Book: Земля – лишь ферма



Земля – лишь ферма
Земля – лишь ферма

Артем Мироненко

Земля – лишь ферма

Серия «Наши там» выпускается с 2010 года

Оформление художника Янны Галеевой

Глава 1

Сон

Припарковавшись у входа частной элитной поликлиники, я уставился через лобовое стекло на идущих по тротуару прохожих и никак не решался выйти из машины.

На эту поездку меня уговорила Дашка. Самый близкий и родной мне человечек. И, как выяснилось, очень упорный человечек. Месяца три меня уговаривала, не меньше. Изо дня в день напоминала, звонила, советовала, пока таки не добилась своего. Но одного лишь согласия ей оказалось недостаточно. Дашка опасалась, что в самый последний момент я струхну и поверну обратно, поэтому в приказном порядке вызвалась меня сопровождать.

– Давай, ты должен это сделать. Я уверена, что она поможет тебе во всем разобраться, – взявшись обеими руками за мое предплечье и легонько потормошив, произнесла она.

Оторвав взгляд от двух молоденьких девушек-полицейских, куда-то спешащих и что-то увлеченно обсуждающих, я перевел его на Дашку. Она пошире открыла широко посаженные круглые глаза, за которые в детстве ее дразнили «монстриком», и кивнула в сторону поликлиники. Почему ей дали именно такое прозвище, для меня навсегда останется загадкой, ведь более милое создание в роду человеческом еще поискать.

Рост этого монстрика сто пятьдесят семь сантиметров, а вес порядка сорока пяти килограммов. У нее светлые волосы, подстриженные под каре, чуть оттопыренные уши, пухлые губы при маленьком рте и круглое лицо, по которому ей не то что двадцать один год, и восемнадцати не дашь. А большие янтарные глаза только добавляли лицу детскости и миловидности, но никак не жуткости и отвратности.

Монстриком Дашка перестала быть после нашего с ней знакомства. Мне она виделась ангелом, ниспосланным для улучшения моего морального состояния, находившегося тогда на самом низком уровне. Взамен «ангел» требовал поддержки и защиты, и я с превеликим удовольствием ей их предоставил в полном объеме. Слова, как ожидалось, понимали немногие, поэтому приходилось прибегать к физической силе. Но так или иначе общественное мнение о Дашке я изменил кардинально – ангела в ней стали видеть и остальные.

– Ты, как всегда, права. Что ж, я готов.

– Тогда чего медлишь? Иди!

Страх неопределенности и мысли, внезапно заполонившие мозг, напрочь обрубили мое сознание. Я не помнил, что именно пробурчал напоследок Дашке и как покинул свой подержанный «шевроле». Ноги словно на автопилоте несли меня в заданном направлении, нагло игнорируя охранника, сторожившего вход. И это, похоже, его разозлило. Тот в два счета настиг меня, вцепившись в рукав куртки.

– Уважаемый, вы к кому? – прохрипел он.

Я наконец пришел в себя и обернулся. Моему взору предстал поджарый пожилой мужчина невысокого роста. Выдав крайне неестественную улыбку, он отдернул руку и немного отстранился.

– Я записан на прием к доктору Минаевой. Что-то не так?

– Нет. Все в порядке. Просто процедура обязывает заносить в журнал фамилии всех посетителей, – заявил охранник, указав на свой стол. – Вы меня извините, если я был излишне резок, но… наша клиника одна из лучших в Москве, а отморозков, как вы знаете, хватает. Всегда надо быть начеку.

– Ничего страшного, понимаю. Запишите меня: Никита Богданцев.

– Кабинет Натальи Владимировны на втором этаже. А там по коридору…

– Спасибо, я в курсе! – бросил я.

На дверях, на табличке, красовалась надпись: «Врач-психотерапевт Минаева Наталья Владимировна». Изучив ее досконально, мне понадобилось еще секунд десять, чтобы собраться с духом и дернуть за ручку.

– О, Никита Евгеньевич. Рада, что вы все-таки отважились прийти. У вашей девушки по телефону был такой грустный обеспокоенный голос. Проходите, снимайте куртку и присаживайтесь. Вам нечего бояться, я не кусаюсь, – показав рукой на небольшой кожаный диван, протараторила она.

На вид ей было не больше двадцати пяти. Густые черные волосы, заплетенные в косу, худощавое лицо и очень милые глаза – не большие и не маленькие, но их опущенные уголки придавали им особое обаяние, которое при улыбке усиливалось настолько, что переключить внимание на что-нибудь другое у меня получалось с большим трудом. И если бы не чуточку крючковатый нос – единственное, что немного портило лицо, я вполне бы мог назвать ее красавицей.

Я повиновался и присел на диван. Докторша расположилась в кресле напротив.

– Итак, Никита Евгеньевич, вас постоянно мучают кошмары. Вы просыпаетесь в холодном поту и порой не осознаете даже, где находитесь. Я все правильно поняла из рассказа вашей девушки? Ее, кажется, Дарьей зовут, не так ли?

Я кивнул.

– Так, хорошо… Теперь вы должны поведать мне о ваших снах. И помните, что я призвана помочь вам, а не навредить.

Приятный голос понуждал расслабиться. Возникло ощущение, что ей не все равно и можно довериться.

– Чуть ли не каждую ночь мне снится один и тот же сон. Очень яркий и пугающий сон.

Сделав паузу, я откинулся на спинку дивана и устремил взгляд в потолок.

– Продолжайте.

– Мне снится, как весенней ночью я еду по незнакомой трассе. Светит полная луна. Вдоль дороги по обеим сторонам мелькают непроглядные посадки деревьев. Ощущаю жуткую усталость и с большим трудом не позволяю глазам закрываться. Бензин почти на исходе. Я начинаю беспокоиться, что нужно где-то переночевать и дозаправиться. Наконец вижу поворот, на обочине которого стоит слегка наклоненный деревянный столб. На его вершине прикреплена металлическая пластина с названием какого-то населенного пункта. Я попытался прочесть, но не смог. Местами поржавевшая табличка предоставляла лишь обрывки букв, нанесенных кем-то белой краской, и остается только догадываться, сколько лет тому назад. Однако выбора не было, и я решаюсь повернуть. Потом про…

Оборвав повествование, кто-то постучался в дверь. От неожиданности передернуло не только меня, но и мою слушательницу. Не дожидаясь ответа, в комнату влетела симпатичная молодая особа. Она оценивающе окинула взглядом мою скромную персону, расплылась в улыбке и, не отводя глаз, обратилась к докторше:

– Наталья Владимировна, вот пришла узнать… Мм… Может, вы и этот приятный молодой человек желаете выпить кофе?

– Боже мой, Настя, сколько еще раз тебе нужно повторить, чтобы ты, в конце концов, уяснила? Когда я принимаю клиентов, то потревожить ты меня смеешь только в случае крайней необходимости. Если же вдруг понадобится твоя помощь, тогда я сама тебя вызову. Ты все поняла?

– Да. Пожалуйста, простите меня, Наталья Владимировна. – Прослезившись, девушка аккуратно закрыла дверь и, цокая каблуками, побежала по коридору.

– Извините за это недоразумение. Настя всего несколько недель работает у нас секретаршей и пока еще не притерлась. Хотя вы явно ей понравились.

Минаева – психолог со стажем и, думаю, ей не составило особого труда определить мое полное безразличие к данной теме.

– Может, вы и впрямь чего-нибудь выпьете? – поинтересовалась она, но по моей недовольной физиономии поняла, что снова мимо. – Хорошо, вы правы. Давайте продолжим.

– В общем, проехав пару километров, я оказался в небольшой деревушке. Первое, на что обратил внимание, когда вылез из машины, – это гробовая тишина и темень. Ни одной живой души вокруг. Не доносился даже лай собак, свойственный деревне. Ни единого проблеска света – ни на столбах, ни в домах, ни где-либо еще. И если бы не ясная луна и фары, то вряд ли представлялось бы возможным вообще что-либо разглядеть. Тут я вспомнил, что в бардачке лежит фонарик, и, вооружившись им, направился к ближайшему дому. Меня не покидала надежда, что есть шанс кого-нибудь отыскать и попросить помощи. Но, к моему разочарованию, и первый дом, и второй, и пятый, и десятый не подавали никаких признаков жизни. Поначалу я негромко звал хозяев, постукивая кулаками по воротам и калиткам, но моего терпения хватило до седьмой по счету избы. Тогда я принялся кричать во все горло и тарабанить с утроенной силой, пуская в ход не только руки, но и ноги. Однако такие действия также не увенчались успехом. Оставалось только одно. Ломиться во двор.

Насупив брови и застыв, как статуя, докторша вслушивалась в каждое слово. На мгновение мне показалось, что она не дышит. Честно говоря, я всегда сомневался во вменяемости представителей данной профессии. Возможно, они в разы ненормальнее тех, кого сами лечат. Хотя для меня это бесспорный плюс, потому что помочь мне сможет только ненормальный.

– Я старался вести себя предельно цивилизованно, но у меня никак не получалось отпереть калитки. Парадокс заключался в том, что никаких замков и засовов я не обнаружил. Будто вмешалась неведомая колдовская сила. Правда, меня это не остановило. Теперь уже без колебаний я перелазил через всевозможные ограды и заборы. И, попадая во двор, первым делом стучался в окна, а затем дергал входные двери, которые, в отличие от калиток, были незаперты.

Минаева вышла из ступора и подошла ко мне. Замкнув в ладошках мою правую кисть, она присела рядом. Мне не был понятен этот жест, но противиться не стал. Учащенно дыша и поглаживая мою руку, она тихонько спросила:

– Неужели все дома были пусты и вам никого не удалось отыскать?

– Да, но дело не только в этом. Там я заметил нечто еще более странное.

– Что же?

Докторша придвинулась ко мне вплотную. Не буду кривить душой, я еще вначале оценил ее безупречную фигуру, умело упакованную в обтягивающие джинсы и водолазку. Натали явно следила за собой: спортом каким-нибудь занимается или же элементарно устраивает пробежки по утрам. За что ей бесспорно жирный плюс, но излишнее проявление заботы с ее стороны меня стало настораживать. Я вскочил с дивана и подошел к окну.

– Продолжайте, Никита Евгеньевич, не бойтесь. Помогайте мне помочь вам. Так что именно вы там увидели?! – недовольным, но заинтригованным голосом воскликнула она.

– У меня сложилось впечатление, что хозяева в бешеной спешке покидали свои жилища. Либо же, ни о чем не подозревая, они все в одночасье куда-то исчезли. Растворились, если хотите. И как мне казалось… в домах все осталось на своих законных местах, будто живущие в них люди отлучились куда-то ненадолго и вот-вот должны были вернуться. Мебель, аккуратно сложенные вещи, а в некоторых даже совершенно не тронутый приготовленный ужин, который, правда, уже давно испортился и наполнял помещение зловонным запахом.

– Невероятно, вы даже запахи ощущали?

– Ага. Так же как и сейчас ощущаю аромат ваших духов. Кстати, очень приятные духи, – сообщил я, не подумав.

– Ой, спасибо, Никита… Никита Евгеньевич. Я уже и забыла, когда мне в последний раз хоть какие-нибудь комплименты делали. А слышать их из уст такого человека, как вы, просто верх моих мечтаний, – волнительно протянула докторша. – Я не собиралась этого говорить и, пожалуйста, поймите меня правильно… Я ваша давняя поклонница. У меня есть все журналы с вашим изображением.

– Да что вы?

– Правда-правда. Все дело в ваших глазах.

– В глазах? Ну, вы даете, док. Глаза как глаза. Вполне себе обычные, карие.

– Нет, они проникновенные, целеустремленные, добрые и немного печальные. А при мужественных чертах лица, немножко даже грубоватых, мускулистом теле и вашей склонности стричься коротко, почти что налысо, – они выглядят очень необычно и очень подкупающе.

Натали знала свое дело. Лукавые напевы вынуждали мое мужское эго оставить умиротворяющий вид из окна и обернуться к развратной докторше. Я вдруг представил, как за моей спиной она со страстью стягивает с себя шмотки и раскидывает по сторонам. Не знаю, пускала ли она в ход свои психологические штучки, но меня реально к ней тянуло.

В этот момент из глубин сумеречной зоны мозга на свободу вырвался внутренний голос: «Ты что, Богданцев! Совсем умом тронулся?! Да зачем она тебе сдалась?! Вокруг красоток хоть пруд пруди, а он нашел себе мадам позаковыристей! Ты бы еще с нашей уборщицей пенсионеркой бабой Шурой позаигрывал! Да уж, если бы твоя Дашка знала, какую лажу подсунула, то, наверное, трижды бы перекрестилась».

Послав куда подальше свой внутренний голос и отвлекаясь от падающего снега за окном, я обернулся. Закинув ногу на ногу, Натали сидела на диване. И, похоже, бросаться в мои объятия, в чем мать родила, не собиралась. Ну, по крайней мере, пока.

– Спасибо, конечно, за наброски моего психологического портрета, но сейчас он меня мало волнует.

– Да-да, извините, отвлекаться больше не будем. И что же было дальше, Никита? Можно я так к вам буду обращаться?

– Разумеется, даже нужно. А то уж слишком много чести в мои-то двадцать четыре, – ухмыльнулся я, плюхнувшись в кресло. – Наконец я наткнулся на один дом. Непростой дом, загадочный. Не помню, каким именно тот был по счету из всех мной осмотренных, но на фоне остальных он однозначно чем-то выделялся. Чем-то притягивал. Он будто зазывал к себе. Спокойно так, по-хорошему, ненавязчиво и дружелюбно.

– И вы пошли туда?

– А что мне оставалось? Конечно, пошел. И по мере приближения к дому ощущение присутствия в нем чего-то родного, близкого и знакомого только усиливалось. В этот раз даже калитка не создавала мне никакого препятствия, отнюдь, она распахнулась от легкого нажатия. Но, к сожалению, ни во дворе, ни в доме опять никого не оказалось. Хотя окружающая обстановка мне тоже была до боли знакома. Это и недостроенная бетонная дорожка к дому, прерывающаяся в метре от порога… и детский велосипед с прикрученными сзади балансирующими колесиками, подпирающий стену летней кухни… и даже потрепанный полосатый диван в зале… Прямо дежавю.

– Осознание этого вызвало у вас обеспокоенность?

– Я бы так не сказал, скорее наоборот. Это трудно объяснить, но, пересекая порог, я почувствовал себя в безопасности, ощутил какую-то душевную теплоту, заботу. Дом будто нашептывал: «Не бойся, тебе ничего не угрожает. Здесь ты под защитой. Здесь ты можешь расслабиться и отдохнуть с дороги. Положись на эти крепкие стены, доверься зову, и все будет хорошо. А теперь давай приляг, поспи». И я доверился.

