был друг по имени мистер Лестер, который часто приходил и играл для нее на губной гармошке. Им обоим было около шестидесяти. «Знаем, знаем, - подкалывали мы, - что за губные гармошки у вас там в темноте». Но бабушка не желала выходить за него замуж. В конце концов мистер Лестер исчез и женился на ком-то другом. Я обожал ходить к деду Старки, когда он проигрывал большие деньги на скачках. Дед просто сходил с ума. Они с бабушкой были потрясающей парой. Иной раз даже дрались по-настоящему. Он работал в бойлерной в доке - настоящий докер, жесткий, грубый, но у него были золотые руки, и он мастерил мне чудесные игрушки. Однажды сделал большой поезд, в топке его паровоза горел всамделишный огонь. Дедушкин поезд чуть было не вызвал настоящие беспорядки на нашей улице. А я в этой топке иногда пек яблоки.

У Ринго почти не сохранилось воспоминаний о начальной школе «Сент-Сайлас», разве что о том, как он пропускал уроки или отбирал мелочь у детей на игровой площадке. «Еще мы таскали разную ерунду в магазине «Вулворт». Какие-то пластмассовые штучки, которые можно было «незаметно сунуть в карман». Однажды его тетя Нэнси обнаружила пропажу нитки жемчуга. Риччи объявился с этой ниткой у паба на Парк-стрит, где пытался загнать жемчуг за 6 шиллингов.

В двенадцать лет Ринго поступил в школу второй ступени «Дингл Вейл». Он не сдавал экзамены для поступления в школу-одиннадцатилетку, поскольку не прошел собеседования, результаты которого определяли, стоит ли допускать к ним ученика.

– Учеба то нравилась ему, то вызывала отвращение, - говорит его мать. - Тогда он сачковал. Они собирались с приятелями и ошивались около школы до последнего звонка, после которого расходились, так и не зайдя внутрь. При этом они уверяли, что не смогли попасть в школу, потому что двери были заперты. После этого они уходили и целый день играли в Сефтон-парке.

Риччи исполнилось одиннадцать лет, когда его мать стала встречаться с маляром Харри Грейвзом. Он был лондонцем, уроженцем района Ромфорд. Грейвз часто болел, и доктор посоветовал ему сменить воздух. По совершенно необъяснимым причинам он решил испробовать воздух Ливерпуля. Грейвз до сих пор не помнит, почему так случилось. Через общих друзей - семью Мэгуайер - он познакомился с Элси. С самого начала у него сложились прекрасные отношения с Риччи. Два или три раза в неделю они вместе ходили в кино.

– Я сказала Риччи, что Харри хочет жениться на мне. Если бы сын возражал, я бы не пошла за Харри. Но Риччи сказал: «Выходи замуж, ма. Я ведь не всегда буду маленьким. Зачем тебе жить, как бабушка». Он имел в виду бабушку, которая не вышла замуж за мистера Лестера и его губную гармошку.

Харри Грейвз и Элси Старки поженились 17 апреля 1953 года, когда Риччи должно было сравняться тринадцать. Вскоре мать бросила работу. Харри говорит, что они с Риччи никогда не сказали друг другу дурного слова. Элси, бывало, сердилась на мужа: когда она жаловалась ему на грубость Риччи, тот только улыбался в ответ.

В тринадцать лет Риччи снова тяжело заболел. Он простудился, простуда перешла в плеврит, отчего пострадало одно легкое. Риччи опять оказался на Мертл-стрит, а потом в детской больнице «Хесвол».

Чтобы поддержать и развлечь мальчика, Харри записал его в клуб болельщиков «Арсенала». Тоже неизвестно почему. Сам Харри был невысокого мнения об этой команде и всю жизнь страстно болел за «Вест Хэм». «Но в то время «Арсенал» блистал, и я подумал, что парню это должно понравиться».

Когда Риччи находился в больнице, в Ливерпуль случайно заехал менеджер «Арсенала» Том Виттекер. Харри написал Тому, как было бы мило с его стороны, если бы знаменитый менеджер навестил одного иэ своих юных и преданных болельщиков, лежащего в больнице. Мистер Виттекер не смог навестить Риччи, но написал ему ласковое письмецо, которым, по словам Харри, Риччи очень дорожил. Теперь, правда, он вообще ничего не помнит не только о письме, но и о клубе болельщиков «Арсенала».

Однако Риччи хранит самые благодарные воспоминания о Харри с того момента, как впервые увидел его. «Он приносил мне кучу американских комиксов. Харри - замечательный человек. Когда они с мамой ссорились, я всегда был на его стороне. Мне казалось, что она им верховодит, и мне было жалко Харри. От Харри я научился быть мягким. Понял, что никогда не нужно применять насилие».

На этот раз Риччи провел в больнице почти два года, с тринадцати до пятнадцати лет. «Чем только меня не пытались занять - даже вязанием. Из папье-маше я сделал большой остров и ферму с массой животных. В больнице у меня вышла драка с одним парнишкой. Он совсем свихнулся - трахнул меня по рукам тяжеленным подносом, чудом не раздробил мне пальцы».

Из больницы Риччи выписался в пятнадцать лет. Формально он должен был к этому времени окончить школу, а на самом деле ему почти не пришлось ее посещать. Риччи следовало вернуться в школу второй ступени «Дингл Вейл» и получить свидетельство, дающее право работать. Он так долго отсутствовал, что в школе все забыли о нем.

Чтобы восстановить силы, Риччи предстояло некоторое время пробыть дома, поправить здоровье, не позволявшее ему пока всерьез думать о работе. Мать очень беспокоилась, она не могла придумать, куда ему податься. Элси знала, что Риччи нельзя поднимать тяжести, и в то же время он был недостаточно образован, чтобы заниматься умственным трудом.

Отдел трудоустройства молодежи предложил ему работу посыльного на Британской железной дороге за 50 шиллингов в неделю.

– Я пошел получать форму, но они выдали мне. только фуражку. «Ну и вшивая работенка, - подумал я. - Здесь надо проторчать лет двадцать, пока получишь полную форму». Через шесть недель я оттуда ушел. Не только из-за формы. Я не прошел медицинского освидетельствования. Потом я шесть недель проработал барменом на корабле, который ходил в Северный Уэльс и обратно. Однажды я пошел на вечеринку, гулял всю ночь, напился в стельку, явился на работу, нагрубил боссу, и он сказал: «Получай расчет, парень».

Потом через друзей Харри Ринго получил работу в фирме «Хант энд Сан». «Пошел туда, чтобы выучиться на слесаря. Но прошло уже два месяца, а я все ездил на велике и собирал заказы. К тому времени мне исполнилось семнадцать, и это все начинало мне надоедать, - меня не брали даже в подмастерья. Я пошел поговорить с начальством, а там сказали, что у них нет места слесаря; если хочу, могу стать монтером. Я согласился - о’кей. В конце концов это тоже работа. Все кругом твердят, что, если у тебя есть специальность, все будет о’кей».

На самом деле никто не верил, что у Риччи все будет о’кей: маленький, слабый, полуграмотный, - что могло из него получиться?

– У Риччи было трудное детство, - говорит Мэри Мэгуайер, которая учила его читать. - Разбитая семья, две тяжелые болезни. Я только позволяла себе робко надеяться, что он будет счастлив. Не надо никаких успехов, ничего такого - ох! Просто пусть он будет счастлив.

Две долгие болезни, по-видимому, очень сильно повлияли на Риччи, ему трудно было приспособиться к школе, работе, - к жизни. Сегодня он не может вспомнить ни одного из имен своих школьных учителей, но никогда не забывает, как звали двух ухаживавших за ним сестер, - сестра Кларк и сестра Эджингтон.

Однако сам Риччи никогда не считал себя несчастным. Он уверен, что у него было прекрасное детство.

Можно усмотреть некоторую долю иронии в том, что, когда Риччи пришел в школу второй ступени «Дингл Вейл» за свидетельством, его там никто не узнал. Прошло всего несколько лет, и в День открытых дверей школьное руководство демонстрировало парту, за которой якобы сидел Ринго Старр. За то, чтобы посидеть и сфотографироваться за этой партой, брали 6 пенсов.

19. Ринго и «Битлз»

Мальчиком Ринго не проявлял ни малейшей склонности к музыке и не освоил ни одного музыкального инструмента. «Правда, в нашем отделении в больнице был оркестр. Четыре парня играли на цимбалах и двое на треугольниках. Я подключался, только если приносили барабан».

Он как раз начал обучаться ремеслу монтера, когда разразился бум вокруг скиффла. Риччи участвовал в создании группы под названием «Эдди Клейтон Скиффл», которая в обеденные перерывы устраивала концерты для остальных учеников.

Первые, подержанные, барабаны отчим купил ему еще в Ромфорде. Они стоили 10 фунтов. «Я привез их из Лондона в фургоне нашей фирмы, - вспоминает Харри. - Потом, когда стоял на Лайм-стрит и ловил такси, чтобы доехать до дома, увидел вдруг Джо Лосса. Я подумал, что если он поинтересуется, умею ли я на них играть, то ведь придется сознаться, что нет, не умею. Но Джо прошел мимо».

Первая ударная установка Ринго стоила 100 фунтов. Ринго попросил деда помочь ему сделать первый взнос - 50 фунтов.

– Когда дед отказывал внуку хотя бы в шиллинге, Риччи устраивал дикие сцены, - рассказывает Элси. - На этот раз дед ворвался ко мне со словами: «Эй, тебе известно, что надумал твой чертов болван?» Он всегда называл его «болваном». Но деньги дед ему все-таки дал. И Риччи вернул ему долг, до последнего пенса, отдавал по фунту из каждого недельного заработка.

Мать беспокоилась, что группа отнимает у Риччи слишком много времени, так как, наверстывая упущенное в школе, он должен был посещать уроки в техническом колледже «Ривер-дейл».

Но его отчим увлекся скиффлом и заразил своим интересом мальчика. Как-то вечером Харри встретил в баре одного парня, который сообщил, что играет в группе. Он согласился послушать Риччи, и Харри условился об их встрече. Риччи вернулся со свидания вне себя от гнева. Парень играл в группе «Прайз Силвер». Они решили дать ему громадный барабан, чтобы он повесил его себе на грудь и маршировал вместе с ними по улице, выбивая дробь. Впрочем, нельзя сказать, чтобы Риччи поражал успехами и в группе Эдди Клейтона. Хотя никакого Эдди Клейтона и не было. Когда создавалась группа, ее лидер Эдди Майлз из профессиональных соображений переименовал себя в Эдди Клейтона. Точно так же, как Джон, Пол и Джордж сменили свои фамилии перед гастролями в Шотландию. Наконец, проделав тот же путь, что и «Битлз», то есть пройдя через конкурсы скиффла, вечеринки и выступления в небольших танцевальных залах, Риччи оказался в группе Рори Сторма. Когда им предложили сезон у Батлина, Ринго пришлось решать вопрос с работой. Ему было двадцать лет, и впереди маячил год работы подмастерьем. «Все говорили, что я не должен уходить, и, наверное, они были правы, но мне очень уж хотелось смыться. Я тогда получал 6 фунтов в неделю у Ханта и еще около 8, играя по вечерам. Батлин предлагал мне 20 фунтов в неделю, с вычетами за жилье мне оставалось бы 16».

К тому времени группа Рори стала ведущей в Ливерпуле, и получить приглашение на тринадцать недель к Батлину означало предел мечтаний.

– Мы хотели прославиться и поэтому решили придумать себе звучные фамилии. Сам Рори Сторм уже дважды менял имя. По-настоящему его звали Элан, Колдуэлл, потом он стал Джетом Стормом и, наконец, Рори Стормом.

Именно у Батлина Ричард Старки получил имя Ринго. Иногда его называли просто Рингз [Ring - кольцо; rings - кольца (англ.)]. На шестнадцатилетие Элси подарила сыну первое кольцо. Второе, массивное золотое, которое он носит до сих пор, Ринго получил после смерти деда Старки. К двадцати годам он носил четыре кольца. У Батлина же фамилию сократили до «Старр», чтобы его соло можно было объявлять как «Старр Тайм» [«Star Time» - «Время звезды», здесь игра слов: «Starr Time» - «Время Старра» (англ.)]. Рингз превратился в Ринго, поскольку двухсложное имя хорошо звучит с односложной фамилией: Ринго Старр!

Вернувшись в Ливерпуль, Ринго справил свой двадцать первый день рождения дома, на Адмирал-гроув. Приглашены были все ведущие группы, кроме «Битлз», - «Джерри энд Пейсмейкерз», «Бит Три» и Силла Блэк. «Битлз» не пришли, - Ринго их просто не знал. Они жили в другой части Ливерпуля и были для него всего лишь одной из многих пытавшихся пробиться групп.

В крохотную гостиную на Адмирал-гроув - всего десять на двенадцать футов - набилось каким-то образом шестьдесят человек. Это число известно точно, потому что в конце вечеринки Ринго выстроил всех гостей на куче битого кирпича против дома и сфотографировал их.

Мать Ринго Элси давно уже знала Силлу Блэк, жившую по соседству, - на самом деле она была Силлой Уайт. Почти целый год они с другом приходили к миссис Старки по средам после работы. Силла выпивала свой чай, а потом делала Элси прическу. Тринадцать недель успешных выступлений у Батлина не прошли даром. Посыпались новые приглашения. Группа отправилась на гастроли по военно-воздушным базам США во Франции, и Ринго утверждает, что это был сплошной кошмар. «Может, французы и не любят англичан, но уж мне-то они и подавно не понравились».

Дела у группы Рори шли настолько успешно, что они могли позволить себе отклонить первое приглашение в Гамбург. Однако позже ребята все-таки поехали в Гамбург и впервые в клубе «Кайзеркеллер» встретились с «Битлз». Ринго смутно помнил «Битлз» по Ливерпулю, он мельком видел их в клубе «Джакаранда», когда они учили Стю играть на бас-гитаре.

В Гамбурге Ринго общался с ними в перерывах, а иногда и играл в их группе. Он возвратился в Ливерпуль вместе с Рори, а потом снова отбыл в Гамбург в одиночку, чтобы аккомпанировать Тони Шеридану. Во время этой поездки он начал всерьез задумываться над тем, не остаться ли ему в Гамбурге навсегда. Ему предложили квартиру, машину и 30 фунтов в неделю за годичный ангажемент. Но Ринго решил вернуться в Ливерпуль и еще один сезон поиграть с Рори Стормом у Батлина. Именно тогда «Битлз» пригласили его в свою группу. Джон по телефону объявил Ринго, что бакенбарды тот может оставить, а вот прическу придется сделать гладкую.

Ринго пришлось смириться с множеством угрожающих писем и злобных выкриков, исходящих от поклонников Пита Беста. «Пташки обожали Пита. По сравнению с ним я был просто тощим бородатым чучелом. И Брайен не очень-то меня жаловал. Он считал, что у меня нет индивидуальности. И вообще, зачем брать вместо красавца какого-то драного кота?»

Все решили деньги. «Как раз тогда я получил еще одно приглашение - от «Кинг Сайз Тейлор энд Домино», они предлагали мне 20 фунтов в неделю. «Битлз» предложили 25. Я предпочел «Битлз».

Их пути могли не пересечься - такое случается в жизни со всеми, а значит, могло произойти и с ними. Незадолго до того Ринго чуть не эмигрировал в Соединенные Штаты. Однажды они с другом копались в пластинках и на одном из конвертов прочитали: «Лайткинг Хопкинс [Известный американский исполнитель блюзов] родом из Хьюстона, штат Техас». Ринго с другом немедленно отправились к консулу США в Ливерпуле и заявили, что хотят перебраться в Хьюстон, штат Техас. Консул сказал им, что сперва надо подыскать работу. Ринго выбрал завод. «И тут пришли огромнейшие анкеты с вопросами вроде: являлся ли дог твоего дедушки «красным». Я ничего не мог понять в этих вопросах. Сумей я заполнить те анкеты, я бы наверняка уехал».

С тех пор как Ринго оказался одним из «Битлз», легко вписавшись в группу и как человек, и как музыкант, она, несомненно, стала лидирующей в Ливерпуле. Менеджером у них теперь был джентльмен, и они наконец установили контакт с Лондоном. Но их успех, пусть пока и местного масштаба, начал потихоньку разрушать старые связи, которыми Ринго очень дорожил.

– Одно время в Ливерпуле было много групп, мы часто собирались вместе и играли друг для друга. Мы стали своего рода сообществом. Встречались в одних и тех же местах, развивались в одном направлении, играли друг для друга. Это было прекрасно. А потом, когда объявились фирмы грамзаписи и начали подписывать контракты, дружба пошла на убыль. Ведь одни пробились, а другие нет. Бывало, встретишь какого-нибудь знакомого, а он говорит: «Все отлично, парень, просто жуть берет. Только что записался, но они сказали, что пластинки не будет, потому что я слишком похож на Рэя Чарлза». Сообщество распалось. Все начали ненавидеть друг друга. Я перестал ходить в свои любимые места. Но то доброе старое время в Ливерпуле всегда оставалось мне дорого. Тот день рождения, когда мне исполнился двадцать один год и все пришли ко мне в гости…

«Битлз», теперь уже вместе с Ринго, ждали от Джорджа Мартина известий о точной дате их дебюта в грамзаписи. Тем временем в Ливерпуле все постепенно становилось на свое место. Брайен понял наконец, что руководить одновременно двумя магазинами грампластинок и бит-группой - чересчур большая нагрузка, отец давно говорил ему об этом. Он решил бросить ежедневную работу в магазине на Уайтчепел и назначил управляющим Питера Брауна.

Брайен сосредоточил свое внимание на «НЕМС Энтерпрайзиз», время от времени спускаясь из своего кабинета, чтобы посмотреть, как идут дела у Питера. Это кончалось ссорами. Брайен не выносил никакого вмешательства в установленный им идеальный порядок. Однажды разразился страшный скандал, и Питера уволили, но вскоре взяли обратно.

Но ни с кем из «Битлз» Брайен не ссорился никогда. Единственный инцидент, который чуть было не привел к раздору, касался Пола. Как-то вечером они заехали за ним, но Пол принимал ванну и отказался выходить. «Я кричал, чтобы они подождали, что я сейчас приду, всего через несколько минут. Но когда я вышел, они уже укатили вместе с Брайеном. «Ах так, - подумал я, - ну и хрен с вами!» Разозлился как последний идиот. Если они не могут меня подождать, то и я за ними не побегу. Сел и стал смотреть телик».

Подоплека этого происшествия была в другом: Полу вдруг взбрело в голову, что пора ему взбунтоваться.

– Мне всегда было больше всех надо, вечно я чего-то хотел, к чему-то рвался, умасливал менеджеров, сочинял анонсы. Может быть, я и возомнил о себе лишнего, а может, и в самом деле лучше всех справлялся с этими делами. Во всяком случае, всем занимался я.

Пол и Брайен слегка повздорили. Но Пол вскоре снова обрел свою активность. «Я понял, что изменяю себе как раз тогда, когда не занимаюсь этим».

Пол и Джон по-прежнему с огромным увлечением сочиняли новые песни, выпуская один за другим опусы, подписанные «Новая оригинальная композиция Леннона - Маккартни». А Мими, как и прежде, считала, что все это несерьезно. «Я всегда мечтала, как в один прекрасный день Джон вернется домой и скажет, что покончил с группой. «Скука смертная», - скажет он. Я последней поняла, как они хороши. К дверям стали приходить маленькие девочки и узнавать, дома ли Джон. Я спрашивала: «А зачем он вам?» Они отвечали, что просто хотели бы на него посмотреть. Я не могла этого понять. Это же совсем маленькие девочки. Я знала только одну его настоящую девушку, Син».

Летом 1962 года Син обнаружила, что беременна. «Я не знала, собирается ли Джон жениться на мне. Но не хотела его связывать».

– Конечно, у меня был некоторый шок, когда Син все мне объявила, - говорит Джон, - но я сказал: «Да, нам надо пожениться». Я не был против.

Они зарегистрировали брак 23 августа 1962 года. «Накануне я пошел сообщить об этом Мими. «У Син будет ребенок, - сказал я, - мы собираемся завтра пожениться, ты придешь?» Мими только застонала в ответ».

Никто из родителей на церемонию не пришел. Судя по рассказам, все произошло точно так же, как двадцать четыре года тому назад, когда женились родители Джона. В том же Отделе регистрации гражданских актов. Джон, Пол и Джордж пришли в черном.

– На улице кто-то все время работал отбойным молотком, - вспоминает Джон, - и поэтому я ни слова не разобрал из всего, что говорил этот тип. А потом мы перешли через дорогу и поужинали цыпленком. Подарков я что-то не припоминаю. Мы этим никогда не увлекались. В общем, один смех.

Им хотелось сохранить свадьбу в секрете от поклонников, но одна из официанток в «Кэверн» видела, как ребята выходили из Отдена регистрации. Новость постепенно распространилась, хотя «Битлз» всячески отнекивались.

– Я думал, что если женюсь, так придется распрощаться с группой. Все кругом твердили, что кончится именно этим. Мы никогда не брали в «Кэверн» своих девушек, считали, что иначе растеряем поклонниц. Оказалось, это чушь. И все же, став женатым, я почувствовал себя не в своей тарелке. Подумать только, я - муж! Да это все равно, что ходить в разных носках или с незастегнутыми штанами.

Синтия тоже ни в коем случае не хотела рекламировать их брак. «Достаточно того, что Джона всюду узнавали и гонялись за ним. Я не хотела попасть в такое же положение».

К тому времени число поклонниц «Битлз» возросло до астрономических размеров, они фанатично следили за каждым их шагом и разражались воплями при первой удобной возможности. Но за пределами Ливерпуля о «Битлз» по-прежнему никто не слышал. Они продолжали ждать известий от великого знатока грамзаписи из Лондона Джорджа Мартина, который обещал сообщить им, когда он намеревается их записывать.

В Ливерпуле успех пришел к группе без рекламы, без всякого паблисити, поклонники сами открыли для себя «Битлз».

К числу почитателей группы принадлежала и Морин Кокс. Однажды она вместе с подружкой погналась по улице за Ринго - он только что стал одним из «Битлз». Ринго вылезал из своей машины. Они узнали его по легкой проседи. Морин выпросила у него автограф и записала номер машины. В этот час она как раз шла на вечерние курсы, где обучалась на парикмахера, - Морин только что бросила школу. «До сих пор помню номер его машины: М 466».

Морин Кокс - жена Ринго. Но первым она поцеловала Пола и до сих пор немного смущается при этом воспоминании.

Как-то вечером она сидела с подругой в «Кэверн», и та заявила, что Морин слабо поцеловать Пола. «Я ответила, что это ей слабо. А она опять - мне слабо, - в общем, мы поспорили. Тогда я протиснулась к артистической и, когда вышел Пол, поцеловала его. Моя подружка так огорчилась и взревновала, что разревелась. А мне-то на самом деле больше всех нравился Риччи. Пола я поцеловала на спор. Поэтому я дождалась, пока выйдет Риччи, и поцеловала его тоже.

Ринго ровным счетом ничего не помнит ни о поцелуе Морин, ни об автографе.

– Тогда это было в порядке вещей - все эти поцелуи. Начиналось с просьбы об автографе, следующий этап - дотронуться до кого-нибудь из «Битлз», а потом дошло и до поцелуев. Бывало, пробираешься на сцену - и вдруг оказываешься в чьих-то объятиях. Я и Морин принял за одну из таких назойливых мух.

Но через три недели в той же «Кэверн» Ринго пригласил Морин потанцевать. Потом повез ее к себе домой, но вынужден был прихватить и ее подружку. Так продолжалось изо дня в день несколько недель. Морин говорила, что ей не хотелось признаваться подружке, что та лишняя. «Мне было немного страшно».

Хотя Морин не пропустила с тех пор ни одного выступления «Битлз» в «Кэверн», она вскоре поняла, что существуют поклонники куда более одержимые, чем даже она. - Они торчали около «Кэверн» с утра до вечера только ради того, чтобы хоть мельком взглянуть на них. Они выходили после дневного концерта и могли простоять там до вечера в очереди. Как-то Риччи и ребята вышли после концерта уже в полночь и увидели, как их болельщики с ночи выстраиваются в очередь на завтра. Ребята купили им несколько пирогов - это всех просто потрясло!

Надо было обязательно попасть в первый ряд, чтобы и самим видеть «Битлз» и чтобы они видели своих поклонников. Я-то никогда не становилась в очередь раньше, чем за два-три часа до открытия клуба. Я боялась. Сплошь и рядом девушки ссорились и дрались. Как только двери открывались, первые врывались внутрь, сбивая друг друга с ног. Когда выступали первые группы, девушки сидели в бигуди и джинсах. Но вот приближалось время выхода «Битлз», и девушки по очереди шли в женский туалет со своими косметичками, чтобы переодеться и подкраситься. И когда на сцену выходили «Битлз», они выглядели как картинки из журнала мод, будто только что пришли. Я думаю, их привлекали и музыка, и секс. Им до смерти хотелось, чтобы их заметили и познакомились с ними. Но и присутствие само по себе было очень важно. Когда появлялись «Битлз», начиналось что-то ужасное - дикие вопли, всеобщее сумасшествие. Встречи с Ринго Морин пришлось скрывать. - Иначе бы меня просто убили. Воткнули бы нож в спину. Это была часть их имиджа: все незамужние девчонки имеют равные шансы. Они как бы не имели права встречаться с парнем регулярно. В конечном счете некоторые, конечно, узнали обо всем. Они приходили ко мне в парикмахерскую, и тут уж я ничего не могла поделать. Я должна была их причесывать. Они угрожали мне: «Если ты еще хоть раз встретишься с Ринго Старром, отделаем так, что своих не узнаешь». Когда я выходила, они пихали меня. Угрожали и по телефону; «Мой брат тебе покажет». Как-то «Битлз» выступали в клубе «Локарно». Перед самым концом Риччи сказал мне, чтобы я незаметно вышла, села в его машину и там подождала. Только я села в машину, как подошла одна девушка. Наверное, она следила за мной. Спрашивает: «Ты что, ждешь Ринго?» Я сказала: «Что ты, нет, конечно нет, он просто друг моего брата». «Ври больше, - разъярилась она, - я только что видела, как ты с ним разговаривала», я забыла закрыть окно и не успела опомниться, как она просунула в окно руку и расцарапала мне все лицо, а потом начала орать и отпускать в мой адрес изящные выражения. Я подумала: «Конец, сейчас меня прирежут». Еле успела поднять стекло. Иначе она открыла бы дверь и убила меня.

Часть 2. ЛОНДОН И ВЕСЬ МИР

20. Джордж Мартин и Дик Джеймс

Происхождение, пристрастия и уровень культуры Джорджа Мартина должны были, казалось развести его и «Битлз» на расстояние в миллион световых лет. Высокий красавец, он мог бы выступать в амплуа героя-любовника, его манеры выдавали образование, полученное в элитарных школах, а выговор был приобретен не иначе как в школе дикторов Би-би-си. На самом же деле ранние годы жизни Джорджа мало чем отличались от начала пути «Битлз».

Он родился в 1926 году в Холлоуэе, в Северном Лондоне, в семье плотника. Сначала учился в Колледже иезуитов в Стамфорд-Хилле, потом семья переехала в Кент, где он поступил в школу графства Бромлей. Музыкальных традиций в доме не было, мальчиком он не получил никакого музыкального образования, но научился играть на фортепьяно самостоятельно, по слуху, и в шестнадцать лет руководил в школе собственным танцевальным оркестром.

Во время войны Джордж находился в войсках ВВС и закончил службу в звании лейтенанта. В 1947 году его демобилизовали, и он оказался не у дел. Слава Богу, нашелся человек, который слышал его игру на рояле во время концертов в воинских частях и теперь помог ему поступить в музыкальную школу «Гилдхолл». Он проучился там три года, выбрав в качестве второго инструмента гобой. Окончив школу, Джордж некоторое время оставался свободным художником, играл на гобое, то сидя в оркестровой яме, то взобравшись на эстраду одного из лондонских парков, где по воскресеньям выступали оркестры. Выше он не поднимался. Но и оркестрантом ему довелось быть недолго, его отстранили по той причине, что играл он недостаточно хорошо.

В конце 1950 года Джордж получил заманчивое предложение - занять место ассистента звукорежиссера в «Парлофоне», одном из небольших филиалов фирмы «ЭМИ». В то время Джордж не знал даже, что «ЭМИ» расшифровывается как «Электрикел Мюзикл Индастриз» (ныне это одна из крупнейших фирм звукозаписи в мире).

Хотя Джордж и получил эту работу благодаря музыкальному образованию, приобретенному в «Гилдхолл», ой стал специалистом по джазу и легкой музыке. В «Парлофоне» Джордж нашел широчайшее поле деятельности, но ничего сколько-нибудь яркого там не обнаружил. «В те дни «Парлофон» рассматривался как бедный родственник в сравнении с такими крупными филиалами фирмы, как «ХМВ» или «Коламбиа». Когда я пришел туда в 1950 году, мы еще писали на воске».

«Парлофон» был закуплен у Германии непосредственно перед войной. И с тех пор никакие усовершенствования этой фирмы не касались. Как и все вокруг, Джордж считал, что дни «Парлофона» сочтены.

Привычный символ этого филиала, точь-в-точь обозначение фунта стерлингов, не имеет никакого отношения к тем миллионам фунтов, которые принес фирме «Парлофон». Это просто один из инициалов основателя фирмы Карла Линдберга.

Жалованье Джорджа в «ЭМИ» было весьма скромным: 7 фунтов 4 шиллинга 9 пенсов в неделю. Чтобы свести концы с концами, Джордж по-прежнему, когда ему предлагали, участвовал в воскресных концертах в парках, а также устраивал выступления оркестров в школах.

С течением времени Джордж стал все чаще и чаще заниматься записями поп-музыки. Среди первых звезд, с которыми он работал, были Боб и Элф Пирсон, которые пели песни на тему «My Brother and I». Он также сделал пластинку «Пять братьев Смит», «Шотландские народные танцы», «Джимми Шенд и его оркестр». С последними он записал «Bluebell Polka», которая до сих пор имеет успех. Не оставил он без внимания и джаз, увековечив Джонни Дэнкворта и Хамфри Литлтона.

Появление в начале 50-х годов долгоиграющих пластинок стало настоящей сенсацией, хотя сейчас нам кажется, что они существовали всегда. «ЭМИ» и здесь опоздала, спохватившись только к 1954 году. Не могу понять, куда они смотрели. «Декка» наладила выпуск долгоиграющих дисков уже в 1952 году. Нам надо было преодолеть большое отставание».

Производство грампластинок в Британии 50-х годов погрязло в рутине и напоминало выход ежемесячных журналов. К примеру, «Парлофон» каждый месяц выпускал около десяти новых пластинок, производство которых планировалось на два месяца вперед, и назывались эти пластинки ежемесячными приложениями. В характере музыки всегда соблюдалось строгое равновесие.

Две пластинки представляли классическую музыку, две - джаз, две - танцевальную музыку в стиле Виктора Силвестра, и по две отдавались певцам и певицам. «Такой категории, как поп-музыка, просто не существовало. Мы выпускали только классику, джаз, танцы и вокал».

Ни в одной из этих сфер «Парлофон» не блистал звездами. Виктор Силвестр, например, принадлежал «Коламбии», одному из самых удачливых отпрысков «ЭМИ». Все певцы, чьи пластинки сулили баснословные доходы, приглашались из Америки, «Парлофону» не доставался ни один из них.

Однако постепенно Джорджу Мартину удалось откопать для себя маленькую лазейку - он выпустил серию юмористических пластинок, хотя абсолютно все уверяли его, что их никто никогда не станет покупать. На одной из самых первых, под названием «Поддельный Моцарт и фальшивый фольклор», записался Питер Устимов. Джордж работал также с Питером Селлерсом, Фландерсом и Свэном, а позже сделал в Кембридже пластинку группы «Бийонд зе Фриидж», еще до того, как она появилась в Уэст-Энде.

Потом налетела буря скиффла и рока и полностью преобразила молодежную сцену, предоставив ее поп-музыке. Наконец и английские звезды начали записывать хиты, хотя до американцев им было по-прежнему очень далеко. Но бедняга «Парлофон», несмотря на все юмористические изыскания Джорджа, продолжал плестить в хвосте.

– Казалось, все уже обрели свою группу или певца, кроме «Парлофона». Я облазил все лондонские кофейные бары в поисках талантов.

Мартин, однако, не подписал контракт с Томми Хиксом (или Томми Стилом), поскольку тот показался ему точной копией Элвиса.

– Я умирал от зависти к «ХМВ» и «Коламбии», где записывались американские звезды, и другим компаниям, выпускавшим пластинки британских звезд, таких, например, как Клифф Ричард. В каком-то смысле это так просто! Достаточно, чтобы певец или группа нравились публике, и тогда вам остается всего лишь найти для них новую песню. Когда занимаешься юмористическими пластинками, каждый раз начинаешь с нуля.