– В смысле?

– Прилег. Мне же надо было где-нибудь переночевать, не так ли? – приподняв брови, поинтересовался я. Натали кивнула, заулыбалась и окинула меня несколько похотливым взглядом. – Вот я и завалился без задних ног на тот самый потертый диван. Правда, подремать толком так и не получилось. Неожиданно раздался громкий хлопок, заставивший меня раскрыть глаза, вскочить и рухнуть коленями на пол. В окне напротив я разглядел прислоненную к стеклу детскую ладошку, а вслед за ней появился и сам ребенок. Мышцы моего тела отреагировали незамедлительно. Некоторые из них затрепыхались, будто к ним незаметно подвели провода и врубили ток на полную катушку, а некоторые, наоборот, сковало, как при эпилептическом припадке. Сердце заколотилось с такой силой, что казалось, взорвется от перенапряжения…

– Спокойнее, Никита, спокойнее. Не волнуйтесь.

– На вид мальчугану было лет одиннадцать – двенадцать, не больше. Его глаза выражали сильную боль и горечь, а кожа имела неестественно бледный цвет, как у мертвецов. Только одним им весь этот кошмар не ограничивался. В обоих окнах зала стали появляться и другие люди. Мужчины, женщины, старики и дети. Они снова и снова тарабанили в окна, завывая хором: «Помоги нам! Помоги нам! Помоги нам!» Дрожь настолько сильно сковала ноги, что я с колен встать не мог, не то что бежать куда-то. Хотя следовало бы, да сломя голову. Но было уже поздно! Разбив стекла, они принялись залезать внутрь. И единственное, что мне оставалось в такой ситуации, – лишь схватиться за голову и орать. Орать что есть мочи. Орать до посинения. Орать в надежде, что кто-то прибежит ко мне на помощь. И я орал! Орал почти каждую ночь. Орал, пока не просыпался.

Улыбка с лица Натали исчезла уже давно, а в притягательных зеленых глазах прослеживался страх и сопереживание. Признаюсь, грешен, но мне страсть как захотелось пожалеть ее, прижать к себе. Чудом сдержался. Хотя, видимо, в ее планы понятие «сдерживаться» не входило. Подкравшись сбоку, она нежно обхватила мою голову и, притулив к животу, в полтона промолвила:

– Боже мой, какой ужас. Мне так жаль вас, Никита. Но ваша мужественность и терпение просто впечатляют. Мне бы и одной такой ночи хватило, чтобы потом с инфарктом в больнице оказаться. И как давно вам это снится?

– Еще с детства.

– Как с детства? – отпрянув от меня, удивилась докторша.

– Нет, ну не каждую ночь, конечно. Раньше такое случалось очень редко. А вот в последние месяцы чего-то зачастило.

– Не верю своим ушам. С таким мне сталкиваться еще не приходилось. Да это же…

– Понятно, то есть вы не сможете решить мою проблему, – перебив, пробурчал я.

– Что вы, я не о том. Пожалуйста, Никита, верьте мне. Я обещаю сделать все возможное и невозможное. Ведь за это вы мне и платите, не правда ли? Хотя лично вам я бы и бесплатно помогала. Меня интересует другое. Почему вы раньше не обращались за помощью к специалисту? И почему ваши родители бездействовали?



– Не знаю, по-моему, как-то не совсем нормально ходить и рассказывать о своих снах всем, кому не лень. А что касается родителей, то это для меня вообще больная тема. – Я глубоко вздохнул и опустил глаза. – Нет у меня родителей. Детдомовский я.

– Господи, простите. Я и подумать не могла, ведь у вас такая карьера… Вы знаменитость…

– Не парьтесь, Натали. Все нормально. Хотя насчет карьеры вы, конечно, погорячились. Откровенно говоря, я уже и сам не рад, что влез во всю эту клоунаду.

– Понимаю, вам нелегко, – кокетливо дефилируя к столу, проронила она.

Я пристально сопроводил докторшу взглядом, но, то ли к моему разочарованию, то ли успокоению, ее целью оказался лишь блокнот и ручка.

– Записывать-то зачем? – не сдержался я.

– Не обращайте внимания – это неотъемлемая часть моей работы. Чтобы выстроить наиболее верную картину, я обязана учесть все детали, которых немало. А без наглядного отображения на бумаге сделать это довольно затруднительно. Результат в лучшем случае получится так себе, а я профессионал и не приемлю…

– Хорошо, я понял.

– Никита, далее я попрошу вас относиться лояльно ко всем моим вопросам. Возможно, они покажутся вам некорректными, местами даже болезненными. – Она присела на самый краешек дивана. – Еще раз повторюсь: сейчас вам нечего опасаться и постарайтесь мне довериться. Помните, я лишь хочу вам помочь. Итак, вы готовы?

– Более чем.

– Во сколько лет вы попали в детдом?

– В одиннадцать.

– А что случилось с родителями?

– Не знаю, я их даже не помню.

– Странно. Вы пытались что-нибудь о них узнать? Как-то разыскать?

– Само собой. И справки всякие наводил, и даже частного детектива нанимал, но все насмарку. Все ниточки, которые можно было отследить, вели только к детдому и на нем же обрывались. А это полный тупик, ведь там, кроме имени, обо мне больше ничего не знали. Рассказывали лишь о том, как вместе с парой беспризорников, где-то на окраине Москвы, меня подобрал полицейский патруль. При обыске ничего существенного обнаружено не было, а помимо своего имени и возраста я ничего не помнил. Тогда-то я и очутился в детдоме. Фамилия, отчество, дата и место рождения – все придумывалось на месте. Вот такой вот, Наталья Владимировна, замкнутый круг вырисовывается.

Отвлекаясь только кивнуть или поддакнуть, докторша не переставая что-то записывала. Вначале ее милое личико слегка нахмурилось, затем до неузнаваемости скривилось и обрело серьезность, а под конец вообще стало каким-то слегка безумным, что ли, но вместе с тем и отрешенным. Видимо, физическая оболочка Натали покоилась здесь, в этой комнате, тогда как мысли и разум витали где-то за пределами человеческого понимания. Ее глаза потускнели. Они словно насквозь пронизывали все попадающееся в их поле зрения. Мне уже начало казаться, что из утробы ее тщедушного тельца на свободу вырвется нечто демоническое. Нечто совершенно неуправляемое и жаждущее моей крови. Но, слава богу, Натали – профессиональный психолог, а не организатор спиритических сеансов, поэтому опасаться было нечего.

Когда мои ответы себя исчерпали, она еще некоторое время, уставившись в блокнот, что-то усердно обмозговывала. До того момента, пока моему терпению не пришел конец и я не осмелился ее потревожить:

– Ну что? Получается?

Маневр сработал. Душа вновь обрела свое тело, возвращая мне прежнюю Натали. Построив глазки, она поправила челку, набрала полные легкие воздуха и, с силой выдохнув, спросила:

– Рассказывая сон, вы упомянули именно весеннюю ночь. Почему весеннюю? А не, допустим, летнюю или даже осеннюю?

– Интересный вопрос, хотя и неожиданный. Вижу, вы внимательно меня слушали, док, – ухмыльнулся я. – Почему весенняя? Не знаю. Во сне я просто знал и все, что на дворе апрель. А что, эта деталь так важна?

– Все детали важны, Никита. И кошмар этот не зря вам каждую ночь снится. Я считаю, что он вплотную связан с вашим прошлым и является неким сводом воспоминаний, которые, кстати, не без вашего участия стремятся вылезти наружу.

– То есть все это время я пытаюсь что-то вспомнить?

Докторша кивнула.

– Ну не знаю, док. Звучит как-то бредовенько, вам не кажется?

– Нет, – обижаясь, бросила она. – Скорее всего, в возрасте десяти – одиннадцати лет вы пережили сильный шок, и, дабы оградить вас от мучительных воспоминаний, подсознание загнало их далеко вглубь. Но вы давно уже не маленький мальчик. И теперь готовы все вспомнить. Даже более того, вы этого жаждете. Подсознание больше не видит угрозы и вновь старается помочь. Только преподносит обрывки прошлого через сновидения, в форме картинок и не связанных сюжетов, выглядящих такими мистическими и пугающими.

– Недурно. Вы уже можете сделать какие-нибудь предположения?

– Постараюсь.

Снова ощутив себя гуру психологических наук, Натали преобразилась. Однако ее желание блеснуть во всей красе опередил мой мобильник. Звонила Дашка.

– Что, родная? Устала ждать? – приняв вызов, спросил я.

– Да. Ты там долго еще?

На циферблате раритетных часов, висевших на стене, стрелки показывали без пятнадцати пять вечера. Я с ног до головы окинул докторшу взглядом и, почесав затылок, ответил:

– Да, Дашенька, думаю, это затянется.

– Тогда я возьму такси. Кирилл пригласил меня прогуляться, и я хочу успеть привести себя в порядок. Ты не против? Сам справишься?

– Да-да, конечно. Спасибо, что поддержала, без тебя бы я так и не решился. Ключи от машины у меня. Да и вряд ли кто-либо на мою развалюху позарится. Ну, все, беги, родная. Кириллу привет.

– Хорошо. Потом все расскажешь. Пока!

– Даша волнуется? Наверное, очень любит вас. Хотя иначе и быть не может, – как-то сумбурно проговорила докторша. – Уверена, что вы отличная пара.

– Стоп, стоп, Натали. Притормозите маленько. Дашка не моя девушка.

– Как? Но вы же сами говорили…

– Нет, я как раз ничего подобного не говорил. Это вы почему-то так для себя обозначили.

– Боже мой, извините! – Прижав к груди блокнот, она помотала головой.

– Ничего. Слишком часто извиняетесь, – ухмыльнулся я. – Дашка для меня самый родной человечек на этой планете. Все для нее сделаю. Она мне, как сестра. Мы росли вместе в детдоме и всегда друг о друге заботились. Понимаете?

Натали хотела что-то сказать, но, передумав, только кивнула.

– А теперь давайте вернемся к моему сну, док.

– Начнем с деревни. Я думаю, что, будучи ребенком, вы жили там с родителями. На указателе поселка трудно что-либо разглядеть… это снова подсказка о месте вашего рождения. В действительности вы знаете название, пытаетесь вспомнить, но не можете. Последний дом, в котором вы так хорошо и уютно себя чувствуете, когда-то был вашим родным домом. Что касается людей, то здесь у меня пока особых мыслей нет. Возможно, они были соседями.

– Погодите, а что же тогда означает апрель? – насторожился я.

– Промежуток времени, когда вы пережили шок.

– Ну вы даете! Я и представить не мог, что из сна можно столько вынести, а еще и связать воедино.

– Конечно, сны не совсем то, чем я обычно занимаюсь, но, думаю, мои предположения верны. Да только все это лишь капля в море. Чтобы помочь вам все вспомнить, нужен другой подход. Очень действенный.

– Какой же?

– Гипноз, – уверенно заявила она.

– Согласен!

– Не торопитесь, Никита, вы должны все хорошо обдумать. Просто некоторые побаиваются гипноза и…

Решила испытать терпение психически нестабильного клиента? Что ж, вот и доиспытывалась! Любому терпению рано или поздно приходит конец, даже самому наикрепчайшему. Пришел он и моему. И я сорвался. Сорвался так, что у докторши глаза помокрели. Наверняка мой голос даже секретарша услышала:

– Ё-моё, док! Я же уже сказал, что согласен! Понимаете – со-гла-сен! Я лишь хочу узнать эту паршивую правду о себе, о родителях и этой проклятой деревне!

Пар вышел, и теперь мне стало ее жаль. Шмыгая носом, она испуганно поглядывала из-под длинной челки, боясь пошевелиться. Похоже, я перестарался. Нужно было срочно реабилитироваться.

– Простите, что-то меня занесло. Столько всего навалилось…

– Проехали. Я все понимаю. Прошу только, не забывайте, что я лишь хочу помочь вам исцелиться.

– Хорошо.

– Но если вы уверены, что готовы к гипнозу, тогда давайте встретимся завтра. Мм… часиков в одиннадцать, вас устроит?

– Да, вполне, – поспешил я. – Натали, у меня к вам предложение.

– Слушаю.

– Я хочу загладить свою вину и пригласить вас чего-нибудь выпить.

Докторша колебалась недолго. Ее глаза загорелись, а ротик расплылся в довольной улыбке. Все и без слов было ясно, но она решила перестраховаться:

– Почему бы и нет. Куда пойдем?


После кафешки, двух ночных клубов, дорогущего пойла и прогулок по московским аллеям докторша пригласила меня оценить ее недавнее приобретение: просторную однокомнатную квартиру недалеко от центра, в новостройке на четырнадцатом этаже.

Какая связь может быть между одной комнатой и просторностью, для меня так и осталось загадкой. Могу лишь констатировать, что жилая комната и коридор были чуть больше среднего. А вот кухонька как кухонька, вполне себе обычная – семь-восемь квадратов. Ванная комната, совмещенная с туалетом, и лоджия тоже особо ничем не выделялись.

Так о какой такой просторности шла речь? Притом что хозяйка пока еще не успела основательно разжиться мебелью. В зале – раскладной диван, два кресла, журнальный столик и комод, на котором стоял телевизор, в кухне – стол с парой стульев, а в коридоре – трехдверный шкаф. Вот и вся мебель, пожалуй. Но ее хватило с головой, чтобы на треть захламить квартиру. Что же будет дальше-то с просторностью, когда хозяйка вплотную займется благоустройством?

Глава 2

Хозяин воспоминаний

На полу возле журнального столика стояла полупустая бутылка выдохшегося шампанского. Телевизор еле слышно доносил бездарные реплики актеров какой-то второсортной американской мелодрамы, а ранее идеально застеленная простыня была скомкана и свисала с дивана. Сложив руки за головой, я лежал неподвижно. Натали располагалась рядом. Рисуя указательным пальцем узоры на моем животе, она что-то напевала шепотом.

Никак не реагируя, я устремил взгляд в потолок, изучая непонятный рисунок на обоях.

Да уж, лихо мы порезвились. Я и не предполагал, что в ней столько прыти. Обязательно надо будет повторить.

Натали прижалась посильнее и, подтянув одеяло чуть ли не под шею, решила нарушить мои раздумья:

– Мне так хорошо с тобой.

– Да и я не жалуюсь.

– Никита, а у тебя кто-то есть? Встречаешься с кем-то?