По мере того как рок открывал новый необозримый рынок для покупателей-подростков, а продажа пластинок приобретала все большее значение, важность этого явления нельзя было не заметить. «Парлофон» же, и без того пользовавшийся незавидной репутацией, отставал все сильнее и сильнее.

В мае 1962 года «Парлофон», не подозревая о существовании подопечных Брайена Эпстайна, в отчаянии ждал появления на горизонте группы вроде «Битлз». Великий Джордж Мартин, каждое покашливание и замечание которого заставляло впоследствии «Битлз» почтительно замирать, в те времена вовсе еще не был таким уж великим.

Джуди Локарт-Смит, в те поры секретарша Джорджа Мартина, а ныне его жена, помнит впечатление, которое произвел на нее Брайен Эпстайн во время первой встречи. «Он был великолепно одет, прекрасно воспитан, отлично говорил - словом, ничего общего не имел с менеджерами с Чаринг-Кросс-роуд». Джордж тоже был приятно поражен. «Но то, что он показал мне, - и певцы, и их песни - не произвело на меня особого впечатления. Правда, я обратил внимание на звук - они звучали очень необычно. Я сказал, что попробую их записать». Брайен покинул «Парлофон» в состоянии дикого восторга, а у Джорджа Мартина в памяти осталось лишь название еще одной группы, с которой можно было попытаться что-то сделать.

Он был настолько одержим желанием найти подходящую группу, что записывал всех подряд, давая тем самым шанс каждой.

– Я намеревался использовать их как сопровождение для какого-нибудь знаменитого певца вроде Клиффа Ричарда с «Шэдоуз». Я отчаянно хотел получить своего собственного Клиффа. Именно на такую волну я был настроен вначале, - я искал лидера. Но когда я познакомился с «Битлз», то понял, что из этого ничего не получится.

Впервые Джордж встретился с группой 6 июня 1962 года вс время пробной записи в студии № 3 «ЭМИ», в Сент-Джонс-Вуд. В тот раз Брайен передал ему новый список песен.

– Мальчики выглядели очень привлекательными. Мне нравилось проводить время в их обществе, и это было странно, Потому что они ведь ничего из себя не представляли, а я был важной персоной. Мне должно было быть безразлично, нравлюсь я им или нет, но мне оказалось очень приятно, что, кажется, я им понравился. Выяснилось, что Джон - поклонник Питера Селлерса и обожает те его пластинки, которые делал я.

Из списка Брайена Джордж выбрал только три или четыре номера, в том числе «Love Me Do» и «P.S. I Love You». Джордж считает, что это ранняя редакция песни «Love Me Do», поскольку сама по себе она его не поразила. Но звучание группы, они сами вновь очень понравились ему. «Я подумал, что ничего не потеряю, если подпишу с ними контракт. Хотя, честно говоря, у меня не было ни малейшего представления, что с ними делать, какие песни стоит записывать».

Джордж все еще был занят выпуском других пластинок, гораздо более важных для него в то время, например долго-играющего диска «Истеблишмент», сделанного в первом, недолго просуществовавшем лондонском ночном юмористическом клубе.

Именно на это время пришлось долгое ожидание «Битлз» и увольнение Пита Беста. А Джордж Мартин вовсе не торопился назначать дату приезда «Битлз», потому что не знал, что с ними записывать, стоит ли рисковать, писать ли их собственные композиции или найти для них композитора.

Наконец 11 сентября 1962 года Мартин привез «Битлз» в Лондон, чтобы записать их первую британскую пластинку: «Love Me Do» на одной стороне и «P.S. I Love You» - на другой.

– Я выбрал «Love Me Do», потому что эта песня все-таки показалась мне самой лучшей в списке. Особенно мило звучит в ней губная гармошка Джона.

Джордж Мартин уже знал, что Пит Бест покинул группу и ребята пригласили нового ударника. Но рисковать он не желал. Джордж решил вызвать в студию опытного ударника Энди Уайта, чтобы на всякий случай он был наготове. Джордж сообщил об этом Брайену, Ринго же ничего не знал.

Перед началом сеанса Джордж Мартин объяснил ребятам, чего он от них хочет. «Если вам что-то не нравится, говорите сейчас», - предупредил он.

– Ну что ж, для начала, - заявил Джордж Харрисон, - мне не нравится ваш галстук.

Эта шуточка не раз вспоминалась впоследствии, но тогда она не вызвала энтузиазма у Джорджа Мартина, потому что он надел новый галстук, которым очень гордился, - красные лошадки по черному полю, - купленный у «Либерти». Однако все рассмеялись, и работа началась.

Ринго записывался впервые и чувствовал себя очень неуверенно. Но он скис бы еще больше, если бы знал (а он не знал), что в студию на всякий случай приглашен другой ударник, который дожидается в коридоре.

Они начали с песни «Love Мe Do» и сделали семнадцать дублей, прежде чем Джордж остался доволен. «Ринго показался мне довольно слабым ударником, он тогда не справлялся с дробью, да и до сих пор не справляется, хотя, конечно, сделал огромные успехи. Ринго годился для танцев, а мне нужен был настоящий ударник, более опытный, - словом, Энди».

– Студия подействовала на меня ужасно, я занервничал, струсил, - рассказывает Ринго. - Когда мы вернулись, чтобы делать вторую сторону, я обнаружил, что Джордж Мартин посадил на мое место другого парня. Жуть. Меня пригласили «Битлз», а теперь получалось, что я гожусь, только чтобы играть с ними на танцах, а для пластинки я оказался недостаточно хорош. Начали записывать «P.S. I Love You». На барабанах играл другой парень, а мне дали маракасы. Я подумал: ну вот и конец. Со мной обойдутся, как с Питом Бестом.

Потом они решили еще раз переписать первую сторону, с другим ударником, а мне дали тамбурин. Я был уничтожен. Бред какой-то.

«До чего же он гнилой насквозь, весь этот пластиночный бизнес, - подумал я. - А ведь меня предупреждали. Вот, приглашают других музыкантов, чтобы они сделали твою пластинку. Если я не нужен, лучше уйти сразу». Но никто ничего не говорил. Да и что они могли сказать? Или я? Мы были ребятишками, с которыми обращались как с котятами. Вы ведь понимаете, что я имею в виду. Они были такие великие: лондонская фирма звукозаписи и все такое. А мы как миленькие делали, что прикажут… Когда вышел сингл «P.S. I Love You», на пластнике стояло мое имя, а ведь я играл только на маракасах, ударником был другой парень. Но, к счастью для меня, они оставили первый вариант «Love Me Do», где на ударных действительно играл я, так что все кое-как обошлось.

«Love Me Do», первая пластинка «Битлз», вышла в свет 4 октября 1962 года. Группа к тому времени вернулась в Ливерпуль и, как и прежде, играла в разных залах, в том числе и танцевальных. Ребята ждали выхода своей пластники, которая должна была потрясти мир. Но этого не произошло.

Ливерпульские фанаты «Битлз» преданно покупали пластинку в огромных количествах, но, как и следовало ожидать, даже полная распродажа диска в провинциальном городе нисколько не повлияла на содержание списков самых популярных пластинок. Поклонники не только раскупили пластинку, они забросали радио письмами, в которых просили исполнить новую песню. Первым откликнулся канал «Радио Люксембург».

Мать Джорджа, миссис Харрисон, несколько часов просидела у приемника в тот вечер, когда, по словам Джорджа, должны были передавать их песню. В конце концов ей надоело ждать, и она отправилась было спать, но услышала вопли Джорджа - они поют! Джордж разбудил своим криком мистера Харрисона, весьма рассердившегося, поскольку на этой неделе он работал в первую смену.

– Когда я впервые услышал «Love Me Do» по радио, меня аж затрясло. Я вслушивался в лид-гитару и не мог поверить своим ушам. Но самым важным для нас оставалось попасть в двадцатку хитов.

Наконец они стали сорок девятым номером в классификации газеты «Нью рекорд миррор». На следующей неделе песня фигурировала уже в другой газете, «Нью мюзикл экспресс», где заняла двадцать седьмое место, на котором и продержалась некоторое время.

Благодаря этой пластинке Брайену удалось добиться первого выступления «Битлз» по телевидению. Правда, передача транслировалась только на север страны - это была программа «Места и люди» манчестерского канала «Гранада».

Между тем близилась новая поездка в Гамбург для выступлений в клубе «Стар». Контракт на эти гастроли был подписан еще до выпуска пластинки. Ребята уезжали с неохотой, им казалось, что в их отсутствие популярность ее резко снизится. А в Гамбург предстояло ехать уже в четвертый раз. Однако, пока их не было, пластинка медленно, но верно пробивала дорогу вверх, и каждое новое перемещение «Битлз» праздновали на всю катушку. Самым высоким местом, на которое взобралась песня «Love Me Do», стало семнадцатое.

Джорджа Мартина сама песня по-прежнему не приводила в восторг. «Я не считал, что это так уж здорово, но я был потрясен реакцией на «Битлз», и меня совершенно поражало их звучание. Надо было выпускать следующую пластинку».

Мартин нашел песню, которая, по его мнению, могла стать верным хитом. Она называлась «How Do You Do It». Мартин послал песню «Битлз», но они ее категорически отвергли. Мартин настаивал на своем. В конце концов, это он - босс, и он хочет, чтобы «Битлз» записали именно эту песню. Значит, так тому и быть. Они же по-прежнему ругали песню и отказывались браться за ее исполнение.

Спорить с таким знающим и могущественным специалистом, как Джордж Мартин, было по меньшей мере неосмотрительно. Молодыми, неопытными и музыкально неграмотными провинциалами руководило, скорее всего, просто наивное упрямство.

– Вы отказываетесь от хита, - сказал Мартин. - Если будете так упорствовать, пеняйте на себя. Попробуйте-ка сами сочинить что-нибудь подобное.

– Самоуверенные ребятки, ничего не скажешь, - такими были, такими и остались. Но они действительно сочинили кое-что получше - «Please Please Me», песню, которая меня нокаутировала.

Тем не менее насчет песни «How Do You Do It» Мартин оказался совершенно прав. Спустя некоторое время он отдал ее другой группе Брайена Эпстайна, «Джерри энд Пейсмейкерз», и она заняла первое место.

Вторая пластинка «Битлз» «Please Please Me» была записана 26 ноября 1962 года, но вышла только в январе 1963-го. Чтобы записать ее, «Битлз» вернулись из Гамбурга, а потом снова уехали туда, в пятый, и последний, раз.

В конце года «Нью мюзикл экспресс» провела традиционный опрос общественного мнения. Группа «Спрингфилдз» получила наибольшее количество голосов - 21 843 - как самая популярная вокальная группа в Британии. «Битлз» потерялись где-то внизу со своими 3906 голосами, присланными, должно быть, из Ливерпуля. Но они были там! Они существовали, хотя не обнаруживали ни одного из признаков группы, призванной спасти «Парлофон» и вывести на орбиту Джорджа Мартина.

Дик Джеймс - единственный представитель традиционного шоу-бизнеса, который вошел в окружение «Битлз» как профессионал и как друг. Он появился сразу вслед за Джорджем Мартином и, подобно Мартину, отчаянно ждал взрыва, который произведут «Битлз».

Дик Джеймс всегда занимался шоу-бизнесом. Лондонский еврей по происхождению, он вырос в окружении шустрых импресарио и будущих лидеров групп, которые, в случае чего, всегда тут как тут. Дик Джеймс обожал показуху, но все, за что брался, он делал совершенно искренне. Свой парень, свой в доску, его так и хочется обнять, этого парня из Тин-Пэн-Элли [Tin Pen Alley - район Нью-Йорка, где рождаются, записываются и продаются все хиты]. Все обожают Дика Джеймса, хотя «Битлз» поддразнивают его за то, что он увлекается балладами. Они знают, что шлягер «When I’m Sixty Four» сделает Дика Джеймса счастливым. Дик Джеймс вообще счастливчик. Он, наверное, самый везучий парень во всем их окружении. Когда Дик Джеймс встретился с «Битлз», он был музыкальным издателем-одиночкой, а теперь Дик Джеймс - миллионер, глава крупнейшего музыкального издательства, и, конечно, не только из-за «Битлз», но и благодаря собственному упорному труду.

Ричард Леон Вапник родился в 1920 году в лондонском Ист-Энде. Его отец, мясник, приехал из Польши в 1910 году, примерно в то же самое время, когда из той же Польши прибыла в Англию семья Эпстайн.

В семнадцать лет он стал профессиональным певцом и выступал с Элом Берлином (ныне импресарио) и его оркестром в «Криклвуд Палас». Во время войны Ричард служил в медицинских частях, - он, разумеется, ничего не смыслил в медицине, но зато играл в оркестре своего подразделения. Там он и выучился музыкальной грамоте. После войны он присоединился к Джералдо и немедленно превратился из Дика Вапника в Дика Джеймса. Многие годы он появлялся в составе самых разных оркестров, но в конце концов выбился в певцы-солисты.

– До самой верхушки я так никогда и не добрался. Когда я появлялся на сцене, никто как-то не впадал в истерику, как на концертах Доналда Пирса или Дэвида Уайтфилда.

Но зарабатывал он прекрасно, выпустил много пластинок, пусть и вполне заурядных. Первую он записал, находясь в отпуске, во время войны, в 1942 году, с оркестром «Примо Скалас Аккордной». Некоторое время работал с фирмой «Декка», не принеся ей сколько-нибудь значительной прибыли. Кончилось тем, что в 1952 году он оказался в «Парлофоне». Там работал молодой, но подающий надежды блестящий специалист по звукозаписи Джордж Мартин, готовый настойчиво работать с любым молодым певцом. В 1955 году Дик Джеймс под руководством Мартина выпустил свою лучшую в жизни пластинку, из-за которой его помнят до сих пор. Это была песня-лейтмотив из телесериала «Робин Гуд». Она заняла девятое место в хит-параде - высшее достижение Дика Джеймса. Этот успех привел к тому, что Дик Джеймс получил свою пятнадцатиминутную программу на «Радио Люксембург», продюсером которой был еще один подающий надежды блестящий молодой человек - Филип Джонс.

Но несмотря на удачу с «Робин Гудом», Дик Джеймс не обманывался на свой счет, он понимал, что как певец не имеет большого будущего, особенно если учесть ход событий, - нашествие рока и скиффла и валом повалившую на них молодежь. «Я почувствовал, что грядет революция, а я нахожусь в неподходящем месте в неподходящее время». Ему только что исполнилось тридцать, а он уже несколько лет носил парик. «Только на сцене, конечно. А так, в жизни, я не надевал его. Это было бы нечестно».

Он пел до 1959 года, но редко и только в Лондоне, поскольку не хотел уезжать далеко от жены и сына. Постепенно он переключился на издательские цела. Дик Джеймс стал бесплатным ассистентом у Сида Брона, отца актрисы Элинор Брон. (Она появилась во втором фильме «Битлз» «Help!».)

В сентябре 1961 года Дик открыл на Чаринг-Кросc-роуд собственное музыкальное издательство, разместившееся в двух комнатах. К лету 1961 года издательство работало уже полным ходом, но хитов по-прежнему не выпускало.

Как-то к Дику зашел сын его друга и предложил для публикации песню, которую не смог пристроить в другом месте. Песня называлась «How Do You Do It». Дик Джеймс бегом помчался к своему старому другу по «Парлофону» Джорджу Мартину. Вот теперь-то и проясняется, почему Джордж так хотел, чтобы «Битлз» записали эту песню.

– Я сказал Джорджу, - говорит Дик, - что это просто блеск. Вдруг он и спрашивает: «А может, она подойдет моей новой группе из Ливерпуля?» «Что? Ливерпуль? Ты шутишь! При чем здесь Ливерпуль?» - удивился я.

Джордж Мартин понял, что эта песня принесет деньги, и уговорил Дика оставить ее здесь на некоторое время. Дик был страшно возбужден. «Наконец-то, - считал он, - я нашел настоящий хит». Но в ноябре 1962 года Дику позвонил Джордж и сообщил, что «Битлз» написали собственную великолепную песню «Please Please Me».

Для Дика Джеймса на этом дело вроде как и кончилось. Но Джордж Мартин сообщил, что в его кабинете сидит Брайен Эпстайн. Он никого не знает в Лондоне - может Дик согласится помочь ему? «Конечно, - ответил Дик, - я помогу, а можно мне издать эту песню, раз она такая уж хорошая, как говорит Джордж?»

Брайен должен был встретиться на следующее утро с другим музыкальным издателем, но он обещал Дику Джеймсу зайти к нему после и все обсудить.

– В половине одиннадцатого утра я был у себя в кабинете, когда на полчаса раньше, чем мы договорились, вошел Брайен. Он сообщил, что был у другого издателя. Брайен напрасно прождал его двадцать, пять минут. «Вам предлагается право первого издания», - сказал Брайен.

Он сыграл мне песню, и я сказал, что это самая потрясающая песня, которую я слышал в жизни. Могу ли я издать ее? Брайен Эпстайн, даром что только-только из Ливерпуля, парень был - палец в рот не клади. «Помогите мне сделать для них рекламу, и я отдам вам песню», - заявил он. Дик снял трубку и позвонил одному из своих старых приятелей Филипу Джонсу, в прошлом продюсеру песенной программы «Радио Люксембург». К тому времени он стал продюсером новой телевизионной поп-программы «Благодари свою счастливую звезду».

– Я обо всем договорился прямо тут же, по телефону. Я сыграл Филипу песню «Please Please Me», и она ему понравилась. Он обещал вставить ребят в свое шоу.

За пять минут Дик Джеймс организовал первое выступление «Битлз» по лондонскому телевидению. Вспомним, что манчестерский канал «Гранада» вел трансляцию только на север страны. Брайен, конечно, был поражен таким всемогуществом. Обеденного перерыва оказалось достаточно, чтобы Дик Джеймс стал музыкальным издателем группы «Битлз». Музыкальный издатель может жить припеваючи, если верно выберет композиторов, пишущих для него. Ведь все доходы делятся между издателем и композитором пополам.

В 50-е годы, когда Дик Джеймс сменил вокал на издательское дело, он легко мог прогореть. Наверное, надежнее было бы работать импресарио, и он это понимал. В течение десятилетий музыкальные издательства существовали за счет продажи нот; когда же разразился пластиночный бум и люди перестали музицировать дома на фортепиано, печатная музыкальная продукция перестала пользоваться широким спросом. Но, встретившись с «Битлз», Дик Джеймс, по существу, начал свою жизнь заново.

21. Гастроли

Начало 1963 года ознаменовалось для «Битлз» тем, что одна их пластинка уже была выпущена и со дня на день они ждали следующую. Их союз с Джорджем Мартином и Диком Джеймсом укрепился. Вскоре они должны были впервые выступить в лондонской телевизионной программе. И все-таки их по-прежнему никто не знал. Брайену Эпстайну было очень трудно организовать для них рекламу - не только национальную, но и местную.

Он обивал пороги «Ливерпул эко», пытаясь добиться толку от Джорджа Харрисона, но безуспешно. Тогда он написал Дискеру, критику из «Ливерпул эко», ведущему раздел пластинок. Впервые Брайен обратился к Дискеру в 1962 году и был крайне удивлен, когда получил ответ из «Декки», подписанный каким-то Тони Барроу.

В 1953 году Тони Барроу, семнадцатилетний ученик школы «Кросби», расположенной неподалеку от Ливерпуля, взял себе псевдоним Дискер. Он сохранил его и в Дерхзмском университете, и позднее, начав работать в «Декке», где сочинял тексты для конвертов. Он и сегодня остается Дискером, хотя стал старшим пресс-атташе «Битлз».

Брайен писал ему в первый раз в полной уверенности, что фирма «Декка» удовлетворена прослушиванием «Битлз» и намерена их записать. Тони Барроу посвятил этому абзац в своей колонке - первое упоминание о «Битлз» в печати. Но запись не состоялась, и Тони Барроу уже не горел желанием снова заниматься ими. Однако, как только вышла пластинка «Love Me Do», он тотчас вспомнил о «Битлз» в своей колонке Дискера.

После выхода пластинки его группы Брайен стал чаще наведываться в Лондон. Встретившись там с Тони Барроу, он посоветовался с ним, как организовать мощную рекламу.

– Брайен представления не имел, как подавать пластинки, - я связал его с профессиональной прессой. Потом он посетовал, что не имеет пресс-агента, что вынужден сам размножать и рассылать копии текста. Брайен попросил помочь ему. И вот, не выходя из своего кабинета в фирме «Декка», я написал первое официальное сообщение для печати от имени группы «Битлз».

Ребят Барроу не видел ни разу, а называть свое имя или давать номер телефона не имел права, так как работал в «Декке». Кроме того, у него не было списка подписчиков. «Я нанял специалиста по паблисити, которого знал раньше. Мы договорились с ним во время девятипенсового ленча в дешевенькой столовке Би-би-си. Со списком подписчиков и адресами теперь все было улажено».

Этим специалистом стал Эндрю Олдхам, проработавший некоторое время с Брайеном, а впоследствии ставшие менеджером группы «Роллинг Стоунз».

В это же время, в октябре 1962 года, «ЭМИ» раскачалась на скромную рекламу для их первой пластинки, но, в сущности, текст был дословным повторением творенья Брайена, который в свою очередь списал его у поклонников из клуба «Битлз». Там говорилось, что Джон больше всего любит черный цвет, тушеное мясо в пряном соусе и Карла Перкинса, а ненавидит бездарей и джаз. В графе «любимая марка автомобиля» он написал «автобус». Если верить этому рекламному листку, все «Битлз» преследовали одну цель: заработать кучу денег и уйти в отставку. Цель не слишком достойная - им полагалось бы мечтать о высоком профессионализме в своей области.

Тони Барроу ушел из «Декки» и начал работать для «НЕМС Энтерпрайзиз» с 1 мая 1963 года. Он занимал одну комнату в первом лондонском офисе Брайена Эпстайна на Монмут-стрит. В течение шести месяцев Тони разослал бесчисленное количество рекламных текстов, листовок, объявлений, большинство которых остались без ответа.

Музыкальные газеты отметили пластинки «Битлз», как только те появились на свет. Особенно внимательно они отнеслись к диску «Please Please Me», вышедшему 12 января, а 16 февраля эта песня заняла первое место в хит-параде. О чем тоже было достаточно выразительно написано. Однако большая пресса все еще не усматривала в этом никакого события.

Первое и единственное за полгода упоминание о группе в центральных газетах появилось в лондонской «Ивнинг стандард» в феврале 1963 года и принадлежало перу Морин Клив. Песня «Please Please Me» в это время еще не стала шлягером № 1, а «Битлз» были неизвестны не только широкой публике, но даже фирмам грамзаписи. Однако мисс Клив слышала об их популярности в Ливерпуле. В своей статье она рассказала о том, как ливерпульские поклонники заставили манчестерское телевидение отснять их, а теперь очень беспокоятся, как бы «Битлз» не уехали из Ливерпуля. «Такие забавные, естественные», - писала о «Битлз» Морин.

Морин первая обратила внимание публики на их прически «во французском стиле» и описала, как они зачесывают волосы вперед, закрывая лоб. Морин вполне справедливо назвала стиль французским, поскольку он родился на континенте.

– Хотя поп-газеты и замолвили за «Битлз» пару слов, мне никак не удавалось заинтересовать ими хоть какого-нибудь журналиста или репортера из центральной прессы, - рассказывает Тони Барроу. - Это произошло лишь в октябре 1963 года.

Я бы с удовольствием объявил, что именно мои блистательные рекламные анонсы сделали «Битлз» знаменитыми, но это было бы неправдой. Центральная печать поздно спохватилась. Уже вся молодежь, не только ливерпульская, сходила с ума, а они так ничего и не замечали. Выпустив вторую пластинку, «Битлз» возглавили хит-парад, но большая пресса по-прежнему не видела в них будущего и хранила гордое молчание.

Простейшее объяснение этой спячки состоит в том, что в Британии никогда не случалось ничего подобного и британские журналисты прозевали сенсацию. Здесь привыкли ждать, когда новость обрушивается прямо на голову, - тогда газетчики всполошатся.

«Битлз» не замечала центральная печать, но в Ливерпуле их успехи освещались со всех сторон. 5 января 1963 года Дискер разразился подробным отчетом о выходе пластинки «Please Please Me», не упомянув, правда, о собственной немалой роли в рекламе группы.

Потихоньку к ним стал пристраивался и знаменитый Джордж Харрисон. В своей колонке «Вид со стены Мерси» (номер от 21 февраля) он поместил материал, посвященный предстоящему выступлению «Битлз» в телепередаче «Благодари свою счастливую звезду». Он сообщал, что написал статью еще до того, как «Please Please Me» вышла на первое место в хит-параде. Кроме всего прочего, музыкальный критик задавался вопросом, случаен ли успех группы, или ей суждено возглавлять хит-парад долгое время.

Но уже через пару месяцев он разошелся вовсю - пришла его пора хвастаться тем, что он носит те же имя и фамилию, что и самый знаменитый из Джорджей Харрисонов. Он рассказывал, что стал получать массу открыток с адресом «Джорджу Харрисону, Ливерпуль»: его поздравляли с днем рождения, забрасывали просьбами прислать прядь волос, - самое раннее проявление возникшей впоследствии среди поклонников мании обзавестись «кусочками» «Битлз». Только этого ему недоставало - ему бы самому иметь хоть немного волос, вот о чем он мечтал, а не о том, чтобы раздаривать последние.

Потеряли покой все жители Ливерпуля по фамилии Леннон, Маккартни, Харрисон и Старки - всю ночь им не давали спать звонки каких-то странных девиц.

Однако самой главной наградой за место в первой двадцатке хитов стало не признание в «Ливерпул эко», а приглашение на гастроли по всей стране. Не то чтобы это означало большой успех: все гастроли такого рода, построенные как разовые ежевечерние выступления в разных городах, обязательно включали и больших, и малых звезд. Но попасть в такой тур именно теперь было для них жизненно необходимо. Они жаждали вырваться за пределы Мерсисайда и выйти на национальную сцену, чтобы проверить, так ли действует их музыка на незнакомую публику, как на ребят из Ливерпуля, вместе с которыми они выросли. Кроме того, участие в таком турне как ничто другое обеспечивало рекламу пластинки - ведь она дублировалась в живом исполнении по всей стране.

Первое турне «Битлз» состоялось в феврале 1963 года при участии Хелен Шапиро. Звездой шоу была именно она. Два года тому назад она произвела сенсацию, став победительницей конкурса среди юных певиц.

Артур Хауз, импресарио этого турне, на своем поприще добился уже многого. Делом его рук были, например, гастроли Клиффа Ричарда. Хауз очень рано заметил «Битлз», еще до того, как они возглавили список хитов, и в конце концов стал их импресарио во всех британских гастролях, за одним-единственным исключением.

Как только Брайен узнал, что Артур Хауз занимается гастролями Клиффа Ричарда, он сразу же попытался связаться с ним. Раздобыв номер домашнего телефона Хауза, Брайен очень удивился, когда сумел обнаружить, что тот живет аж в Питерборо. Случилось это еще в 1962 году, когда Эпстайн обивал пороги всех фирм грамзаписи.

– Однажды в субботу в моей квартире в Питерборо раздался телефонный звонок. «С вами говорит Брайен Эпстайн из Ливерпуля», - сказал кто-то в телефонную трубку. У него, мол, есть роскошная группа, могу ли я сделать для них что-нибудь? Он сказал, что они называются «Битлз», и я расхохотался. «Господи боже мой, - подумал я, - опять двадцать пять! Опять какая-то группа с дурацким названием». Но я никогда не отказывал ни одной группе, не прослушав ее. Я сказал, что в Питерборо намечается шоу и они могут принять в нем участие. Не больше двух номеров в театре «Эмбасси» в шоу с Фрэнком Айфилдом.

Выступление в театре «Эмбасси» было первым выездом «Битлз» за пределы Мерсисайда. Группа провалилась. В тот самый вечер Артур Хауз и сказал: «Зрители сидели на ладошках». «Ничего удивительного в этом, пожалуй, не было. Фрэнка Айфилда так обожали, что можно было перетерпеть ради него два плохих номера».

Но Артуру Хаузу «Битлз» понравились. Он пригласил их еще в один театр неподалеку от Питерборо. Снова провал. И тем не менее Артур Хауз заключил с ними контракт. Это мало к чему обязывало, но контракт соединял его с «Битлз», если бы он захотел их пригласить. «Они очень нравились мне чисто по-человечески, а в Брайене я видел отличного бизнесмена. Он произвел на меня великолепное впечатление».

В январе 1963 года, когда наконец-то вышла пластинка, Артур воспользовался контрактом и пригласил «Битлз» принять участие в шоу Хелен Шапиро. На прилавках появилась вторая их пластинка, но, когда они отправились на гастроли, в феврале 1963 года, ничто не предвещало, что этот диск займет первое место в хит-параде. «Чтобы состояться, им потребовалось шесть месяцев. Меня ведь волнует только одно - касса. Если исполнители не состоялись, прибыли нет. Для импресарио не существует романтики. Один только тяжелый труд».

– Гастроли стали для нас отдохновением, - говорил Джон. - Чего стоило одно то, что мы наконец выбрались из Ливерпуля и перед нами открылись новые земли. Мы все время заболевали «чемоданной» болезнью. Нам надоедала какая-то одна сцена, мы тотчас начинали собирать чемоданы, когда вдруг появлялась другая. Гамбург уже изжил себя, нас и там одолевало «чемоданное» настроение. Два последних раза мы отправлялись туда со скрипом - так не хотелось. Этой сценой мы уже были сыты по горло.

– Гастроли с Хелен Шапиро, концерты в настоящих театрах вызывали в нас радостное возбуждение, - рассказывает Ринго. - Мы уже как-то выступали в театре «Эмпайр» в Ливерпуле, когда Брайен устроил там шоу, чтобы хоть как-нибудь нас показать. Наши имена стояли на афише третьими. Один кокни, менеджер второй звезды, поскандалил с нами, - он никак не хотел, чтобы мы появились в том шоу.

А вообще, выступать в настоящих театрах - это просто красота. Мы ничего не понимали в таких вещах, как грим, потому что до сих пор никогда не участвовали в шоу. Понадобилось много времени, чтобы мы дошли до этого. По-моему, мы впервые обнаружили существование грима, наблюдая за Фрэнком Айфилдом. У него вдруг сделались сногсшибательные глаза. Мы решили, что нам тоже надо попробовать. В результате мы скакали по сцене, как краснокожие дикари, вымазанные краской.

В начале гастролей с Хелен Шапиро «Битлз» не вызвали никакой сенсации. И только когда появилась их вторая пластинка и заняла первое место, на их выходы стали реагировать по-настоящему.

– Звездой оставалась Хелен, - говорит Ринго. - В ее артистической уборной стоял телевизор. Нам приходилось просить у нее разрешения, чтобы посмотреть его. Нельзя сказать, будто на наших концертах зал ломился от публики, но, можете мне поверить, кое-чего мы добились.

Джон вспоминает, что в Глазго, бывало, раздавались отдельные вопли. Он считает, что тамошние зрители вопили, поскольку любили рок-н-ролл и сохраняли ему верность, тогда как другие уже перекинулись на группы типа «Шэдоуз». «В Шотландии все кричали как сумасшедшие - им, наверное, больше делать нечего».

«Битлз» были олицетворением рок-н-ролла. И квинтэссенцией этого стиля стала песня «Twist and Shout», которую они включили в свой репертуар во время гастролей. Хотя имя Ринго постоянно значилось на афише, его не покидало беспокойство, подходит ли он им. «В гостиницах я всегда прикидывал, с кем из ребят окажусь в номере. Они ведь так хорошо знали друг друга. Обычно Джон жил вместе с Джорджем, а я с Полом. И всегда все было в порядке».

Джон сохранил воспоминания о гастролях в самых общих чертах - в его памяти не задержалось ни одного названия мест, в которых они побывали. «Мы никогда не знали, где мы. По существу, везде повторялось одно и то же».

А вот Ринго запомнил один эпизод, приключившийся во время гастролей с Хелен Шапиро, - как их выдворили из бального зала. «По-моему, это было в Карлайле. В гостинице, где мы жили, устроили бал, и мы решили на него заглянуть. Там набилось полно каких-то вылощенных чопорных типов. Нас, конечно, выперли - уж слишком мы были немытые и нечесаные».

Когда диск «Please Please Me» победил в хит-параде, поклонники поп-музыки стали узнавать «Битлз». К концу гастролей они срывали не меньше аплодисментов, чем звезда шоу Хелен Шапиро.