Не зря же гласит народная мудрость: «Не каркай, а то накаркаешь!» И она накаркала. Я и рта не успел раскрыть, как мой телефон начал разрываться звучанием популярной клубной музыки. И к гадалке не ходи, наяривала моя благоверная. Натали первой дотянулась до мобильника и, протягивая мне, проворчала:

– Какая-то Анжела.

– Вот и ответ на твой вопрос!

Анжела – это отдельная история. Нет, она не была мне женой, возлюбленной или даже другом. Кем же тогда? Я встречался с ней около полутора лет, но так и не смог дать точный ответ на этот вопрос. А чтобы разобраться в сути, для начала нужно узнать, кем я был до нашего знакомства. Да так, никем! Подрабатывал охранником в ресторане. Оно и понятно; когда я вернулся из армии, кроме голубого берета за пазухой и рабочей специальности, у меня больше ничего не было. Специальность я отбросил сразу. Не мое! Даже называть ее не буду. А вот навыки, полученные на службе, пригодились.

Моя жизнь текла своим чередом, как у миллионов россиян. То есть обыденно, бескрасочно, на грани выживания. Однако в один прекрасный вечер судьба преподнесла мне шанс. В наш захудалый ресторанчик, где я и подрабатывал охранником, вбежала молодая симпатичная девушка. Она рыдала и звала на помощь. Мне понадобилось несколько минут, чтобы ее успокоить, узнать, в чем дело, и вырубить двух невменяемых верзил, ошивавшихся неподалеку.

Как выяснилось позже, у ее «тачки» спустило колесо, телефон разрядился, машины не останавливались, вдобавок и место не особо людное, а поменять на запаску – не царское дело. В общем, полный аврал. Оставалось только брести, куда глаза глядят, в поисках спасения. Тогда-то за ней и увязались эти спасители, истосковавшиеся по женскому телу и набитому кошельку. Девушка оказалась некоей Анжелой Стаховой, представительницей золотой молодежи, дочерью владельца одного из лучших в Москве модельных агентств и нескольких студий звукозаписи. Не сложно предположить, что в полицейском участке ее обидчикам доходчиво обрисовали грань между плохим и хорошим.

Но не будем отклоняться от главного. Анжела по уши в меня втрескалась. И у нас закрутилось. Она показала мне иной мир. Мир, о котором могут только мечтать такие простаки, как я. Мир денег, роскоши и власти. Правда, на этом Анжела не остановилась. Ей вздумалось сделать из своего нового бойфренда знаменитость. Проигнорировав мои насмешки, она убедила всех вокруг, включая папашу, в моей неотразимости, харизме и прочей дряни. Оказалось, что моя физиономия вполне подходит для обложек журналов, а подкачанное тело – для рекламы модельных шмоток.

Мобильник не переставал трезвонить. Покрутив в руках, я отключил его и вернул докторше.

– Настолько все плохо? – спросила она.

– Хуже не бывает!

– Расскажешь?

– Ну уж нет, док! В эту тему не лезь!

– Хорошо, обещаю. Только что ты ей скажешь о сегодняшней ночи?

– Не важно, что-нибудь придумаю.

– Никита, а мы вот так еще встретимся?

– Даже и не сомневайся.

Через пару минут, не меняя позу, Натали уже посапывала. Еще через пару сработал таймер в телевизоре, заглушив наконец-то тошнотворное жужжание. Но вот чтобы дотянуться до пульта от галогенной люстры, валявшегося рядом с диваном, мне пришлось поднапрячься.

Я выключил свет. Сомкнул веки. И снова – дорога, поворот, указатель, деревня, дом и полуживые настырные соседи. Далее последовала соответствующая реакция: я закричал и проснулся.

– Господи, как ты, Никита? – прозвучал знакомый голос, и зажегся свет.

Нависнув надо мной, Натали стояла в коротеньком халате, прижимая к носу окровавленный платок.

– Что случилось? – опешил я.

– Ты громко стонал. Я попыталась тебя разбудить, потормошила за руку, а в ответ… ты резко дернулся и черканул локтем мне по носу.

– Прости. Даже не знаю, что и сказать.

– Ничего страшного, как-нибудь переживу, – присев рядом, пробурчала она.

– Сколько сейчас времени?

– Начало шестого.

– Я, наверное, пойду.

– Не торопись. Думаю, твоя проблема не терпит отлагательств. Я могу здесь и сейчас ввести тебя в гипноз, если ты, конечно, этого хочешь.

– Хочу! – нахмурив брови, провозгласил я. С одной стороны, меня пугал предстоящий эксперимент, но с другой – вызывал дикое любопытство. – Делай все, что нужно. Мой мозг полностью в твоем распоряжении.

Всего мгновение понадобилось Натали, чтобы умыться, собрать в хвостик взъерошенные волосы, придвинуть к дивану пуфик и усесться на него. Склонившись надо мной, она приложила к моему лбу ладошку. Спокойным, монотонным голосом велела смотреть ей в глаза и поочередно расслаблять каждую мышечную группу. Начиная с ног, заканчивая лицом. Мои веки тяжелели, пока не закрылись полностью. Следуя за голосом и беспрекословно выполняя все его прихоти, я переставал ощущать свое тело. Теперь оставался только разум. Сознание. И голос:

– Ты чувствуешь легкость и освобождение от всего мирского. Ты – сгусток энергии, вырвавшийся из физической оболочки и способный перемещаться, куда пожелаешь. Будь то любые планеты и созвездия, временные эпохи и измерения. Помни, я с тобой… и ничего не бойся. В любой момент ты можешь все остановить или вернуться обратно. Сейчас я хочу, чтобы ты перенесся в тот день, когда расстался со своими родителями.

Передо мной вдруг замелькали события и лица из прошлого, как кадры кинофильма, которые кто-то перематывает вспять. Я увидел армейских друзей и адскую муштру, через которую нам вместе пришлось пройти. Дашку, толкающую умные речи. Детдом и строгую, но справедливую воспитательницу, заменившую мне мать. В конце концов желаемый результат был достигнут: с разумом взрослого я вселился в тело себя десятилетнего.

– Что ты видишь? Где находишься?

– Я стою возле собачьей конуры во дворе дома и держу в руках баскетбольный мяч. Старый облезлый пес бегает вокруг меня, виляет хвостом и гремит цепью. Он мне кажется огромным, но совершенно безобидным. Припекает солнце. Все зеленеет, цветет и пахнет. Мне хорошо. Чувствую в себе неиссякаемую энергию, которая так и рвется наружу. Мне хочется прыгать, бегать, подбрасывать мяч…

– Это тот дом, который ты видел во сне?

– Да. Один в один.

– Во дворе есть какие-нибудь люди?

– Нет.

– Хорошо. Теперь прокрутим время немного вперед. На пару часов.

– Я уже в доме. Сижу на табуретке в кухне и пью молоко с пряником. У плиты готовит какая-то женщина. И пока я наблюдаю только ее спину. Хотя… да, вот она обернулась. Подошла ко мне, погладила по голове и поцеловала в щеку, – говоря задумчиво, я вглядывался в ее лицо, пытаясь вспомнить, откуда мне так хорошо знакомы его черты. Женщина спросила, не хочу ли я еще пряников, и прояснение нагрянуло сию же секунду. Ее голос помог тому случиться. – Я не верю, док…



– Что? Ты узнал ее? Это твоя мать?

– Да.

– Понимаю, эмоции тебя переполняют, но нужно продолжать.

– Не беспокойся, я в порядке. Сейчас иду в зал. За столом сидят двое мужчин. Один из них подхватил меня и посадил к себе на колени. Его я тоже узнал. Он мой отец.

– Кто же второй?

– Не знаю, мне он незнаком. Отец называет его Максимом. Не могу точно разобрать, о чем общаются, но они довольно уважительно друг к другу относятся. Шутят иногда. Похоже, они друзья.

– Или родственники.

– Может, и так, но пока об этом ни слова.

– Ничего, еще выясним.

– Мать пришла. Поставив на стол несколько блюд и графин с каким-то зельем, она снова удалилась на кухню. А отец, наполнив стопки, начал выпроваживать меня погулять.

– Имена родителей упоминались?

– Да. Мать зовут Светлана, а отца – Сергей.

– Молодец. Дальше тебе будет нелегко, но эта деталь не менее важна. Постарайся вспомнить название деревни. Ты должен его знать. Возможно, от кого-то когда-то слышал или же видел при въезде на указателе… Да, точно! Сконцентрируйся именно на указателе. Просто так бы он тебе не снился.

В ответ я только промычал.

– Не сдавайся, Никита. Отбрось все лишнее. Очисти разум и сосредоточься.

Сопровождая свои усилия постаныванием и невнятным бормотанием, я отыскал нужный эпизод.

– Ну как, что-то проясняется? – не вытерпела она.

– Ага…

– Где ты сейчас?

– В автобусе. Мать сидит рядом у окна. Не знаю, куда мы направляемся, но деревня осталась позади. А вот и указатель проезжаем…

– Что на нем?

– Он по другую сторону автобуса, поэтому вижу я его только мельком. Да еще и автобус, как назло, битком набитый. Уже несколько раз прокрутил этот момент – и все безрезультатно. Я не успеваю рассмотреть надпись.

– А успевать и не надо. Постарайся замедлить происходящее или даже остановить. Прими тот факт, что ты являешься хозяином своих воспоминаний и вправе делать с ними все, что угодно.

– Да-да, я понял. И знаешь, по-моему, начинает получаться. Так. Ага. Уже близко, – промямлил я. – Вот оно, есть!

– Ну же, говори название!

– Потрошино.

– Отлично!

Далее пошло-поехало. По отработанному сценарию мы вычислили и мою настоящую фамилию, звучащую довольно незамысловато – Федоров, и расположение деревни, находившейся в пятидесяти километрах к востоку от Москвы, и даже численность населения, произнесенную председателем сельского совета на праздновании Масленицы. В поселке тогда проживало чуть больше трехсот человек.

По мере погружения в прошлое я хотел знать все больше и больше. Но неожиданно раздался звон будильника, вырвавшийся из той же реальности, откуда доносился пытливый монотонный голос. Прекратив раздражающее дребезжание, Натали прошипела пару нецензурных слов и обратилась ко мне:

– На сегодня хватит. На счет три ты откроешь глаза и будешь помнить все, что увидел. Раз! Изображение искажается. Картинки и образы плавно сменяются ярким белым светом. Два! Твое сознание вновь обретает тело, но уже обновленное, абсолютно здоровое, полное сил и энергии. Три!

Докторша хлопнула в ладоши, и мои веки распахнулись. С недоумением взглянув на нее, я произнес первое, что пришло в голову:

– Натали, ты не только самая сексуальная врачиха из всех, которых мне доводилось видеть, ты еще и самая гениальная!

– Знаю, – улыбнулась она. – Но, к сожалению, мы так и не выяснили главное: почему ты лишился родителей? Ведь у вас семья была довольно крепкая и благополучная. Тебя любили. О тебе заботились. Очень странно.

– Да, очень. И мы как раз подходили к разгадке. Зачем ты все оборвала?

– Прости, милый, хочу успеть привести себя в божеский вид. Владелец поликлиники зачем-то собирает всех врачей, поэтому в восемь часов я как штык должна быть на работе.

– Понятно, – буркнул я, потянувшись к джинсам.

– Мне это нравится не больше твоего.

Натали чмокнула меня в щеку и направилась в ванную. Стянув на ходу халат, она несколько раз обернулась, демонстрируя фальшивую застенчивость. Этого с лихвой хватило, чтобы заставить мое сердце биться на запредельной частоте. Дверь в ванной комнате захлопнулась, зашумел душ, а образ недурно сложенного тела так и остался перед моими глазами.

Что ж мне теперь, невымытым отсюда выбираться? Э нет, такое гостеприимство меня не устраивает! Отшвырнув джинсы, я понесся к заветной двери и дернул за ручку. Дверь оказалась незапертой. И то ли от неожиданности, то ли по заранее спланированному сценарию намыленное тельце встрепенулось.

– Вот решил спинку твою до блеска оприходовать.

Вспыхнувший энтузиазм в ее глазах и полетевшая в меня мочалка указывали только на одно: докторша не возражала.

Глава 3

Странная статейка

Пересекая порог одного из паршивых кафе-баров столицы, я расстегнул молнию на нейлоновой куртке, откинул капюшон и осмотрелся. Несмотря на то что моя съемная двухкомнатная квартира располагалась всего в трехстах метрах от этого заведения, бывать здесь ранее мне не приходилось.

Чутье не подвело. Внутренний вид миниатюрного сооружения выглядел не лучше внешнего. В колорите тусклого освещения и светло-коричневых стен, увешанных мазней готических художников, в моем мозгу он отождествился с похоронным бюро. И если бы не шесть овальных столиков, мелькающая официантка и барная стойка с молодым угрюмым барменом, мне пришлось бы всерьез задуматься: а туда ли я вообще попал?

Прескверное настроение приподнялось, когда среди дюжины посетителей я приметил лицо своего друга, сидевшего за последним столиком. Привстав, Кирилл помахал мне. Скрипя рассохшимся паркетом, я торопливо подошел к нему и поприветствовал рукопожатием.

– Ну, ты, брат, и красавец! Чего так рано-то? Мог бы успеть еще какую-нибудь барышню осчастливить. Все равно я уже смирился со своей участью заночевать в этом борделе, – рассвирепел тот.

– Прости, старик. Сам знаешь, пробки на дорогах.

Присев за стол, я улыбнулся моментально подлетевшей официантке.

– Добрый вечер. Что будете заказывать? – поинтересовалась она. – У нас превосходный повар и готовит так, что пальчики оближешь.

– Не сомневаюсь, но буду только кофе.

– Хорошо. – Заискивающе улыбнувшись, она так же быстро исчезла, как и появилась.

– Ох, Никита, я бы тебе не советовал. Понятия не имею, какая у них еда, но это пойло – точно никуда не годится.

– Ничего, мой желудок и не такое видывал. Зато здесь обслуживание замечательное. Глянь, уже несет.

– Пожалуйста, ваш кофе. Может, все-таки еще что-то желаете?

– Нет, благодарю.

Протягивая клочок бумаги, официантка склонилась, прошептав мне в ухо:

– Меня зовут Кристина. Заканчиваю в семь. Позвони.

Я ничего не ответил, но, дабы ее не расстраивать, запихнул номерок во внутренний карман куртки. Поправив рекламный чепчик на каштановых волосах и виляя худощавыми бедрами, она нехотя удалилась на кухню.

Кирилл придерживался весьма строгих консервативных взглядов на жизнь, и наблюдать за ним в таких ситуациях было одно удовольствие. Я с трудом сдерживался, чтобы не разразиться хохотом. От негодования его нижняя челюсть подавалась вперед, рот кривился, щеки краснели, а добродушные синие глаза заметно увеличивались в размерах. Таким его лицо стало и сейчас.

Проведя ладонью по коротким рыжим волосам, торчащим ежиком, он осуждающе покачал головой и прокряхтел сквозь зубы:

– Отвратительно. Она хоть совершеннолетняя?

– Да кто ж ее знает-то, но лично я сомневаюсь.

– Ты как дитя малое, Богданцев. Никогда не образумишься. А, собственно, чего я лезу? Смотри сам, тебе жить.

– Так что у тебя стряслось-то? И что за срочность такая была? Вряд ли ты позвал меня в этот гадючник, чтобы почитать нотации.

– Ты прав, брат! – выдохнув, волнительно изрек он.

Кирилл вынул из набитой всяким хламом барсетки маленькую коробочку и, расположив посреди стола, приоткрыл.

– Ну, как тебе? Нравится?

– Ты в своем уме? Представляю, как это со стороны выглядит. Еще бы на колено встал и предложение сделал.

– Ха-ха-ха! Такой громила, а переживаешь за то, что другие подумают. Может, еще встать и перед всеми оправдаться?

– Ага, тебе смешно, а мою физиономию каждая собака знает. Не хочу, чтобы завтра в газетах черт-те что напечатали.

– Не неси ерунды! Короче. Ну так как, пойдет колечко?

Мои опасения оправдались. Три унылые барышни, облокотившиеся на барную стойку и не спеша потягивающие слабоалкогольные напитки, приметив не совсем пристойное поведение, вдруг оживились. С задором шушукаясь и ехидно посмеиваясь, они не сводили с нас глаз, надеясь на продолжение. И, похоже, даже не прочь были поаплодировать этому увлекательному зрелищу, только бы оно не прекращалось.

– Симпатичное. Я уверен, что Дарья просто обомлеет. А теперь будь добр, спрячь его обратно, – прорычал я.

– Ха-ха-ха! Ладно-ладно, не нервничай.

– Ну и когда ты собираешься осчастливить мою сестренку этой безделушкой?

– «Безделушкой»? Между прочим, я на него три своих зарплаты истратил.

– Да шучу я. Колечко что надо. Так когда?

– Завтра вечером. Я уже и столик в ресторане заказал.

– Молодчага! Рад за вас! – Привстав, я хлопнул его по плечу и пожал руку. – Дашка достаточно за свою жизнь настрадалась. Хватит! Пусть, наконец, ощутит, что такое настоящая семья.

– Думаешь, я смогу ее осчастливить?

– Моя сестренка в людях не ошибается. Если она верит, что сможешь, значит, и я в это верю.

– Спасибо, братишка. Не ожидал.

Я не лукавил. Несмотря на высокий рост, мощную фактуру и хладнокровное мясистое лицо, Кирилл являлся человеком добрейшей души. Дашка познакомилась с ним, когда я еще служил в десантуре. Ох как нелегко ей тогда приходилось. Думаю, не легче моего. Одна в столице. Работала по четырнадцать часов швеей буквально за копейки у каких-то зажиревших частников. В письмах писала, как замечательно у нее все складывается, а сама еле концы с концами сводила. До сих пор как подумаю об этом, так мурашки по коже.

Ну да ладно, чему быть, того не миновать. В общем, помог ей Кирилл. Устроил на нормальную работу. Вытянул из захудалой общаги и определил в однокомнатную квартиру на окраине. Квартирка принадлежала одному его знакомому, поэтому Дашка платила сущие гроши. Кстати, после демобилизации преподнесенная мне на блюдечке с золотой каемочкой работка в ресторане тоже его рук дело. И что самое удивительное, он никогда этим не попрекал и ничего не требовал взамен.

В свои двадцать девять лет, благодаря незаурядному мышлению, стойкому характеру и кропотливому труду, Кирилл добился весьма неплохих успехов в карьере. Без малейшей лести сказано: в Москве его каждая собака знала. Нет, он и близко не принадлежал к элитной когорте финансовых воротил, звезд шоу-бизнеса или депутатов Государственной думы. Более того, презирал их подавляющее большинство, а некоторых демонстративно ставил на место и заставлял побаиваться. Одни считали его журналистом от Бога, защитником малоимущих, скандалистом и правдолюбцем, другие – занозой в ягодичной мышце. Два года назад ему доверили пост главного редактора популярной газетенки, бесцеремонно вмешивающейся в политическую, светскую и криминальную жизнь столицы. Кирилл не только оправдал оказанную честь, но и поднял рейтинги газеты на порядок выше.

– Ну а как там обстоит дело с твоими кошмарами? Врачиха помогла? – нахмурился он.

– Да, она молодец. Настоящая профи. Даже в гипноз погружала.

– В гипноз? Зачем?

– Оказывается, в моем сне все мое прошлое закодировано.

– Да ну?! Бред какой-то!

– Не скажи. Я смог вспомнить своих родителей, свой дом и деревню родную, в которой прожил до одиннадцати лет.

– Невероятно. И что же случилось? Почему ты оказался в детдоме?

– Не знаю, до этого мы еще не дошли. Но уверен, что родители от меня не отказывались и на улицу не выгоняли. Они не были какими-то кончеными пропойцами или наркоманами. Думаю, с ними произошло что-то ужасное.

– Что?

– Вот это мне и предстоит выяснить.

– Дашеньке уже рассказывал?

Кивнув, я отхлебнул подстывшего кофе, скривился и отставил на край стола.

– А я тебя предупреждал, Богданцев. Кофеек здесь просто первоклассный! – засмеялся Кирилл.

– Да уж, – ухмыльнулся я. – Одно утешает, что первоклассных блюд от превосходного повара не заказал.

– Значит, займешься теперь поисками родни?

– Само собой. Но без тебя мне не справиться. Поможешь?

– Сделаю, что смогу.

– Отлично. Для начала…

– Для начала нужно узнать, где находится та деревня. Как там она называется?

– Потрошино. – Я машинально потянулся к чашке, но, вспомнив отвратный вкус, опомнился. – Поверь, я не прохлаждался. Полдня на Интернет угробил, а потом даже съездил в один из архивов. И вот что я тебе скажу, дружище: деревни с таким названием, по крайней мере, в Московской области, не существует!

– А может, вы с врачихой чего-то напутали?

– Ага, сначала я тоже так подумал, пока не нарыл вот это странноватое чтиво… – Говоря, я обшарил карманы куртки и рубашки, но то, что меня интересовало, отыскалось в заднем кармане джинсов. Достав сложенный вчетверо листок ксероксной бумаги, я торопливо развернул его и протянул Кириллу. – Обрати внимание на год издания.

– Статья четырнадцатилетней давности?

Я кивнул.

– Ладно, и что тут у нас? «Таинственное исчезновение целого поселка, или Геноцид в Потрошино». Не понимаю, что…

– Ты читай!

Статья несла агрессивный характер. Автор обвинял некоторых высокопоставленных чиновников в организации и последующем замалчивании событий, случившихся в поселке Потрошино. Чаще других фигурировала фамилия некоего Шакалова, директора небольшого химзавода и депутата местного самоуправления в одном лице. Являясь непосредственным куратором творившегося там безобразия, он преследовал цель – варварски завладеть сотнями гектар потрошинской земли.

Привилегированная ячейка, включающая в себя еще и блюстителей правопорядка, решила создать кусочек коттеджного рая вдали от шумной загазованной столицы. А деревня хоть и дышала на ладан, но удачным расположением и живописными местами, заправленными чистым воздухом, славилась. Чем и подписала себе смертный приговор. Ее последующая судьба заставила бы содрогнуться любого. Исчезли не только дома, изгороди и хозяйственные постройки, но и все население, от младенца до глубокого старца.

Однако несуразности на этом не заканчивались. Было кое-что еще более абсурдное. Оказывается, провернуть они это все успели буквально за одну ночь. Любые задокументированные свидетельства существования деревни как таковой также канули в Лету. Лихо получается. Выходит, никогда и не было никакой деревушки с простецким названием «Потрошино», а смелый автор либо фантазер, либо сумасшедший. Где-то пару деньков назад я бы, наверное, так и подумал, но точно не сейчас.

Пробежав глазами текст, Кирилл помассировал виски и призадумался.

– Чего ты кривишься? – спросил я и постучал по столу пальцами. – Понимаю, звучит по-идиотски, но…

– Дело не в статье, хотя звучит и впрямь ненормально. Меня заинтересовало имя автора.

– Имя автора? Хм, интересно.

– Да, где-то я его уже слышал. Максим Громов… Громов…

– Ну, ну, вспоминай. Потом расскажу, где я видел этого человека. Точно не поверишь!

– Японский городовой! Конечно! Во времена моей студенческой юности Громов был живой легендой журналистики. Масса первоклассных статей. Громкие журналистские расследования.

– Ясно, но я тоже опознал его… по фото. И теперь держись за стул, брат. Под гипнозом я видел твою легенду в своем доме. Он знал моего отца.

– Не может быть, – насторожился Кирилл.

– Я же говорил, что не поверишь. Хотя в моей голове вся эта история тоже не особо-то укладывается. Громов мог бы многое прояснить. Сможешь найти его?

– Думаю, да. Конечно, при условии, что он еще жив.

– Ну, это понятно.

– О нем уже давно ничего не слышно. Скорее всего, перешел дорогу какому-то толстосуму. И хорошо, если только карьеры лишился.

– Не нагоняй страху раньше времени. Выясни, что к чему, а дальше видно будет.

– Добро.

Устало потягиваясь и зевая, я вынул телефон из кожаного чехла, висящего на поясе. Сенсорный дисплей высветил 20:01 и одиннадцать непринятых вызовов от моей горе-невесты. Зная о ее нездоровой привычке наяривать каждые двадцать минут, я еще по дороге в кафе установил беззвучный режим. Тем более что утреннего разговора с ней мне хватило выше крыши.

Как пацан оправдывался: «Где был? Что делал? Почему не предупредил?» Хотя сам виноват, нечего было изначально девчонке голову морочить. Ну, погулял, повстречался и «адьос сеньорита». Так нет же, жизни красивой захотелось, определенности. Типа стерпится – слюбится. Только не все так просто оказалось. И вот итог: еще большая неопределенность, клоунада светская в печенках уже, а видеть Анжелку более двух раз в неделю сущая каторга.

Вернув мобильник на прежнее место и окидывая взглядом кафе, я невольно задержался на Кристине, подпиравшей металлопластиковую дверь кухни. Переминаясь с ноги на ногу, она поднесла миниатюрные пальчики к губам и, несколько раз чмокнув их, отправила мне серию воздушных поцелуев.

Сделав вид, что знать ее не знаю, я вновь уставился на Кирилла:

– Ладно, пора мне. Ждет меня кое-кто, да и тебя тоже.

Дабы не позволить официантке увязаться за нами, мы дождались, пока она отлучилась на кухню, и пулей выскочили из кафе.

– Как пробьешь что-нибудь, звони! – залезая в машину, бросил я.

– Непременно! Привет Анжеле!

Если бы Кирилл узнал, что тороплюсь я не к Анжеле, жутко бы разочаровался. Да и что я, мазохист, что ли: позволить ему лишний раз обрушить мне на голову лавину нравоучений о целомудрии, браке и о моей загнивающей душе, которой место только в аду? Ответ очевиден. Поэтому я умолчал, куда тороплюсь. А тороплюсь я к докторше. Моей докторше!

Глава 4

Подзабытое детство кошмарное

Было уже за полночь, когда наши силы наконец иссякли. Отринув друг от друга, мы еще минут десять лежали на полу, не в состоянии пошевелиться. От холодных бетонных плит, покрытых линолеумом, нас оберегал серый шерстяной ковролин. Ковролин ковролином, но чтобы полностью исключить вероятность застудить себе чего-нибудь, я на четвереньках подполз к дивану, собрался с силами и со второй попытки вскарабкался на него. Натали последовала моему примеру.

Почему на полу? Хороший вопрос. Только не по адресу. Инициативу проявила докторша. А на мой риторический вопрос: «Что мы там забыли?» – я получил еще более невразумительный ответ: «Узнаешь!» Но как бы там ни было, а эти бесполезные мысли недолго терзали мою голову. Перемещение на более комфортное ложе сыграло свою роль – я отключился незамедлительно.

Утром меня разбудил звук телевизора, а распахнуть веки помог аромат свежеприготовленного кофе.

– Проснулся, милый? – чмокнув в щеку и вручив мне миниатюрную чашку с таким же блюдцем, спросила Натали. – Ты так сладко спал. Кошмары отступили? Наверное, снилось что-то хорошее?

– Нет, вообще ничего не снилось. Будто во тьму провалился.

– Все равно неплохо. Положительные сдвиги налицо, хотя нам и рановато еще пить шампусик.

– «Пить шампусик»? – скривился я. – И где ты только поднабралась этих фразочек?

– У своих клиентов. А что, не очень, да?

Ухмыляясь, я отхлебнул кофе сразу на треть чашки, но донесшийся из динамиков тридцатидвухдюймовой плазмы писклявый мужской голос вынудил меня вернуть все обратно.

– Сделай громче! – вскрикнул я, переметнув все внимание на телевизор. – Ну?! Быстрее!

Выказывая недовольство неразборчивым бурчанием, Натали повиновалась.

«Наш мэр – Шакалов! Голосуйте за Шакалова!» – сопровождаясь потоком семейных и деловых фотографий кандидата, закадровое ликование не унималось.

«Что предлагает Шакалов?! Новые эффективные программы по улучшению жилищных условий! Безжалостную борьбу с коррупционерами в управлении ЖКХ и установление контроля над тарифами! Реставрацию объектов культурного наследия! Поддержку малому бизнесу! Современное оборудование в больницах и домах для престарелых! Ремонт интернатов, садиков и учебных заведений! И это лишь малая часть того, что стремится осуществить Шакалов – человек знающий свое дело! Человек, который долгое время занимал руководящие должности не только в чиновничьих кругах, но и на промышленных предприятиях! Отдадим город в надежные руки! Наш мэр – Шакалов! Голосуйте за Шакалова!»

Благо я не видел свое лицо со стороны. Уверен, что оно изменилось до неузнаваемости. Я вдруг ощутил такую тошноту, которой не ощущал даже после самой серьезной пьянки. Зародившись где-то в районе солнечного сплетения, она, как вирус, распространилась по телу, выворачивая наизнанку все мои внутренности, орган за органом. К счастью докторши и ее фирменного пододеяльника, то, что накопилось в моем желудке днем ранее, чудом не вырвалось наружу.