После этих гастролей, уже с первым местом в активе, Артур Хауз немедленно отправил их в следующее турне. Оно началось в марте 1963 года. Звездами на этот раз были Крис Монтез и Томми Роу. «Битлз» стояли в афише третьими.

С каждым новым концертом их принимали все теплее. Группа приобрела известность в мире поп-музыки. Участие в телепередаче «Благодари свою счастливую звезду» поддержало успех пластинки. Они стали получать заявки на песни для других исполнителей. Одну они сочинили для Хелен Шапиро.

Новая песня Клиффа Ричарда «Summer Holiday» вскоре вытеснила с первого места «Please Please Me». Потом Клиффа сменили «Джерри энд Пейсмейкерз» с песней, от которой отказались «Битлз», «How Do You Do It», - теперь она возглавляла хит-парад. С марта 1963 года в обиход поп-бизнеса вошло выражение «ливерпульское звучание».

Успех «Please Please Me» привел к тому, что первая долгоиграющая пластинка «Битлз», выпущенная в апреле 1963 года, вышла под тем же названием. На диске были воспроизведены обе стороны их первой пластинки плюс «Twist and Shout», «A Taste of Honey» и другие. Этот альбом оставался в списке хит-парада шесть месяцев.

В апреле 1963 года группа выпустила еще и свой третий сингл, «From Me То You», вновь возглавивший хит-парад и получивший премию «Серебряный диск».

Брайен тем временем заключал контракты с другими ливерпульскими артистами. Например, с Билли Крэмером. Он вставил в середину его фамилии «j» и соединил с новой манчестерской группой «Дакотас», выступавшей как сопровождение. Джон и Пол написали для Билли новую песню «Do You Want To Know a Secret». Песня заняла в хит-параде первое место.

Уже к апрелю 1963 года, когда вышла третья пластинка «Битлз», «From Me То You», любители начали сравнивать их пластинки и поговаривать, что они, похоже, стали сдавать. Диск-жокей Кит Фердайс написал: «Пение и гармонии хороши, искрятся остроумием, но текст носит исключительно коммерческий характер, а нынешняя мелодия вовсе не так хороша, как две первых».

Джон и Пол сочинили эту песню в автобусе, во время гастролей с Хелен Шапиро. Они, как обычно, писали простые, непритязательные стихи, пользуясь в названиях такими легкими для публики словами, как «me» и «you».

«Битлз» заключили еще один контракт на турне по стране с Роем Орбисоном. К организации этих британских гастролей Артур Хауз в первый и единственный раз не имел отношения. В тот момент его планы не предусматривали турне для «Битлз», но Брайен считал, что нужно ковать железо, пока горячо, на волне славы их пластинки. Группа не должна делать перерывов в гастролях.

Перед отъездом «Битлз» устроили себе короткие каникулы на Канарских островах на Тенерифе. Они поселились в доме, принадлежавшем отцу их гамбургского друга Клауса, связи с которым никогда не прерывали. Во время этого отдыха Пол чуть не погиб, когда слишком далеко заплыл и его понесло в открытое море.

Во время гастролей или в перерывах между ними «Битлз» использовали любую возможность, чтобы вернуться домой, в Ливерпуль. «Мы, конечно, не упускали случая похвалиться, - признается Ринго. - Большие профессионалы, как же. Другие-то группы все еще вкалывали где придется».

Джон, несмотря на успехи, явно чувствовал себя не в своей тарелке, когда оказывался в Ливерпуле.

– Мы не могли открыто признаться в этом, но нам не очень нравилось возвращаться в Ливерпуль. Превратившись в героев местного значения, мы, в общем-то, нервничали. Когда мы выступали, в зале набивалось полно знакомых. Играть перед ними такими чистюлями было неловко. Мы боялись, как бы друзья не подумали, что мы продались. Хотя, впрочем, отчасти так оно и было.

Во время третьих гастролей, с Роем Орбисоном, «Битлз» не раз становились причиной беспорядков, правда не того масштаба, что впоследствии, когда о них заговорили в центральной прессе, пока еще игнорировавшей группу. Это было первое турне, в котором звездами стали они сами, и реакция, вызванная их выступлениями, уже нисколько не отличалась от рева поклонников в ливерпульской «Кэверн».

Хотя Брайен и навел на них некоторый глянец шоу-бизнеса - по крайней мере так казалось Джону, ребята не прочь были, как и раньше, подурачиться на сцене, и, если барахлила аппаратура, они веселились напропалую: «А теперь песня, сочиненная Виктором Силвестром, мамашей пламенных религиозных песнопений». В интервью музыкальным критикам они несли порой страшную околесицу. Морин Клив писала в «Ивнинг стандард», что брать у них интервью - это все равно что общаться не с двумя, а с четырьмя братьями Маркс [Братья Маркс - известные американские комики].

Во время гастролей с Роем Орбисоном началась спекуляция билетами, возник черный рынок. После того как Джордж имел неосторожность сказать, что любит леденцы, их стали забрасывать конфетами во время выступлений; толпы осаждали их в театрах, гостиницах - везде, где бы они ни появились.

На афише Рой Орбисон и «Битлз» значились как исполнители одного ранга, но в самом шоу они выступали после Роя Орбисона, как главные звезды.

– После Роя было очень трудно выступать, - рассказывает Ринго. - Он клал зал на лопатки, и они вопили, требуя его выхода еще и еще. В Глазго мы стояли за кулисами и слушали гром аплодисментов, которыми его награждали. Он просто стоял там, пел, даже не двигался, - ничего. Когда наступала наша очередь выйти на сцену, мы толкались за занавесом, шепотом подбадривая друг друга: «Угадайте, кто сейчас выйдет? Небось ваши любимчики?» Но как только мы оказывались на сцене, все было о’кей.

Правда, не для Нила Аспинала, их гастрольного администратора. Раньше он кружил по одним и тем же залам Ливерпуля, теперь все изменилось. Новая дорога, новая гостиница, новый театр и каждый день новые проблемы.

– Вечные трудности с микрофоном, - вспоминает Нил. - Ни один театр не ставил их так, как нам было нужно. Даже если на дневных репетициях мы растолковывали, где именно они нам нужны, вечером они все равно оказывались или не на тех местах, или недостаточно громко настроены.

Тамошние деятели никак не могли понять, что это не самодеятельность. Нам даже казалось, что они просто недостаточно серьезно относятся к нашей музыке. Мы бесились от злости. Брайен сидел в аппаратной, и мы кричали ему, что все не так. Брайен знаками показывал нам, что на большее они не способны.

Больше всего доставалось Нилу. Именно в его обязанности входило привезти «Битлз» вместе с аппаратурой в нужное время в нужное место и расставить все на сцене. По мере того как они обрастали тучами поклонников, представлявших даже физическую опасность и стремившихся стащить на память какую-нибудь частичку их оборудования, Нил уже практически не мог справиться со всеми своими обязанностями один.

– За пять недель я потерял сорок два фунта веса. Можете не верить, но это было именно так. Со ста пятидесяти четырех фунтов я спустил до ста двенадцати. Пять недель я не ел и не спал. У меня минуты свободной не было.

Пришлось взять Малколма Эванса, вышибалу из «Кэверн». Он присоединился к Нилу в роли еще одного путевого администратора и сохранял этот пост во время всех гастролей «Битлз». Оба они до сих пор с группой - их ближайшие и закадычные друзья.

Нил - худощавый, смышленый, спокойный, но твердый в достижении цели, с определенными воззрениями и уж никак не из тех, кто всем поддакивает. Внешне он немного похож на Джорджа. Мэл - здоровенный детина, простодушный, покладистый добряк, - словом, легкий в общении. Нил ради «Битлз» бросил работу бухгалтера. У Мэла служба была менее импозантной, но он великолепно с ней справлялся.

Когда в жизни Мэла появились «Битлз», чтобы полностью изменить ее, он уже одиннадцать лет проработал инженером на телевидении. Ему было двадцать семь лет, они с женой растили одного ребенка, он без натуги выплачивал пай за вполне приличный дом на Аллертон-роуд в Ливерпуле. Гордый владелец собственного автомобиля, он получал хорошее жалованье - 15 фунтов в неделю. Мэл имел полное социальное обеспечение, оплаченный отпуск и гарантированную пенсию при уходе с работы. Казалось, ничего лучшего и не пожелаешь.

Однажды, это было в 1962 году, он вышел с работы и решил, что не станет прогуливаться по Пир-Хед, как обычно во время обеденного перерыва. «Я обнаружил маленькую улочку Мэтью-стрит, которой раньше не замечал. Пошел по ней и добрел до клуба «Кэверн». Никогда раньше я в него не заходил. Оттуда раздавалась музыка, настоящий рок, что-то вроде Элвиса. Я заплатил шиллинг и вошел».

С тех пор Мэл стал так часто заходить в «Кэверн», что ему предложили постоять у дверей, поработать вышибалой и получить право на бесплатный вход.

Около трех месяцев Мэл совмещал основную службу с заботами вышибалы в «Кэверн», а летом 1963 года Брайен попросил его оставить свое место инженера связи на телевидении и стать путевым администратором «Битлз». Во время гастролей Мэл должен был перевезти на автобусе всю аппаратуру из театра в театр, установить и проверить ее - до прибытия «Битлз», А после концерта ему надо было собрать аппаратуру и проследить за тем, чтобы в следующий пункт назначения она прибыла в целости и сохранности.

Нил занимался непосредственно самими «Битлз». Мэл считает, что в первую неделю работы его можно было уволить шесть раз: «Прежде я никогда в жизни не видел вблизи ударной установки. И ни черта, конечно, в этом не смыслил. Пару дней Нил помогал мне, а вот как только я оказался предоставленным самому себе, на меня напал ужас. Огромная сцена - и на ней я с совершенно пустой головой. У меня потемнело в глазах. Я не знал, что куда ставить. Тогда я попросил помочь мне ударника из другой группы, - я ведь представления не имел, что каждый расставляет барабаны по-своему. Он и поставил их, как ему удобно. Но Ринго-то это совершенно не подходило. Самое худшее случилось в Лондоне в «Финсбери-Эмпайр», когда я потерял гитару Джона. К тому времени Джон играл на ней уже несколько лет. А тут она исчезла - и все. «Где мой «Джумбо»?» - спрашивает он, а я понятия не имею. До сих пор непонятно, куда она запропастилась. Не знаю, как я тогда жив остался…

Но до чего же здорово оказалось общаться с людьми, которых все время видишь по телевизору! Я обожал звезд, я и сейчас такой. Но вскоре, конечно, я понял, что они стараются со мной познакомиться, подружиться ради «Битлз». Я их стал обходить за версту».

– Ему-то что, - вспоминает Нил. - Приехал пораньше, установил аппаратуру - и все дела. Популярность у него была немыслимая. Когда фэны устраивали ему овации, что-то орали, он только отшучивался. Ему-то не надо было драться с ними, сдерживать их натиск, пока шел концерт.

– Мои представления о «Битлз» вскоре изменились, - рассказывает Мэл. - До сих пор они были для меня четырьмя замечательно красивыми людьми. Я смотрел на них как на богов. Но я понял, что это обыкновенные парни, вовсе не из золота. Они могли наорать на меня, а я не мог ответить им тем же. Надо было просто терпеть.

Самое страшное во время гастролей, свидетельствуют оба, и Нил, и Мэл, происходило в артистической уборной перед выступлением. Она была битком набита репортерами, полицией, театральными работниками, а снаружи туда же ломились толпы фэнов. «И вся эта орава валилась на мои плечи, - говорит Нил. - Я должен был заниматься ими, пока мы не наняли собственного пресс-агента. И еще я отвечал за то, чтобы ребята были сыты. Когда начинало твориться что-то невообразимое и кто-то позволял себе лишнее, Джон или кто-нибудь другой кричал: «Калеки, Нил!» Это означало, что от кого-то надо избавиться. Вначале это слово имело свой прямой смысл и означало, что где-то действительно появились калеки, но потом, с течением времени, «калеками» назывались все, кто путался под ногами.

С самых первых гастролей нас осаждали тучи калек. Они набивались в артистическую еще до нашего приезда в театр. Администрация впускала их, считая, что мы с удовольствием повидаемся с ними, раз уж мы такие простые милые ребята. Это был ужас. Их нельзя было сдвинуть с места. Что прикажете делать? Они сами не могли сделать ни шага. Так что мне и Мэлу приходилось выносить их на руках. Однажды вечером какой-то калека чуть не проткнул Мэлу шею своей клешней.

По мере того как увеличивалось количество поклонников «Битлз», калек становилось тоже все больше и больше. Имидж «Битлз» был таким милым, славненьким, - неизвестно почему. Они считали, что мы хотим видеть их, и если они не появятся, то мы прямо-таки расстроимся. А были и такие, кто считал, что рядом с «Битлз» чудом исцелится. Газеты об этом ни разу не писали, хотя здесь скрывалась одна из причин поклонения группе. Наверное, газетчикам фотографии калек, которых на руках тащат из артистической, казались не очень-то привлекательными.

Беспорядки на концертах стали возникать сразу же, с первых гастролей «Битлз» по стране, но они все еще считались чисто ливерпульской группой, которая иногда выезжала в другие города из доброго старого Мерсисайда. В последний раз группа выступила в «Кэверн» 23 августа 1963 года. Джон побывал дома, в Ливерпуле, в день рождения своего сына Джулиана, названного в честь его матери Джулии. Когда он пошел навестить Син в больнице «Сефтон», ему пришлось загримироваться. Это было в апреле 1963 года, - в Ливерпуле каждого из них узнал бы первый встречный.

– И все-таки ничего у меня не вышло. «Вон один из них!» - услышал я чей-то крик и бросился бежать.

Через несколько дней после рождения сына Джон уехал с Брайеном в Испанию отдыхать.

Син переехала из крошечной квартирки в центре Ливерпуля и поселилась на Менлов-авеню вместе с Мими.

– Когда я везла Джулиана в коляске по Уолтону, ко мне все время подходили и спрашивали: «Вы Синтия Леннон?» Я отвечала: «Нет».

В 1963 году Полу исполнился двадцать один год. База «Битлз» все еще оставалась в Ливерпуле. Все поклонники, конечно, прекрасно знали о дне рождения своего кумира, поэтому он не смог отметить его у себя дома на Фортлин-авеню. Пришлось справлять праздник у тетушки Джинни, одной из сестер матери, которые очень помогали Джиму после ее смерти.

Вечеринка превратилась в многолюдную пьяную оргию наподобие той, что творилась на дне рождения Ринго или во время шумной встречи, которую устроили неистовые ливерпульцы своим любимцам, возвратившимся из Гамбурга. Кроме «Битлз» здесь показали себя и другие группы: «Формост», подписавшая с Брайеном контракт, а также только-только начавшая набирать силу ливерпульская группа «Скэффолд». В нее входили Роджер Макгоф, ливерпульский поэт, Джон Герман, комедийный актер и владелец небольшой модной лавки, и Майкл Макгир, бывший Майкл Маккартни, брат Пола.

Майкл продолжал работать парикмахером, но в свободное время выступал с группой «Скэффолд». Когда Пол стал ливерпульской знаменитостью, Майкл взял себе сценическую фамилию, чтобы никто не подумал, будто он хочет воспользоваться лаврами прославленного брата. Заодно он отказался и петь.

Во время празднования дня рождения Джон полез в драку с одним диск-жокеем, который еще до появления Брайена очень много сделал для «Битлз», доставая им ангажементы.

– Избил я его до полусмерти. Все ребра ему переломал. Распсиховался. По-моему, он обозвал меня педиком. Потом он подал на меня в суд за избиение. Я отделался 200 фунтами, чтобы покончить с этим делом. Наверное, это была последняя настоящая драка, в которой я участвовал. В жизни «Битлз» закончилась целая эпоха. Наступал конец жестокому, высокомерному, агрессивному отношению Джона к жизни и окружающим. Наступал конец владычеству ливерпульской сцены, поскольку их гастроли стали привлекать внимание всей страны.

Вернувшись из Лондона в августе 1963 года, они выпустили свой четвертый сингл «She Loves You». Это было началом стиля «йе-йе» и национальной славы. Ливерпуль стал городом, где родились «Битлз».

22. Битломaния

В октябре 1963 года над Британскими островами, не успевшими еще прийти в себя от скандала с Кристин Килер и Профьюмо, нависла битломания.

Нависла, захлестнула и не унималась в течение трех лет, охватив весь мир. Истеричные подростки всех цветов кожи и слоев общества пронзительно вопили «йе-йе», не слыша за собственными воплями музыки. Они находились в состоянии эмоционального, интеллектуального или сексуального опьянения. С пеной на губах, в слезах, они налетали на «Битлз», а то и попросту хлопались в обморок.

В течение трех лет это безумие владело всем миром. Каждая страна становилась свидетелем массового психоза, который совсем недавно казался немыслимым и которому вряд ли суждено повториться. Сегодня никто в такое уже не верит, а между тем вчера все это было правдой.

Битломанию как явление нельзя преувеличить, потому что сама битломания и есть преувеличение. Тех, кому все это кажется сказками, можно адресовать к ведущим газетам мира того времени, которые в километрах слов и фотографий запечатлели каждый шаг «Битлз» на пути завоевания земного шара.

Когда к 1967 году бум окончился, оставив после себя донельзя опустошенных или донельзя утомленных людей, трудно верилось, что все это было на самом деле. Разве могли все одновременно сойти с ума? Ведь в конце концов этому наваждению поддались люди всех возрастов, разного интеллектуального уровня, хотя, может быть, и не впадая в такое истеричное состояние, как подростки.

Лидеры мирового масштаба, крупные знаменитости, начинавшие с недоумения, критики «Битлз», в конечном счете вступали в соревнование между собой, чтобы показать, как прекрасно они знают группу, наперебой упоминали о ней, показывали, что они в курсе дела, что они понимают природу этого феномена общения масс, всего мира.

Шквал обрушился на Британию в октябре 1963 года, в неожиданной и весьма драматичной форме. Брайен Эпстайн признался, что он не был готов к этому. Он ожидал успеха, поскольку успех этот, собственно, уже состоялся. Но истерия? Нет, не ожидал.

«She Loves You», которая вышла в конце августа, тоже заняла первое место, повторив путь двух своих предшественниц. Уже в июне, когда у песни и названия не было, тысячи поклонников успели заказать следующую пластинку «Битлз». Накануне дня, когда пластинка поступила в продажу, на нее собрали полмиллиона предварительных заказов.

К сентябрю положение «Битлз» в Великобритании стало уникальным. Первое место среди долгоиграющих пластинок по количеству проданных экземпляров занимал их альбом «Please Please Me», на первые же места вышли и их обычная пластинка «Twist and Shout», и сингл «She Loves You».

Но лишь в ночь на 13 октября 1963 года «Битлз», перестав существовать как интересный материал для статей о поп-музыке, превратились в новости для первой полосы.

Это был вечер, когда их имена стояли первыми на афише в лондонском «Палладиуме», шоу из которого транслировалось по телевидению в программе «Воскресный вечер в лондонском «Палладиуме». В тот вечер их выступление посмотрели 15 000 000 телезрителей.

Арджил-стрит, на которой находился «Палладиум», с утра была осаждена поклонниками. Прослышав об этих огромных толпах, туда устремились репортеры. Служебный вход оказался забитым болельщиками, горами подарков и телеграмм. Репетировать внутри помещения становилось почти невозможно из-за криков тысяч поклонников, запрудивших прилегающие улицы.

Другие телевизионные компании решили заслать репортеров своих программ новостей, чтобы они отсняли эти толпы, хотя шоу транслировалось конкурирующей телекомпанией. Застигнутая врасплох полиция не могла сдержать людей. Было принято решение, что машина, на которой «Битлз» будут уезжать, подойдет к центральному входу, поскольку публика считала, что они выйдут из служебного. К тому времени «Битлз» ездили на машине «остин-принсес». Старый фургончик Нила с появлением хитов отслужил свою службу.

Полиция, придя в восторг от собственного хитроумия, поставила автомобиль недалеко от центрального входа, чтобы его не заметили. Это привело к тому, что, когда «Битлз» в сопровождении Нила действительно вышли, им пришлось искать машину, а потом в панике прорываться к ней целых пятьдесят ярдов, на которых их чуть не растерзали озверевшие фанатики.

На следующий день первые полосы всех газет были полностью забиты описаниями истеричной толпы, сопровождающимися красноречивыми фотоиллюстрациями массового психоза. В статьях не было ни слова о том, хорошо или плохо пели «Битлз», - единственной темой для обсуждения стал вызванный ими хаос.

– С этого дня, - говорит их пресс-атташе Тони Барроу, - все повернулось на 180 градусов. Моя работа изменилась раз и навсегда. Целых шесть месяцев я убил на то, чтобы пробиться в центральные газеты, и в ответ на все мои звонки я слышал твердое «нет». Теперь не осталось репортера, который не гонялся бы за мной. Отныне Тони вместе с Брайеном и другими пресс-атташе, которых пришлось взять на работу, занимались только отбором репортеров или журналистов, коим разрешалось взять интервью у «Битлз».

– Я ведь, по существу, никогда не был рекламным агентом вроде тех, которые обязательно существовали у других групп, создавая им паблисити и придумывая разные фокусы. Я этого не умел и ровным счетом ничего в этом не смыслил. Брайен тоже выступал против разных трюков: «Мы никогда этим не занимались, да и нужды не было».

В следующую среду всенародно объявили фамилии тех, кто, по мнению всех британцев, имеющих отношение к шоу-бизнесу, примет участие в самом главном шоу года «Королевское варьете». На этой афише среди прочих должно было появиться имя Марлен Дитрих.

Когда прозвучали их имена, «Битлз» собирались выступать в ливерпульском дансинге «Сауспорт». Все центральные газеты выслали репортеров и фотографов из своих местных бюро в Манчестере, чтобы дать материалы о реакции «Битлз» на главную новость. Газетчики надеялись услышать какие-нибудь язвительные замечания по отношению к королевскому семейству, но, к величайшему облегчению Брайена, обманулись в своих ожиданиях.

Представление «Королевского варьете» планировалось на 4 ноября. До этой даты ребята продолжали гастролировать по стране, а потом отправились за границу, в Швецию.

В Британии все концерты «Битлз» заканчивались одинаково - массовой истерией. Каждый день газеты почти слово в слово повторяли на первых полосах описания бесчинствующей толпы: менялись только географические названия.

Даже в таких маленьких городках, как Карлайл, где год назад ребят выгнали с бала в местной гостинице, собирались огромные толпы. В ночь на 24 октября шестьсот подростков выстроились в длиннейшую очередь за билетами. Многие принесли с собой спальные мешки и тут же улеглись. Некоторые провели в очереди около тридцати шести часов. Когда касса открылась и очередь тронулась с места, возникла давка, оказались разбитыми витрины магазинов, а девять человек попали в больницу. В более крупных городах количество пострадавших исчислялось сотнями.

Шведское турне, первый выезд «Битлз» в Европу после Гамбурга, явилось прямым следствием продажи их пластинок. Тираж «She Loves You» вскоре достиг миллиона экземпляров в Великобритании, получив «Золотой диск»; в Европе пластинка также расходилась очень хорошо, чего ранее никогда не случалось с британской поп-музыкой.

«Битлз» провели в Швеции пять дней, с 24 по 29 октября. И каждый миг их пребывания там освещался британскими газетами и шведскими радио и телевидением. Во время концерта в Стокгольме шведская полиция, чтобы утихомирить толпу болельщиков, не сумевших попасть на концерт, прибегла к помощи собак. В самом концертном зале сорок полицейских, вооруженных дубинками, охраняли сцену, чтобы на нее не смогли взобраться поклонники и поклонницы. Тем все же удалось прорвать полицейский кордон, - они ринулись на сцену и сбили с ног Джорджа. Слава Богу, полиции удалось восстановить порядок раньше, чем его растоптали.

К этому времени шведские поклонники, подобно британским, переняли у «Битлз» их манеру причесываться и одеваться. В Швеции этот стиль стал называться «Гамлет».

Сами «Битлз», в отличие от Брайена и Тони Барроу, считают, что битломания возникла несколько позже концерта в «Палладиуме». Они не отдавали себе отчет в размерах собственной популярности вплоть до 31 октября, когда прилетели из Швеции в лондонский аэропорт.

Разумеется, ребята знали о хаосе, возникшем двумя неделями раньше в «Палладиуме», знали о том, что по всей стране каждый их концерт сопровождается беспорядками. Но ведь это и раньше бывало, просто теперь приняло другие формы, а начиналось-то это еще в «Кэверн», но тогда детишкам не уделяли столько внимания. За время гастролей они привыкли, что их тайком привозили в зал и так же втихаря уводили оттуда. Лучше ускользнуть от своей популярности, чем столкнуться с ней лицом к лицу с риском быть убитым.

Но когда ребята приземлились в лондонском аэропорту, масштаб собственной популярности вдруг потряс их. Первое триумфальное возвращение из дальних стран, не считая приема в «Кэверн». Тысячи ревущих поклонников забили лондонский аэропорт и в течение нескольких часов не покидали его. Из-за царящей вокруг аэропорта неразберихи не могла проехать машина премьер-министра; на Мисс Вселенную, тоже высадившуюся в лондонском аэропорту, никто не обратил ни малейшего внимания. В течение последующих трех лет подобные сцены в аэропортах, стали обыденными.

«Королевское варьете», их второе крупное выступление в Лондоне, состоялось 4 октября в театре Принца Уэльского. Слушателей собралось, пожалуй, меньше, чем в «Палладиуме» но публика - теоретически по крайней мере - пришла более отборная, поскольку места стоили вчетверо дороже против обычного. Это было благотворительное мероприятие, на нем присутствовал весь состав воротил шоу-бизнеса, полусвет, высший свет, боссы всех рангов, - каждый мечтал хотя бы мельком взглянуть на членов королевской семьи. В зале присутствовали королева-мать, принцесса Маргарет и лорд Сноудон. Говорят, трудно выступать перед такой аудиторией. Существует тошнотворная традиция, заключающаяся в том, что все зрители хлопают или смеются только после того, как убедятся, какой эффект произвел тот или иной номер на представителей королевского семейства, сидящих в своей ложе.

Пол с самого начала вызвал взрыв хохота. «Битлз» вышли следом за Софи Такер [Такер Софи - знаменитая исполнительница эстрадных песен 20 - 30-х гг. в США], и Пол вдруг заявил: «До чего приятно выйти на сцену после нашей любимой американской группы».

В общем, выступление проходило, как обычно, - истерика началась, стоило им объявить, что они споют «She Loves You». Потом следовали «Till There Was You» и «Twist and Shout».

Джон, представляя следующий номер, сказал: «Те, кто сидит на дешевых местах, хлопайте в ладоши. А вы, - он сделал жест в сторону королевской ложи, - звякайте драгоценностями».

На следующий день острота облетела первые полосы газет, и все пришли в восторг от этого наглого намека, простодушной шутки по адресу королевского семейства. Конечно, она была совершенно безобидной. Но все же в ней присутствовала некоторая милая наглость, - разумеется, «милая», поскольку сами «Битлз» - «такие милые».

Королева-мать, разговаривая с ними после шоу, дала им понять, что прекрасно поняла намек. Она ответила шуткой на шутку, хотя, может быть, и невольно. «Где вы будете выступать в следующий раз?» - спросила она. «В Слоу», - ответили они, «О, - сказала королева, - это уже совсем рядом с нами».

На следующее воскресенье шоу было передано по телевидению и собрало у экранов 26 000 000 зрителей.

Отчеты об их концертах, помещенные на первых полосах, отличались редким однообразием в подаче материала. Даже такая газета, как «Дейли телеграф», считавшая ниже своего достоинства освещать сомнительные истории, связанные с поп-музыкой (теперь они с религиозным почтением публикуют раз в неделю список десятка хитов), отводила по столбцу каждому случаю нарушения общественного порядка. Причем в течение долгого времени такие репортажи не обходились без упоминания о «драке подростков 28 октября за билеты на концерт поп-группы «Битлз»… То есть солидным читателям все еще считали нужным объяснять, кто такие «Битлз».

В парламенте дебатировался вопрос о том, необходимы ли стране тысячи новых полицейских, которые из-за «Битлз» будут сверхурочно выходить на службу, да еще подвергаясь опасности. Один из членов парламента как-то предложил полиции ретироваться, чтобы выяснить, чем все это кончится. К счастью, никто из членов парламента не принял предложения всерьез.

1 ноября «Битлз» отправились в новые гастроли. На этот раз объявленные в афишах как «Шоу «Битлз». Группу можно было посылать теперь в одиночку, без других звезд, как то было, например, с Роем Орбисоном, поскольку «Битлз» в этом больше не нуждались.

Турне продолжалось до 13 декабря, и некоторые дельцы с помощью имени «Битлз» сумели погреть руки на рекламе своих товаров. Фирма в Пекхаме предлагала свитер «Битлз», «предназначенный специально для битломанов, с великолепной двухцветной эмблемой «Битлз», выпущенный ведущим британским промышленником, 35 шиллингов за все удовольствие.

В это время промышленники всей страны соревновались за получение права использовать слово «Битлз» для своих изделий. В продаже появились пиджаки «Битлз» - без лацканов, чаще всего вельветовые, - по образцу того, какой начал носить в Гамбурге Стю. Эти пиджаки не выходили из моды до сентября 1963 года.

Завод в Бернал-Грин работал в две смены, чтобы удовлетворить спрос на парики «Битлз». Заказы поступали даже из Итонского колледжа и Бэкингемского дворца. Не от самой королевы, но от кого-то из обслуживающего персонала.

Большинство мальчиков-подростков отпустили длинные волосы a la «Битлз». В ноябре с газетных страниц нескончаемым потоком полились рассказы о школьниках, отправленных домой из-за длинных волос, а также о выпускниках, не принятых на работу по той же причине.

«Дейли телеграф» от 2 ноября впервые выступила с критикой истерии, сопровождающей выступления «Битлз». «Массовая истерия, - писала газета, - попросту забивает пустые головы, как во времена Гитлера». «Дейли миррор» тотчас бросилась на защиту «Битлз». «Надо быть безнадежными тупицами, чтобы не полюбить сумасшедших горлопанов, счастливых, красивых «Битлз». Газета похвалила их за то, что в своих шутках они соблюдают чувство меры.

Церковная «Ассамблея», выдержав нападки в свой адрес, сама же защитила «Битлз» во время ежегодной встречи глав англиканской церкви. Один епископ объявил их «психопатами» и заметил, что на их недельные заработки можно построить Храм в Африке. Но другой возразил ему, сказав, что, будучи поклонником «Битлз», он считает их концерты совершенно здоровым развлечением.

«Дейли миррор» оказалась первой газетой, вытащившей на свет божий довольно умеренного во взглядах психолога, попытавшегося объяснить, что, собственно, происходит. В течение следующих трех лет такого рода «исследования» неплохо кормили психологов, разрешающих проблемы, связанные с «Битлз», особенно в Америке. Тот первый психолог заявил, что «Битлз» вызывают «половое удовлетворение». Позднее врачи пошли еще дальше, сообщив, что на концертах «Битлз» девушки испытывают оргазм.

Во время гастролей группа попала в Челтенхэм, рафинированный городок в Глостершире. Заголовки газет, вышедших на следующий день после концерта, гласили: «Падение Чопорнсвилла», - можно легко догадаться, что выражение было придумано заранее. В газете цитировались слова местного полицейского, который сказал, что это была самая сумасшедшая ночь со времен Мейфкинга [Мейфкинг - город в Южной Африке, который во время англо-бурской войны 1899-1902 гг. в течение 217 дней выдерживал осаду буров].

14 ноября в Плимуте, чтобы привести в чувство разбушевавшихся болельщиков, пришлось окатить их водой из шланга. Портсмут был охвачен паникой, потому что у Пола немного повысилась температура и пропал один концерт. После этого каждая газета печатала ежечасные бюллетени о состоянии его здоровья.

11 ноября в Бирмингеме ребятам удалось скрыться от толпы, переодевшись в мундиры полицейских. 18 ноября внимание всех газет привлекла просьба священника, который заказал «Битлз» к Рождеству песню «Oh Come Аll Ye Faithful, Yeh, Yeh»

Резко возросла продажа пластинок фирмы «ЭМИ». Когда выплыла на свет информация о том, как «Декка», а следом за ней и все другие компании одна за другой отказывали «Битлз», в качестве сравнения вспомнили, как кинокомпания «XX Сенчури» отклонила сценарий фильма «Унесенные ветром».

В конце ноября «Битлз» выпустили свой пятый сингл «I Want То Hold Your Hand», который незамедлительно занял первое место. В Британии предварительные заказы на эту песню достигли одного миллиона.

Несколькими днями ранее вышла вторая долгоиграющая пластинка группы - альбом «With The Beatles». На конверте была помещена резко контрастная фотография, выполненная весьма талантливо: плечевой портрет четырех «Битлз», одетых в черные водолазки. Лицо каждого было очень ловко освещено только с одной стороны, другая половина полностью оказалась в тени, как еще в Гамбурге придумала Астрид. Едва появилось объявление о выходе альбома, как немедленно посыпались предварительные заказы: их оказалось 250 000 - максимальное количество на долгоиграющие пластинки за всю историю грамзаписи, отмечали комментаторы. Самый знаменитый диск Элвиса Пресли, альбом «Blue Hawaii», получил в свое время 200 000 заказов. Во всей Британии не осталось ни одного сколько-нибудь известного журналиста или очеркиста, который не попытался бы получить интервью у членов группы, часами подпирая двери их артистической в надежде услышать от них хоть одно слово. Доналд Зек из газеты «Дейли миррор» оказался одним из первых, кому удалось взять подробное интервью у «Битлз» 10 сентября, на заре их общенационального признания. Описывая прически ребят, как это требовалось тогда от журналистов, он отнес их к стилю каменного века.

В декабре 1963 года шикарные воскресные издания наконец тоже включились в работу, публикуя длинные и в высшей степени серьезные исследования об этом феномене, привлекая собственных психологов, охотясь за необыкновенно пространными определениями для его толкования. Газета «Обсервер» поместила изображение богини плодородия с Аморгоса, напоминающее гитару, с такой подписью: «Гитара в качестве символа секса за 4800 лет до «Эры «Битлз». «Санди таймc» расписывала, как «Битлз» обогатили английский язык, введя в него такие ливерпульские диалектизмы, как «gear» [«В порядке» (англ. переносн.)] в значении «хорошо» или «замечательно», сделав это словцо общеупотребительным, - камешек в огород консервативного политического деятеля Эдварда Хита, который позволил себе высказаться о том, что «Битлз» до неузнаваемости изменили язык английской королевы». Несколько позже мистер Хит восстановил свое реноме, сказав будто бы: «Кто же мог всего год назад вообразить, что «Битлз» спасут производство вельветовых тканей?»

Даже газета коммунистической партии Британии «Дейли уоркер» не оставила «Битлз» без внимания. «Голос Мерси - это голос 80 000 домов-трущоб и 30 000 безработных».

К началу декабря семь их пластинок, включая синглы и так называемые «ЕР» [«ЕР» - пластинка с четырьмя песнями на 45 оборотов], входили в список двадцати хитов. 11 декабря «Битлз» приняли участие в телевизионной программе «Жюри игрального автомата», вчетвером заменив полный состав жюри и дав этой передаче самый высокий рейтинг за всю историю ее существования.

Начались разговоры о съемках группы в кино. Уолтер Шенсон и Джодж Орнстин совместно с представителем кинокомпании «Юнайтед Артистc» сообщили, что собираются сделать первый фильм о «Битлз» по сценарию, написанному ливерпульским драматургом Элуном Оуэном. Брайен Эпстайн не остался в стороне от этой затеи, обеспечив «Битлз» определенный процент прибыли. Он продолжал заниматься их гастролями, поскольку обнаружил, что для полных аншлагов где бы то ни было совершенно достаточно одного имени группы. Турне «Битлз», которое началось в ноябре, «представлял продюсер Артур Хауз с разрешения Брайена Эпстайна».

В октябре Брайен перебрался в Лондон, воссоединившись там с Тони Барроу и все расширяющимся штатом секретарш и помощников.

Клуб фэнов тоже разрастался в геометрической прогрессии и вскоре оказался совершенно не в состоянии обеспечить анкетами всех желающих вступить в него. Газеты пестрили соболезнованиями бедным поклонникам, которые не получали ответа на свои письма, шедшие нескончаемым потоком. К концу 1963 года количество официальных членов клуба, плативших взносы, достигло 80 000 человек, в то время как в начале года их насчитывалось всего две тысячи.

Телевидение Би-би-си показало получасовую программу, посвященную съезду клуба любителей «Битлз» из северных регионов страны, состоявшемуся в ливерпульском театре «Эмпайр».

На Рождество «Битлз» выступили в рождественском шоу вместе с другими исполнителями, работавшими у Брайена Эпстайна, - Сиплой Блэк, Билли Дж. Крэмером, Томми Куикли и группой «Формост». Представление началось в Брэдфорде, оттуда переехало в Ливерпуль, потом в Лондон, где Мэл как раз и потерял любимую гитару Джона.

Настал черед завопить во весь голос и поклонников интеллектуальных. Серьезные газеты уделяли группе не меньше места, чем так называемая «популярная» печать. «Битлз» были на устах у всех - о них сочиняли анекдоты, их изображали в бесконечных карикатурах. «Дейли мейл» перестала употреблять слово «Битлз» в заголовках, заменив его небольшим рисунком, изображавшим четыре контура их голов, - четыре «швабры», как называли фасон их прически.

Поначалу Брайен волновался, никак не желая тоже становиться объектом излишней популярности, но с этим уже ничего нельзя было поделать. Он понял, что лучше не сопротивляться, и положился на естественный ход событий.

– Мне не нравилось, что мы все как бы выставлены на всеобщее обозрение. Газеты без конца обсуждали привычки, прически, одежду «Битлз», и поначалу этот поток публикаций даже радовал. Ребятам, да и мне, приятно было такое внимание. Это помогало делу. Но потом я забеспокоился. Как долго они сумеют привлекать всеобщее внимание? Самым тщательным образом продумывая концерты и вникая во все сложности взаимоотношений с прессой, мы сумели избежать пресыщения читателей. Но еще чуть-чуть - и будет поздно. Многие исполнители в свое время пали жертвой такого перебора в освещении их жизни.

Между тем по газетам и телевизионным репортажам того времени складывалось впечатление, что никакого контроля за имиджем группы не существует. Каждая газета ежедневно давала о них какой-нибудь материал. В течение одной недели пять общенациональных газет печатали сериал «жизни «Битлз», собранный по капле из ранее напечатанных публикаций. По существу, право написать о «Битлз» гарантировалось любому человеку, имевшему о них свое мнение, независимо от того, приверженец он группы или ее противник. Всеобщее внимание свалилось на них недаром: «Битлз» были действительно свежим явлением на рутинной сцене, действительно лишены глянца, наведенного шоу-бизнесом, и действительно британцами!

Раздавались голоса, что Брайен Эпстайн - своего рода Свенгали [Персонаж романа Д. Дюморье «Трильби», злобный гипнотизер, заставлявший своих жертв подчиняться его воле], который с необычайной ловкостью сделал группу и продал ее. Брайен всегда отрицал это.

В рекламных листовках, в материалах для прессы Брайен подчеркивал только самые хорошие черты «Битлз». Но никогда не придумывал достоинств, которыми они не обладали. «Битлз» были четырьмя местными, что называется, уличными мальчишками из тех, кого можно встретить в любом приходе. В этом заключался секрет их успеха в общении с залом. С самого начала публика признала в них «своих». Брайен понимал природу популярности группы и никогда не пытался скрыть это.

Но, конечно же, именно Брайен отлично наладил работу всей машины - он тщательно организовал жизнь членов группы, ни разу никого не подвел, то есть не грешил тем, что было свойственно им в начале пути.

Начиная с 1963 года разные люди написали миллионы слов, пытаясь проанализировать успех «Битлз». Целой книги не хватит, чтобы описать все точки зрения, высказанные за это время. Первая фаза анализа сводилась к их сексуальной притягательности. Потом некоторые умники заявили, что «Битлз» представляют собой общественно значимое явление, символизирующее недовольство и устремления нового поколения подростков, родившихся под сенью ядерной бомбы, не интересующихся материальными ценностями, не знающих притворства. Потом за дело взялись интеллектуалы и с пристальным вниманием стали копаться в каждом слове и каждой ноте, иногда приходя к довольно любопытной интерпретации. Во всем этом заключена истина, хотя бы потому, что любая причина, по которой кому-то что-то нравится, - уже истина.

Тогда, в 1963 году, мечта жизни каждого журналиста состояла в том, чтобы услышать хоть одно-единственное слово от «Битлз». Любой репортер мог быть совершенно уверен в том, что его интервью будет отличаться от других. «Битлз» никогда не повторяли своих шуток, не говорили одно и то же, как большинство знаменитостей. Кстати, Ринго оказался не менее остроумным, чем все остальные. Однажды его спросили, почему он носит на пальцах столько колец. Ринго ответил, что продеть все через нос невозможно.

– Мы потешали народ на пресс-конференциях, потому что все это и в самом деле сплошная умора, - вспоминает Джон. - Они задавали нам дурацкие вопросы - не отвечать же на них всерьез! На самом деле все это было вовсе не смешно. Юмор не поднимался выше уровня восьмого класса обычной школы. Гниль какая-то. И если попадались хорошие вопросы - о нашей музыке, например, - то мы отвечали серьезно. Мы действительно нервничали, хотя, наверное, никто об этом не догадывался. Мы нервничали всегда. Наш имидж соответствовал малюсенькой частичке нас самих. Он был создан прессой и нами. И конечно, этот имидж имел мало сходства с каждым из нас, потому что разве может сам человек дать о себе верное представление? Газеты вечно все перевирали. Если даже какие-то детали соответствовали истине, то к тому времени они давно устаревали. Новые представления о нас становились популярными, когда мы им уже не отвечали.

За двенадцать месяцев, прошедших с момента выхода их первой пластинки, «Битлз» стали неотъемлемой составной частью «британского образа жизни». Дора Брайен выпустила к Рождеству 1963 года пластинку «Аll I Want For Christmas Is A Beatle» с рассказом о них. И даже эта пластинка попала в хит-парад.

В хит-парадах появились теперь кроме «Битлз» другие ливерпульские группы, менеджером которых был Брайен Эпстайн, а звукорежиссером - Джордж Мартин.

В 1963 году, состоящем, как обычно, из 52 недель, пластинки, записанные Джорджем Мартином, занимали первое место на хит-парадах в течение 37 недель. Ничего подобного не случалось ни до, ни после этого.

«Нью мюзикл экспресс», подытоживая опросы общественного мнения за год, назвал «Битлз» первой группой мира. Они получили 14 666 голосов. На втором месте шла американская группа «Эверли Бразерс», набравшая 3232 голоса. В разделе «Вокальная музыка в Британии», где год назад «Битлз» занимали одно из последних мест, теперь они стали первыми, собрав 18 623 голоса. Следующая за ними группа, «Серчерз», осталась далеко позади, получив всего 2169 голосов.

Двумя наиболее популярными синглами этого года, разошедшимися максимальным тиражом, стали «She Loves You» (1 300 000 экземпляров) и «I Want To Hold Your Hand» (1 250 000 экземпляров). Клифф Ричард и его песня «Bachelor Boy» с большим отрывом шли на третьем месте.

Музыкальный критик «Таймc» Уильям Мэнн сделал пространный и солидный обзор музыки «Битлз», где поведал об их диатонических кластерах и отклонениях в побочные тональности. Он сказал, что Джон Леннон и Пол Маккарти - «выдающиеся английские композиторы 1963 года».

– Пожалуй, приглашу их на уик-энд, хочется посмотреть, что это за ребята, - сказал эрцгерцог Монтгомери.

29 декабря в газете «Санди таймс» Ричард Баклз в обзоре музыки Джона и Пола, которая была использована в балете «Mods And Rockers», заявил, что они самые великие композиторы со времен Бетховена.

23. США

Сэнди Стюарт - обычная американская поклонница «Битлз», не глупая, не сумасшедшая, милая и вполне разумная девушка. В начале 1964 года она жила со своими родителями в зажиточном городке для состоятельных граждан в штате Нью-Хемпшир. В свои пятнадцать лет она училась в девятом классе средней школы.

– Как-то мы с мамой ехали на нашем «роллс-ройсе» в супермаркет, - у нас тогда был «роллс-ройс», хотя, впрочем, это неважно. По радио передавали «I Want То Hold Your Hand». Тогда я впервые услышала «Битлз». Я просто обалдела! Вот это да! С ума сойти! Ни одна мелодия никогда на меня так не действовала. Потом оказалось, что многие девочки в школе, услышав эту песню, почувствовали то же самое. Помню, как мы шли по улице с двумя моими подругами и говорили о них. «До чего же они уродливые на фотографиях, - делились мы между собой, - да еще в этих пиджаках без воротничков. Музыка потрясающая, но сами они - уроды». Однако постепенно мы изменили свое мнение. Я всерьез заинтересовалась поп-музыкой, к которой раньше была равнодушна. Мне было интересно узнать о них все. Все, что они делали. Я прочитала все, что было о них написано. Отрастила волосы, потому что выяснила, что им нравятся девушки с длинными волосами. Сначала мне больше всех понравился Пол. Он такой красивый. Я бы не смогла точно сказать, в чем состояла его красота, - просто очень красивый, и все. Неизвестно почему, но Джордж мне не нравился. На фотографии я пририсовала ему клыки вурдалака, потому что он был мне неприятен. Наверное, «Битлз» одинаково давали выход и чувству любви, и чувству ненависти. В конце концов я стала относиться к Джорджу немного лучше. Потом я увлеклась Джоном, еще больше, чем Полом. Умный, острослов, дико сексуальный! Я влюбилась в него до смерти.

Я бредила Джоном. Он все время мне снился. В школе мы с девочками сравнивали наши сны. Рассказывали друг другу, что каждая из нас вытворяла со своим любимым битлом. Когда на меня накатывало плохое настроение, я умела вызывать сновидения о Джоне, - просто ложилась, думала о нем и засыпала. Это были совершенно изумительные сны. В них мы с Джоном чего только не выделывали. Мы любили друг друга, и об этом я рассказывала на другой день своим подружкам. Не все сны были сексуальными, но большинство уж точно, - и такие реальные! Я говорила и думала о них день и ночь. Отец уверял, что это у меня пройдет, а я в ответ кричала: «Никогда, никогда, никогда!»

Все это было как-то необычно. Ведь я вроде бы так сильно любила Джона, а в то же время встречалась с другими мальчиками. Но то было совсем другое. Джон оставался самым главным человеком в моей жизни. Я читала все журналы для любителей «Битлз» и слушала Меррея К., диск-жокея, которого считали экспертом по «Битлз». Я настолько потеряла голову, что написала письмо Синтии. В письме я очень любезно сообщила ей, что, конечно, прошу прощения, но я полюбила ее мужа. Ответа я не получила.

Я купила все их пластинки и увешала свою спальню их фотографиями. Когда я увидела те контрастные снимки, мы с подружками сразу же побежали в город и снялись точно так же.

Если жить становилось невмоготу, я шла к себе в комнату и оказывалась наедине с моими любимыми «Битлз», особенно с моим дорогим Джоном. От них я получала то, в чем отчаянно нуждалась. Ведь богатое общество, в котором я жила в Нью-Хемпшире, ничего не давало ни уму, ни сердцу. Я не любила ни школу, ни дом. В «Битлз» я находила оправдание и цель жизни, даже когда все кругом оказывалось черным-черно и безнадежно.

Как только стало известно, что они приезжают в Нью-Йорк и будут выступать в «Карнеги-холл», мы со школьными подружками договорились поехать туда и пойти на их концерт. Мы клянчили и клянчили у родителей разрешение, потому что нам одним не позволяли ехать в Нью-Йорк. Вообще, в нашем кругу не принято было пускать девочку-подростка так далеко одну. Мы заявили, что хотим получить эту поездку как подарок ко дню рождения, иначе мы убежим из дому…

Концерт в «Карнеги-холл» должен был организовать Сид Бернстайн, коротышка-крепыш, бывший студент Колумбийского университета, бывший администратор танцевального зала, бывший антрепренер, который в то время работал в «Дженерал Артисте Корпорейшн», одном из самых крупных агентств США. Не прекращая попыток пробиться в мире шоу-бизнеса, он не терял интереса к собственному образованию.

В течение десяти лет Сид посещал вечерние курсы, где читались лекции о государственном устройстве Англии. «Помню, как я пошел на лекцию вашего Харолда Ласки. Лучшего оратора я никогда не слышал. Не считая Черчилля, конечно».

Увлечение Сида английским государственным устройством привело его к тому, что он стал читать британские газеты. В середине 1963 года что-то остановило его внимание. «Я все время натыкался на этих «Битлз». В «Дженерал Артистс Корпорейшн» считалось, что я специалист по музыке для подростков, а я о них никогда прежде не слышал. Да и вообще в нашем бизнесе англичане никого не волновали».

Сид подписался на все английские поп-газеты и решил позвонить Брайену Эпстайну. Он не без труда раздобыл номер его домашнего телефона в Ливерпуле. Сид представился Брайену, но тот сказал, что никогда о нем не слышал. Сид спросил: «Не хотите ли Вы, чтобы «Битлз» выступили в «Карнеги-холл»?» Правда, в тот момент у него не было никакой договоренности с этим залом. «Брайен поинтересовался датой. «Как насчет 12 февраля?» - предложил я. Это день рождения Линкольна, и я был уверен, что смогу получить зал. Я предложил Брайену 6500 долларов за два концерта».

Брайен дал согласие не сразу. Чтобы получить его, потребовалось некоторое время, хотя дата подходила идеально, поскольку Брайен уже договорился об участии «Битлз» в концертах Эда Сэлливана 9 и 16 февраля.

Став первым нью-йоркским антрепренером, договорившимся о концерте «Битлз», Сид Бернстайн, по существу, сделал себе карьеру. Вскоре он ушел из агентства и завел собственное дело. В дальнейшем он организовывал все нью-йоркские выступления «Битлз», кроме одного. Стоило заполучить «Битлз» первым - и карьера обеспечена, - во всех штатах и во всем мире судьба Сида имела множество аналогий.

Однако в том, что касается Нью-Йорка, не все было делом рук Сида Бернстайна. Брайен задумал турне «Битлз» по США еще летом 1963 года. Правда, он не был уверен в том, что почва для осуществления его идеи уже готова. Поначалу «Битлз» в Штатах провалились. В первой половине 1963 года две фирмы грамзаписи выпустили две пластинки «Битлз», которые прошли незамеченными.

Когда в Британии успех группы утвердился, Брайен в ноябре 1963 года отправился в Нью-Йорк вместе с Билли Дж. Крэмером. Это произошло в тот самый месяц, когда убили президента Кеннеди.

– Я хотел выяснить, почему самое крупное из когда-либо известных явлений в поп-музыке Великобритании не произвело впечатления в Америке. Я вспомнил свои первые шаги в Лондоне и повторил там хождения по фирмам грамзаписи и телевизионным студиям.

В Америке Брайен снова встретился со своим ливерпульским другом Джеффри Эллисом, который впоследствии уехал учиться в Оксфорд, а оттуда в Нью-Йорк, где стал работать в страховой компании.

– Я краем уха слышал, что Брайен связался с какой-то бит-группой. «Ну и чушь, - подумал я, - не станет наш милый, стеснительный Брайен впутываться в такие дела».

Мы гуляли по Бродвею с Брайеном и Билли Дж. Крэмером. Дошли до Таймс-сквер, и Билли пожелал купить себе страхолюдную рубашку в одном из этих ужасающих магазинов, которые торчат там на каждом шагу. Брайен воспротивился. «Она не соответствует твоему имиджу, Билли», - сказал он. И тогда я в первый раз понял, что Брайен действительно занимается этим серьезно. Я понял, что он изменился.

На сей раз Брайен договорился с фирмой грамзаписи «Кэпитол», чтобы именно они выпустили пластинки «Битлз». В «Кэпитол», филиале «ЭМИ», раньше не слишком жаловали «Битлз», и именно поэтому первые их пластинки выпустили поначалу две другие американские фирмы, правда без особого успеха.

Кроме того, Брайен договорился о встрече с Эдом Сэлливаном, ведущим популярнейшего телевизионного шоу в Америке. Работники Сэлливана, которые занимались поисками новых талантов, сообщили ему об успехах «Битлз» в Британии. После долгих переговоров Эд Сэлливан согласился предоставить «Битлз» возможность дважды выступить в его программе.

Брайен настоял на том, что на афише они должны стоять первыми.

– Эд не очень решительно возражал против этого. Он видел растущую популярность «Битлз», но не поверил мне, когда я сказал, что они будут самым крупным явлением бит-музыки в мире. Эд согласился было дать им первое место на афише, но позже его продюсер сказал мне, что смешно ставить на афише первыми имена англичан, которые никогда не пользовались успехом в Америке.

Сами «Битлз» очень нервничали при мысли о поездке в Америку. Недавно, в 1963 году, Джордж провел там короткий отпуск. Он сообщил, что аборигены вполне человекообразны и потому, думается, все обойдется. В Штатах Джордж увиделся со своей сестрой Луизой, которая вышла замуж за американца и уехала из Ливерпуля в город Сент-Луис. Подобно их матери, миссис Харрисон, Луиза была страстной поклонницей «Битлз» и часто названивала на местные радиостанции с просьбой исполнить песни «Битлз».

Джон волновался, - ведь ни одна британская группа и ни один британский певец не сумели пока пробиться в Америке. «Клифф ездил туда и провалился с треском. На афише с Фрэнки Эвалоном его поставили четырнадцатым». Джордж сказал, что в Сент-Луисе видел фильм с Клиффом «Летние каникулы»; он шел вторым из двух фильмов, и не в кинотеатре, а под открытым небом, на большом экране, куда приезжают смотреть кино на машинах, не выходя из них.

В январе 1964 года песня «I Want То Hold Your Hand» занимала в Америке восемьдесят третье место в списке наиболее популярных шлягеров. В Великобритании после двухмесячного царствования она была сброшена с первого места новой группой, «Дэйв Кларк Файв», которая, как всем казалось, обещала стать новой сенсацией. Она вышла вперед с песней «Glad All Over».

Лондонские газеты радостно подхватили сенсационное известие об иерархических переменах в поп-музыке. И это после всех ливерпульских успехов «Битлз»! «Дейли экспресс» поместила на первой полосе материал под заголовком «Тоттенхэм раздавил «Битлз».

Карикатуристы, истощившие свое воображение на ливерпульском материале, накинулись на падение «Битлз», как коршуны. В лондонской «Ивнинг стандард» художник Вики изобразил министров, причесанных в стиле «Битлз», к которым премьер-министр обращается с такими словами: «Чего же от вас ожидать, если вы настолько старомодны?»

Сами «Битлз» тоже были слегка озабочены. «Мы ничего не могли поделать. Вокруг только и говорили: все, кранты, - пошел в ход Дэйв Кларк. Мы огорчились, но только на минутку, вроде как в Ливерпуле, когда забеспокбились, как бы Джерри не победил нас в опросе «Мерси бит».

Перед поездкой в Америку Брайен договорился о следующих гастролях «Битлз» в Европе: три недели во Франции, театр «Олимпия» в Париже, начало 15 января.

Несколько тысяч поклонников провожали троих «Битлз» в лондонском аэропорту. Ринго не смог вылететь из Ливерпуля из-за тумана и последовал за ними чуть позже.

Первый концерт в «Олимпии» прошел не особенно успешно; за год гастролей «Битлз» впервые встретили прохладный прием. Хотя без драки, разумеется, не обошлось - сцепились фотографы, французские полицейские и Брайен Соммервилл, новый агент «Битлз» по рекламе, который отныне отвечал за связь с прессой во время гастролей. Им поаплодировали, и Джон сказал: «Мерси боку» [Игра слов: «Merci beaucoup» (франц.) - большое спасибо; Mersey (Мерси - англ.) - район Ливерпуля].

«Корреспондент Би-би-си в Париже: Насколько важно для вас именно здесь добиться успеха? Пол: Успеха важно добиваться везде.

Би-би-си: Французы еще не выработали определенного мнения о «Битлз». А что вы думаете о них? Джон: О, нам «Битлз» нравятся. Они в порядке». На вторую неделю своей жизни в Америке песня «I Want То Hold Your Hand» поднялась в хит-параде на сорок второе место. Норман Вайс из «Дженерал Артистc Корпорейшн» пришел повидаться с Брайеном, чтобы окончательно договориться о выступлении группы в «Карнеги-холл», и с этого дня стал агентом «Битлз» в Америке.

Лондонская «Дейли мейл» в репортаже Винсента Мулкрона, сопровождавшего «Битлз», сообщала: «Если роман между «Битлз» и Парижем и состоится, то, надо признаться, пока он развивается не слишком бурно. То ли Елисейские Поля сегодня не в настроении, то ли битломания, как и принятие Британии в Общий рынок, относится к проблемам, которые французы не торопятся решать».

Ребята находились в своих номерах парижской гостиницы «Георг V», когда пришла весть о победе песни «I Want То Hold Your Hand» в американском хит-параде. Они начинали сочинять эту песню в подвале лондонского дома Джейн Эшер, им хотелось написать пародию на американский госпел-сонг [Жанр негритянской религиозной песни на евангелические сюжеты, получивший распространение в США в 1930-е годы], поэтому вполне объяснимо, что именно эта песня стала их первым крупным успехом в США. Чтобы отпраздновать его, ребята закатили грандиозный ужин. Брайен сфотографирован во время этого пиршества с ночным горшком на голове.

«Битлз» немедленно атаковали целые орды американских репортеров и телевизионных интервьюеров. Поклонники «Битлз» в Штатах, вроде Сэнди Стюарт, осаждали «Карнеги-холл» и Эда Сэлливана, чтобы получить билеты. Песня «She Loves You», которая никак не могла пробиться в списки хит-парада после успеха «I Want То Hold Your Hand», стремительно поползла вверх. В соревновании долгоиграющих пластинок «Please Please Me» приближалась к первому месту.

Американская пресса так же, как в свое время британская, отнеслась к проблеме чрезвычайно серьезно.

– Расскажите, пожалуйста, как вы делаете ваши прически, - спросил американский репортер.

– Вы хотите спросить, как мы их не делаем? - поправил его Джон.

– В Ливерпуле мы вылезли из бассейна, - сообщил Джордж, - и нам очень понравилось, как мы выглядим.

Шейла Грэхем, которая вела свою колонку во многих газетах и журналах, приехала только для того, чтобы выяснить, кто из них кто. Журнал «Лайф» отвел группе шесть полос.

Чтобы вся эта бесплатная газетная шумиха не пропала даром, Брайен обратился к фирме «Кэпитол» и убедил их потратить 5000 долларов на так называемую «ударную рекламную кампанию». По Соединенным Штатам было расклеено пять миллионов плакатов «К нам едут «Битлз», и каждый диск-жокей получил по экземпляру всех пластинок «Битлз», которые когда-либо выходили в Великобритании. Вышел и был распространен миллион экземпляров четырехстраничной газеты, посвященной «Битлз»; фирма «Кэпитол» поместила групповое фото своего высшего командного состава в париках a la «Битлз».

– Разразился настоящий рекламный бум, - свидетельствует Войл Гилмор, вице-президент фирмы «Кэпитол». - Но, запусти хоть всю рекламу мира, скверный продукт она продать не поможет. Эд Сэлливан оказался в затруднительном положении - на 728 мест было подано 50 000 заявок. Сид Бернстайн мог бы продавать билеты в «Карнеги-холл» за двойную цену. «Даже миссис Нелсон Рокфеллер не могла достать билет. Пришлось отдать ей свой».

Брайену предложили еще одно выступление в Нью-Йорке, на этот раз в «Мэдисон-Сквер-Гарден», да еще с гонораром вдвое большим, чем в «Карнеги-холл», но было слишком поздно: концерт просто некуда было втиснуть.

Когда «Битлз» 7 февраля 1964 годд вылетели из лондонского аэропорта на самолете компании «Пан Америкой» рейсом 101, одна из нью-йоркских радиостанций вышла в эфир с первым объявлением из целой серии последовавших за ним: «Сейчас 6 часов 30 минут утра. Время «Битлз». Они вылетели из Лондона 30 минут назад. Летят над Атлантические океаном по направлению к Нью-Йорку. Температура 32 градуса по шкале «Битлз».

А на борту самолета нервничали «Битлз». Они не знали о масштабах рекламы, но слышали, что в Америке их критикуют и находят уродливыми.

Син сидела рядом с Джоном, - в первый и единственный раз она сопровождала его во время гастролей. Вместе с ними летел и незнаменитый тезка знаменитого Джорджа Харрисона из газеты «Ливерпул эко». Когда в 1954 году он в возрасте 45 лет покинул Флит-стрит и Лондон, чтобы переехать в Ливерпуль, ему казалось, что он навсегда распрощался с рубрикой новостей общенационального масштаба. Теперь он отправлялся в первое из четырех путешествий с восточного на западное побережье, сопровождая группу, о которой в свое время отказался писать. Джордж Харрисон рассказывает, что ребята очень беспокоились о том,, как их встретят. «Они спрашивали меня: «У Америки есть все. На кой мы им сдались?»

Знаменитый же Джордж Харрисон заявил, что плохо чувствует себя, наверное, заболел. «Я беспокоился еще и за прическу. Я часто мыл голову, и, когда она высыхала, волосы почему-то вставали дыбом».

– Нас всех подташнивало в тот первый раз, - говорит Ринго. - Вообще-то, мы всегда страшно нервничали, перед любым крупным выступлением, но, конечно, никогда этого не показывали. Нас подташнивало и перед концертом в «Палладиуме». Поездка в США была серьезным шагом. Все кругом говорили, что из нашей популярности в Великобритании вовсе не следует, что и в Америке нас ждут с распростертыми объятиями.

Нил и Мэл все время полета были страшно заняты: они подделывали подписи «Битлз» под фотографиями, которые собирались раздать фэнам. У Брайена дел оказалось тоже по горло. Несколько британских бизнесменов, которым так и не удалось встретиться с ним в Лондоне, решили поймать его на высоте 30 000 футов над Атлантикой. В коротких записках они просили помочь в рекламе выпускаемых ими продуктов. Брайен вежливо отказал.

Но все сомнения канули в небытие, как только самолет приземлился в аэропорту имени Кеннеди в 1.35 дня. Оттуда несся восторженный рев забивших его десяти тысяч подростков. Они пели хором «We Love You Beatles, Oh Yes We Do» - песню, специально сочиненную к приезду «Битлз» их ярыми поклонниками.

Фирма грамзаписи «Кэпитол» продолжала свою рекламную атаку - каждому пассажиру, сошедшему с трапа самолета, вручался пакет, в котором лежали парик, фото с автографом и значок «Я люблю «Битлз».

Оказав физическое сопротивление осаждавшей их молодежи, «Битлз» пробились в пресс-зал аэропорта, не ведая того, что окажутся на самой многолюдной в своей жизни пресс-конференции. Джон заорал, чтобы все заткнулись, и сорвал аплодисменты.

– Вы споете нам что-нибудь?

– Деньги на бочку, - сказал Джон.

– Как вы объясняете свой успех?

– У нас есть пресс-агент.

– К чему вы стремитесь?

– Приехать в Америку.

– Намереваетесь ли вы постричься?

– Мы постриглись вчера.

– Что бы вы хотели увезти с собой домой?

– Рокфеллеровский центр.

– Олицетворяете ли вы бунт против старшего поколения?

– Это грязная ложь.

– Что вы скажете о движении в Детройте с целью покончить с «Битлз»?

– Мы начнем кампанию с целью покончить с Детройтом.

– Что вы думаете о Бетховене?

– Обожаю, особенно стихи, - сказал Ринго.

В гостинице «Плаза» воцарился полнейший хаос; хотя именно эта гостиница славилась и гордилась своей элитарностью, тишиной, тактичным обращением с постояльцами, на этот раз ее администрация сплоховала, не наведя справки о профессии пяти английских бизнесменов, заказавших номера несколько месяцев тому назад. Когда администратор «Плазы» обнаружил под окнами тысячи вопящих поклонников «Битлз», он обратился к группе по радио с просьбой поселиться в любой из нью-йоркских гостиниц, которая согласится принять их.

Нельзя сказать, чтобы «Битлз» испытывали особую радость по поводу выбора гостиницы. «Почему вы выбрали именно «Плазу»?» - спросил Джорджа репортер. «Мы ее вовсе не выбирали. Это наш менеджер выбрал. Могу вам сказать, что еда мне здесь совершенно не нравится».

Джордж был болен, лежал в постели, и возникли опасения, что он не сможет выступить в шоу Эда Сэллйвана. Во время репетиций Джорджа подменял Нил, но, напичканный до ушей лекарствами, Джордж все-таки принял участие в шоу. Рев присутствующих разнесся по всем Соединенным Штатам. Шоу собрало рекордное количество телезрителей - 73 000 000.

Во время трансляции этой программы в Нью-Йорке не украли ни одного колпака с колеса машины. Позже сообщалось, что за это время во всей Америке не было совершено ни одного преступления, в котором участвовал бы подросток.