На смену тошноте возникло непреодолимое желание разрядить в воздух парочку отборных матерных словечек, но, пожалев уши Натали, я процедил сквозь зубы только эти:

– Что?! Неужели он?! Сволочь!

Вслед за предвыборной заставкой на экране появилась привлекательная брюнетка лет тридцати пяти. С ее лица не сходила улыбка, демонстрирующая ровные, до блеска отбеленные зубы. Вначале я заподозрил в ней рекламщицу зубных паст или, на худой конец, гигиенических средств для женщин, однако то, с чем она обратилась к телезрителям, разнесло мои подозрения вдребезги. Ее глаза казались настолько честными и бесхитростными, что если бы я не читал статью Громова, то искренне бы поверил всему, что она говорила:

«Журналисты меня часто спрашивают: „Почему Шакалов? Чем он лучше своих предшественников? И какие гарантии того, что, став мэром, он не исчезнет из поля нашего зрения на последующие пять лет, а все его обещания, так и не останутся лишь обещаниями? “ Так вот… Гарантии есть! Уже три года я возглавляю благотворительный фонд помощи малоимущим пенсионерам и инвалидам. Пришлось повидать многое и провести огромнейшую работу, но благодаря нашей организации оздоровились и улучшили материальное положение тысячи нуждающихся. О существовании фонда слышали многие, а вот о том, кто его создал, знают лишь единицы. Догадываетесь почему? Думаю, догадываетесь. Фонд создавался не ради пиара и хвалебных од, а для того, чтобы помочь людям. Но на сегодняшний момент этот благороднейший человек решил обнародовать свое имя, поскольку считает, что у него не должно оставаться никаких секретов от своих избирателей. И для меня большая честь, что именно мне он поручил это сделать. Да, этот человек не кто иной, как Алексей Вениаминович Шакалов… который не только обещает, но и делает! Заметьте, уже сейчас делает, еще не будучи мэром Москвы. Какие вам еще нужны гарантии?! Отдайте свой голос за Шакалова, и добрых дел прибавится!..»

По моей физиономии докторша прочитала нежелание что-либо дальше смотреть. Выключив телевизор, она встала на колени рядом с диваном и, жалобно поглядывая, положила голову мне на колени. Помогло. Я начал успокаиваться. Опустошив чашку за несколько глотков, я приземлил ее вместе с блюдцем на пол.

– Ладно, не сердись, – сказал я, поглаживая ее волосы.

– Почему этот человек вызывает у тебя столько агрессии?

– Ах да, ты же не знаешь. Хотел еще вчера рассказать, но нам не до того было.

– О чем?

– Найди в моих джинсах листок бумаги. На нем статья об этом сердобольном филантропе. Прочти, и все поймешь.

Отыскать статью у нее получилось не сразу. Точнее, отыскать джинсы, в кармане которых она находилась. Мы вчера так торопились, что скидывали шмотки в одну кучу. Целились в кресло, а они почему-то валялись на полу возле него. Натали принялась копошиться в них, аккуратно складывая в две стопки там, где они должны были быть изначально. Приподняв над головой листок, она радостно воскликнула:

– Есть!

Ей всего ничего понадобилось, чтобы прочесть, сложить и запихнуть статью обратно.

– Ну, что скажешь? – насупился я.

– Жуть какая-то. Как вообще такое может быть?

– И мы с Кириллом задались тем же вопросом, но подожди, это еще не все. Сейчас ты снова им задашься. Помнишь, под гипнозом я видел какого-то Максима?

Натали кивнула.

– Так вот, это он написал статью! Он – журналист Максим Громов!

– Не может быть.

– Я же говорил.

– В моей профессиональной практике встречалось всякое, но такое…

– О практике ты заговорила как нельзя кстати.

– Гипноз? Сейчас?

– Да. Хочу наконец узнать, что же там произошло.

Она не стала противиться. Велев умоститься поудобнее, расслабиться, докторша возложила ладонь мне на лоб и, сосчитав до трех, приказала выключиться сознанию и включиться подсознанию. И оно включилось. Но однообразный голос не собирался умолкать. Он продолжал сопровождать мое подсознание, пока оно не перенеслось туда, куда требовалось.

Очутившись в другой реальности, я опять ощутил себя счастливым и беззаботным. Бегал во дворе. Играл с псом. Однако продолжалось это не долго. Услышав рев моторов, я замер от удивления, поворачивая виртуальную голову то вправо, то влево. Натали ни на йоту не ошибалась, когда говорила, что мой сон – точное отображение минувшей действительности. Та же апрельская ночь. Ясная луна. И даже запахи те же. Только события, которые передо мной развернулись, оказались гораздо ужаснее того, что я видел и предполагал ранее.

– Чертовщина какая-то… – прокряхтел я.

– Что? Что ты видишь?

– Они одеты как спецназовцы. Черная форма, балаклавы.

– Кто они?

– Понятия не имею, вояки какие-то с автоматами. Они из грузовиков повылезли и теперь носятся по всему селу как угорелые, орут, стреляют.

– Куда стреляют? В кого стреляют? Неужели в людей?

– Не знаю, этого я не вижу, только слышу. Может, в воздух просто, для устрашения.

– Где ты сейчас находишься и где твои родители?

– Они рядом. Когда началась заварушка, отец быстро среагировал и повел нас на чердак. Сейчас мы лежим на соломе и в досочные щели наблюдаем за происходящим. Мать периодически прижимает меня к себе и целует в голову. Она дрожит настолько, что я слышу, как стучат ее зубы. А отец шепотом проклинает этих вояк, но держится довольно уверенно. Он готов даже ринуться в бой, причем не с голыми руками. Рядом с ним лежит охотничья винтовка, а в правой руке он держит пистолет. И не спрашивай, откуда он взялся у отца. Я не в курсе.

– Хорошо, продолжай и…

– О, черт! Черт! Черт! – перебив, заорал я. – Сволочи!

– Что случилось?!

– Они вытащили из дома напротив мужчину и женщину. Мужчина вырвался, схватил притуленную к воротам лопату и замахнулся на одного из них. Но прогремели выстрелы, и… он рухнул на землю. Понимаешь?! Эти твари убили его!

– Тихо-тихо, дорогой мой. Представляю, каково тебе, но не забывай, что все это уже давно в прошлом. Сейчас ты лишь наблюдатель. Поэтому сделай несколько глубоких вдохов и постарайся успокоиться. Но если хочешь, мы можем прекратить.

– Нет, я справлюсь!

– Тогда соберись и рассказывай дальше.

– Отец взял у матери мобильник и кому-то звонит. Ему ответили.

– С кем он разговаривает?

– Не могу разобрать. Он говорит шепотом, да и вдобавок крики на улице, выстрелы, вой собак. Нет, не получается! – Отвлекаясь от отца, я резко повернул голову на мужские голоса, раздавшиеся из-за ворот. От удара наша калитка распахнулась с такой силой, что еле удержалась на навесах, а ворота завибрировали. Залаяв еще сильнее, пес бросился навстречу. Но прозвучал выстрел, и лай резко оборвался. Пес пару раз заскулил и затих. У меня перехватило дыхание. Прислушиваясь к каждому звуку, я еще на что-то надеялся, но безрезультатно. Признаков жизни он больше так и не подал. Решив, что не стоит посвящать Натали в последний эпизод, я сделал пару-тройку глубоких вдохов, как она меня учила, и продолжил: – Этого еще не хватало! Вот уроды!

– Что там?

– Двое вояк зашли к нам во двор и орут, твари, чтобы мы не сопротивлялись и выходили по-хорошему. Но, не дождавшись ответа, вломились в дом. Погремели там, поорали. Мародеры! Потом обыскали все вокруг дома, даже в сливную яму заглядывали, и теперь вот на чердак нацелились. Когда мы на него забрались, отец откинул лестницу в сторону. Да только их это не остановило. Гады не поленились вернуть ее в вертикальное положение. Отец велел нам не двигаться и…

Мое сердце бешено заколотилось в обеих реальностях. С раздирающим скрипом дверца чердака распахнулась, и в дверной проем просунулась рука, державшая фонарик, а следом и голова в черной маске, издававшая недовольное постанывание и ругань. Схватив бандита за рукав, отец молниеносно втянул его внутрь. Автомат Калашникова отлетел в сторону, а его хозяин, получив пистолетной рукояткой по темени, прокряхтел и рухнул на солому. Но через несколько секунд вновь зашевелился. Это была его роковая ошибка. Отец обхватил шею бандита сзади и, резко повернувшись ко мне, скомандовал: «Никитка, отвернись!» Я отвернулся и услышал хруст.

– И что потом?

– Один из вояк проник на чердак, и отец свернул ему шею.

– Он свернул ему шею? – удивленно протянула она.

– Думаю, да, ведь теперь вояка лежит смирненько.

– Какой кошмар, ты еще и иронизируешь?!

– А то, что они творят, не кошмар?!

– Может, ты и прав. Прости, что перебила. Продолжай.

– Второй заподозрил что-то неладное, но помощь звать не стал. На собственные силы понадеялся. И зря. Стоило ему сунуться на чердак, как с ним произошло то же самое, что и с первым.

– Отец и ему свернул шею?

– И ему.

– Понятно… и что дальше? Ведь на чердаке теперь небезопасно, да и было ли?

– Отец решил выбираться из деревни. Даже план отхода разработал, который мы поддержали. Мать ни на секунду не засомневалась в целесообразности его замыслов, пообещав беспрекословно выполнять все указания. Я тоже пообещал слушаться и даже вызвался помочь, но мою помощь решительно отклонили. После того как отец переоделся в форму вояки, мы спустились с чердака, вышли за ворота и простились с убитым псом, на которого чуть не наступили при выходе. Мать расплакалась, глаза мне ладошкой закрывала, чтобы я не смотрел на него, но разгневанное ворчание отца убедило ее взять себя в руки.

– Пса? Они убили вашего пса?

– Да, – приглушенно выдавил я, поняв, что облажался. Однако, к моему успокоению, Натали держалась молодцом. Ее больше волновало другое:

– Там же кругом бандиты, куда вы направляетесь?

– В лес, до которого, как сказал отец, рукой подать. Он надеется, что мы сможем там укрыться. Наставив на мать автомат, он ведет нас как под конвоем, и, похоже, это работает. На нас даже внимания никто не обращает.

– И ты видишь лес?

– Да. Хотя я сомневаюсь, что нам удастся прорваться. В конце улицы вояки выставили подобие блокпоста. Перегородили дорогу двумя «Нивами» и трех охранников приставили. В голове не укладывается, – что здесь вообще происходит?! Неужели весь сыр-бор только из-за этой несчастной земли?!. – делая паузу, сам не знаю, каких пояснений я ждал от Натали, ведь ей известно не больше моего. Правильно сделала, что промолчала.

– Вокруг творится какое-то сумасшествие! Крики, вопли, женский и детский плач! Выстрелы, попеременно раздающиеся со всех сторон деревни!

– Никита, успокойся.

– Они с людьми обращаются, как со скотиной, которую ведут на бойню! Растерявшихся в этой суматохе и не понимающих, что от них хотят, – избивают, а непокорных истребляют!

– Прошу тебя, хватит. Или прекращаем…

– Все-все, я в норме! – Сделав несколько глубоких вдохов, я продолжил чуть ли не шепотом: – Людей строят группами в две шеренги. По двадцать человек. Приказывают им чего-то ждать и не делать глупостей. Пока неясно, что с ними собираются предпринять дальше, как и с трупами, которые в грузовик штабелями складируют.

Ума не приложу, для чего я посвящал докторшу во все детали. Наверное, моральный аспект для меня уже утратил какое-либо значение. Да и смысл от нее скрывать-то? К тому же психотерапевт она или кто?! Ее нервы должны быть покрепче моих, так что пусть терпит!

– Много погибших? – жалобно протянула она.

– На моих глазах пятерых убили. Трое мужчин, две женщины. Бабы-то какое им могли оказать сопротивление, а? Бугаям этим? Да этих нелюдей сперва кастрировать надо, а после четвертовать!

– Боже, боже… какой кошмар.

– Так, мы к посту подошли. Приказным тоном отец пробухтел нам в спины: «Будьте внимательны. Как крикну «бежать», вы со всех ног мчитесь в лес, не оборачиваясь и не останавливаясь ни при каких обстоятельствах. Даже если со мной что-нибудь случится. Уяснили?» Странно, но в течение всего этого кошмара я ни разу не заплакал. Наверное, толком не осознавал, что в действительности происходит?

– Не только. Тебе же тогда было всего-навсего десять лет. Не каждый взрослый способен пережить такое, не то что ребенок. Я думаю, ты находился в шоковом состоянии и чем дальше, тем сильнее в него погружался. Но об этом потом, ладно?

Никак не отреагировав, я вернулся к событиям в деревне.

Соблюдая дистанцию около метра, «Нивы» выставили так, что их бамперы смотрели друг на друга. Заприметив нас еще метрах в пятидесяти, вояки рассредоточились. Их комбинация являлась довольно незамысловатой. Двое облокотились на капот, третий стал в проходе между ними.

Отец велел остановиться и, обогнув нас, уверенно направился к блокпосту.

Тот, что в проходе, взял отца на мушку и прокричал:

– Стоять! Куда собрался?!

– Тихо-тихо, я же свой! У меня к вам поручение! Вы вообще рацию включаете?! Вас уже полчаса дозываются! – замедлив ход, во все горло заорал отец. – Вот меня и прислали проверить, все ли у вас в порядке! Я, конечно, могу повернуть назад и доложить, что вы меня отшили, но тогда, ребятки, пеняйте на себя!

Продолжая идти, он приподнял над головой автомат.

– А их зачем сюда притащил?!

– Вам на замену, ребятки! – Отец громко и фальшиво рассмеялся. – Из-за вас не успел отвести куда надо, вот теперь и приходится таскаться с ними!

Вояка опустил оружие, а двое других вышли из укрытия. Лихо их отец развел. В армии за такую тупость им как минимум светила бы гауптвахта. А здесь – смерть! Заслуженная смерть!

Мать сжала мою кисть и, перекрестившись, что-то пробурчала.

– Началось! – заявил я.

– Что?

Первый, тот, который в проходе, получив прикладом по физиономии, отлетел назад, сбивая с ног второго. Отец начал стрелять. От серии пуль голова третьего превратилась в месиво, забрызгав кровью лобовое стекло машины, ранее его оберегавшей.