Элвис Пресли прислал ребятам поздравительную телеграмму. На следующее утро газета «Гералд трибюн» сообщила, что «Битлз» состоят из «75 процентов рекламы, 20 процентов стрижки и 5 процентов музыкальных стенаний». «Дейли ньюс» писала: «Телодвижения и кошачьи концерты Пресли - это холодная травяная настойка по сравнению со стасорокаградусным эликсиром, которым угостили нас «Битлз».

Ни одна газета не обошла группу своим вниманием. Аналитические статьи были пространны и сложны. Состоялась еще одна большая пресоконференция.

– Вы уже выбрали звезду на женскую роль в вашем фильме?

– Мы хотим уговорить королеву. Билеты раскупят сразу, - ответил Джордж.

Один из критиков рассказал, что нарушил неукоснительно соблюдаемое правило и в субботу сидел перед телевизором, чтобы увидеть «Битлз». «Переходная фаза, - сказал он. - У них есть все симптомы неуверенности и путаницы, в которой мы сейчас живем». «Битлз» сели в поезд и отправились в Вашингтон.

– То, что творилось в Штатах, нисколько не отличалось от Великобритании, - вспоминает Ринго, - только в десять раз сильнее. Или, наоборот, вовсе не как в Великобритании, потому что в Вашингтоне нас встречали двадцать тысяч человек, а дома мы привыкли к двум тысячам.

В вашингтонском «Колизее», где состоялся первый концерт «Битлз» на американской земле, обычно проводятся соревнование по боксу или футбольные матчи. «Битлз» поместили на вращающуюся сцену - так, чтобы все могли их видеть. Со всех сторон в них летели леденцы.

– Это было ужасно, - рассказывает Джордж, - да к тому же и больно. У них в Америке леденцы не мягкие, а жутко твердые, просто как пули. Какая-то газета выкопала старый анекдот, будто Джон жалуется, что я съел все его любимые леденцы. Джон уже и думать об этом забыл, а они все швыряют мне эту пакость.

Сэр Алек Дуглас-Хом, британский премьер-министр должен был прибыть в Вашингтон в тот же день. Но он отложил свой визит, не желая попасть в тот бедлам, который сопровождал всюду появление «Битлз».

В тот вечер они приняли первое, и последнее, приглашение на прием в посольство. Ребята уже успели отказаться от ужина с леди Диксон, женой британского посла в Париже.

– Мы всегда старались быть подальше от всего этого дерьма, - говорит Джордж. - Но на этот раз мы попались. Там было полным-полно снобов, которые нас на самом деле терпеть не могли, но им, видите ли, захотелось на нас посмотреть, раз уж мы такие знаменитые и богатые. Все это ханжество. Они просто делали паблисити своему посольству.

Рассказы о том, что точно произошло в тот вечер на приеме, отличаются друг от друга в деталях, однако Майкл Браун в книжке «О первых гастролях «Битлз» отмечает, что «поначалу все были настроены весьма дружелюбно».

– Здравствуйте, Джон, - приветствовал Леннона сэр Дэвид Ормсби-Гор (ныне лорд Харлек), когда они пришли.

– А я не Джон, - ответил тот. - Я - Чарли. Вон Джон.

– Здравствуйте, Джон, - обратился посол к Джорджу. - О я не Джон, - сказал Джордж. - Я - Фрэнк. Вот там Джон.

– О господи, - простонал посол.

Несколько пожилых дам с бокалами в руках остановили «Битлз» и попросили у них автографы. Сотрудники посольства рангом пониже стали подталкивать «Битлз», настаивая на том, чтобы они вступали в разговоры и давали автографы. «Распишитесь вот здесь», - велел один из них Джону и получил отказ. «Подпишите и, пожалуйста, не спорьте». Молодая леди подошла к Ринго, вынула из сумочки маникюрные ножницы и начала отрезать у него локон. Джон вскоре ушел, но другие остались до плачевного конца этого мероприятия. Посол и его жена выразили глубочайшее сожаление.

Положение не спасло даже обаяние Брайена. «И посол, и его супруга были очень любезны, - говорил он впоследствии. - Но прием вызвал у «Битлз» чувство отвращения. С тех пор они не приняли ни одного приглашения подобного рода».

Наконец, когда сэр Алек Дуглас-Хом прибыл на встречу с президентом Джонсоном, тот сказал ему: «Мне очень понравился ваш передовой отряд. Но вам не кажется, что им следовало бы постричься?»

«Битлз» отправились на свой нью-йоркский концерт в «Карнеги-холл», блокированные со всех сторон прессой, телевидением и поклонниками. Наиболее предприимчивые американские дельцы теперь любой ценой стремились добиться от «Битлз» подписания контрактов. Впоследствии кто-то подсчитал, что в 1964 году в Соединенных Штатах было продано товаров с именем «Битлз» на сумму 50 000 000 долларов. На прилавках появились долгоиграющие альбомы с контрабандными записями интервью, причем эти пластинки шли под маркой «Битлз», что приводило Брайена в состояние крайнего раздражения.

На каждый из двух концертов в «Карнеги-холл» набилось не меньше шести тысяч слушателей. Сид Бернстайн вынужден был отказать таким голливудским знаменитостям, как Дэвид Нивен и Ширли Маклейн. На следующий день газеты сообщали, что оба появления «Битлз» на сцене, длившиеся двадцать пять минут, сопровождались истерическими воплями.

Сэнди Стюарт, пятнадцатилетняя поклонница «Битлз» из Нью-Хемпшира, попала на концерт, но весь этот рев в особый восторг ее не привел.

– Первый концерт не был таким уж буйным, то есть я хочу сказать, что на нем не так орали, как на следующих. Я помню, что тогда, в первый раз, меня ужасно раздражал Джордж. Может быть, с тех пор я его и невзлюбила. Нам казалось, будто он нарочно встал так, чтобы мы не могли видеть Ринго. Мы все вопили, чтобы он убрался и не мешал нам смотреть на Ринго. Ведь каждая из нас действительно верила, что со сцены ее можно увидеть, именно ее одну. Вот и начинаешь вопить, чтобы они обратили на тебя внимание. Мне всегда казалось, что Джон меня замечал. Это было как сон. Мы с Джоном - и больше никого. Но как бы ты ни кричал, все равно их слышно. Репортеры писали в газетах, что из-за наших воплей ничего невозможно разобрать. Это неправда. А их сексуальные телодвижения вызывали еще больший вой. Они проявляли сексуальность именно в твой адрес. Это был способ выпустить пар. Но, по-моему, девочки не испытывали никакого сексуального возбуждения во время концертов. Во всяком случае, я.

Из Нью-Йорка «Битлз» вылетели самолетом на Майами, для участия во втором шоу Эда Сэлливана. Летчик надел парик. Они встретили Кассиуса Клея, который заявил, что он самый великий, а они самые красивые.

Приближалось 25 февраля - день совершеннолетия Джорджа. Несмотря на то что Джордж не слишком нравился Сэнди Стюарт, она все-таки решила послать ему подарок.

– Мы выяснили, что он остановился в гостинице «Довиль» в Майами, и послали ему посылку с уведомлением о вручении. Мы считали, что проявили незаурядную смекалку: ведь он должен будет расписаться и таким образом мы получим его автограф. Но ничего не вышло. Хотя это, конечно, не имело значения. Ведь я была влюблена в Джона, я отдала ему три года своей жизни.

24. Великобритания и снова США

Ливерпульские школы, где когда-то учились «Битлз», получали странные запросы. Из всех уголков мира приходили письма в которых подростки просили прислать им старые парты, за которыми сидели «Битлз», старые фуражки, которые они носили, старые учебники, по которым они учились. Из рук в руки передавали надписанные ими учебники и задачники, причем в значительно большем количестве, чем это могло быть в действительности.

– Мы получали забавные письма от девушек, главным образом из Америки, - рассказывает мистер Побджой из «Кворри Бэнк». - Они спрашивали, не согласятся ли наши ученики с ними переписываться. Я от души смеялся. Для развлечения - и собственного, и наших мальчиков - я читал им эти письма вслух в аудитории после утренней молитвы. Ребята приходили в такой восторг, что довольно долгое время считали меня автором этих писем. Тем не менее я помню, что некоторые из учеников в конце концов ответили несчастным девочкам.

Многие из американских поклонников стали обращаться и к родителям «Битлз», иногда они заявлялись даже к ним домой, заставляя собственных пап и мам прервать путешествие по Европе, чтобы обязательно заглянуть в местечко Дингл или Вултон.

– Тем, кто приехал издалека, я всегда предлагал чашку чая, - заверяет Джим Маккартни. - «Зайдемте в кухню», - говорил я им, если они соглашались. Они проходили в кухню и поднимали там визг, так как узнавали ее по фотографиям. Они знали обо мне больше, чем я сам. Из этих поклонников получились бы отличные сыщики.

В день, когда Джорджу исполнился даадцать один год, в доме миссис Харрисон не осталось места, где бы можно было разложить все поздравления и подарки, которые прибывали чуть не фургонами.

Родители Ринго, Элси и Харри, как и другие семьи «Битлз», обнаружили, что окружены и забаррикадированы в собственном жилище: поклонники располагались вокруг их дома, отламывали щепки от входных дверей и исписывали стены мелом.

– Впервые я поняла, насколько они знамениты, - говорит Элси, - когда в одно прекрасное утро мы проснулись и обнаружили, что рядом остановился автобус, битком набитый поклонниками; в семь часов утра в воскресенье все они высадились из него и начали стучать в нашу дверь. Они всю ночь ехали к нам из Лондона. Что же мне оставалось делать? Я пригласила их зайти и напоила чаем с печеньем. «Как это удивительно, - думала я. - Ехать из такой дали, чтобы только взглянуть на нашего Риччи». Они не стали ничего есть, но завернули все, что я им дала, и увезли с собой как сувениры. Иногда они перелезали через забор и оказывались у нас в саду или, например, спали у дверей дома несколько ночей подряд. Большинство из них находились в ужасном состоянии - не могли ни спать, ни есть. Они спрашивали: «А на каком стуле он сидел?» «Да он на всех сиживал, милочка», - отвечала я. Они всегда просились на второй этаж, чтобы посмотреть на его кровать. Валились на нее и стонали.

Син с Джулианом к тому времени уехали от Мими и стали жить своим домом. Син по-прежнему скрывалась от прессы, насколько это было возможно.

– Стоило репортерам пронюхать, кто я такая, как они начинали преследовать меня днем и ночью. Как-то я навещала в Хойлейке свою мать, и они меня там засекли. Репортер не спускал с меня глаз и наконец поймал в магазине. Я сумела скрыться через черный ход и спряталась в соседней фруктовой лавке, где просидела полчаса, дожидаясь, пока он ушел.

Вернувшись из Америки, «Битлз» вновь окунулись в ставшее уже привычным состояние всеобщей истерии. Премьер-министр сэр Алек Дуглас-Хом назвал их «лучшим экспортным товаром», а также «хорошим взносом для выравнивания платежного баланса». Мистер Вилсон, лидер лейбористов и член парламента от Ливерпуля, неодобрительно отнесся к тому, что какой-то четырнадцатый герцог желает заработать на ливерпульских «Битлз». «Тори пытаются сделать из «Битлз» свое секретное оружие», - заявил он.

Ректор и преподаватели колледжа «Брейзноз» в Оксфорде пригласили ребят на ужин, где те потребовали подать им бутеры с джемом. Римский католический епископ назвал их «угрозой», но принц Филипп после встречи с ними объявил, что они прекрасные парни. Он беседовал с Джоном о книгах. Наконец «Битлз» встретились с мистером Вилсоном в клубе «Вэрайети» и назвали его мистером Добсоном.

В марте вышла в свет первая книга Джона. Пол посоветовал назвать ее «Написано им самим». Литературные доки предсказали полный провал трюку с книгой - разве можно представить себе, чтобы музыкант бит-группы написал что-либо достойное внимания? И однако книга Джона возглавила список бестселлеров, оставив позади самого Джеймса Бонда. В литературном приложении к «Таймс» говорилось: «Эта книга представляет интерес для любого, кто боится оскудения английского языка и британского воображения». В качестве почетного гостя Джон был приглашен на литературный обед в Фойл. Джон не произнес ни слова, разве что бормотал: «Благодарю вас, очень мило с вашей стороны, спасибо», и был освистан именно за то, что отказался выступить. Но Брайен Эпстайн произнес великолепную речь.

24 марта вышел их шестой сингл «Can’t Buy My Love» и сразу занял первое место и в Великобританией в Соединенных Штатах. Еще до того, как пластинка появилась в продаже, предварительные заказы в Британии и Америке превысили трехмиллионную отметку, что является мировым рекордом. Вскоре после этого пластинки «Битлз» заняли шесть первых мест в хит-парадах Соединенных Штатов.

Ринго был избран вице-президентом Лидского университета, потеснив с этого места бывшего верховного судью. В музее мадам Тюссо появились восковые фигуры четырех «Битлз». В «Нью стейтсмен» Пол Джонсон опубликовал статью под заголовком «Угроза битлизма». Журналист из «Санди телеграф» предсказал, что скоро группа развалится, поскольку в конце концов все они женятся и «шансов на то, что найдутся четыре ненормальные женщины, которые не передерутся между собой, а понравятся друг другу или хотя бы смогут сосуществовать, практически нет».

В марте начались съемки первого фильма «Битлз». Его название «Вечер тяжелого дня» утвердили, когда фильм был фактически уже снят, - только тогда Ринго произнес эту фразу из стихотворения Джона.

В это время Пол начал встречаться с Джейн Эшер, дочерью доктора с Уимпл-стрит. В первый день демонстрации фильма Джордж познакомился с Патти Бойд. Южанка по происхождению, Патти, так же как и Джейн, решительно отличалась от девушек, которые были спутницами жизни двух других «Битлз» - Джона и Ринго.

Патти работала манекенщицей, она снималась главным образом для модных журналов и с большим успехом участвовала в телевизионной рекламной программе для фирмы «Смите Криспс». Режиссером ее был Дик Лестер, и благодаря этому Патти дали сняться в пробах для фильма о «Битлз».

– Когда я встретилась с ними, они сказали «Привет». Я глазам своим не поверила. Они оказались точь-в-точь такими, как я себе их представляла. Будто ожившие фотографии. Джордж-то еле-еле поздоровался. Но другие болтали со всеми запросто. Когда мы начали сниматься, я чувствовала, что Джордж наблюдает за мной, и мне было неловко. Самым симпатичным и легким в общении оказался Ринго, да и Пол. Джона я побаивалась. После первого дня съемок я попросила у всех, кроме Джона, автографы. Его я просто боялась. А Джорджа уговорила заодно дать автографы, и двум моим сестрам. Джордж расписался, и под каждым автографом для моих сестер добавил по два поцелуя, а под тем, что для меня, - семь. Я подумала, что, может быть, чуть-чуть ему понравилась.

Так оно и было на самом деле, - они стали встречаться. - Я познакомила Джорджа с мамой, а потом он повел меня посмотреть дом в Эшере, который ему очень нравился. Действительно, очаровательный дом. На следующий уик-энд была Пасха. С Джорджем, Джоном и Синтией мы на частном самолете полетели в Ирландию - это была страшная тайна, но она выплыла наружу, и в гостинице нас уже поджидали толпы репортеров. Я впервые столкнулась с этим ужасом. Менеджер дал нам возможность подключиться к их телефонным переговорам, и мы собственными ушами услышали, какой жуткий бред они передают для Флит-стрит. Стоило нам выйти, как они набрасывались на нас со своими аппаратами. Невозможно было никуда двинуться. В конце концов мы с Син переоделись в платья горничных. Нас вывели через черный ход, спрятали в корзину из-под белья и отвезли в аэропорт в гостиничном фургоне.

Естественно, вся эта реклама и шумиха вокруг Патти подняла интерес к ней, и она как манекенщица получила кучу новых предложений.

– Я с удовольствием дала согласие, выбрав то, что мне нравится. Но Джордж возражал - он считал, что мне не следовало это делать. «Они обращаются к тебе совсем по другим причинам, а вовсе не потому, что ты манекенщица», - уверял меня Джордж.

Патти очень тревожили письма, содержащие угрозы физической расправы, которым подвергались со стороны поклонниц приятельницы и жены «Битлз».

– Письма меня ужасно расстраивали. Они были такими злобными! Мне писали страшные гадости, особенно из Соединенных Штатов. Иногда я думала, что, может быть, и на самом деле я такая дрянь. Они клялись, что именно они настоящие друзья Джорджа, а я должна оставить его в покое, иначе мне несдобровать.

Патти и Джордж переехали в новый дом Джорджа в Эшере. «Прежде чем пожениться, мы прожили вместе около года. Моя мама все знала, но никогда не заговаривала со мной об этом».

Летом 1964 года гастроли возобновились. Сначала была Европа. На улицах Амстердама их встречала стотысячная толпа. Девицы прыгали в каналы, чтобы разглядеть их поближе. Потом «Битлз» отправились в Гонконг, Австралию и Новую Зеландию.

Наибольшая слава пришлась на американские гастроли «Битлз», поскольку они сумели побить американцев на том поприще, где те считались сильнейшими. Но, как ни странно, самая огромная толпа, вывалившаяся на улицы, чтобы поглазеть на прибытие «Битлз», ждала их в Аделаиде. Все газеты называли в тот день одну и ту же цифру: 300 000. Не только в Нью-Йорке, но и в Ливерпуле «Битлз» не собирали такого количества поклонников.

6 июля в Лондоне состоялась премьера фильма «Вечер тяжелого дня» в присутствии принцессы Маргарет и лорда Сноудона. В следующем месяце вышла долгоиграющая пластинка с музыкой из этого фильма.

19 августа 1964 года они отправились в первые крупные гастроли по Америке. Поездка в феврале была короткой, она продолжалась всего две недели, в течение которых «Битлз» дали лишь пару концертов и участвовали в одной или двух телевизионных передачах.

Новые гастроли, начавшиеся в августе, продлились тридцать два дня. Самые долгие, крупные и изматывающие гастроли за всю их историю. Они проделали путь длиною в 22441 милю, проведя в полете 60 часов 25 минут. «Битлз» посетили 24 города в Соединенных Штатах и Канаде. Они дали 30 концертов, не считая благотворительного представления. «Во время этих гастролей по Америке, - говорит их администратор Мэл, - с нас сошло по семь потов». Норман Вайс из «Дженерал Артисте Корпорейшн», американский агент «Битлз», работал над планом этих гастролей шесть месяцев.

– Рассчитывать все приходилось с такой же тщательностью, какая требовалась при высадке войск в Нормандии. Из рук в руки переходили миллионы и миллионы долларов. Невозможно определить, в какую сумму это обошлось, если считать все, - от гонораров «Битлз» до стоимости «хот-догз», которые они съели, и билетов в кино. Мы запросто могли утроить цену билетов и все равно гарантировали бы сплошные аншлаги, но Брайен сказал, что это будет нечестно по отношению к поклонникам. В наших контрактах все суммы указывались совершенно четко. Мы сами диктовали условия и гонорары. И все менеджеры с готовностью соглашались на них, они были благодарны уже за то, что мы сотрудничаем с ними. «Битлз» и Элвис - это настоящий шоу-бизнес. По сравнению с ними все остальное - просто жалкие шуточки. Никто, ни до, ни после, не собирал таких толп, как «Битлз».

«Битлз» побивали все новые рекорды, но для них это уже не имело значения. Это было «вчера» - все повторялось снова и снова. Даже вопросы они слышали одни и те же: «Как они думают, чем объясняется их успех?», «Когда, по их мнению, лопнет этот мыльный пузырь?» Устав твердить одинаковые ответы, они иногда срывались на грубость.

Как-то ребята решили передохнуть день-другой в маленьком городке, куда им удалось скрыться. Местные жители проявили такт и старались не мозолить им глаза. Но когда «Битлз» садились в самолет, готовясь в обратный путь, на летном поле появился шериф в сопровождении представителей городских властей. Навстречу делегации ребята выслали пресс-агента Дерека Тейлора с заданием узнать, чего от них хотят. Сфотографироваться с «Битлз» и получить от них автографы, ответили местные боссы, они ведь могут позволить себе обратиться с такой просьбой к знаменитостям, поскольку до сих пор вели себя скромно и не надоедали им.

– Я вернулся в самолет спросить ребят, как они на это смотрят, - вспоминает Дерек. - Пол сидел около иллюминатора. Он улыбался им как сумасшедший, без конца кивал головой, но мне сказал: «Быстро пойди к ним и скажи, что мы хотим выйти и встретиться с ними, но ты нас не пускаешь, потому что мы слишком сильно переутомлены. Иди».

Даже Джордж Харрисон из «Ливерпул эко» онемел от всего увиденного. «Никогда не забуду случая с приглашением в Канзас-Сити, откуда к нам в Сан-Франциско приехал человек, чтобы встретиться с Брайеном. Канзас-Сити не входил в наш маршрут. Приезжий был миллионером, владельцем футбольного клуба или чего-то еще в этом роде. Он сказал, что пообещал городу добыть «Битлз». Брайен ответил отказом: «Нет времени». Миллионер спросил: может, сто тысяч долларов заставят «Битлз» переменить свои намерения? Брайен ответил, что пойдет и спросит ребят. В тот момент они играли в карты и едва на него взглянули. «Вам предлагают сто тысяч долларов, - сообщил Брайен, - это тридцать тысяч фунтов». «Решай сам», - ответили ребята, не прерывая игры. Брайен вернулся к миллионеру и выразил свое крайнее сожаление: они не могут пожертвовать выходным днем. Миллионер уперся на своем: он обещал и не может вернуться в Канзас без парней. Он порвал уже выписанный чек на сто тысяч долларов и выписал другой - на сто пятьдесят тысяч. Это был самый высокий гонорар из когда-либо предложенных любому артисту в Америке - пятьдесят тысяч фунтов за тридцать пять минут! Брайен понял, как фантастически поднимется их престиж, если они утрут нос всем американским звездам. «Хорошо, - сказал он, - согласен». Когда Брайен сообщил об этом ребятам, те даже головы не подняли. Канзасец отправился домой, изнемогая от счастья. Разумеется, он понимал, что ничего не заработает. Слишком мало было народу в его городе, чтобы вернуть ту сумму, которую он заплатил, но зато он сдержал обещание Канзасу».

Наволочки с подушек, на которых спали «Битлз» в гостинице Канзас-Сити, впоследствии купили два чикагских бизнесмена, заплатив за штуку по 375 фунтов. Они разрезали их на 160000 квадратиков величиной в квадратный дюйм, наклеили на сертификаты, удостоверявшие, с какой кровати взят этот лоскуток и кто из «Битлз» на ней спал, и продали каждую тряпочку за доллар. Нью-йоркский синдикат предложил Брайену купить у него «Битлз» за три миллиона семьсот пятнадцать тысяч долларов, но Брайен отказался.

Под аккомпанемент всех этих воплей и здравиц в честь установленных в Англии и Америке рекордов «Битлз» болтались где-то внутри гигантской машины, мотавшей их по всему белу свету. Они угодили в ее чрево в 1963 году волею не зависящих от них обстоятельств и, герметически закупоренные, находились там за семью печатями.

Перед выступлениями они сидели в артистических, словно в тюремных камерах. После концерта надо было сломя голову мчаться в гостиницу под охраной полицейских отрядов и телохранителей. В своих номерах они оказывались в полной изоляции от внешнего мира вплоть до того момента, когда надо было сделать следующий шаг. Они никогда не выходили на улицу, в ресторан или погулять. Их обслуживали Нил и Мэл, принося им сандвичи, курево и напитки. От зависти, а иногда и от страха они заодно не разрешали выходить наружу и Нилу с Малом. Так они и сидели в своих гостиничных апартаментах - курили, играли в карты, бренчали на гитарах, убивали время как могли. Сколько они заработают за одну ночь - тысячу или десять тысяч фунтов, а может, сто тысяч, - не имело уже никакого значения. Богатство и слава, позволявшие им постучать в любую дверь, обернулись бессмыслицей. Они оказались в ловушке.

Конечно, в течение достаточно долгого времени ребятами владело сильное возбуждение. Еще бы! Они столько этого ждали. Семь лет играли вместе и ровно ничего не могли добиться. Уж одно это означало по крайней мере, что физически и эмоционально они готовы к чудовищным условиям ночных концертов. Да любое нынешнее выступление ни в какое сравнение не шло с одним лишь ночным выступлением в Гамбурге, где они прошли хорошую школу и научились выдавать музыку часами, безостановочно.

После выхода первой пластинки одна сцена сменяла другую с такой скоростью, что «Битлз» не приходилось жаловаться на однообразие или скуку, - во всяком случае, на какое-то время этих впечатлений хватило. Они прекрасно помнят радость восхождения от одного пика к другому. Пластинка в списке хит-парада, пластинка - первая в хит-параде, другая - и снова первая, телевизионное шоу, «Палладиум», «Королевское варьете» и, наконец, Америка.

Хотя ни Джон, ни Пол, ни Джордж особо не реагировали на шумиху, поднятую вокруг них, они знали себе цену, не сомневались, что сочиняют хорошую музыку, и раздражались, когда чувствовали, что к их песням относятся несерьезно. В отличие от многих других они ни на минуту не допускали мысль, что могут просто исчезнуть. Они добились своего, пробились на самый верх и теперь не видели ровно никаких оснований, чтобы считать, будто они могут остановиться в своем движении. Вероятно, именно этим объясняется их отношение к прессе. Они не испытывали к ней благодарности и не страдали от ложной скромности. «Битлз» не заботились о том, какими представляются другим людям, - грубыми или смешными, потому что у них было твердое убеждение, что они никому ничего не должны.

Только у Ринго иногда появлялось желание ущипнуть себя. Ведь с ним все произошло так неожиданно! Он только-только присоединился к ним, и тут же начался их взлет.

– Никто из нас не задумывался о будущем. Лично я всегда рисковал, и мне везло. Мне повезло, когда я получил работу подмастерья. Я никогда не ходил с пустыми карманами. Я всегда считал, что в конце концов все будет в порядке. Бывали во время гастролей и удачные вечера, и не очень. На самом-то деле все шло по кругу. Легко становилось только в гостинице, где можно было покурить травку и расслабиться.

25. Последние гастроли

В течение двух последующих лет, 1965 и 1966-го, вся жизнь «Битлз» протекала под знаком непрерывных гастролей. На самом же деле это означало, что жизни не было вовсе.

В среднем у них выходило по три больших турне в год: два обязательных - по Англии и по Америке - и третье в какой-нибудь другой стране. Они выпускали ежегодно три сингла и одну долгоиграющую пластинку. Собирались также снимать раз в год по фильму, но после второй ленты «Помогите!», вышедшей на экраны в 1965 году, остановились. Два года изнурительного труда привели к тому, что их образ жизни и работа стали приобретать новые очертания.

Детали всех гастролей описаны в газетах, собраны в разных подшивках; едва ли найдется безумец, который решится все это поднять. Сами «Битлз» ничего не помнят, разве только отдельные курьезные случаи вроде истории с их награждением орденами Британской империи [Правительственная награда, присуждаемая в Великобритании за особые заслуги перед отечеством].

Сообщение о награждении «Битлз» появилось в печати 12 июня 1965 года. Со всех сторон немедленно посыпались протесты: и члены палаты лордов, и тушившие фугаски во время войны престарелые кавалеры этого ордена - все в один голос заявили, что такое решение повлечет за собой потерю орденом всякого престижа. Какой-то полковник в отставке объявил, что лишает лейбористскую партию своего наследства, состоящего из одиннадцати тысяч фунтов и двенадцати военных медалей. Со всех концов света правительству начали возвращать ордена Британской империи.

Брайен был польщен такой честью. Он говорил впоследствии, что ни минуты не сомневался в том, что «Битлз» примут награду. Однако Джон признался, что всерьез подумывал отказаться от нее. Сегодня его орден Британской империи красуется на телевизоре в новом доме Мими.

– Вручение ордена удивило нас не меньше, чем всех остальных, - говорит Джон. - Почему? За что? Непонятно. Эта роль была нам ни к чему. Мы встретились, поговорили и сошлись на том, что это полный идиотизм. «Что ты-то об этом думаешь? - спрашивали мы друг друга. - Давайте откажемся». Но потом мы поняли, что это часть той самой игры, в которой мы уже давно согласились участвовать. Терять нам было нечего, кроме какой-то части своего «я», от которого и так уже мало осталось. Мы согласились, чтобы еще больше раздразнить тех, у кого это награждение вызывало раздражение, таких, например, как Джон Гордон. Мы хотели досадить всем, кто всерьез относится к наградам. Пока длилось ожидание во дворце, мы все время хохотали - чуть ли не по полу катались от смеха. Гвардеец учил нас, куда надо идти, сколько положено сделать шагов, как поклониться королеве. В глубине души мы прекрасно понимали, что она всего-навсего женщина, но все-таки собирались проделать всю эту ерунду. Мы ведь согласились.

Мне кажется, королева на самом деле верит во все эти дела. Так должно быть. Я-то не считаю, что Джон Леннон чем-то отличается от любого другого парня, потому что твердо знаю: я - самый обыкновенный. Но, уверен, королева думает, что она-то совсем другая. Я всегда ненавидел все эти светские штучки. Все эти дикие мероприятия, всякие там вручения, при которых нам надо было присутствовать. Все это сплошная фальшь. Всех видно насквозь. Презираю их. Может, это и есть классовое чувство? Впрочем, нет. Эти люди просто-напросто на самом деле фальшивы.

Некоторые из гастролей 1965-1966 годов все же достойны упоминания, особенно два последних американских турне. В третий раз «Битлз» начали свои выступления в Америке 13 августа 1965 года. Было решено, что гастроли станут наполовину короче предыдущих, оказавшихся чересчур утомительными. На этот раз они продолжались семнадцать дней. Стоимость страховки составила 1 000 000 фунтов, то есть как раз равнялась сумме их гонораров во время последнего турне по США. И все-таки они заработали больше прежнего, так как выступали на бейсбольных стадионах.

Основное событие этих гастролей - выступление на нью-йоркском стадионе «Шей» - состоялось 23 августа 1965 года. По свидетельству Сида Бернстайна, смотреть его пришли более пятидесяти пяти тысяч человек. «Мы получили 304 000 долларов, самую крупную выручку за всю историю шоу-бизнеса».

Эта сумма остается мировым рекордом. Он не был побит во время следующего турне «Битлз» по Америке. Из 304 000 долларов члены группы получили 16 0000. Более 3 0000 долларов пошли в уплату за аренду стадиона. Тысяча триста полицейских, работавших на стадионе во время концерта, обошлись в 14 000 долларов. Страховка стоила 11 000. За вычетом расходов на рекламу, паблисити и прочее доля Сида Бернетайна на этот раз составила 7000 долларов.

– Я и сейчас мог бы добиться такого результата. «Битлз» по сей день популярны в Штатах ничуть не меньше, чем тогда. Я предлагал им 1 000 000 долларов за два выступления на стадионе «Шей». Предложение остается в силе. Оно стало бы рекордом для Соединенных Штатов, - 1 000 000 долларов! И это - мое предложение.

Ровно через год, в августе 1966 года, «Битлз» совершили свое четвертое, и последнее, турне по Америке. Оно вновь оказалось коротким, но рекордным по заработанной сумме. Его помог организовать Нэт Вайс, назначенный главой компании «Немперор Артистс» в Нью-Йорке. Он работал в Нью-Йорке адвокатом по бракоразводным делам уже добрых лет пятнадцать, когда на каком-то вечере встретился с Брайеном Эпстайном, пробудившим в нем интерес к поп-музыке. В июне 1966 года Брайен решил собрать под одной крышей все филиалы и отделения «НЕМС» в США. Название «Немперор» произошло от телеграфного адреса фирмы.

Именно перед этим турне Джон потряс всю Америку своим знаменитым замечанием по поводу Иисуса Христа. В интервью, которое он дал Морин Клив для лондонской «Ивнинг стандард», Леннон заявил, что «на сегодняшний день «Битлз» популярнее Иисуса Христа». В Англии никто не обратил внимания на слова Джона. Но в Америке это высказывание, вырванное из контекста и облетевшее всю страну, произвело настоящий фурор.

– Мне позвонил друг, - вспоминает Нет Вайс, - и рассказал, что в Нэшвилле, штат Теннесси, сжигают пластинки «Битлз». Я позвонил Брайену и сказал, что надо бы тебе приехать, поскольку дело принимает серьезный оборот.

Брайен не на шутку встревожился, - на свет вылез ку-клукс-клан: во всех южных штатах публично сжигали изображение «Битлз». Брайен стал склоняться к мысли об отмене нескольких концертов, хотя это означало потерю почти миллиона долларов. «Я не хотел рисковать безопасностью своих ребят, во что бы это ни обошлось». Но антрепренеры, мэры городов и другие местные власти заверили, что, если концерты не состоятся, можно ожидать гораздо больших неприятностей от поклонников группы. Реплику Джона прокомментировали в печати: он-де вовсе не это имел в виду. И концерты состоялись, как и было запланировано. В южных штатах они проходили с особенно большим успехом.

Другие зарубежные турне в течение этих двух лет включали Францию, Италию, Испанию и ФРГ (в Гамбурге «Битлз» оказали немыслимо горячий прием). В июне 1966 года группа вылетела из ФРГ в Токио, на свои первые и единственные гастроли в Японии. Японские поклонники «Битлз», конечно, оказались самыми осведомленными из всех - об этом можно было судить по выпущенным ими программкам концертов, роскошно изданным и самым подробным за всю концертную жизнь группы. Наряду с исчерпывающими сведениями о ее участниках в них приводились названия всех песен, которые они когда-либо пели, указывалось место, занятое каждой в хит-парадах. В Лондоне никто никогда не занимался столь тщательно такими деталями. Экземпляр японской программки Брайен хранил на своем письменном столе и пользовался им как справочным материалом.

Из Японии «Битлз» возвращались домой через Манилу, о чем потом очень сожалели. Их появление там повлекло за собой самую жестокую сцену насилия за все время их гастролей. Когда их чуть не убивали в Великобритании или Америке, это объяснялось чересчур сильной любовью. В Маниле же их били кулаками и дубинками официальные лица и полиция. Причиной послужило их якобы непочтительное поведение по отношению к жене президента. Она ожидала, что в ответ на ее приглашение они обязательно придут к ней во дворец. Они же утверждали, что их никто туда не звал. Супруга президента была очень оскорблена.

В Великобритании битломаны нисколько не сдавали позиций. Когда Ринго делали операцию по удалению миндалин, все телефоны больницы «Юниверсити Колледж» были заняты напрочь. Ежечасно выпускались бюллетени о состоянии его здоровья. Тысячи болельщиков просили подарить им удаленные миндалины. Ринго заявил, что их не получит никто, они будут сожжены.

В октябре 1965 года королева и принц Филипп совершали поездку по Канаде. Больше всего наделал шуму тот репортаж об их путешествии, где приводились слова принца Филиппа: «Битлз» постепенно выдыхаются». Заголовки с этим высказыванием появились буквально во всех газетах. Лондонская «Ивнинг стандард» немедленно провела опрос, верно ли мнение принца; пятеро из каждых семи опрошенных ответили, что неверно. Через несколько дней Брайен получил от принца Филиппа личную телеграмму, в которой принц объяснял недоразумение: на самом деле он сказал, что «Битлз» сейчас в отъезде».

Видные люди по-прежнему держали «Битлз» в поле зрения и весьма заботились о том, чтобы их правильно понимали. Более того, к этому времени стало очевидно, что многие принимали желаемое за действительное. Все вокруг были уверены, что «Битлз» пришла пора выдохнуться. Ведь это попросту невозможно - постоянно находиться на таком подъеме.

Но силы у ребят лишь прибывали. Стоило только кому-то подумать, что «мыльный пузырь лопнул», как «Битлз» выпускали новую пластинку и она незамедлительно занимала первое место. В декабре 1965 года вышел их диск «Day Tripper» и тотчас стал первым номером. Это была их десятая пластинка, вслед за девятью предыдущими возглавившая списки хит-парадов в Великобритании.

Тогда же, в декабре 1965 года, «Битлз» отправились в свое, как выяснилось впоследствии, последнее турне по Великобритании. После него они дали лишь один концерт, состоявшийся 1 мая 1966 года на стадионе «Уэмбли», и это было последнее «живое» выступление «Битлз» перед публикой. Наконец-то один из их синглов не возглавил хит-парад тотчас по своем выходе, хотя спустя неделю он занял положенное ему первое место. Это была пластинка «Paperback Writer», появившаяся в июне 1966 года. Удивительно, но песни, которые были гораздо лучше предыдущих, - «Penny Lane» и «Strawberry Fields» (они вышли в феврале 1967 года) - вообще никогда не заняли первого места. Причина, может быть, заключалась в том, что поклонники группы уже знали, что никогда не увидят своих кумиров «вживе».

В последний раз «Битлз» появились перед публикой 29 августа 1966 года, когда завершали американское турне.

– Во время этого прощального концерта в Сан-Франциско, - говорит Нэт Вайс, - Брайен был очень печален, он даже вызывал жалость. Я впервые видел его таким. Он вдруг спросил: «А что же я теперь буду делать? Как жить дальше? Ведь это конец. Неужто снова возвращаться в школу? Начинать все сначала?»

Он был как в воду опущенный. Потом взял себя в руки и сказал: «Нет, я буду продолжать работу, что-нибудь придумаю».

Вернувшись в Англию, «Битлз» ничего определенного о своих планах не сообщали, они не подтверждали и не отрицали слухов о прекращении гастролей. Тут же пошли разговоры, что они расстаются друг с другом.

Клуб их поклонников и журнал «Битлз» мансли» были завалены письмами. Матери Джорджа, миссис Харрисон, настолько надоело отвечать на один и тот же вопрос, что она сделала несколько сот копий письма, в котором сообщала, что «Битлз» не расстаются. Она писала, что группа начала записывать новую долгоиграющую пластинку и будет работать над ней вплоть до Рождества. И это, по ее мнению, есть лучшее доказательство того, что они не собираются расставаться когда бы то ни было. «С наилучшими пожеланиями, Луиза Харрисон».

«Битлз» приняли твердое решение прекратить гастроли, но, связанные разнообразными договорными обязательствами, не могли заявить об этом напрямик. Артур Хауз, например, надеялся, что повезет их в еще одно турне по Великобритании. Британские поклонники вообще давно уже обижались, считая, что группа обходит их своим вниманием. С того дня, когда «Битлз» стали первым номером, их гораздо чаще видели зрители Америки, где они совершили четыре грандиозных турне, выступая на гигантских открытых стадионах при огромном стечении народа, чем соотечественники во время семи гастрольных поездок по Британии, когда концерты проходили в маленьких залах и театрах.

«Битлз» не были связаны с Артуром Хаузом никакими обязательствами, - он просто надеялся, что группа поедет в турне, поскольку не верил, что они окончательно перестали концертировать.

– Я считаю, что жизнь поп-музыканта продолжается пять лет, - неоднократно наблюдал, как все это происходит. Поколение их слушателей становится на пять лет старше, подрастают новые исполнители и новая аудитория. С «Битлз» все случилось по-другому. «Битлз» не исчезнут никогда. Они - навечно. Им не о чем беспокоиться. Но когда в 1965 году они перестали ездить с концертами, я забеспокоился. Ведь их гастроли не продлились и трех лет.

В Великобритании полный аншлаг в самых больших театрах Манчестера, Бирмингема или Глазго означает не больше двух с половиной тысяч зрителей. Самый большой театр в Великобритании, где обычно дают сборную программу, - это «Хаммерсмит Одеон» на четыре тысячи мест.

Но даже десять таких битком набитых театров не идут ни в какое сравнение с одним аншлагом на стадионе «Шей», который, как мы уже говорили, собрал в первый концерт «Битлз» пятьдесят пять тысяч зрителей.

Из-за того, что «Битлз» брали себе очень высокий процент от выручки (отчисления в их пользу составляли в конце концов пятьдесят процентов), а также из-за непродолжительности их гастролей Клифф Ричард принес мистеру Хаузу большую прибыль, чем эта группа. Между октябрем 1958 года и февралем 1963 года Клифф Ричард совершил с Артуром одиннадцать турне. «Битлз» же за два года, с февраля 1963-го по декабрь 1965-го, выезжали на гастроли семь раз, из которых шесть прошли с Артуром.

– Главное достижение «Битлз» состоит в том, что они открыли американский рынок для британских артистов. До «Битлз» никому туда проникнуть не удавалось. Они одни этого добились. Сюда, в Англию, я привозил множество американских звезд, но туда не выезжал никто. В Америке к англичанам не проявляли никакого интереса. Открыв Америку, «Битлз» заработали для нашей страны огромные деньги.

Когда Артуру и многим другим стало ясно, что с гастролями покончено, «Битлз» сообщили об этом публично.

– Наша музыка настолько усложнилась, - объясняли они, - что нам уже не обойтись без полных составов оркестров и использования электронной техники, - это, конечно, не позволяет нам выступать перед публикой. В этих словах есть доля истины. Однако главная причина состоит в том, что за долгое время ребятам осточертело все, что они делали. Они устали носиться по всему миру и появляться перед публикой напоказ, словно в полупристойном стриптизе. Им надоело делать на сцене все время одно и то же. Они считали это фарсом, издевательством. Нил и Мэл, их гастрольные администраторы, страдали от постоянного напряжения, от паники, хаоса.

– Концерты в Штатах под открытым небом, - говорит Мэл, - я вспоминаю с ужасом. Однажды ребята выступали на бейсбольном стадионе, прямо посредине поля. Они стояли там в окружении тридцати тысяч фанатиков, которые вопили в ожидании. Я спросил импресарио: «Где розетки, шеф?» Он удивился: «Что? Разве они играют не на гитарах? Разве не так?» Он не знал даже, что они играют на электрических гитарах. Пока электрики не сделали свое дело, мы пребывали в полной панике. Когда перед концертом на открытом воздухе собирались тучи, и вот-вот должен был пойти дождь, я хватался за голову. Если бы вода попала в провода, все взорвались бы, а если решиться и прервать представление, то детки из публики бросятся на поле и разорвут моих ребят в клочья.

– Они раз и навсегда научились, - говорит Нил, - выходить на сцену в последнюю минуту или даже чуть позже. Выйди они хоть на миг раньше - по пути из артистической их затерла бы толпа. Когда они мчались на сцену изо всей мочи, опаздывая на свой концерт, их все-таки пропускали. «Битлз» так поступили и во время их первого шоу у Эда Сэлливана в Нью-Йорке. Эд покрылся холодным потом в ужасе от того, что они опаздывают, - ведь это был прямой эфир. Всю вину он свалил на меня.

– Во время гастролей мы порой попадали в опасные переделки, - рассказывает Ринго, - но как-то никогда не придавали им значения. Однажды в Техасе загорелся самолет - все чуть не умерли от страха. В другой раз мы летели из Ливерпуля в Лондон с открытым иллюминатором. Мы, конечно, немножко приуныли, когда в Соединенных Штатах нам предсказали, что наша группа погибнет в авиационной катастрофе, - не очень приятная перспектива.

Этот прогноз выдала та самая женщина, которая предсказала смерть президента Кеннеди. Нашлись артисты, которые отказались летать в одном самолете с «Битлз». Мэл написал своей жене. Лил, прощальное письмо, поскольку был уверен, что скоро погибнет.

– В «Кау Палас» в Штатах мы были в двух шагах от смерти, - говорит Ринго. - Толпы набросились на лимузин, в котором мы, по их сведениям, находились. Они продавили крышу. Нас бы убили, но мы в это время прятались в машине «скорой помощи» под охраной семи морских пехотинцев. Так нас умыкнули с этого концерта. Вокруг нашей четверки все время происходила какая-то возня. То полиция, то театральный люд, то гостиничный персонал. У себя в номере мы уже считали себя в безопасности, но ведь существовали еще и служащие гостиницы, которым тоже подавай автографы. На их лицах было написано: а почему нет? Что вам стоит? Вы ведь работали сегодня каких-то полчаса. Но мы к этому времени проехали не меньше 2000 миль после последнего получасового концерта, не говоря уж о том., что по крайней мере две недели не ели и не спали по-человечески. Американская полиция досаждала нам не меньше - тоже требовала автографы. Однажды я застал одного полицейского, который шарил по нашим карманам.

Джордж говорит, что они затосковали от всего этого уже во время первого крупного турне по Америке в 1964 году. И когда они вдвое сократили его сроки, это ничуть не скрасило сами гастроли.

– Просто-напросто завершился определенный цикл, - считает Джордж. - В Гамбурге мы играли по восемь часов подряд и обожали это дело, потому что узнавали друг друга, узнавали, на что способны вчетвером, кайфовали и безумствовали.

В Ливерпуле мы играли не так много, но все равно это было сплошное удовольствие. Вместе со слушателями мы составляли единое целое. Жили с ними одной жизнью. Никогда ни один номер мы не репетировали. Может и стоило глянец навести, но выступать в «Кэверн» и так было здорово. Остроты, шуточки - все рождалось тут же, - мы были среди друзей. Потом начались гастроли, и сначала это было великолепно: наши выступления стали короче, каждый номер был сделан и мы работали над новыми песнями. Но и это исчерпало себя. Мы колесили по миру по одной и той же колее. Слушатели сменяли друг друга каждый день, а мы продолжали делать одно и то же. Не получали никакого удовлетворения. Никто ничего не слышал. Все сливалось в диком кровожадном реве. Мы деградировали как музыканты, играли одно и то же дерьмо изо дня в день. Удовлетворения не было.

– Все это уничтожало наше искусство, - соглашается Ринго. - Людской шум забивал нас напрочь. В конце концов я стал играть только слабую долю вместо постоянного бита. Все равно я не слышал себя, несмотря ни на какие усилители. В залах мы то и дело стояли слишком далеко друг от друга. Живьем мы исполняли наши вещи гораздо быстрее, чем на пластинках, главным образом потому, что сами себя не слышали. Иногда я вступал не вовремя, потому что сплошь и рядом не представлял, какое место мы играем. Доходило до того, что мы притворялись, будто поем, особенно если першило в горле.

В конце концов гастроли никому не нравятся. Они не могут нравиться. Когда искусство становится промышленной продукцией, на этом все кончается. Чтобы получать, надо отдавать. Некоторые наши концерты были, по-моему, просто ужасны. Мы вообще ничего не отдавали. И вот тогда мы решили, что пора завязывать. Успеть уйти раньше, чем эта мура перестанет нравиться всем остальным.

– Когда мы бросили гастроли, - вспоминает Джон, - и вздохнули свободно, настроение было точь-в-точь как на школьных каникулах: вспоминаешь, посмеиваешься, как бездельничал в году, а в глубине души снова начинаешь прикидывать, что же ждет впереди. Каникулы кончаются, начинается новый учебный год, и снова все надоедает, как раньше. Это та же армия. Хотя кто знает, какая она, армия? Одно и то же, одно и то же, одно и то же. Этому нет конца. Огромная масса одного и того же окружает тебя со всех сторон. Я не помню ни одних гастролей.

Мы навыступались по самые уши. Нет на свете такой причины, которая заставила бы нас снова поехать на гастроли.

Пол говорит, что они согласились бы выступать на сцене, если бы смогли придумать такое представление, которое полностью отличалось бы от прежних. Но никто не может выдумать ничего нового. Похоже на то, что Сид Бернстайн останется при своем миллионе.

Отказаться от дела, создавшего им славу, - смелый шаг. Мало кому, особенно в шоу-бизнесе, удается найти в себе силы, чтобы уйти на вершине популярности. Многие говорят, что откажутся от публики раньше, чем публика откажется от них, но обычно опаздывают.

«Битлз» не колебались ни одной секунды. «Глава первая» окончилась. Наивные, простодушные, они перевернули ее последнюю страницу, не зная содержания следующей. Одно они знали твердо: изнуряющих гастролей и битломании больше не будет.

26. Смерть Брайена Эпстайна

Решение «Битлз» прекратить гастроли, принятое еще тогда, в Сан-Франциско, Брайен Эпстайн расценил как точку в конце главы. Но он твердо решил, что для него это не конец, что он найдет чем заняться, и сообщил об этом Нэту Вайсу. Поначалу так оно и было.

Его фирма «НБМС Энтерпрайзиз» выросла в могучую организацию, в распоряжении которой находились помимо «Битлз» многие другие исполнители: Силла Блэк, «Джерри энд Пейсмейкерз», да и не только они. Интересы фирмы распространялись также на недвижимость, она стала владелицей театра «Сэвилл», но по-прежнему не прекращалась и расширялась ее деятельность в области менеджмента.

Хотя штат Брайена с ливерпульских времен очень вырос, наиболее ответственные работники фирмы были по-прежнему его старыми друзьями и приятелями еще по родному городу. Проработав некоторое время в «Паи Рекордз», в фирму в 1963 году вернулся Алистер Тейлор, бывший помощник Брайена за прилавком «НЕМС», который подписал первый контракт с «Битлз». Джеффри Эллис и Питер Браун, два старинных лондонских друга Брайена, также присоединились к «НЕМС Энтерпрайзиз» в Лондоне.

Выпускник Оксфорда, Джеффри Эллис, ставший страховым агентом в Нью-Йорке, часто видел Брайена, когда тот приезжал в Соединенные Штаты, и в конце концов дал уговорить себя перейти в «НЕМС» в Лондоне. Его юридическое образование играло бесценную роль при заключении контрактов. Он начал работать в «НЕМС» в октябре 1964 года в качестве старшего администратора, а на следующий год стал одним из директоров фирмы.

Питер Браун покинул ливерпульское отделение «НЕМС» лишь в середине 1965 года. До этого он не имел никакого отношения к «Битлз» и торговал пластинками в ливерпульских магазинах, поскольку Брайен этим уже не занимался. Но в июне 1964 года отец Брайена Харри Эпстайн решил продать большую часть своих магазинов, оставив младшего сына Клайва на посту управляющего.

Питер Браун некоторое время оставался на месте, но отношения с новыми владельцами у него не сложились. Брайен предложил ему перейти в «НЕМС Энтерпрайзиз». «Я было забеспокоился, что снова придется тесно сотрудничать с Брайеном, - боялся, что мы опять будем беспрерывно ссориться, но все сложилось наилучшим образом». Питер стал личным помощником Брайена, заменив Венди Хэнсона.

В начале 1967 года Брайен купил загородный дом в Сассексе, который подыскал ему Питер. Это был большой особняк, представлявший собой памятник архитектуры, в Кингсли-Хилл, неподалеку от Хитфилда. Дом стоил 25 000 фунтов.

Брайен взял на работу личную секретаршу Джоан Ньюфилд, племянницу Джо Лосса. Она работала в офисе на верхнем этаже его лондонского дома на Чепел-стрит, Белгревиа. Это было вызвано необходимостью, поскольку солидную часть своей работы Брайен делал дома.

Так складывалась жизнь Брайена Эпстайна к лету 1967 года. Ему исполнилось тридцать два года, он был богат, хорош собой, обаятелен, знаменит и полон оптимизма. Не было дома, где не знали бы его имени, не восхищались бы его способностью угадать талант, впрямую не связывали бы его деятельность с успехом «Битлз». У него работали многие другие артисты, его увлекала масса других интересов, особенно театр «Сэвилл». Его театральные эксперименты постоянно привлекали внимание прессы.

Брайен был совершенно счастлив, ему удавалось все - по крайней мере так считала публика. В августе 1967 года «Файненшл таймс» сообщала, что состояние Брайена Эпстайна составляет 7 миллионов фунтов. Подлинная цифра оказалась значительно ниже, и все же Брайен был достаточно богат, чтобы позволить себе до конца жизни не думать о деньгах.

Миссис Куини Эпстайн, мать Брайена, приехала в Лондон 14 августа 1967 года, чтобы провести десять дней со своим старшим сыном в его доме в Белгревии. Она возвратилась в Ливерпуль 24 августа, в четверг.

Миссис Эпстайн приехала в столицу в угнетенном состоянии. Ее муж Харри умер месяц тому назад, что повергло в глубокую печаль и Брайена. Сын сделал все, чтобы десять лондонских дней доставили матери как можно больше радости и удовольствия. Он снял для нее квартиру в районе Найтсбриджа: они решили, что теперь она переедет сюда из Ливерпуля. Брайен хотел, чтобы мать жила ближе к нему.

Ради матери он изменил своим старым привычкам. Вместо того чтобы очень поздно ложиться и очень поздно вставать, как он делал всю жизнь, Брайен сумел заставить себя рано ложиться и рано вставать. К тому моменту, когда мать зайдет к нему в комнату открыть шторы, он хотел быть в полной форме. Примерно в десять часов утра они вместе завтракали в его спальне. А затем она выпроваживала его на работу в офис. Такого, скажем прямо, тоже давно не бывало.

Все эти десять дней он шел утром в свой офис и трудился там до вечера; когда рабочий день кончался, Брайен возвращался домой, - они с матерью обедали. Потом смотрели вдвоем цветной телевизор, выпивали по чашке горячего шоколада, уходили в свои спальни - всегда задолго до полуночи.

И Джон, и Питер Браун считают, что Брайен не тяготился новым укладом. Естественно, старые привычки были ему милее, но хотелось сделать матери приятное. Он любил ее, знал, что и она любит его, и старался, чтобы ей было хорошо у него в гостях.

– Я навестил ее, - говорит Питер Браун, - через пять дней после приезда к Брайену, в пятницу 18 августа. Мы выпили чаю и поговорили о детстве Брайена. Я понял, что у сына с матерью близкие и нежные отношения. Брайен вышел проводить меня. Он рассказал о предстоящей поездке в США и Канаду. Брайен собирался выступить там в крупнейшем телевизионном шоу в качестве партнера ведущего и ожидал этого с большим воодушевлением. Мы договорились, что, когда он вернется, я как-нибудь проведу у него в Сассексе уик-энд.

В следующий четверг миссис Эпстайн уехала в Ливерпуль. Этот вечер Брайен впервые чуть ли не за две недели провел не дома: он позвал на скромный обед в ресторане «Кериерз» Саймона Найпера-Белла. Брайен с нетерпением ждал длинного августовского уик-энда, чтобы провести его в своем загородном доме. Он пригласил к себе Саймона Найпера-Белла, но тот отказался, так как собирался в Ирландию.

– Брайен уехал в пятницу примерно в половине четвертого, - вспоминает Джоан. - Он сиял и выглядел совершенно счастливым. Пожелав мне хорошего уик-энда, он сказал, что мы увидимся во вторник. Потом сел в свой спортивный «бентли», опустил крышу и помахал мне на прощание рукой.

Джоан знала, что два старинных и близких друга Брайена, Питер Браун и Джеффри Эллис, тоже собирались к нему на уик-энд в Сассекс. В тот же день, но через несколько часов, она узнала от Питера, что он поедет туда позже, чем предполагал. Джоан поняла, что Брайен некоторое время проведет один. «Наверное, Питер все же не слишком сильно опоздает к ужину», - подумала она.

– Я успел к ужину, - говорит Питер Браун, - мы прекрасно поели; сидели втроем, больше никого не было, распили бутылку вина и пару бокалов портвейна. Я должен был захватить с собой еще кое-кого, но в самый последний момент они не поехали. Брайен расстроился. Это был его первый за долгое время уик-энд за городом, и он очень ждал этих дней, чтобы развлечься и познакомиться с новыми людьми. Перспектива провести время в компании двух старых и изученных им вдоль и поперек друзей не слишком то его обрадовала.

Брайен набрал несколько лондонских номеров, пытаясь кому-нибудь дозвониться, но была пятница, канун длинного уик-энда, и он никого не застал. Около десяти часов вечера Брайен решил вернуться в Лондон.

Это решение вовсе не выглядело странным, как может показаться с первого взгляда. Внезапные смены решений были характерны для Брайена. Он часто уходил в разгар вечеринок, которые сам же и готовил в течение не одной недели. Этот уик-энд, которого он так ждал, обещал оказаться весьма скучным. А Лондон мог легко спасти положение.

– Я проводил его до машины, - рассказывает Питер Браун, - «Ты, видно, сошел с ума - ехать в Лондон в такой поздний час». Он сказал, чтобы я не беспокоился. Все будет в порядке. Он был чуть навеселе, да еще плотно поел, но не более того. Брайен сказал: «Не беспокойся. Ты еще будешь спать, когда я вернусь».

Не успел Брайен уехать, как из Лондона нагрянула куча гостей, но было уже поздно - хозяина не было. Правда, у Питера Брауна еще теплилась надежда, что он все же не поехал в Лондон, а решил покататься по окрестностям и скоро вернется. К половине первого ночи Брайен не вернулся, и Джеффри позвонил на Чепел-стрит, чтобы проверить, дома ли Брайен. Подошел Антонио - он и его жена, испанцы по происхождению, служили у Брайена дворецким и экономкой. Антонио сказал, что Брайен вернулся. Потом Антонио позвонил по внутреннему телефону в спальню Брайена, чтобы сообщить, что звонит мистер Эллис, но никто не ответил. Джеффри и Питер не волновались. Они удовлетворились тем, что Брайен добрался целым и невредимым и, видимо, крепко заснул.

На следующее утро, в субботу, Питер Браун и Джеффри Эллис встали поздно. Брайен не появлялся, но они и не ждали, что он приедет к этому времени. Они не стали ему звонить, считая, что тот спит, и не желая его беспокоить. Но Брайен сам позвонил Питеру около пяти часов пополудни в субботу.

– Он извинялся, что не приехал рано утром, как обещал. Сказал, что весь день проспал и все равно не выспался, его опять клонит в сон. Я решил, что лучше уж ему не ехать на машине, - пусть сядет на поезд, а потом я его встречу. Он согласился, что так, пожалуй, будет лучше, но сказал, что чувствует себя еще слишком заторможенным, чтобы выехать сразу. Он вообще всегда просыпался в заторможенном состоянии, так как принимал снотворное. Он обещал позвонить попозже, когда проснется окончательно, и предупредить меня, что выезжает. На том и договорились. Но Брайен не позвонил.

Наступало время воскресного ленча, а Брайен все еще не вставал. Антонио и его жена Мария забеспокоились. В том, что хозяин спал до самого ленча, не было ничего необычного, но они заметили, что с того самого вечера в пятницу, когда Брайен вернулся из Сассекса, он ни разу не выходил из спальни. Они обратили внимание и на то, что его «бентли» так и простоял на одном месте весь уик-энд. Они ни разу не слышали из его спальни ни одного звука, если не считать завтрака в субботу и его звонка Питеру.

В 12.30 они попытались позвонить в Сассекс Питеру Брауну, чтобы поделиться с ним своим беспокойством, но тот вышел в паб. Поэтому они позвонили Джоан.

– Мария говорила со мной очень взволнованно. Она сказала, что Брайен чересчур долго не выходит из спальни. Я тоже заволновалась. Позвонила Питеру, но не застала его. Тогда я набрала номер Алистера Тейлора и все ему рассказала. «Я еду к Брайену», - сказала я. Мы договорились там встретиться. Попробовала позвонить врачу Брайена, но оказалось, что он в Испании. Я пошла в гараж за машиной.

Питер и Джеффри вернулись около двух часов, и экономка передала, что им несколько раз звонили.

– Я позвонил на Чепел-стрит, - вспоминает Питер, - и Антонио сказал мне, что все они страшно волнуются за Брайена. Джоан и Алистер уже в пути. Я подумал, может быть, Брайен гулял где-то всю ночь и теперь отсыпается. «Что за паника?» - удивился я. Если Антонио успеет, пусть отменит приезд Алистера.

На Чепел-стрит появилась Джоан. Антонио и Мария, несмотря на уговоры Питера, не находили себе места. Джоан позвонила Питеру. Тот по-прежнему считал, что паниковать не стоит, но, может быть, надо позвонить врачу и на всякий случай попросить его приехать.

Когда доктор прибыл, Джоан позвонила Питеру и сказала, что они собираются взломать замок. «Я буду ждать у телефона», - ответил Питер.

– Мы с доктором вошли в спальню, - говорит Джоан. - В комнате было темно, но я увидела, что Брайен лежит на кровати. Он лежал на боку, спиной к нам. Доктор выгнал меня из комнаты. Я вышла и сказала Марии и Антонио, что все в порядке, Брайен просто спит.

Потом появился белый, потрясенный доктор и сказал, что Брайен мертв. Он тут же пошел к телефону, чтобы сообщить об этом Питеру.

– Он не мог толком произнести ни слова, - сказал Питер. - Но я все понял.

Питер и Джеффри немедленно связались с Бангором, где «Битлз» находились с Махариши. Через час после того, как было обнаружено тело Брайена, раздался звонок из «Дейли экспресс»: «Правда ли, что Брайен Эпстайн мертв?» Им ответили, что это неправда.

На следующий день новость облетела первые полосы всех газет. Некролог, опубликованный газетой «Таймc», занимал три колонки на первой полосе. Большинство людей считало, что это самоубийство. Тем, кто никогда не был ни богат, ни знаменит, ни могуществен, всегда приятно думать, что тот, у кого все это есть, конечно же, на самом деле несчастлив.

Брайен Эпстайн был одновременно и очень счастливым, и очень несчастным. Успехи «Битлз» не могли стать причиной его трагедии. Она коренилась в недуге, обнаружившемся много лет назад.

– В Ливерпуле он часто впадал в депрессию, - говорит Питер Браун. - Может быть, не в такую тяжелую и длительную, как случалось позже, но приступы начались задолго до появления «Битлз».

Причины того психического состояния, в котором находился Брайен к моменту смерти, по существу, сопровождали Брайена всю жизнь. Но в течение года, приведшего его к смерти в августе 1967 года, все они как бы слились воедино и достигли апогея.

– Когда Брайен находился в депрессии, - говорит Джоан, - любая мелочь могла вывести его из равновесия. Однажды, например, был случай, когда он хотел связаться с Нэтом Вайсом, приехавшим в Лондон из Нью-Йорка. Брайен отправился в гостиницу «Гровнер Хауз», чтобы повидаться с Нэтом, но не застал его на месте. Он вернулся разъяренный и начал туда названивать. А я случайно дала ему неправильный номер: «МЭЙ 6363» вместо «ГРО 6363». Естественно, он никак не мог найти Нэта. Когда я призналась в своей ошибке, он совершенно вышел из себя.

Питер Браун считает, что беда Брайена заключалась в его максимализме, - он был настолько обязательным, точным и организованным, что, когда что-то не ладилось или кто-то вмешивался в дела, нарушая его досконально разработанные планы, это полностью выбивало его из колеи. Его ранние памятки, адресованные «Битлз», в которых он уточнял, в какие танцзалы им следует отправляться, и напоминал, что хорошо бы им не переругиваться на сцене, - один из ярких примеров его добросовестности, граничившей с педантизмом.

По мере того как фирма «НЕМС» разрасталась, Брайену приходилось передавать многие дела другим людям, и у него, естественно, появлялось все больше оснований для недовольства, особенно потому, что зачастую он останавливал свой выбор на том или другом человеке, повинуясь лишь эмоциональному порыву и вовсе игнорируя при этом наличие у него знаний или опыта. Но главных артистов Брайен всегда оставлял себе. К «Битлз» он не подпускал никого - ему было неприятно, если с ними общались даже секретарши. Лишь за несколько месяцев до смерти он позволил Питеру Брауну, своему ближайшему помощнику, вступать с ними хоть в какие-то личные контакты.

С начала 1967-года Брайен отказался от ежедневного руководства фирмой и сосредоточился на делах «Битлз». Он вызвал австралийца Роберта Стигвуда и назначил его содиректором. Именно Роберт вместе с другими директорами, Виком Льюисом, Бернардом Ли, Джеффри Эллисоном и братом Брайена Клайвом Эпстайном, изо дня в день осуществляли руководство «НБМС».

Брайен остыл к работе в «НЕМС» вскоре после того, как «Битлз» перестали гастролировать. Если не считать театра «Сэвилл», который никогда не приносил прибыли, сердце Брайена полностью принадлежало «Битлз». Однако он все еще искал; эти поиски были сродни тем, которые привели его в Королевскую Академию, а потом к «Битлз». Его снова терзал творческий голод. Он опять испытывал муки творческой неудовлетворенности, но теперь надежды на новые открытия были слишком эфемерны. Подобный ход событий, будь то его любовные дела или какие-то иные радости, представляется весьма типичным для Брайена.

Правда, однажды ему и в то время представилась возможность творческой работы: Джон Ферналд, бывший глава Академии, когда-то принявший Брайена на учебу и которого Брайен в дальнейшем взял в свою очередь к себе на работу), заболел во время репетиций пьесы «Разбитый день», и Брайен заменил его в качестве режиссера.

– Он и сам тогда был нездоров, только-только приходил в себя после желтухи, - рассказывает Джоан, - но репетировать бросился как одержимый. За все три года, что я проработала с ним, мне никогда не приходилось видеть его таким счастливым. Он занимался с актерами днем и ночью, с нетерпением ждал замечаний, наслаждался каждой минутой. Но вскоре пьеса вышла на сцену.

Жажда творчества больше не находила для себя выхода. Брайен не знал, чего ищет, а золотая рыбка не приплыла к нему сама, как это сделали когда-то «Битлз». И Брайен возненавидел мир бизнеса. Он ушел от дел.