Второй выбрался из-под первого и, оставаясь в лежачем положении, поднял автомат и нажал на спусковой крючок. Но не умолкающий «калаш» отца настиг его быстрее. Грудь защитил бронежилет, а вот горло неизлечимо пострадало. Захлебываясь кровью, он продолжал жать на крючок, расстреливая воздух. Перед тем как рожок лишился последнего патрона, автоматная очередь поразила лампочку на фонарном столбе, неплохо освещавшую блокпост и конец улицы. Нам это было только на руку.

– Ты так и не ответил. Что началось?

– Ну, в общем, отец всех вырубил.

– Всех троих?!

– Да!

– Как?

– Да какая разница, вырубил, и все!

– Ладно, и что же дальше?

– Отец крикнул: «Бежать!» И мы рванули! Но воякам хватило несколько секунд, чтобы сообразить, что к чему, и броситься вдогонку. Оравой целой! Человек десять точно будет. В их шайке сразу же отыскалась пара недоумков, которым жуть как не терпелось пострелять в нашу сторону. И свое желание они удовлетворили в полной мере, – пули засвистели. Причем одна из них просвистела прямо возле моего уха.

– Ужас.

– Отец занял оборону за одной из машин и начал отстреливаться, а мы оставили позади блокпост и до самого леса слышали, как он кричал. Хотя «кричал» – это еще слабо сказано. Скорее вопил. Причем с такой силой, что даже на фоне горланящих бандитов и грохочущих автоматов каждое его слово отчетливо распознавалось. Раз за разом отец прокручивал одни и те же фразы: «Родные мои! Не останавливайтесь! Не оглядывайтесь! Бегите! Бегите! Бегите!» О, нет… твари… как так?! Мы же почти уже добрались…

В виртуальной реальности я разрыдался, а в настоящей, сквозь гипнотический сон, почувствовал, как из правого глаза покатилась слеза, проложив себе дорожку к уху.

– Что-то случилось с отцом?

– Нет, с матерью. Хотя и отцу, само собой, не жить.

Забежав в лес, мама резко остановилась, а я по инерции сделал еще несколько шагов. Примерно шесть-семь. И где-то столько же мне понадобилось, чтобы подойти к ней. Ее тело лихорадило, а одышка сопровождалась стонами и громкими хрипами. Выпрямившись, насколько это представлялось возможным, она попыталась выдавить из себя какие-то слова, но смогла лишь прокашляться.

То ли от осознания своего бессилия, то ли от приближения чего-то зловещего, я испуганно застыл на месте. Полумрак не позволял разглядеть ее лицо и уж тем более проявляемые им эмоции, но это было и необязательно. Я и так чувствовал ее боль, страх. Всем своим нутром чувствовал.

Потеряв равновесие, мать оперлась ладонью на мое плечо и приподняла голову. Устремляя взор на звезды, она сначала повалилась на колени, а затем упала на бок и замерла. Присев рядом, я потормошил ее за руку, взахлеб произнося: «Мама, что случилось?! Мама, вставай!» – но в ответ получил лишь молчание. Она больше не двигалась. И не дышала.

– Они убили ее?

Заливаясь слезами, я наклонился к матери и обнял, уткнувшись лицом в плечо. Но, проведя ладошкой по ее спине, сразу же отпрянул. Ветровка была пропитана теплой вязкой жидкостью. Не сомневаюсь, что даже тогда, будучи еще десятилетним ребенком, я без труда догадался, что к чему.

– Убили.

– Боже мой, как мне жаль… милый.

– Да, мне тоже.

– Как она погибла?

– Ранение в спину, – собравшись с мыслями, вымолвил я. – А была ли это одна шальная пуля или несколько, не знаю. Знаю лишь, что и отца больше нет среди живых.

– Как ты это узнал?

– Бандиты к лесу приближаются. Фонариками светят. Глотки рвут. Если бы отец был жив, то вряд ли бы им это позволил. Хотя он и так долго их сдерживал.

– Да, твой отец настоящий герой.

– Знаю.

– Как ты? В состоянии дальше продолжать?

– А, собственно, и продолжать-то нечего. Дальше я побежал куда глаза глядят. Благо мать одела меня тепло, да и в карманах куртки кое-какой провиант оказался. Яблоко и жменя барбарисок. После случившегося меня уже не пугали ни шатающиеся деревья, ни звуки животных, ни даже одиночество и темень, я просто брел. Брел не останавливаясь. А к утру вышел на шоссе и уже никуда с него не сворачивал. Добрые люди, встречавшиеся на пути, подкармливали меня, рублем выручали. Но куда я шел? Зачем? Понятия не имею. Просто шел, и все. Итог ты знаешь: я очутился в столице.

– После такого еще и целую ночь в лесу провел… сам… такой маленький…

– Да, как-то пережил… самую ужасную ночь в своей жизни.

Ну и каким теперь будет заключение моего психотерапевта? Что во мне тогда что-то надломилось? Что схемы какие-то перемкнуло или шестеренки с винтиками полетели, отвечающие за нормальное функционирование определенных участков мозга, в том числе и памяти?

На счет три докторша вывела меня из гипнотического состояния.

Открыв глаза, я вскочил с дивана и схватил со столика свой мобильный. Перекидывая его из одной руки в другую, я метался по комнате и выкрикивал матерные слова, приходившие мне на ум. Сказать, что я был не в себе от бешенства, – это все равно что ничего не сказать. Если бы в эту минуту в мои руки попался кто-нибудь из виновников той трагедии, я бы разорвал его на куски. На множество крохотных кусочков!

Сообразив, что телефон мне ни к чему, я с силой швырнул его на диван. Тот отпружинил, потерял в воздухе крышку и, упав на ковролин, лишился и батареи. Поглядывая на меня с опаской, Натали подошла к нему и молча собрала воедино. Ее перепуганное личико меня зацепило. Пришлось пересмотреть свои варварские замашки, взять себя в руки и немного успокоиться.

– Извини, нервы, – присев на пол рядом с ней, я прислонился спиной к дивану.

Она моментально расцвела и прижалась ко мне так, будто мы с ней видимся в последний раз.

– Ты не виноват. Такой кошмар никто бы не воспринял спокойно. Меня вон до сих пор колотит.

– Жизнь свою положу, но за отца, за мать и за людей ни в чем не повинных им отплачу сполна! Веришь?!

– Конечно. Только меня со счетов не скидывай, ладно? Я тоже хочу, чтобы эти звери понесли заслуженное наказание.

– Посмотрим.

– С чего начнешь?

– Найду Громова!

Глава 5

Важный гость

Три дня, не переставая, сыпался снег, создавая уйму неприятностей водителям, вынужденным по той или иной причине выбираться на московские дороги. Отчаянные люди! Не страшась суровых морозов, сдувающих вьюг и непроходимых сугробищ, они в очередной раз доказали, что восточные славяне самые стойкие на планете. У меня и в мыслях не было кому-то что-то доказывать, но испытать всю прелесть сегодняшних заторов и аварийных ситуаций все-таки пришлось.

Нет чтобы нежиться под силиконовым одеялом докторши, попивая горячий кофе из миниатюрной чашки, но я поддался на уговоры Анжелы, потащившись через весь город к владениям ее папаши. Владения размещались на территории той самой пресловутой Рублевки, являвшейся своеобразным раем для сильных мира сего и пределом несбыточных мечтаний множества рядовых россиян. Что ж, понимаю. Элитные поселки, усеянные комфортабельными особняками с почти идеально отлаженной инфраструктурой, тишина, красивая природа и более-менее чистый воздух. Чего еще желать-то душе русской?

Причиной немедленных сборов послужил званый ужин. Папаша каких-то государственных шишек в своих хоромах принимает, вот меня и пригласил в качестве будущего зятя. Да только гости запаздывали. Уже битых два часа я маялся в комнате Анжелы, листая светские журналы и выслушивая ее бредни. Несколько раз даже порывался уйти, но, подойдя к двери ее комнаты, почему-то передумывал.

Ответив на мое безразличие якобы подобным безразличием, Анжела сбросила с себя халат и, оставшись в одном нижнем белье, забралась под одеяло. Видимо, до гостей ей не было никакого дела так же, как и мне. Но провокация не сработала. Я даже бровью не повел, продолжая сидеть в кресле и изучать фотографии на глянцевых страницах. Искоса поглядывая в мою сторону, она включила телевизор. На экране отобразилось то, что вызывало у меня рвотный рефлекс, но уже не удивляло:

«– Ой, знаете… он просто посланник небес, спаситель наш! Мы Господу молимся, чтобы у него все было хорошо и со здоровьем, и в семье, и в том, что он делает! Кто нам еще, старухам-то, поможет?! Кто защитит?! Ведь с нашей бюрократией ничего не добьешься! Только и могут, что гонять из одной конторы в другую, от чиновника к чиновнику! А Алексею Вениаминовичу не все равно! Ему всегда есть дело и до пенсионеров, и до молодежи! С каким бы вопросом ни обратились – всегда выслушает, всегда поможет! Золотой человек! Вы же слышали, скольким детским домам он помог?! А больницам?! Вот буквально вчера пожертвовал деньги на новое оборудование в онкологическую поликлинику! – волнительно восклицала в микрофон худенькая старушка. К груди она прижимала плакат, на котором черными жирными буквами на красном фоне выделялась надпись: «Нет произволу!!! Новый мэр – новая Москва!!!» Старушка несколько раз возвысила его над головой, прокричав лозунг. Вернувшись к телерепортеру, она поблагодарила его за уделенное ей внимание, но напоследок решила прихватить еще секунд десять эфирного времени. – Дорогой наш Алексей Вениаминович, помните, что мы верим в вас! Вы – наша надежда! Мы с вами до конца!

– Что ж, мне остается только пожелать вам и вашему кандидату удачи, – закончив с пенсионеркой, репортер обратился к телезрителям: – Это уже вторая акция митингующих горожан, поддерживающих лидера партии «Новый путь» Алексея Шакалова. Напомню, что недавно в СМИ он заявил о намерении выдвинуть свою кандидатуру на пост мэра столицы. В самом центре событий на Красной площади для вас вел репортаж Арсений Вишневский. До встречи на первом канале!»

Сюжет закончился съемками с высоты птичьего полета. Около тысячи человек, махая руками и теребя транспарантами, организованно скандировали: «Шакалов! Шакалов! Шакалов!»

– Переключи этот бред! – гаркнул я. – Пожалей мои уши!

– Ты всегда кричишь на меня. Разве нельзя нормально попросить? – клацнув на музыкальный канал, слезливо промолвила Анжела. Она стянула с себя белье, игриво разбросав в разные стороны. Честно сказать, вообще как-то не зацепило, хотя было такое впервые. Может, докторша зельем каким опоила? Не исключено. Однако факт на лицо: оставаться здесь хотелось все меньше и меньше. Анжела, как кошка, сползла с огромной кровати и на-четвереньках направилась ко мне. Издавая звуки, напоминающие мяуканье, и всячески изгибаясь, она вскарабкалась ко мне на колени, расстегнула верх рубашки, запихнула под нее руку и, царапая мою грудь, проурчала: – Прошу, не обижай меня больше. Я же люблю тебя, милый мой. Очень сильно. Очень, очень, очень…

– Да знаю, знаю! Ты лучше ответь, сколько мы еще этого фраера ждать будем?!

– Любимый, я же уже говорила, что на часок-полтора задержится. А прошло только минут сорок, – пробурчала она, сделав губы бантиком.

– Ё-моё, Анжела! Ты можешь обращаться ко мне просто по имени?! По и-ме-ни! Без всех этих телячьих нежностей!

– Ну ты и грубиян!

– Сколько раз я уже просил тебя об этом?!

– Я же просто… Ладно, черствый какой, будь по-твоему. Только не кипятись. – Она обвила руками мою шею и поцеловала в губы. – Лучше отнеси меня на кроватку. Времени у нас еще хватает.

От нежелательных объяснений и девичьих рыданий меня спас некто постучавшийся в дверь. Мы встрепенулись. Не удовлетворившись абсолютным молчанием, этот некто подергал за ручку и выдал себя голосом:

– Медвежонок! От кого вы там закрываетесь?! А ну-ка, быстренько спускайтесь вниз! Алексей Вениаминович уже на подходе!

– Хорошо, папочка! Сейчас только приставку выключу и спустимся!

– Жду в гостиной!

– Приставку? – ухмыльнулся я.

– Не посвящать же его в то, чем мы тут на самом деле занимаемся? Тем более папенька уверен, что я берегу себя для будущего мужа.

– Не понял.

– Он уверен, что я еще девственница.

– Чего?! Да мы же уже полтора года встречаемся. Тебе вон через месяц двадцать один стукнет. А о сомнительных девичниках и тусовках в ночных клубах, на которых ты с пятнадцати лет зажигаешь, вообще молчу. И он реально считает, что ты… – Я вытаращил на нее глаза, а она сделала вид, что засмущалась. – Да уж, как я погляжу, вы тут все с приветом!

– Анжела!!! – пискляво заорал отец.

Неспешно застегивая пуговицы, я отреагировал хладнокровно, чего никак нельзя было сказать об Анжеле. Наблюдая за ней, я вспомнил, как у меня начиналось каждое новое утро на первом месяце службы в десантуре. Под сержантский крик, нагло врывающийся в твои сновидения, ты вскакиваешь с постели как ошпаренный и пытаешься успеть за сорок пять секунд натянуть на себя форму и берцы. Анжела выполнила норматив! Она пулей надела белье, подкрасилась, причесалась и принарядилась в длинное обтягивающее платье.

И почему-то только сейчас, именно в этот самый момент, когда Анжела выключила телевизор, я несколько раз прокрутил в голове слова ее папеньки. Неужели – он? Оставляя правую половину рубашки не заправленной, я на мгновение застыл на месте, уперев взгляд в потухший экран.

– Что с тобой? – взволнованно спросила она. – Если мы не поторопимся, папенька меня убьет.

– Да погоди ты! Папенька, папенька! Мой мозг и так уже закипает! Мне не послышалось?! Папаша сказал: Алексей Вениаминович?!

– Ну да. Кстати, очень уважаемый человек. Это о нем по телику говорят не переставая. Возможно, скоро он станет нашим мэром.

– Шакалов?!

– Да. Я хотела тебе сразу сказать, но ты был таким злюкой, что…

– Собственной персоной?!

– Ага! И у нас в гостях, представляешь?!

– Просто на седьмом небе от счастья! – заправив рубашку, выпалил я. – Ну уж нет, я с этой гнидой ручкаться не собираюсь! Сваливать надо! Точно! Сваливать из вашего притона! И чем быстрее, тем лучше!

– Как это сваливать?

– Обыкновенно! Ножками, ножками!

– Анжела! Нервов на вас не хватает!!! – еще громче завопил отец. – Раньше времени в могилу загоните! Лучше не заставляйте меня второй раз подниматься, а то я устрою вам игры!

– Уже выходим, папенька! – расстроенно уведомила она, открывая дверь.

Первым по лестнице спускался я, а Анжела тащилась сзади, ухватившись за мою руку. Ее маленький ротик издавал жалобное постанывание, а изображающие полное непонимание глазки поблескивали от наворачивающихся слез.

С явным запаздыванием и спотыкаясь в пути, на истерический крик хозяина дома прибежал дворецкий. Он испуганно оглядел своего работодателя и, заикаясь, обратился:

– П-п-петр Иннокентьевич. Вам н-н-нужна п-п-по-мощь? п-п-прикажете мне сходить п-п-позвать Анжелу П-п-петровну?..

– Да не п-п-пошел бы ты к черту, бестолочь! Сам уже справился!

Дворецкий проследил траекторию его взгляда, медленно поворачивая голову в сторону лестницы и, увидев нас, слегка осунулся, побледнел и умчался в том же направлении, откуда появился.

Не успели мы спуститься, как папаша поставил нас в известность, что минуту назад, по заранее обговоренным инструкциям, охранники запустили машину будущего мэра. Но это было лишь вступлением. Далее последовала целая лекция о том, как нужно себя вести в обществе достопочтенного Алексея Вениаминовича, от которого якобы зависит наше с Анжелой будущее. Однако, увлекшись наставлениями, он даже не заметил, когда дворецкий пригласил важных господ в дом.

Не выдержав чересчур длинного приветствия мажордома, Шакалов прошел в холл:

– Мир твоей берлоге, Иннокентьевич! Где же твое хваленое гостеприимство, а, старый лис?! А-я-яй, даже встретить не удосужился!

Если непредвзято рассматривать внешность Шакалова, то ее трудно было назвать отвратной. Скорее наоборот. В свои пятьдесят три – папаша не забыл упомянуть и об этом – он выглядел максимум на сорок. Среднее телосложение, стройная осанка, широкие плечи, слегка выпирающий живот, располагающая улыбка, большие глаза с уверенным приветливым взглядом, зачесанные набок волнистые темно-русые волосы. В общем, по внешнему облику он был больше похож на ангела света, чем тьмы.

Шакалова сопровождали двое. Судя по всему, телохранители. Один из них был лысым, но парикмахерская непричастна – природа постаралась, и просто огромным. При росте около двух метров он весил не менее полутора центнеров, напоминая телесами и заплывшими жиром раскосыми глазами японских борцов сумо. Второй примерно такой же комплекции, как я. Ростом под сто девяносто, с хорошо развитыми мышцами. Левая половина его лица покрыта множественными шрамами, но особенно выделялся один. Самый длинный и глубокий из них. Начинаясь от нижнего века, тот спускался по щеке на шею, скрываясь под воротником рубашки.

– Ой, простите! Простите нас, Алексей Вениаминович! Не понимаю, как такое могло случиться! Мы же ведь ждали вас… Да если бы я знал, что вы уже заходите, то… – Положа правую руку на грудь, а левой вяло жестикулируя, папаша говорил настолько подавленным голосом, что, казалось, еще немного, и он расплачется. – Это все дворецкий наш! Сплошное наказание! Хотя бы знак какой-нибудь подал, растяпа! – Он с презрением покосился на дворецкого и, отпустив тому оплеуху, завизжал: – Сгинь с глаз моих! Бездарь! Еще что-нибудь подобное выкинешь, выгоню к чертовой матери!

– Ох, как я тебя понимаю, Иннокентьевич! Хороших исполнителей сейчас днем с огнем не сыщешь. Одни балбесы вокруг! Мало своих дел, так еще и их воспитанием приходится заниматься. Ох и намаялся же я с ними. Ох намаялся. – Пожав папаше руку, Шакалов крепко обнял его и похлопал по спине.

– Еще раз приношу свои глубочайшие извинения, Алексей Вениаминович. И хочу представить вам свое самое ценное сокровище. Мою дочь Анжелу.

– Да, и впрямь сокровище. Дочурка у тебя, Иннокентьевич, просто красавица. Хороша, очень хороша! – заявил тот, окинув ее похотливым взглядом.

Меня чуть не вывернуло. Еле удержался, чтобы не вцепиться ему в глотку.

Шакалов поцеловал руку Анжелы и, дождавшись от нее улыбки, посмотрел на меня:

– А это кто?

– А это ее жених Никита Богданцев. Весьма перспективный молодой человек.

Я не стал протягивать руку и осыпать его подхалимскими приветствиями, хотя папашины глаза, чуть не вылезающие из орбит, и шевелящиеся губы приказывали мне это сделать. Такое поведение для Шакалова было настолько непривычным, что он даже растерялся. Но растерянность на лице отображалась недолго, сменившись недоумением, а затем возмущением и брезгливостью.

– Ну а где же твоя обворожительная женушка, Иннокентьевич? Фотки фотками, но хотелось бы и вживую ею полюбоваться. Признавайся, прячешь от меня?

– Что вы, Алексей Вениаминович, Екатерина Сергеевна сейчас на Неделе моды в Париже.

– Им там что, медом намазано? Моя, вон, тоже туда укатила, на Неделю эту. Прямо помешались на…

– Каково это? – смотря в глаза Шакалову, перебил я.

– Что каково? Я не совсем понял твой вопрос, сынок. Как там тебя… кажись, Никита, да?

– Ага, он самый. Я спрашиваю, каково это – на соотечественниках своих паразитировать? Крохи последние у них отбирать. Ведь в ваших руках и так все природные ресурсы, промышленность, средства массовой информации, образование, медицина и… А хотя зачем я перечисляю? Все в ваших руках! Все, что ни возьми!

– Сынок, ты, часом, не заболел?

В ходе беседы мы выстроились в кольцо. Шакалов напротив меня, Анжела справа, папаша слева. Если бы к нашему кругу присоединилась и охрана, то смело можно было бы браться за руки и водить хоровод. Но кому-кому, а Анжеле точно было не до хороводов. Сообразив, к чему я веду, она приподняла брови, поджала губы и помотала головой, умоляя меня остановиться.

Извини, Анжела, но нет. Никак. Даже ради тебя.

Чтобы сдержать дрожь в руках, я сжал их в кулаки до треска костей, но та проявила себя и в ногах. Пришлось напрячь и их.

– Вы превратили людей в рабов. Рабов системы, которую сами же, господа депутаты, и создали. И, казалось бы, не такая уж и мудреная она на самом деле, но пипл зачастую не просекает. Пипл хавает. И верит вашим лживым телеканалам.

– Конечно, а как иначе-то? Верил, верит и будет верить. И это просто замечательно!

– Еще бы! Пока мозги людей забиты всяким хламом, вы легко ими манипулируете, эксплуатируете их и обдираете до нитки!

– Ха-ха-ха!.. Молодец, посмешил старика. Я погляжу, ты парень смышленый. Хотя и дерзкий! Речи твои пламенные, безусловно, пришлись бы по душе люду рабоче-крестьянскому, но не более. Они их перед каждыми выборами слышат, и что? Что-то изменилось в их рабской жизни? – Он показал пальцами ноль. – А все потому, что они, как овцы, следуют за поводырем, которого к ним приставили. Ты понял?! Не они выбирают, а им выбирают. Овцы не могут выбирать своего поводыря – это нонсенс.

– Люди – не овцы!

– Овцы! Еще и какие! Думаешь, им нужна твоя правда?! Да хрена с два! Шоу им безмозглые нужны, сериалы, с кровью и развратом, наркота, бухло да телефоны последних моделей, ну и такие вот успокаивающие речи! Они не хотят думать! Они хотят, чтобы думали за них! Вот мы и думаем! Только кое в чем ты просчитался, сынок, – депутаты не всемогущи. Мы такие же рабы системы, как и все остальные, только с большими привилегиями. Но без системы, которую ты так ругаешь, в мире творился бы жуткий хаос и беспредел.

– А он и творится! Вы его творите!

– Да как ты смеешь, неблагодарный! Я же тебя из дерьма вытащил! Человеком сделал! Доченьку свою единственную доверил! А ты!.. – завопил папаша.

– А я и был человеком, только вам этого не понять. Не спорю, вы помогли мне поначалу, но на мне же потом и заработали в десятки раз больше. Так что теперь мы в расчете.

– Пошел вон из моего дома, щенок! Оборванец! Приютил его, обогрел, а он мне такое высказывает! Ну, ничего, ты меня еще попомнишь! – Его голова, державшаяся на тоненькой шее, дергалась в разные стороны с такой силой, что, казалось, отвалится в любую секунду, а губы лихорадочно тряслись, непроизвольно оплевывая все вокруг. – Я тебе кислород перекрою! Ни один журнал больше твою уродливую морду не примет! Ты ко мне еще на коленях приползешь, таракан трущобный!

Шакалов ехидно посмеивался. Он и предположить не мог, что вместо скучного застолья его ждет уморительный спектакль, на который ему не только времени потраченного жаль не будет, но и, возможно, кругленькой суммы денег.

– Не надо, папочка! Прошу тебя! – прослезилась Анжела.

– Прекрати! И ступай в свою комнату!

– А как же Никита? Я же люблю его.

– Можешь выметаться вместе с ним, но тогда ты мне больше не дочь!

– Папа, ты что?

– И можешь навсегда забыть о наследстве и красивой жизни! Так кто тебе роднее?! Я или этот?! – Папаша указал на меня пальцем. – Выбирай!

Разрыдавшись, она прикрыла ладошками лицо и стала подниматься по лестнице.

– Иннокентьевич, остынь. Девочка-то здесь при чем? – произнес Шакалов.

– Ох, Алексей Вениаминович, дорогой наш. Простите за все, что происходит в этих стенах. Это просто сумасшествие какое-то, – промямлил тот, а после переключился на меня: – Не понял… ты до сих пор еще здесь? Пошел вон!

– Не торопись, дружище. Может, у него еще какие-нибудь каверзные вопросики ко мне имеются. Ну так как, имеются, защитник всех убогих?

– Вам и ночи не хватит, чтобы на них ответить, – заявил я.

Мой внутренний голос перестал бы себя уважать, если бы не влез со своими советами: «Не сейчас, Никитос. Не сейчас. Лучше промолчи. Не будь дураком. Все равно это ничего не изменит. А заикнись только, сам знаешь о чем, и все – в живых они тебя уже не оставят».

– Даже так? Ладно, давай тогда самые наболевшие.

– Как насчет вашей загородной виллы? – Я заглушил в себе предостерегающее жужжание, решив: «А будь что будет!»

– Виллы в Италии, Испании, Франции, а у нас какие могут быть виллы? Так, скромные хатки, домики, коттеджики. За городом у меня их три. Какой из них-то?

– Тот, который на земле потрошинской отстроен.

– Не понял. Какой еще потрошинской… земле?..

– Да-да, господин Шакалов, все вы поняли! И все вы помните! А ну-ка забыть такое – превратить в руины целый поселок!

Внутренний голос вернулся: «Все, кранты тебе, Шерлок недоделанный!»

– Что за бред, недоумок?! Какой еще поселок?! Какие руины?!

– Ах, все-таки запамятовали?! Так я напомню! Поселок – Потрошино! Руины – его же! Откуда знаю?! Из статьи Максима Громова, которая каким-то чудом сохранилась! Да, как оказалось, не все вы подчистили, сволочи!

Депутат побледнел. Послабив галстук, он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и вдохнул на полную грудь. Цвет лица вернулся, а вместе с ним проявилась и истинная сущность боготворимого тысячами москвичей, особенно старушками, Лешки Шакалова. Злобно оскалившись, он схватил меня за грудки обеими руками и с силой потряс.

– А теперь слушай сюда, молокосос! Не знаю, чего ты этим добивался, но уж точно выпросил целую кучу неприятностей на свой петушиный зад! Да ты вообще соображаешь, кто перед тобой?! Я же тебя в землю живым зарою!

Не теряя времени, телохранители обступили меня с боков.

– Алексей Вениаминович, не марайте руки. Давайте мы с этим чмыренышем разберемся, как следует, – невозмутимо протянул телохранитель, напоминающий сумоиста.

– Назад! – возразил тот истерично, но они не сдвинулись с места. – Назад, я сказал! Успеете еще! Не бойтесь, он на меня не кинется! Ха-ха-ха! Терпила походу и так в штанишки наделал!

Телохранители разразились хохотом. Следом за ними захихикал и мой бывший потенциальный тесть.

Незаметно для всех в холле появился дворецкий и, привлекая к себе внимание, объявил:

– П-п-петр Иннокентьевич, все г-г-готово к т-т-тра-пезе!

Не совсем здоровый смех вспыхнул с новой силой. Смекнув, что ответа не последует, пожилой мажордом опустил голову и побрел восвояси. В этот момент Шакалов ослабил хватку, и мне удалось вырваться.

Такое своеволие ему не понравилось. Он попытался нанести боковой удар, целясь в нижнюю челюсть, но реакция меня не подвела. В сантиметрах пяти от моего лица кулак был остановлен. Вцепившись левой рукой в его запястье, а правую подсунув ему под мышку, я провернулся, взвалив депутата на спину.

Последовал бросок.

В воздухе его ноги задели рядом стоявшую подставку с дорогущей китайской вазой. Под вопли ее владельца ваза рухнула на пол, разлетевшись вдребезги. Приземление Шакалова оказалось менее трагичным, – гад жить будет. Он лишь ушиб спину, прокряхтел и схватился за поясницу.

Дилемма, возникшая в мозгах телохранителей, на мгновение сковала их конечности. Бросая взгляд то на меня, то на босса, они никак не могли определиться, кому первому уделить внимание. Я же с выбором не колебался. Из двух громил вырубил того, что помельче. Отбив мою правую руку, он незамедлительно отправился в нокаут от хука левой – иначе и быть не могло, ведь я левша.

Участь, постигшая коллегу, слегка удивила сумоиста. Взглянув на меня прищуренным взглядом, он скривил рот, уважительно кивнул и, став в стойку, атаковал. Увернувшись от двух боковых ударов кулаками, я прокурсировал мимо его внушительного брюха и зада и рванул к выходу.

– Взять его, дармоеды! – завизжал Шакалов. – Взять!