– По-настоящему ему не нравилась жизнь бизнесмена, - вспоминает Джоан, - он терпеть не мог деловые совещания. Он хотел быть творцом. Случалось, он отменял самые важные встречи. Мне приходилось выкручиваться, говорить, что он болен или что у него срочные дела. А Брайен после бессонной ночи не мог подняться с постели. Это было ужасно. Он оставлял мне записки, где сообщал, какие встречи просит отменить. Как-то мне пришлось отказывать Бернарду Делфонту четырежды за одну неделю. Не представляю, что он мог подумать.

Но в мире оставалось несколько вещей, которые доставляли ему подлинное удовольствие. Он обожал «Кингсли-Хилл», свой дом в Сассексе. Обожал бой быков. Он был спонсором одного тореадора и незадолго до смерти финансировал фильм о корриде.

У него случались и короткие увлечения, вроде наркотиков или азартных игр. Узнав от «Битлз», как повлиял на них ЛСД, Брайен тоже несколько раз принял этот наркотик. Но то был лишь эпизод. По-видимому, он бросил употреблять ЛСД вместе с «Битлз», и случилось это задолго до его смерти.

Иногда Брайена охватывал азарт игры, правда тоже на короткое время. Ему, как правило, везло. Когда Джоан приезжала утром на работу, она частенько находила ожидавшую ее записку с приложенными к ней, скажем, тремя сотнями фунтов. В своем послании Брайен просил ее пойти в банк и положить на его счет эту случайную удачу.

Питер Браун, который иногда ходил играть вместе с ним, считал Брайена хорошим игроком, поскольку тот умел вовремя остановиться.

– Для него это не составляло труда, потому что он никогда не уходил в игру с головой. Главный смысл игры состоял для него в том, чтобы закатиться куда-нибудь очень поздно и познакомиться с новыми людьми.

Кроме «Битлз» и Силлы Блэк, никто из исполнителей, с которыми работал Брайен, не продержались долго в статусе звезды первой величины. Многие вообще очень быстро исчезли с небосклона. Кое-кто из них вполне справедливо обижался на то, что все внимание Брайен отдавал «Битлз», а когда начал сворачивать свою деятельность в «НЕМС», то и вовсе позабыл о других артистах. Брайен тоже об этом сожалел, он чувствовал себя виноватым.

– Брайен в самом деле верил в каждого из них, - считает Джоан. - Искренне верил. Он был совершенно честен, когда предрекал им большое будущее. Они расставались, полные надежд. А когда через несколько месяцев возвращались, обвиняли Брайена, что тот их подвел.

Ирония судьбы состоит в том, что единственная серьезная ссора произошла у него вовсе не с тем, кому приходилось туго, а с одной из самых удачливых артисток, работавших с ним, - звездой Силлой Блэк.

Силла Блэк уже давно считала, что вполне заслуживает большего внимания со стороны Брайена. В начале лета 1967 года она решила: все, с нее хватит. Брайен опять куда-то уехал, бросив ее на произвол судьбы. Раз так, то и дело с концом. Она решила порвать с ним.

Поскольку Брайен был в отъезде, первым о ее решении узнал Питер Браун. Он понимал, что для Брайена это известие будет тяжелым ударом, и боялся его огорчить. Он даже посоветовался с врачом Брайена, который рекомендовал сообщить Брайену о решении Силлы как можно более спокойно и осторожно.

Узнав обо всем, Брайен сделал ошибку: он предложил, чтобы Силлу попытался урезонить кто-нибудь другой. Однако в конце концов ему пришлось встретиться с ней на Чепел-стрит самому. Они проговорили несколько часов, придя к полному взаимопониманию, и все стало на свое место. Они разошлись еще большими друзьями, чем раньше, и оставались ими до самой его смерти. Силла поняла, что никогда не уйдет от Брайена.

Ни разу в жизни Брайен не ссорился ни с одним из «Битлз». Он любил их всех так же, как прежде, и они любили его. Правда, с прекращением гастролей исчез главный повод для их общения.

Они по-прежнему часто виделись друг с другом. Любое деловое решение «Битлз» обязательно должно было пройти через его руки. Но в конце 1966 года, когда ребята постановили покончить с гастролями, им пришлось заботиться о себе самим. Им предстояло решить, как жить дальше, что делать с собой, в чем смысл и цель их существования. Именно тогда в жизни группы появились наркотики и религия. На несколько месяцев они буквально превратились в отшельников, общаясь только друг с другом. А Брайен пошел своей дорогой, которая и раньше не всегда совпадала с направлением, избираемым «Битлз». Не стань Брайен их менеджером, вряд ли между ними возникла бы дружба. Возраст, происхождение, прошлое, взгляды, радости жизни - все у них было разное. Но в течение пяти лет судьба Брайена целиком была подчинена «Битлз». Когда этому пришел конец, у «Битлз» остались они сами и их жены. Брайен же оказался наедине с собой, своими переживаниями, в которые ему недосуг было погружаться в течение тех пяти лет.

«Битлз» представления не имели о том, как он прожил свой последний год. Как все больше и больше зависел от пилюль, лекарств, как его тревоги, реальные и мнимые, овладели им и навсегда лишили покоя. Когда спустя долгое время после смерти Брайена они узнали, что многие месяцы он не бывал в своем офисе и вообще редко показывался на людях при дневном свете, они были поражены. О его внутренней жизни они не знали ровным счетом ничего.

Правда, «Битлз» слышали, что в начале 1967 года Брайена настигла депрессия, но они были уверены, что он уже вышел из нее. С ними Брайен почти всегда выглядел счастливым. Это чистая правда. Самым большим удовольствием для Брайена было находиться рядом с ними. Для него не существовало большей радости, чем что-нибудь для них сделать.

– В 1966 году он на недельку пригласил нас с Патти отдохнуть на юге Франции, - говорит Джордж. - Когда мы приехали, он продумал каждую мелочь на всю неделю вперед: трапезы, визиты, поездки. В один прекрасный день за нами прилетел нанятый им частный самолет, и мы отправились на нем смотреть корриду. Брайен всегда был такой. Он хотел сделать людям приятное и продумывал ради этого каждую мельчайшую деталь. Когда он устраивал званый обед, то тратил массу сил и энергии, чтобы разузнать любимый сорт сигарет каждого из приглашенных, и рядом с прибором гостя лежали именно эти сигареты.

Патти рассказывает, что однажды Джоан призналась ей, сколько пилюль Брайен принимает в день.

– Я спросила, почему они с Питером допускают такое. Но Джоан ответила, что остановить его невозможно. Тогда я попросила Джорджа, чтобы он поговорил с Брайеном, но он сказал, что это совершенно бесполезно.

Со времен «Кэверн» Брайена больше всего тянуло к Джону. Именно с ним отправился Брайен отдыхать в Испанию, оставив Синтию в Ливерпуле. Наиболее непросто складывались его взаимоотношения с Полом. Так, во всяком случае, считал Брайен. Ему казалось, что он в долгу перед Полом. Однажды он заговорил об этом сам: «Наверное, Пол думает, что у нас с Джоном более близкие отношения, чем с ним. На самом деле это неправда. Раньше, может быть, так оно и было, но теперь я люблю их одинаково». Он всегда дарил Полу особенно дорогие подарки. «Битлз» же почти никогда не делали подарков Брайену.

– Если кто и доставлял Брайену беспокойство, - говорит Джоан, - так это Пол. Иной раз он звонил, жаловался, просил о чем-нибудь. Остальные могли делать то же самое, но Брайена всегда волновало только одно - как бы ублажить Пола. Он мог серьезно огорчиться из-за разговора с Полом по телефону. Этого никогда не случалось после его разговоров с Джоном, Джорджем или Ринго.

Причина могла состоять в том, что в 1967 году Пол впервые начал проявлять интерес к деловой стороне их отношений. Раньше, бывало, только Джордж устраивал Брайену допрос по поводу контрактов: сколько они зарабатывают и нельзя ли получать побольше. Но по мере того, как усиливалось его увлечение религией, Джордж утрачивал интерес к деньгам.

Брайен всегда принимал участие во всех делах группы, но иногда ему не очень нравилось, как ребята действуют, - например, какие юридические, экономические и чисто художественные сложности они внесли в оформление конверта для долгоиграющей пластинки «Sergeant Pepper».

Нэт Вайс утверждает, что во время пребывания в Нью-Йорке в 1967 году Брайена посещало предчувствие близкой смерти. В аэропорту имени Кеннеди он вдруг остро ощутил, что его самолет непременно потерпит аварию над Атлантическим океаном. Непосредственно перед вылетом он написал на клочке бумаги маленькую записочку, которую попросил Нэта Вайса передать «Битлз» как его последнюю волю. Записка, которую Нэт Вайс хранит до сих пор, гласит: «Коричневые бумажные пакеты завещаю «Сержанту Пепперу».

Поскольку самолет не разбился, «Битлз» так и не узнали, насколько сильно беспокоили Брайена нелады с конвертом для пластинки «Sergeant Pepper», так же как и о многом другом, что происходило с ним в последний год его жизни.

8 сентября 1967 года вестминстерский суд объявил, что смерть Брайена Эпстайна следует считать случайной. Он умер от суммарной дозы бромидов, содержавшихся в лекарстве «Карбитрал», которое принимал в течение продолжительного периода. При вскрытии было установлено, что количество препарата в его организме находилось на «нижней границе смертельно опасного уровня», но он несколько раз «неосмотрительно превышал дозу», и это привело его к смерти.

Обследование показало, что Брайен, ни разу не приняв смертельно опасной дозы, постоянно пользовался лекарством в больших дозах. Судья сообщил, что наркотики Брайен Эпстайн употреблял только как снотворное, поскольку страдал бессонницей.

– В крови умершего обнаружили следы антидепрессантов и барбитуратов в виде бромистых препаратов. Полиция сообщила, что в доме Эпстайна найдено семнадцать пузырьков с таблетками разного рода: семь пузырьков рядом с постелью, восемь в ванной и два у него в портфеле.

Медицинская экспертиза показала, что количество бромистых препаратов, которые принимал Брайен, было настолько большим, что могло привести его к сонливости, беспечности и неосторожности в приеме других лекарств. Смерть наступила от случайно принятой слишком большой дозы лекарства.

Нет ни малейших оснований сомневаться в этих выводах. Медики со всей тщательностью доказали, что в течение трех дней подряд он принимал очень большие дозы. Если бы это было самоубийство, то, разумеется, речь могла идти только о разовом приеме большой дозы.

Маловероятно, что он хотел покончить с собой в тот момент, когда его мать только что потеряла мужа. Существует один или два мелких факта, которые еще не совсем прояснились, но, насколько можно судить, никаких серьезных потрясений или происшествий, способных вызвать глубокую депрессию, не произошло. Это была все возрастающая депрессия, достигшая кульминации, когда неожиданно сорвался столь долгожданный длинный августовский уик-энд.

Панихида по Брайену Эпстайну состоялась 1 октября 1967 года в синагоге Нью-Лондона на Эбби-роуд.

Место оказалось очень символичным, потому что в нескольких шагах находятся студии «ЭМИ», где были записаны все пластинки «Битлз», выпущенные с начала их работы и вплоть до самой смерти Брайена, а за углом, на Кэвендиш-авеню, стоит дом Пола. Синагога расположена неподалеку и от станции подземки «Сент-Джонс-Вуд», с ближайшими к дому Пола телефонами-автоматами. Дважды в жизни ими воспользовался Брайен. Первый раз - когда выбежал из студий «ЭМИ» и бросился звонить «Битлз» в Гамбург, чтобы порадовать их хорошей новостью: у них будет пластинка! А во второй раз - через пять лет, незадолго до смерти. Он пошел к Полу, но не смог проникнуть в его дом. Пол, уставший от поклонников, докучавших ему весь день, вообще перестал подходить к дверям. Брайену пришлось добраться до ближайшего телефона-автомата, набрать номер Пола, объяснить ему, что это он стучит в дверь, и попросить, чтобы его впустили. Эта история всегда представлялась Брайену не случайной.

Когда Джордж узнал о смерти Брайена, он сказал, что испытал удар как во время просмотра старого фильма. «Знаете, когда они показывают вам, что часть окончена и сейчас начнется новая. Конец главы».

27. От наркотиков к Махариши

Покончив с гастролями, никто из «Битлз» представления не имел, что делать дальше. В течение десяти лет, с 1956-го по 1966-й, они не просто жили вместе, но сообща проживали одну жизнь. Теперь, оставаясь лучшими друзьями, продолжая записываться в том же составе, они поняли, что для каждого настало время найти себя.

Первым откололся Джордж. В сентябре 1966 года, через месяц после окончания последнего турне, он вместе с женой отправился в Индию. Впервые в жизни он оказался во власти собственного серьезного увлечения, не разделенного друзьями.

Джон снимался в фильме «Как я выиграл войну». Ему всегда нравился Дик Лестер, хотя два первых фильма о «Битлз» его не удовлетворили. «Я чувствовал» ceбя так, будто играл в массовке», - сетовал он. И тем не менее теперь Джон раздумывал, не стать ли ему актером. В новом фильме его привлекала также антивоенная направленность, поскольку он всегда очень серьезно относился к теме войны и мира.

Ринго, которого и раньше больше всего тянуло к домашнему очагу, занялся расширением своего жилища и своей семьи. Один Пол оказался не у дел. Он завидовал Джорджу, - ему тоже очень хотелось бы увлечься индийской музыкой. Он понемножку рисовал, понемножку декорировал мебель, но особого вдохновения при этом не испытывал. Он решил было погрузиться в религию, но истинная вера не приходила. Тогда ему взбрело в голову написать музыку к фильму «Семейная жизнь», чтобы выяснить, нравится ли ему писать музыку для кино, - нет, не понравилось. Кончилось тем, что он отправился в длительное путешествие по Африке.

Увлеченность Джорджа Индией все росла, Джон же вскоре обнаружил, что ему не по сердцу ни актерская профессия, ни сами актеры. Вместе с Полом они снова ринулись в поиск. В их намерения отнюдь не входило уйти на покой двадцатипятилетними миллионерами, но им настолько претили канонические способы приобретения знаний, которые требовали в первую очередь дисциплины, что оба они совершенно не представляли, с чего начинать. Да и нельзя сказать, будто они жаждали, чтобы их кто-то чему-то обучал. И физически, и духовно они ощущали себя столетними стариками. Так в их жизнь вошли наркотики. Через наркотики они пытались прорваться к самим себе.

Они и прежде, еще в Гамбурге, принимали возбуждающие средства различной силы. Порой выкуривали сигарету с марихуаной - вроде того, как другие иногда пропускают стаканчик. При этом никто из них не пил, если не считать рюмки вина к обеду, да и то не часто.

Джорджа и Джона приобщил к ЛСД их друг, зубной врач, причем они и не подозревали, что тот ввел им наркотик. «Это было так, словно до тех пор я никогда ничего не пробовал, не говорил, не видел, не думал и не слышал по-настоящему», - вспоминает Джордж.

Наркотики не остановили их занятий музыкой. Пришел день, когда они, разочаровавшись в своих поисках, снова собрались вместе. «Битлз» начали работать над пластинкой, в которой воплотились их самые честолюбивые замыслы и отразился интерес к наркотикам. Это была пластинка «Sergeant Pepper’s Lonely Hearts Club Band».

Во время сеансов записи у «Битлз» родилась идея о создании телевизионного фильма. Целый год они никак не могли вплотную заняться производством своего третьего фильма, вместе с тем отказываясь и от множества других предложений - вроде новых гастролей и выступлений. Они отвергали один за другим массу сценариев, и среди них написанный покойным ныне Джо Ортоном. (Он был одним из самых преданных поклонников «Битлз». На его похоронах играли «A Day In The Life».) Постепенно «Битлз» созревали для того, чтобы попробовать написать сценарий и снять фильм самим, без всякой помощи, - хотя бы для того, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

Мысль сделать телевизионный фильм пришла Полу в апреле, когда он возвращался домой из Соединенных Штатов, куда летал на празднование дня рождения Джейн, - ей исполнился двадцать один год; она гастролировала в США с труппой театра «Олд Вик». Почему бы им всем не сесть в автобус, фантазировал Пол, отправиться куда глаза глядят и посмотреть, что из этого получится? Они смогут делать все, что захочется, - и в этом уже будет заключено чудо. А тайна - в том, что никто не будет знать, где они и что собираются делать. Дальше мысль Пола не пошла. Но остальные поддержали его. И на следующие полгода дело этим и ограничилось.

Как раз тогда Джордж с головой погрузился в индийскую музыку, что нашло отражение в альбоме «Sergeant Pepper»; он стал настоящим знатоком индийской религии. Его жена Патти разделяла это увлечение. Более того, именно она первой познакомилась с Махариши.

Патти вспоминает, что религией они увлеклись случайно, во время путешествия в Индию в сентябре 1966 года. Целью поездки было изучение индийской музыки с помощью Рави Шанкара, что тоже произошло случайно. В фильме «Помогите!» есть сцена, во время которой на экране появляются необычные музыкальные инструменты. Джордж, которому к тому времени наскучило сниматься, пытался развлечься: он взял один из них - это оказался ситар - и стал на нем играть.

В Индии Джордж нашел время не только для изучения игры на ситаре - он встретился с духовным гуру Рави, Тат Баба, который посвятил его в закон кармы (закон действия и противодействия). «Встреча с ним, чтение книги «Автобиография йога», все семь недель, проведенных с Рави, обогатили меня в духовном смысле больше, чем все, что я пережил до этого, включая наркотики».

Вернувшись домой, Джордж и Патти окунулись в изучение книг о религии, интерес к которой вспыхнул у Джорджа после его первого эксперимента с ЛСД. Он начал с работ Олдоса Хаксли и постепенно все больше и больше увлекался восточными концепциями божественного начала.

В феврале 1967 года Патти стала членом Общества Духовного Возрождения - она приняла это решение самостоятельно. Джордж однажды проводил ее к месту собрания, но сам туда не пошел, так как считал, что это общество ему не подходит.

– Я пыталась овладеть медитацией по книгам, - говорит Патти, - но это удавалось мне только наполовину. Однажды подруга рассказала мне о трансцендентной медитации, и я пошла с ней на лекцию в «Кэкстон-холл». Самого Махариши там не было, но какой-то другой человек рассказывал о его движении. И я присоединилась к нему. Не могу сказать, чтобы лекция была особенно блестящей, но трансцендентная медитация показалась мне совершенно очевидным и простым процессом. С этого момента я стала собирать всю литературу, относящуюся к этому движению, и таким образом узнала о летней конференции в Бангоре.

Тем временем Джордж не только старался посвятить других в то, что вычитал в книгах, - он решил найти мудреца, который наставил бы его на путь истинный.

Узнав из тех же источников о возможности передачи мыслей в космосе, Джордж даже отправился в пустынный Корнуэлл и безрезультатно провел несколько часов на вершине крутого холма. Он наслышался о многих идеях, принадлежащих индусам и представителям Запада, но до появления Махариши не находил ничего подходящего для себя.

Задолго до встречи с Махариши «Битлз» внутренне уже были готовы к ней. Нельзя сказать, чтобы именно он обратил их в свою веру, протянул им руку или направил их, более того - он не открыл им ничего такого, о чем бы они не знали. Но он вошел в их жизнь в тот момент, когда они его искали.

Однако все эти духовные блуждания впотьмах не остановили их повседневной работы как группы «Битлз». В июле 1967 года они сочинили песню «Аll You Need Is Love», предназначенную для международной телепрограммы «Наш мир», которую должны были увидеть в прямом эфире более 150 миллионов зрителей. Духовное пробуждение «Битлз» возымело и конкретный эффект. Включение в процесс активного мышления, чтения и обсуждения высоких материй привело к тому, что ребята отказались от таких искусственно возбуждающих средств, как наркотики, придя к выводу, что они им не помогают. Лучше добиваться результатов без их помощи. Махариши и наркотики оказались несовместимы, но ребята бросили этот допинг еще до того, как познакомились с ним. Махариши лишь укрепил их в этом решении и более четко сформулировал его причины.

Забавно, что километры бумаги, изведенные писателями и журналистами, предупреждающими о вреде наркотиков (они принялись за свою писанину после того, как Брайен и Пол сознались в том, что попробовали ЛСД), нисколько не подействовали на «Битлз». Сработали собственные метания и поиски религиозного прибежища.

В середине августа 1967 года в нескольких газетах вдруг появились сообщения о том, что Махариши выступит в Лондоне с публичной лекцией. «Эта публикация оказалась для нас неожиданностью, - рассказывает Патти, - в тех изданиях, которые мы читали, не встречалось упоминания о том, что он находится в Лондоне или собирается на нашу конференцию в Бангоре. Когда я наткнулась на объявление о его лекции, то сказала Джорджу: «Смотри, надо пойти!»

Джордж уже знал от кого-то, что Махариши в городе. Его лекция должна была состояться в гостинице «Хилтон».

24 августа 1967 года во время своей лекции Махариши пригласил «Битлз» присоединиться к движению и принять участие в летней конференции, которая в субботу откроется в Бангоре. Они согласились.

«Битлз» рассказали Брайену Эпстайну о Махариши и его движении трансцендентной медитации, - Махариши произвел на них огромное впечатление. «Что ж, это интересно», - заметил Брайен. Может статься, он приедет на эту конференцию попозже - ведь она будет длиться десять дней. Но перспектива весело провести в загородном доме августовский уик-энд в компании своих друзей увлекала его сильнее.

Весть о том, что «Битлз» отправляются в Бангор с Махариши, мгновенно стала всеобщим достоянием. То, что они ощущали в себе как глубоко личные духовные искания, немедленно стало предметом для развлечения, базара, ярмарки. Новость воспринималась публикой как сообщение о гастролях, с которыми, как считали «Битлз», они разделались раз и навсегда год тому назад.

На станцию Юстон набилось полным-полно туристов и представителей прессы, собравшихся поглазеть на «Битлз» и проводить их в путешествие. На следующий день «Дейли миррор» назвала поезд, следующий в Бангор (Северный Уэльс), «Мистическим скорым».

На вокзале творилась такая неразбериха, что Синтия Леннон застряла на платформе, - она не смогла пробиться к Джону сквозь толпу. Полицейский, принявший Синтию за очередную поклонницу, задержал ее.

В вагоне первого класса, куда забились Джон, Пол, Джордж и Патти, Ринго да еще Мик Джеггер, Мариан Фейсфул и Дженни Бойд, сестра Патти, яблоку негде было упасть. Ринго немножко опоздал. Его жена Морин только что родила второго ребенка и пока оставалась в клинике. Ринго не был уверен, что сумеет поехать вместе с друзьями. «Я позвонил Морин в больницу. Она сказала, чтобы я обязательно ехал: «Ты ни в коем случае не должен этого пропустить», - рассказывает он.

Решение о поездке оказалось для всех совершенно неожиданным. Брайен Эпстайн знал о нем, но не воспринял планы «Битлз» всерьез. Они не взяли с собой даже вездесущих Нила и Мэла. В течение пяти лет «Битлз» никуда не трогались без Брайена или еще кого-нибудь, кто бы за ними присматривал. «Все равно что ехать без штанов», - подытожил Джон.

Они просидели в тесном купе, прижавшись друг к другу, в течение нескольких часов, боясь даже выйти в туалет, чтобы их не раздавила толпа. Они не имели представления, куда делся их багаж, ни у кого из них не было при себе достаточно денег. Они обсуждали, что же им скажет Махариши. Джон высказал предположение, что он сообщит им то, что они и так уже знают, но под другим соусом. «Вроде того, что одни записываются на пластинки с этикеткой «Декки», а другие - с маркой «ЭМИ».

Джордж всерьез стал возражать ему. Он убежден, что в их жизни произойдет то самое, главное. Мик Джеггер оставался спокойным и серьезным. Джон сказал, что надеется благодаря Махариши оставить свою работу одного из «Битлз», если, скажем, тот прикажет ему отправиться в Индию и просидеть там в какой-нибудь пещере до скончания века. «Но, держу пари, он этого не сделает. Он скажет: иди и напиши песню «Lucy In The Sky With Diamonds».

В другом купе на белой простыне, постеленной его учениками, сидел, скрестив ноги, Махариши. Он то и дело покатывался со смеху. Он признался, что никогда в жизни не слышал музыку «Битлз». Правда, ему сказали, что они страшно знаменитые, и Мик Джеггер тоже, но все равно он никак не может взять в толк, что такое «Роллинг Стоунз». Что это может означать? Непонятно.

В конце концов «Битлз» зашли к нему в купе. Разговаривая с ними, он то и дело смеялся. Во время беседы он проиллюстрировал свою мысль, взяв в руки цветок и сказав, что на самом деле это жизненная сила. Лепестки - это всего лишь их собственные иллюзии, так же как и вся физическая реальность.

Махариши говорил, что трансцендентные медитации, которым он будет обучать их в Бангоре, - это всего лишь простой метод, с помощью которого можно быстро и легко обрести духовную углубленность. Его медитации, выученные раз и навсегда, требуют всего лишь получасовых занятий каждое утро. Этого достаточно. Вроде банка. Необязательно носить с собой все деньги, чтобы взять нужную сумму.

– А если человек дико жадный, - сказал Джон, - и отхватит еще полчасика после обеда, а потом еще и после чая?

Все рассмеялись. Махариши так захохотал, что чуть не стукнулся головой. «Битлз» ретировались, чтобы выпить чаю, уступив очередь для общения с Махариши девушкам и Мику Джеггеру. Кондуктор позаботился о том, чтобы выделить им уголок в вагоне-ресторане, но все-таки к ним прорвались несколько человек за автографами.

– Зачем вы едете в Бангор? - спросили два подростка, которые не могли поверить, что кому-то может хотеться ехать в Бангор, и уж менее всего «Битлз». - Вы там будете играть?

– Точно, - сказал Ринго. - На Пир-Хед в восемь тридцать. Второй дом. Там увидимся.

Когда поезд проезжал мимо станции Флинт, Ринго сказал, что дальше нее он из Дингла на велосипеде не ездил.

В Бангоре царило настоящее столпотворение. «Битлз» решили было доехать до следующей остановки, а потом махнуть на такси обратно. Но Махариши сказал, что если они будут держаться рядом, то все обойдется.

На платформе, растерянные и обалдевшие от воплей подростков, группкой стояли немногочисленные приверженцы учения Махариши, пришедшие встретить его по случаю предстоящей конференции. Каждый из них держал в руке цветок, чтобы вручить его Махариши. Но толпа, встречавшая «Битлз», буквально смяла их.

Бангор - маленький городок на северном побережье Уэльса. Конференция должна была состояться в здании колледжа. Собралось уже около 300 специалистов по медитации, даже не подозревавших о приезде «Битлз».

Махариши, казалось, не без удовольствия отнесся к царившему повсюду крайнему возбуждению и беспорядкам. Он был очень добр и вежлив со всеми представителями печати и телевидения. Переговорив с несколькими репортерами, он любезно согласился дать пресс-конференцию. Философия Махариши заключалась в том, что, согласно его взглядам, жизнь состоит из материальных и духовных ценностей. Он не сторонник духовного отшельничества, ухода от мирской жизни. «Но, - говорил Махариши, - без духовного самосознания невозможно вести полноценную жизнь и получать полное удовлетворение от материального начала». В некотором смысле его учение - это нехитрая смесь восточного мистицизма и западного материализма. Чтобы стать последователем Махариши, нет необходимости отказываться от денег или даже плотских удовольствий - разумеется, в определенных рамках. Но при этом необходимо научиться его методам духовной реализации. Это помогает подняться над собой, не отказываясь от обычной жизни.

Во время частной встречи он спросил у трех своих последователей, как подвигаются у них дела с медитациями. Один человек задал ему вопрос, можно ли во время медитации слышать шум автомобилей.

Состоявшаяся затем пресс-конференция была путаной и оставила чувство неудовлетворенности. Пресса, в основном представленная местными корреспондентами общенациональных газет, имела самое смутное представление о том, что происходит. Наверное, очередной рекламный трюк «Битлз». Газетчики решительно отказывались поверить, что кто бы то ни было из «Битлз» всерьез относится к Махариши. Они задавали весьма агрессивные вопросы, словно ожидая от «Битлз» признания, что те затеяли это все ради шутки. «Битлз» же сорвали дружные аплодисменты аудитории, когда вопреки мнению прессы заявили, что относятся ко всему происходящему совершенно серьезно.

В одной из телефонных будок колледжа Джон случайно нашел оброненную репортером бумажку с заголовком «Пол, Джордж, Ринго, Джон Леннон и Джеггер», где описывались детали одежды каждого из них. «Ты занял мое место, - сказал Джон Мику Джеггеру, показывая ему, как репортер назвал каждого из них. - Раньше, когда я был плохой и злой, меня называли просто Ленноном. А теперь я Джон Леннон. Но я не дошел еще до следующей стадии, когда меня будут называть Джон. А ты все еще просто Джеггер».

К воскресному полудню «Битлз» прошли индоктринацию. Они расслаблялись после умственных усилий, когда пришла весть о смерти Брайена Эпстайна. Махариши специально встретился с ними снова, чтобы оказать им моральную поддержку и объяснить, что смерть, собственно, ничего не значит. Не дожидаясь окончания конференции, «Битлз» сели в машину и отправились назад в Лондон. По первоначальному плану они должны были поехать в Индию и встретиться там с Махариши в сентябре 1967 года, но из-за разных причин, в число которых входил и фильм «Волшебное таинственное путешествие», пришлось передвинуть отъезд на февраль 1968 года.

«Битлз» и «НЕМС» были весьма обеспокоены тем, что внезапно оказались в центре внимания множества организаций, требовавших, чтобы они устроили пресс-конференцию. Задолго до принятия твердого решения посетить Индию начались переговоры о продаже телевидению и радио прав на освещение поездки «Битлз», о создании официального пресс-бюро. Горячий интерес проявляли и представители печати, связанные с Махариши.

Из Индии прибыл направленный правительством официальный представитель и пришел в «НЕМС» с заявлением, что он организовал для «Битлз» поездки в шесть индийских штатов, что он устроит им встречу с госпожой Ганди, премьер-министром Индии. Но «Битлз» менее всего стремились к какой-либо рекламе своего интереса к религии, хотя в искренность их увлечения никто не верил.

Всегда существовали люди, а иногда даже и правительства, которые пытались использовать «Битлз» и их популярность в своих целях. Это случилось в Греции, примерно в то же самое время, в 1967 году. «Битлз» хотели купить в Греции остров. Они видели его во время круиза и даже собрали необходимую сумму денег. В то время из-за валютных ограничений сделать это было очень трудно. Но министерство финансов выдало им специальное разрешение на вывоз валюты из страны.

Поскольку «Битлз» ввезли в Грецию столько миллионов, можно, наверное, было в виде исключения разрешить им купить уединенный остров. О цене договорились. Военная клика, которая в те годы захватила власть в Греции, была им безразлична. Но во время одной из поездок некое официальное лицо обратилось к ним с предложением посетить маленькую тихую деревушку. Приехав, они обнаружили собравшиеся там толпы представителей печати и телевидения. Все это было организовано туристическим агентством, чтобы использовать «Битлз» в качестве приманки. Ребята решили плюнуть на Грецию.

Утверждение, что какое-то правительство решило поухаживать за четырьмя представителями бит-группы, может показаться преувеличением. Тем не менее многие считали, что именно этим занималось лейбористское правительство, наградив их орденом Британской империи. Собственно, заигрывания с «Битлз» можно было наблюдать уже в начале их карьеры, ребят приглашали посетить прием в посольстве или просили присутствовать при визитах государственных деятелей. Многие правительства рассматривают «Битлз» как приманку для завоевания голосов молодых избирателей.

Возня, которая поднялась вокруг Махариши, не оттолкнула от него «Битлз». Все это, собственно, вообще не имело отношения к Махариши, хотя его естественное стремление шире распространять свое учение приводило к тому, что он часто попадался на удочку прессы и телевидения. Однако «Битлз» и сами хотели помочь ему. Джордж и Джон даже согласились принять участие в телешоу Дэвида Фроста - это был первый случай за два года, когда они согласились выступить по телевидению.

Весной 1968 года Джордж и Джон провели в Индии два месяца, во время которых усердно учились под руководством Махариши. Пол потратил на это же один месяц, а Ринго уложился в десять дней. Он очень тосковал по дому и, как и все остальные, прихватил с собой в Индию небольшой запас вареной фасоли. Однако все «Битлз» нашли, что время, проведенное в Индии, духовно обогатило их.

Несмотря ни на что, тот - 1967-й - год, вобравший в себя ЛСД и встречу с Махариши, оказался для них самым творчески плодотворным. За первые шесть месяцев они записали больше новых песен (всего шестнадцать), чем за первые полгода 1963 года. Они сделали за шесть месяцев столько, сколько за весь 1966 год, - лишнее доказательство пользы прекращения гастролей.

Позднее, в ноябре 1967 года, они выпустили новый сингл «Hello Goodbye», а затем, в декабре, сделали часовой цветной телевизионный фильм «Волшебное таинственное путешествие». Его производство потребовало больше времени, чем сочинение для него песен.

С апреля, когда «Битлз» посетила мысль снять фильм, до сентября они ничего не делали. Потом сели в автобус и отправились в Девон; вместе с ними в том же автобусе ехали сорок три человека, не имевших представления о том, что их ждет впереди. Сценария не было.

Съемки заняли две недели. «Битлз» легкомысленно полагали, что после Девона отснимут какую-то часть ленты в студиях Шеппертона, наивно считая, что могут без предупреждения появиться в Шеппертоне и свалиться туда как снег на голову. Однако вместо этого им пришлось удовольствоваться летным полем в Кенте.

Самой трудоемкой работой оказался монтаж, который занял одиннадцать месяцев, то есть в одиннадцать раз больше, чем они предполагали. Вдохновителем и руководителем этой работы, как, впрочем, и съемок, был Пол. Он режиссировал каждую минуту монтажа. Остальные чаще всего просто при сем присутствовали, хором распевая песни с каким-нибудь пьяницей, слутайно заглянувшим в монтажную.

При производстве этого фильма они не принимали в расчет никаких привычных установок и законов кинематографа, а включили «полный вперед», не заботясь о приобретении знаний и опыта в этой области. Для «Битлз» это было совершенно новое дело. Важнее всего, быть может, оказалось то, что они впервые делали его совершенно самостоятельно, без бдительной режиссуры Брайена Эпстайна и мудрого ока Джорджа Мартина.

В Британии фильм был показан по Би-би-си на Рождество 1967 года и транслировался во многие страны Европы, Южной Америки, Австралии и Японии. Отсутствие сюжета и режиссуры, конечно, сказалось и вызвало яростные нападки большинства телевизионных критиков Великобритании. «Дейли экспресс» назвала фильм «вопиющей чепухой» и «безвкусной ахинеей». Предварившая выход фильма пышная реклама способствовала тому, чтобы все зрители напрочь забыли, что это всего лишь эксперимент. От фильма ожидали слишком многого. Впервые за пять лет «Битлз» подверглись беспощадной критике, не стеснявшейся в выражениях.

Задолго до появления фильма «Битлз» почти забыли о нем, успев сделать соответствующие выводы из своей непрофессиональности, хотя Пол в глубине души все-таки надеялся, что фильм понравится. Между тем они приобрели опыт, достаточный для того, чтобы взяться за полнометражный художественный фильм.

Если не считать неудачи на телевидении, год был хорошим. «Sergeant Pepper» многие рассматривали как их наивысшее достижение. Музыкальный критик газеты «Таймс» Уильям Манн занял тридцать квадратных дюймов газеты, чтобы объявить, что это наивысшее творческое достижение в истории поп-музыки.

Год начался с поисков самих себя, а закончился объединением, хотя группа осталась без менеджера. Но «Битлз» нашли Махариши. И, наконец, они начали формироваться как творческие индивидуальности, приводить в порядок свои мозги, свои дома и свою деятельность. Что прямиком приводит нас в 1968 год.

Часть 3. СЕГОДНЯ

28. Друзья и родители

На ливерпульских домах, в которых родились «Битлз», пока еще не установлены голубые мемориальные доски, хотя тысячи поклонников ежегодно совершают паломничество, приезжая посмотреть на эти дома. В Ливерпуле остался лишь один из родителей «Битлз», зато там живет один бывший член группы, Пит Бест.

Пит Бест женился, у него двое детей. Он живет одним домом с тещей и тестем, работает в пекарне резчиком и получает за это 18 фунтов в неделю. После того как он расстался с «Битлз», Пит играл в других группах, но в 1965 году навсегда покончил с шоу-бизнесом. Целый год он вообще ничего не хотел делать, не встречался с людьми и превратился в полного отшельника. Он отклонил выгоднейшие предложения рассказать историю своей жизни. Его воспоминания о Гамбурге, об их девушках, попойках, пирушках и пилюлях, несомненно, принесли бы ему богатство.

– А что бы дали мне эти воспоминания, кроме денег? Их приняли бы за элементарную зависть - мол, зелен виноград. Я хотел попытаться сам построить свою жизнь, но на это нужно было время. Больше всего меня пугала человеческая жестокость. Встречаясь с людьми, я заранее догадывался, что они скажут, что у них на уме: парень-то - неудачник. Это угнетало меня, давило на психику. Люди были грубы со мной, говорили мне гадости.

Пит сдался. Усталый и опустошенный, раздавленный тяжестью обиды, он сидит вдвоем с матерью перед телевизором. Отпустив длинные волосы на манер «Битлз», он ходит в кожаной куртке и джинсах, как в славные гамбургские времена. Миссис Бест отказалась от какой бы то ни было деятельности в области шоу-бизнеса, но по-прежнему полна энергии. Она все еще настаивает на том, что «Битлз» расстались с Питом Бестом, потому что завидовали ему.

– Я всегда знал, - говорит Пит, - что они великолепны, что их ждет успех. Тем больнее мне было, тем обиднее. Понимать, что я теряю! Сначала я действительно страшно мучился. Они вышвырнули меня как котенка. Я больше не хотел видеть их, никогда в жизни. Решил: буду работать, как все, может, стану преподавателем - и все дела. Но теперь я думаю иначе. Я доволен. У меня много прекрасных воспоминаний. Мы пережили вместе великие времена. И я благодарен за это. А потом наступил Судный день.

Гамбургские клубы по-прежнему полны британскими группами, но Клауса там больше нет. Он теперь входит в состав британской группы «Манфред Манн». Его восхищение «Битлз» привело к тому, что он поехал за ними в Англию и стал членом их группы, хотя не умел играть ни на одном музыкальном инструменте, кроме фортепьяно. Клаус по-прежнему дружит с ними. Джордж сочинил одну из своих песен в его доме. Клаус немного рисует: он сделал конверт долгоиграющей пластники «Битлз» «Revolver».

Астрид, как и раньше, живет в Гамбурге, но фотографию оставила. Ее тошнит от газет, говорит она и категорически отвергает все предложения написать воспоминания о «Битлз».

Она служит в баре небольшого и весьма своеобразного ночного ресторанчика. Астрид вышла замуж за Гибсона Кемпа, бывшего участника бит-группы, уроженца Ливерпуля. Одно время он играл в трио с Клаусом. Комнату Стю Астрид оставила в неприкосновенности. Там темно и жутковато. Горят свечи.

С 1945 года, когда Джону было пять лет, вплоть до 1964 года Фред Леннон не утруждал себя попытками увидеть сына или хотя бы что-нибудь о нем разузнать. Фред мыл посуду в гостинице в Эшере. «Однажды уборщица сказала мне: «Я буду не я, Фредди, если это не твой сын». Она сказала, что в этой группе есть парень с такой же фамилией, как у меня, и голос у него похож на мой, только, конечно, хуже. Я никогда о них ничего не слышал».

По пути из дома или возвращаясь обратно в Вейбридж, Джон, должно быть, не раз проходил мимо гостиницы, в кухне которой его отец мыл посуду.

Когда Фред удостоверился, что тот парень - его сын, он, не медля ни секунды, помчался во все газеты давать интервью. Фред уверяет, что вся эта реклама была ему совершенно ни к чему. Так уж получилось. Да, так уж получилось, что газета «Тит битс» заплатила Фреду 40 фунтов за историю его жизни. Так уж получилось, что он записал долгоиграющую пластинку. Он говорит, что пластинка не принесла ему ни пенни. «Если хотите знать, я на ней даже потерял, - говорит Фред. - Они заставили меня привести в порядок зубы. А это обошлось мне в 109 фунтов. Я все еще их выплачиваю, по десять фунтов в месяц».

У него состоялась короткая двадцатиминутная встреча с Джоном, после которой его выпроводили. Фред пытался снова увидеться с ним и однажды заявился к Джону домой без предупреждения, но дверь захлопнули прямо перед его носом. Маленький, но в высшей степени элегантный человечек. Густая шевелюра с проседью, которую он щеткой зачесывает назад, придает ему вид бывшего актера. Ему пятьдесят пять лет, он весел и моложав. «Знаете, я все еще пользуюсь успехом у девушек. Они считают, что я красивый парень. Я знаю, что Джон ужасно боится старости. Можете передать ему от меня: я моложе, чем он».

Фред очень внимательно следил за дальнейшими успехами Джона. «Он подвел меня только дважды. Первый раз - когда принял орден Британской империи. Я бы этого в жизни не сделал. Меня не купить. Даже королеве. А второй раз - когда он отказался выступить на литературном ленче у Фойла. На его месте я бы выступил, а заодно еще и спел бы».

Начиная с 1964 года Фред утверждает, что больше всего на свете хочет оказать Джону достойный прием. «Чтобы он просто увидел, что я за парень на самом деле». В помощи сына он не нуждается. «Если бы Джон вдруг ее предложил».

Как только Джон узнал, что Фред помнит многое о Джулии и его детстве, состоялось великое примирение. Они встретились и стали друзьями, к вящему удовольствию Фреда. Уже в начале 1968 года он перестал мыть посуду в ресторане и теперь живет в очаровательной квартире на средства Джона.

Мими обитает в роскошном особняке недалеко от Борнмута, разделяя одиночество с котом Тимом, которого много лет назад Джон подобрал на улице. Дом стоит на самом берегу моря - очень светлый, сверкающий в лучах солнца, окруженный великолепным садом, лестница из которого спускается прямо на пляж. Особняк стоит 25 000 фунтов.

Ни фасад, ни задняя стена дома с улицы совершенно не видны. Заглянуть в жизнь Мими можно только летом, когда начинается навигация. Теплоходы проплывают мимо ее дома, и она слышит, как в мегафон объявляют: «А вот этот дом с полосатыми занавесками принадлежит Джону Леннону. Женщина, которая там сидит, - Мими». Услышав это в первый раз, она настолько рассвирепела, что подбежала к самому берегу и закричала: «Заткнитесь!» В ответ на теплоходе рассмеялись.

В остальном жизнь ее течет совершенно спокойно. Правда, поклонники стащили несколько фонарей, стоявших перед домом. Иногда они пытаются сфотографировать ее или дом, но не более того. Номер телефона и адрес в справочниках не значатся.

Большая часть мебели в особняке сработана под старинную. Выглядит она прекрасно, хотя Мими перевезла ее сюда из своего старого ливерпульского дома. «Я немало потрудилась над всем этим», - заверяет Мими. Когда один из репортеров как-то навестил ее в старом ливерпульском доме, он, оглядевшись по сторонам, заметил, что у нее очень уютно. «Как мило со стороны Джона, что он купил вам все это», - восхитился он и был немедленно выгнан.

В доме довольно много хороших книг - классика и биографии. Мими только что прочла «Макса» лорда Дэвида Сесила. Романы она не слишком жалеет.

Орден, полученный Джоном, она положила на телевизор, хотя ее беспокоит, как бы кто не подумал, будто она неуважительно относится к королевской семье. В один из своих приходов Джон приколол орден ей на платье, заявив, что она заслуживает его гораздо больше, чем он.

На стенах холла и спален она развесила несколько их Золотых дисков, хотя не в таком количестве, как это сделали родители других «Битлз». У Мими есть дощечка, подарок Джона, с выгравированной на ней фразой, которую она твердила в его отроческие годы изо дня в день: «Гитара - это прекрасное хобби, Джон, но на жизнь ты с ней не заработаешь».

Мими не очень-то хотела уезжать из своего дома в Ливерпуле.

– Я была абсолютно довольна. Дом мне нравился. Я ухлопала на него сотни фунтов. Джон приставал ко мне два года, а потом наконец сказал: «Ну ладно, бог с тобой, оставайся». Но когда другие родители стали переезжать в новые дома, Джон снова принялся за свое.

«Глупыш, - сказала я ему. - Ну что ты от меня хочешь?» Мы тогда оказались с ним вместе в Лондоне по случаю премьеры первого фильма. Он спустился завтракать и сказал: «О’кей, я еду искать тебе дом. Где ты хочешь жить?» «В Борнмуте», - ляпнула я, просто чтобы сказать что-нибудь. Он, не сходя с места, тут же позвонил своему шоферу Энтони и сказал, чтобы тот достал карту Борнмута, поскольку мы сейчас туда поедем. «Ну что же, - подумала я, - забавно будет прокатиться». Список домов мы взяли в фирме «Рамзей». Ездили-ездили, но все дома стояли далеко от моря и поэтому мне не нравились. «Вот и хорошо, - подумала я, - сейчас поедем домой». А потом вдруг агент, который сопровождал нас, вспомнил, что только что освободился один особняк около моря. Хозяева еще не выехали из него, и я стеснялась входить в дом, особенно из-за того, что Джон был в потертых джинсах с дырками и старой замшевой курточке, которую я купила ему в незапамятные времена, она ему теперь на нос не налезала. А на макушке у него торчала нелепая фуражка для занятий парусным спортом. «Джон, - попросила я, - неудобно, давай уйдем». Но Джон возразил, что это самый что ни на есть обыкновенный буржуйский дом. «Будь осторожна, Мими, - сказал он мне, - а то и ты станешь такой же обыкновенной буржуйкой». Потом он независимой походкой вошел в этот дом и спросил: «Как ваше здоровье? Можно посмотреть дом?» - Хозяева оторопели. Джон сказал: «Тебе нравится, Мими? Если нет, то я беру его себе». Он позвонил своему бухгалтеру, и дело было сделано.

Мими въехала в особняк в октябре 1965 года. Она продала свой старый дом в Ливерпуле за 6000 фунтов, - ей дали хорошую цену, хотя Мими говорит, что прекрасный дом в хорошем районе и не мог стоить дешевле.

Дом в Борнмуте записан на имя Джона, но будет принадлежать Мими столько времени, сколько она захочет. Джон оплачивает все счета. Пусть она тратит свои шесть тысяч на что хочет, заявил он, но Мими ответила, чтобы он не валял дурака.

– Я здесь блаженствую. Когда-то я мечтала, как Джордж уйдет от дел и мы переедем на южное побережье. С тех пор как я здесь поселилась, я забыла, что такое зима. Для соблюдения приличий мне пришлось выпить по рюмочке кое с кем из соседей, но у меня нет желания заводить новые знакомства. Я много гуляю, читаю. День кажется мне слишком коротким.

Сыновья резко изменили материальное положение родителей, которые реагировали на это по-разному. Мими, наверное, оказалась единственной, чье отношение к Джону нисколько не изменилось. Она обходится с ним как и прежде, в то время как другие едва ли не преклоняются перед своими сыновьями-героями. Мими все так же недовольна манерой Джона одеваться, его видом, как и в те времена, когда ему было четырнадцать лет. Она выговаривает Джону, если он слишком поправляется, и не позволяет сорить деньгами. «Он совершенно бесхарактерный в отношении денег. Любой может обобрать его. Щедр до глупости. Я ему всегда об этом говорю».

Другие родители никогда не осмеливаются критиковать своих детей.

Мими недовольна речью Джона. «Бормочет что-то невнятное, - утверждает Мими, - никогда не заканчивает фразу. И при этом говорит все хуже и хуже. Я вообще иногда не понимаю, что он хочет сказать. Перескакивает с одного на другое».

Она видит его нерегулярно, но он всегда присылает ей из-за границы смешные письма с маленькими рисунками на конверте, специально для нее. Она бережно хранит их в письменном столе. Когда Джон навещает ее, он перерывает все вверх дном, просто чтобы посмотреть, что она делала, пока его не было. У нее хранятся все книжки, которые он сочинял в детстве, и Мими часто перечитывает их.

– Это совершенно то же самое, что он потом издавал. Всякие каракули, как я их называла. Раньше-то он лучше писал. Я до сих пор умираю со смеха, когда читаю некоторые его стихи.

Окружающая роскошь почти не повлияла на образ жизни Мими. Она говорит, что с удовольствием отказалась бы и от этого шикарного дома, и от славы Джона, лишь бы только он снова стал ее малышом.

– Я отдала бы 2 миллиона фунтов, если бы можно было вернуть прошлое. Конечно, я эгоистка. Мне он всегда представляется маленьким мальчиком. Я знаю, это глупо. Но ничто не сравнится с теми радостями, которые он приносил мне в детстве.

Мими, конечно, хотелось бы видеть Джона чаще, но она никогда в этом не признается, никогда не будет «виснуть на нем».

– Он не виноват, что я вдова. Для молодого человека нет ничего хуже, чем чувствовать на себе какую-то обузу. Он должен жить своей жизнью. Ему надо думать о своей жене и своей семье. Он знает, что я здесь, и навещает меня, когда может. Летом он просидел у меня на крыше четыре дня. Я только и делала, что бегала вверх и вниз с разными напитками. Джон не выставляет своих чувств напоказ. Никогда. Но однажды вечером он сказал, что хоть и не приезжает ко мне каждый день или даже раз в месяц, но всегда думает обо мне, где бы он ни находился. Для меня это очень важно.

Когда в 1964 году Пол сообщил Джиму Маккартни, что тот может бросить работу, это был самый счастливый день в его жизни. Джиму не надо было повторять предложение дважды. Ему перевалило за шестьдесят, до пенсии оставалось протрубить еще три года. Он работал все в той же хлопковой фирме, где начал трудиться в четырнадцать лет, и службой своей был сыт по горло. Жалованье Джима, несмотря на огромный стаж и опыт, составляло 10 фунтов в неделю. Падение цен на хлопок в последние годы сделали его положение неустойчивым. Он все время боялся, что его выгонят, а на его место возьмут более молодого человека.

Пол подыскал отцу дом стоимостью в 8650 фунтов в Вирэл, в Чешире. А еще через год Джим после десятилетнего вдовства женился во второй раз.

Прежде чем сделать Анджеле предложение, он виделся с ней всего три раза. Она была вдовой, гораздо моложе его, воспитывала пятилетнюю дочь Рут. Ее муж погиб в автомобильной катастрофе, и Анджела жила в одной комнате в Керби. «Мы оба были очень одинокими людьми».

Джим и Анджела очень счастливы. Джим обожает Рут, удивительно умную юную леди, которая считает, что те девчонки в школе, которые постоянно пристают к ней с расспросами о ее знаменитом сводном брате, ужасно глупые. Энджи - бодрая, остроумная, пылкая натура. Она великолепно руководит жизнью большого дома и водит машину, поскольку Джим этому не научился. Анджела подарила ему вторую молодость. Он носит модные, плотно облегающие свитера-водолазки и брюки-дудочки, точно такие, из-за которых в свое время ополчался на сына.

Майкл, брат Пола, по-прежнему живет дома.

– Я только что отнесла Майклу надувной матрац и три листа копировальной бумаги, - говорит Энджи.

– Очень благородно с твоей стороны, - отвечает Джим.

– Он хочет еще несколько трехфунтовых мешков муки. Он роняет мешок на доску для хлеба и записывает этот звук на магнитофон. У него потрясающая спальня, но не дай бог увидеть, что там творится. А как ты думаешь, зачем это все ему надо? Что он записывает?

– Звук, раздающийся при падении трехфунтового мешка муки на доску для резания хлеба.

После того как Пол купил этот дом, на него пришлось потратить еще 8000 фунтов, чтобы провести центральное отопление, сделать ремонт и заново его обставить. Дом стоит в просторном саду с изумительным видом на реку Ди, впадающую в море. И хотя все в этом доме новое, здесь почему-то очень уютно и каждый уголок полон жизни. Джим и Энджи совершенно не боятся получать удовольствие от свалившейся на них роскоши.

– Конечно, я скучаю по Ливерпулю, некоторым из моих старых друзей, но не слишком сильно. Мне уже порядком надоело постоянно слышать один и тот же вопрос: «Ну как, вы, наверное, очень гордитесь, что у вас такой знаменитый сын? Это, должно быть, здорово?» Больше меня ни о чем не спрашивали - все одно и то же, снова и снова. Я порвал с такими людьми. Но близким друзьям и родным я часто звоню, и они ко мне приезжают.

К своему врачу Джим обращается по имени, а иногда даже называет Пипом - такое у него прозвище. Он делает это совершенно естественно, без натуги. Как только звонит Пип, Джим немедленно достает виски. У него два садовника, которые работают неполный рабочий день, но Джим и сам с большим удовольствием ухаживает за зимним садом. Он выращивает виноград, делает домашнее вино; всегда может похвастаться большим выбором напитков; берет в библиотеке книги по орнитологии и доподлинно знает, какие птицы поют у него в саду. Он стал также экспертом по белкам.

Если не считать легкого ливерпульского акцента, то, наблюдая его образ жизни, манеру одеваться и излюбленные развлечения, трудно поверить, что более сорока лет этот человек прожил в жалких комнатушках убогого муниципального строения, зарабатывая около 10 фунтов в неделю. Чаще всего его можно встретить на скачках. Он выглядит как настоящий джентльмен.

Возможность оставить работу, жизнь в прекрасном доме, но более всего удачный брак сделали Джима совершенно счастливым. Однако самая большая радость ждала его в день рождения, когда ему исполнилось шестьдесят два года. Именно в этот вечер, 6 июля 1964 года, состоялась премьера первого фильма «Битлз». - Мы все потом отправились в Дорчестер. Там была принцесса Маргарет. Я видел, как Пол помахал кому-то и ему передали какой-то пакет. Пол сказал: «Это тебе, отец, с наилучшими пожеланиями». Я развернул пакет и увидел фотографию лошади. «Спасибо, - поблагодарил я, - очень мило», а про себя подумал: на кой черт мне эта фотография? Пол будто угадал мои мысли и добавил: «Это не просто фотография. Я купил тебе эту чертову лошадь. Она теперь твоя, понимаешь, и в субботу участвует на скачках в Честере».

Эта лошадь, знаменитый рысак Дрейкс Драм, обошелся Полу в 1050 фунтов. Пол оплачивает также его тренинг - 60 фунтов ежемесячно. В сезоне 1966 года Дрейкс Драм выиграл более 3000 фунтов, включая приз в 1000 фунтов в Ньюбери, а также скачки, состоявшиеся в Эйнтри непосредственно перед знаменитыми скачками «Грэнд Нэшенл».

Жизнь Джима теперь - сплошное наслаждение. Как и у всех родителей «Битлз», у него есть счет, с которого он в любой момент может взять любую сумму денег. Он не хвастается богатством и не кичится своим благосостоянием, но, пожалуй, получает от них больше удовольствия, чем все остальные.

– Конечно, все это свалилось на меня нежданно-негаданно, ведь мне уже исполнилось шестьдесят два года. Понадобилось время, чтобы я привык к новой жизни. Теперь-то я себя чувствую как рыба в воде. Я не стал говорить на манер аристократов: не растягиваю слоги, не произношу «О-о-о-о, не-е-ет», но получаю от жизни колоссальное удовольствие. Кажется даже, что так было всю жизнь.

Брату Пола, Майклу Маккартни, потребовалось больше времени, чтобы привыкнуть к коренным переменам в жизни. Пол и Майкл всегда были очень близки, и по возрасту, и по вкусам, - больше, чем, скажем, Джордж со своими братьями, - и это осложняло жизнь Майкла. «Наверное, я не мог не испытывать влияния нашего мальчика. Он всегда имел успех. Во всем был первым, самым красивым, ему доставались все девушки, а потом и вся слава».

В Ливерпуле фанатики уже несколько лет гоняются за его автографами только потому, что он младший брат Пола. Майкл же решительно подписывается «Майкл Макгир», к полному разочарованию поклонников Пола. Обычно он вообще отказывается признавать свои родственные связи с Полом. «Ну что ты, милый, хотел бы я быть его братом. Я бы тогда купался в деньгах, а?»

Теперь Майкл Макгир становится все более известным; для этого ему потребовалось немало потрудиться. «Макгиром» он стал, когда вступил в группу «Скэффолд» в 1962 году. Начало было бурное, они снялись в телевизионном сериале, длившемся двадцать семь недель, а потом вдруг все застопорилось, остались лишь редкие приглашения участвовать в местных театральных постановках. Так длилось до 1967 года, когда они выпустили пластинку «Thank U Very Much», которая попала в первую десятку хитов. Это повлекло за собой новые шоу и новые пластинки. Майкл хорошо поет, умеет сочинять, но считает все это второстепенным, пытаясь придумать что-то совершенно необыкновенное.

– Я не стремлюсь стать знаменитым - просто хочется добиться успеха самому, в своем собственном деле. Мне всегда меньше всего хотелось оказаться в положении брата Сина Коннери, брата Томми Стила - словом, брата, следующего по стопам своего брата.

Семья Харрисон живет на окраине Уоррингтона. Они переехали сюда из Ливерпуля в 1965 году, когда мистер Харрисон перестал работать водителем автобуса. Добившись успеха, ливерпульцы, как правило, переезжают не в Уоррингтон. Они предпочитают оказаться на другой стороне реки («переехать через воду», как они выражаются), в фешенебельных районах Чешира, как это сделал, например, Джим Маккартни. Уоррингтон, расположенный в пятнадцати милях и от Ливерпуля, и от Манчестера, представляет собой один из бесчисленных промышленных городков Ланкашира, где даже в самый солнечный день все серо.

Харрисоны, однако, живут не в самом Уоррингтоне, а в местечке Эплтон, в трех милях от него. Их дом стоит особняком посреди полей, вдали от всякого жилья, - настоящий деревенский оазис. Дом Харрисонов - самый недоступный из всех, принадлежащих родителям «Битлз», - до него труднее всего добраться.

Он имеет форму буквы «L», с садом площадью в три акра, которые еще совсем недавно были обычным полем. Теперь здесь два раза в неделю работает садовник, приводя землю в порядок. Новые хозяева называют свой дом «бунгало», но в нем есть комната и на втором этаже. «Комната» тянется во всю длину дома, то есть на тридцать два фута. Этот зал Харрисоны используют для вечеринок или показывают в нем кинофильмы.

Джордж заплатил за дом 10 000 фунтов. Вместе с разными усовершенствованиями, такими, например, как новая открытая лестница или солярий, он стоит теперь 20 000 фунтов. А если бы такой же дом находился в Борнмуте, рядом с Мими, то наверняка его цена потянула бы на все 40 000.

Дом обставлен современной мебелью, пол застлан толстыми коврами; стены украшены яркими безделушками, привезенными со всех концов света. Но эти сувениры прислал Харрисонам не сын, как в других домах родителей «Битлз», а многочисленные поклонники Джорджа. В отличие от других домов здесь вас также не поразит количество Золотых и Серебряных дисков, присужденных группе «Битлз». Вместо них на стенах красуются всякого рода грамоты, присужденные Луизе и Харолду Харрисон.

На одной из стен висит большая золотая пластина с выгравированными на ней словами: «Подарено Харолду и Луизе Харрисон в благодарность за постоянную бескорыстную помощь, которую они всегда и повсюду оказывали поклонникам «Битлз». Объединение поклонников «Битлз». Помона, Калифорния, 1965г».

Родители Джона, Джорджа и Пола считают, что у миссис Харрисон не все в порядке с головой. Они никак не могут взять в толк, зачем она тратит столько времени на болельщиков «Битлз», когда в этом нет никакой необходимости. Но миссис Харрисон фанатична, когда речь заходит о болельщиках, - она, если угодно, болельщица болельщиков.

Она пользуется каждой свободной минутой, чтобы отвечать на их письма. Сидит и пишет до двух часов ночи, по двести штук в неделю, - не какие-то отписки, а подробные письма на двух страницах каждое. И это не считая фотографий, которые она тоже рассылает. На почтовые расходы у Харрисонов уходят внушительные суммы.

– Я отвечаю на все письма сама, если только они не от явных психов. Если письмо на испанском языке, то я внимательно изучаю его и выбираю такие слова, которые мне понятны, например «admiro». Благодаря этому слову я могу сделать вывод о содержании письма и высылаю в ответ, например, подписанную фотографию.

Мистер Харрисон каждый месяц ездит в штаб Клуба болельщиков «Битлз» в Ливерпуле, чтобы забрать оттуда новую кипу фотографий, - не меньше двух тысяч в месяц.

– С самого начала я получала такие милые послания от поклонников, а чаще даже от матери какого-нибудь из почитателей «Битлз». «Дорогая миссис Харрисон, вы даже не представляете себе, что означает для нас ваше письмо. После того как мы столько лет писали по каким-то несуществующим адресам в несуществующие клубы и ни разу нам никто не ответил - получить письмо от самой мамы Джорджа! Моя дочь прыгала до потолка». Так что, понимаете, я должна продолжать это дело. Конечно, было время, когда я просто физически не могла ответить на все письма. В 1963 и 1964 годах мы получали по 450 писем в день со всего мира. В день рождения Джорджа, когда ему исполнился двадцать один год, пришло 30 000 открыток, а вокруг дома шумела тысячеголосая толпа поклонников. Пришлось вызвать полицейского, который чуть в обморок не упал, когда увидел, что подростки целуют ручку двери. «Неужели у вас постоянно такое творится? - спросил полицейский. - Я бы сошел с ума». В течение многих лет почта отправляла нам письма в специальном фургоне, сейчас все немножко пошло на спад. Мне кажется, что 200 писем в неделю - это вполне достаточно, и я могу с ними справиться, если не дам себе поблажки.

От поклонников, с которыми переписывается миссис Харрисон, можно ожидать любых неожиданностей. Только недавно, например, пришлось оказать гостеприимство одному американскому семейству, приехавшему специально, чтобы повидаться с ней.

– Они совершали двухнедельный тур по Европе и заезжали в Священный город. Британия не входила в их маршрут, но они решили из Парижа отправиться самолетом в Манчестер, а уж оттуда добрались до нас на такси, и все это с единственной целью - познакомиться с нами. Да, у нас здесь не соскучишься.

Миссис Харрисон всегда любила писать письма, она пристрастилась к этому занятию задолго до того, как Джордж стал членом группы «Битлз». У нее есть две корреспондентки, с которыми она переписывается уже тридцать лет. Она узнала их имена и адреса через журнал «Уимензкомпанион». Одна из корреспонденток живет в Барнсли, другая - в Австралии. Миссис Харрисон обменивается с ними всеми семейными новостями начиная с 1936 года. Когда «Битлз» оказались в Австралии, на страницах газет стали появляться фотографии маленького Джорджа. Никто не мог понять, как они сюда попали. Сам Джордж отродясь их в глаза не видел. Конечно же, их дала корреспондентка миссис Харрисон, которая выкопала фотографии Джорджа, посланные ей его матерью много лет тому назад.

– Многие думают, что из-за Джорджа мы сильно изменились. Недавно мы побывали на свадьбе одного из поклонников «Битлз», и там нас спросили: «Вам, наверное, скучно с такими, как мы?» Наверное, они иначе как в норковых шубах нас не представляют. Мне кажется, они даже хотят, чтобы мы стали другими, не знаю почему. Когда Харри еще работал, он постоянно слышал: «Только не говорите мне, что вы все еще работаете». А теперь, когда он не работает, они убеждены, что мы просто обязаны перемениться. Никак не угодишь.

Мистер Харрисон ушел на покой в 1965 году, проработав водителем автобуса тридцать один год. «Я водил здоровую махину, экспресс. Он пересекал Ливерпуль на большой скорости, - важно было не попасть в заторы. «Сколько же ты получаешь за то, что водишь «пятисотку»?» - спросил меня однажды Джордж. «Десять фунтов и два шиллинга», - ответил я ему. «В день?» - спросил Джордж. «Нет, в неделю». Джордж выругался. «Я заплачу тебе втрое, чтобы ты ничего не делал. Продлишь себе жизнь по крайней мере на десяток лет».

Каждое лето семью Харрисон приглашают на открытие праздника садоводов, устраиваемого Римской католической церковью. Миссис Харрисон в церковь, вообще-то, не ходит, но поскольку она родилась католичкой, то считает себя обязанной помогать церкви.

– К югу мы доезжали аж до Солсбери. Как называлось это место к северу от Лондона, Харри? Черт подери, забыла. Харпенден, вот как! Местные газеты рекламировали наш приезд, сообщали, будто мы откроем праздник. Они всегда так делают.

Мы принимаем участие в жюри конкурсов красоты. Помогаем инвалидам, слепым, ну и церкви. Важно помогать, все равно кому. Обычно в своей маленькой речи я говорю, что очень рада быть здесь в такой момент, когда могу оказать посильную помощь. Джордж и остальные ребята просят не забывать их и передают всем наилучшие пожелания.

Потом нам приходится буквально выдерживать осаду. Но нам это нравится. Чтобы помочь, я готова на все.

Родной отец Ринго, тоже Риччи Старки, редко видел сына после того, как развелся с его матерью, - Ринго было в ту пору пять лет.

Ринго считает, что в зрелом возрасте он видел отца лишь один раз. Это было в 1962 году, когда Ринго еще не стал членом группы «Битлз», а играл с Рори Стормом.

– Однажды, ког