На улице стоял десятиградусный мороз, а мой торс согревался лишь одной рубашкой. Но сдаваться я не собирался. Проорав пару скверных словечек, я запросто пересек метровую оградку, затем палисадник и двухметровый кирпичный забор. Да только бегать по улицам Барвихи мне долго не пришлось. Точнее, вообще не пришлось. За забором меня «радушно» встретили, не позволив ступить и шага.

Перед тем как погрузиться в непроглядную тьму, я ощутил сильный удар тупым предметом по затылку, услышал ликующий незнакомый голос и увидел промелькнувший свет уличного фонаря.

Глава 6

Завербованный

Я очнулся из-за ноющей боли в запястьях и пронизывающего холода. При каждом выдохе из моего рта вырывался пар, а прежде излучающая здоровье кожа покрылась пупырями, приобретая синеватый оттенок. Круг малоприятных ощущений замыкался жуткой мигренью. Она с определенной цикличностью то внезапно накатывала, заставляя крепко сжимать зубы, то постепенно затихала.

Едва приподняв веки, я издал приглушенное мычание.

– Опа на, таки очухался, красавчик. А то мы уже и не надеялись, – забасил кто-то сбоку. – Хотя лучше бы ты подох. Вместо того чтобы сейчас с бабами в сауне париться, я с тобой тут парюсь. Не знаю, чем ты так не угодил Вениаминовичу, но мои руки так и свербят выпустить тебе кишки.

Сзади меня кто-то был еще, но, кроме шаркающих шагов, я от него больше ничего не слышал. Поворачивая голову в разные стороны, я не переставал постанывать. Перед глазами все расплывалось, но сформировать общую картину большого труда не составило. Подобные места мне приходилось видеть и раньше. Одно из таких даже находилось в моей частной собственности.

Бетонный пол, кирпичные стены, металлические ворота, покрашенные в темно-вишневый цвет, досочный потолок с подвешенной лампочкой, неплохо освещающей все помещение, и работающий дизельный обогреватель. Готов поручиться, что данные апартаменты предназначались для стоянки и ремонта автомототранспорта и именовались не иначе, как гараж, состоящий на учете какого-нибудь захудалого кооператива.

Я попытался пошевелить затекшими ногами, но поддались только ступни и пальцы. Голени оказались примотанными скотчем к ножкам стула. С руками ребятки поступили еще жестче. Основательно затянув веревку на запястьях и воспользовавшись спинкой стула, как перегородкой между моей спиной и руками, заведенными за нее, они скотчем примотали предплечья и наполовину плечи к туловищу.

– Ха-ха-ха!.. – то ли от отчаяния, то ли от желания лишний раз досадить похитителям, я разразился нездоровым смехом.

Ругаясь матом, «болтун» встал у меня за спиной. Я почуял неладное, но надрываться не перестал. Наоборот, чуток даже поприбавил звук. И неладное случилось! Нога энного размера со всей силы врезалась мне в правую лопатку. Я совершил полукувырок вперед и, стукнувшись лбом, раскроил его над правой бровью. Истерический смех перерос в задыхающееся кашлянье.

– Ты что творишь, болван?! А если бы он ласты склеил?! – откликнулся «молчун». – Шакалов бы тогда из тебя закуску сделал для своих любимых доберманов! Предупреждали же: не трогать! Въезжаешь?! Не тро-га-ть!

– Понял, понял. Прости, братан, чего-то перемкнуло. Правда, не хотел. Просто этот слюнтяй, как спецом все делает, дразнится.

– А как бы ты себя вел на его месте?!

– Ну, я бы…

– Хотя, что тебе объяснять, ведь все равно ж не дойдет! Ладно, черт с тобой, давай его поднимем!

Болтун уверенно вцепился рукой в мою шею, а молчун приложил ладонь чуть ниже груди, и, неспешно потянув, они вернули меня в прежнее положение.

Первым моему взору предстал мужчина стройного телосложения, среднего роста, лет сорока. Сочетание зализанных назад черных волос и надменных глаз с укороченной моделью пальто, деловым костюмом, двумя золотыми кольцами на пальцах правой руки и перстнем-печаткой на безымянном пальце левой делало его похожим скорее на дона Корлеоне, чем рядового бандита, беспрекословно исполняющего все приказания.

Он внимательно осмотрел мое лицо и, указав на лоб, обратился к напарнику:

– Отлично! Глянь, что ты наделал, бычья морда!

Вторым оказался экземпляр помоложе. Невысокий, с явным переизбытком подкожного жира, скопившегося по большей части в брюшной полости. Одет он был простенько: джинсы и потрепанная кожаная куртка. На макушке бритой головы едва держалась красная вязаная шапка, подвернутая в несколько раз.

– Одной царапиной больше, одной меньше – какая разница? Все равно мы из него скоро такое месиво сделаем, что родная мать не узнает.

– Молись, чтобы из тебя еще большее месиво не сделали! Разница-то как раз и заключается в «сейчас» и «потом»! И тебе ясно дали понять, что «потом»! Но твои куриные мозги не в состоянии отличить одно от другого! А теперь вопрос на засыпку: долго ты еще собираешься стоять как примороженный?! Шакалова дожидаешься?! Правильно! Пусть оценит твое самоуправство!

– Ты прав, брат. Что же мне теперь делать-то? – растерянно промямлил тот. – Встрял по самое не хочу.

– Да уж, разных уникумов мне пришлось повидать, но такого тормоза впервые!

Продолжив ругаться, Корлеоне быстро подошел к спортивной сумке, которая лежала на коротконогом деревянном столике, подпирающем заднюю стену гаража. Он вытянул из нее вафельное полотенце и пол-литровую бутылку минералки и снова подошел ко мне.

– Тебе помочь, брат?

– Обойдемся как-нибудь! Стой лучше и помалкивай!

Сочившаяся изо лба кровь уже свернулась, но, обходя правый глаз, успела проложить сантиметровую дорожку к шее. Корлеоне смочил полотенце и, склонившись надо мной, тщательно все вытер.

– Что тебя так рассмешило, дружище? – присев на корточки, спросил он.

– Пить… хочу пить… – прохрипел я, поглядывая на минералку.

– Да не вопрос.

Он мне, как младенцу, поднес ко рту бутылку, и я, вцепившись зубами в горлышко, залпом опустошил ее наполовину. Жажда ушла, а желудок заработал, извергнув громогласную отрыжку.

Судя по физиономии, толстяк находился в легком недоумении. Он два раза открывал рот, чтобы что-то сказать, но решился только на третий:

– Никак не догоняю, чего ты с ним сюсюкаешься? Жалость проснулась? Но какую бы он ни корчил из себя милашку, а кишки ему выпустить придется! Причем я это сделаю с огромным удовольствием!

– Слышь, пасть закрой! Или я сейчас закрою!

– Базара нет, ты старший. – Натянув шапку до бровей, он вытянул из сумки моток туалетной бумаги и отмотал с полметра. – Пойду пока проветрюсь.

– Только зад не отморозь, а то мозги ты себе уже давно отморозил! – крикнув вслед исчезнувшему за воротами напарнику, Корлеоне уставился на меня: – Теперь можем поговорить спокойно. Так с чего ты скалился?

– Во-первых, с того, что замотали как мумию. Хотя мне это и льстит. Во-вторых, вам, шестеркам шакаловским, нервишки подпортить.

– А почему льстит-то? – улыбнулся он.

– Если так упаковываете, значит, боитесь, твари! – заявил я и плюнул ему под ноги. – Эх, надо было в рожу!

– Тихо-тихо, друг, я тебе зла не желаю. И, думаю, ты это уже заметил. Кстати, над телом твоим не мы поглумились. Это работенка тех четверых, которые тебя сюда привезли. Нам лишь приказали явиться на место, принять груз и охранять как зеницу ока. Но теперь о главном…

– Мы, не мы – да какая разница! Вы же все из одной шайки! Шакалы Шакалова! Складно получилось, правда? Шакалы Шакалова!

– Складно, но пора бы тебе уже угомониться и спокойно меня выслушать. Времени и так в обрез. Или ты надеешься, что у пышнотелого понос? – Он положил мне руку на плечо и, смягчив тон, добавил: – Я лишь пытаюсь спасти твою жизнь.

– Ты?

– Я. Короче, слушай. У Шакалова я работаю под прикрытием.

– Ты полицейский?

– Нет, я не полицейский и не федерал. Я вообще не имею никакого отношения к каким бы то ни было государственным структурам, но об этом в другой раз.

– Кто же ты тогда?

– Мне многое о тебе известно, Никита Богданцев. В том числе и то, почему ты здесь оказался и на какие вопросы ищешь ответы.

– Да ну?

– Ага. А еще мне известно, что ты приглянулся Шакалову.

– Что?! Он что, из этих?!

– Нет, – ухмыльнулся Корлеоне. – Насколько я знаю, с ориентацией у него все в порядке, так что в этом смысле тебе нечего опасаться. Его заинтересовали твои умственные и бойцовские способности. Ты быстро соображаешь, ни перед кем не пасуешь, хорошо держишься в стрессовых ситуациях, отлично развит физически и неплохо владеешь приемами рукопашного боя. – Он провел ладонью по лоснящимся волосам и, убедившись, что все безупречно, продолжил: – Ты впечатлил Шакалова, да и не только Шакалова, тем, как ускользнул от двух его лучших профессионалов. А одного даже вырубил.

– Впечатлил? Я? Эту мразь?

– Да, еще и как.

– Что-то слабо верится. Я же из Шакала чуть весь дух не вытряс. Ты ничего не попутал? Может, взбесил?

– Конечно, взбесил, и здорово взбесил. Но впечатлил не меньше.

Дотянувшись щетинистым подбородком до оголенной ключицы, я поскреб по ней, издавая удовлетворенное кряхтение, и, снова поймав его взгляд, спросил:

– Ну, допустим, и что? Как это поможет мне не сдохнуть?

– Шакалов предложит тебе местечко в его отмороженной службе безопасности. На него уже не раз покушались, а за свою шкуру он ох как трясется. Тем более выборы не за горами и противостояние активизируется еще сильнее. Ему нужны такие люди, как ты. И нужны как никогда. Теперь понимаешь?

– Предлагаешь в шакаловские шестерки податься?

– Типа того.

– Нет уж, спасибо! Лучше я сдохну! Но если ты и впрямь против него, то помоги выбраться. Распеленай меня, и мы вместе отсюда свалим.

– Нет, нельзя. Ты себе и представить не можешь, что поставлено на карту. Цели организации, в которой я состою, значительно важнее твоей жизни. Уж прости.

– А твоей?

– И моей. И любого другого члена нашей организации. Я потратил годы, чтобы внедриться к Шакалову и не стану рассекречивать себя из-за одного человека. Примкни к нам, и я тебе обещаю, что со временем ты сможешь вернуть должок Шакалову. А еще и поучаствовать в спасении тысяч людей, а то и миллионов.

– Тысяч? Миллионов? О чем ты?

– Еще узнаешь, если станешь одним из нас. Примкни к нам взаправду и понарошку к Шакалову, и тогда мы с тобой… разгромим их поганое кодло.

Дослушав самое нелепое предложение в своей жизни, я опустил глаза и призадумался.

– Так что ты решил?! – воодушевленно спросил он, легонько хлопнув меня по колену.

– Будто у меня есть выбор.

– Вот и отлично. Помереть всегда успеем.

– Но с чего ты вообще взял, что Шакалов желает видеть меня в своей свите? Как-то нелогично получается, тебе не кажется? Особенно после моих-то выходок.

– Не кажется. У нас жучки растыканы везде, где только можно. Когда Шакалов и Танк выехали из дома твоего тестя, то завели ну просто душераздирающую беседу. Догадываешься о ком?

– Кто такой Танк?

– Правая рука Шакалова. Ты с ним уже успел познакомиться, он…

– Дай угадаю. Громадный шкаф, весом не меньше…

– Угадал, но не перебивай меня. Некогда нам в угадайки забавляться. Сначала они никак не могли определиться, каким именно способом тебя уничтожить. Причем чем дальше, тем все более извращенными и мучительными они становились. А потом Танк вдруг заявил: «Да, Вениаминович, падла он, конечно, редкостная, но боец исправный. У него в крови это. Димон вон горячую точку прошел, а он с ним как с салагой последним расправился. Таких бы мне пару-тройку в бригаду, и горя б не знали». На что Шакалов ответил: «Верно говоришь. Кстати, сразу он мне даже понравился. Чувствуется в нем сила, потенциал. Согласен, он бы нам пригодился. Да только уж чересчур правильный. Видите ли, за обездоленных, змееныш, переживает. Такого ты никакими бабками не заманишь. Хотя, конечно, попробовать стоит. Вот всыплем ему сполна за проделки мерзопакостные, чтоб знал, на кого рот раскрывает, и тогда попробуем».

– Откуда такая осведомленность? По идее, в то время ты уже здесь толстяка развлекал, или я чего-то недопонимаю?

Корлеоне ухмыльнулся, расстегнул молнию на верхнем боковом кармане пальто и, вытянув мобильник, помельтешил им перед моими глазами.

– Все просто – мне переслали запись. Я мог бы ее включить, но в этом нет необходимости. У меня феноменальная память.

– Заметил, – проворчал я. – Оперативно работаете.

– Да, любители к нам не попадают, но слушай дальше. Танк уточнил: «Стало быть, попробуем приобщить его к делу?» И вот что на это сказал Шакалов: «Вижу, просишь за него. Значит, малец и впрямь на вес золота. Ты еще ни разу не ошибся и настоящие таланты за километр чуешь. Поэтому да, попытаемся его завербовать, но если опять начнет гнуть свое – порешим!»

– Это я уже понял. Что дальше-то?

– Значит так, когда здесь нарисуется Шакалов, ты…

Раздался скрип воротных петель.

Оставляя одну половину ворот настежь открытой, в гараж прошмыгнул толстяк. Запустив пальцы под шапку и почесывая затылок, он встревоженно взглянул на Корлеоне, потом на меня, потом снова на Корлеоне.

Морозный воздух стремительно наполнял помещение.

– Закрой ворота, примат пещерный! – заорал Корлеоне.

Я засмеялся, забывая на время и о пробиравшем с еще большей силой ознобе, и о тысячу раз проклятой мной удавке, впивающейся в запястья.

– Там это… с проходной позвонили. Машина Танка заехала на территорию, – переминаясь с ноги на ногу, протянул толстяк.

– Наконец-то разродился, хряк беременный! И что дальше?! Под зад пинка ждешь?! Так я с радостью!

– Чего ты гонишь на меня? Мы же в одной упряжке.

– Беги встречай, тормоз!

Чрезмерно выпирающее брюхо даже не успело развернуться к выходу, как в гараж вошел Шакалов. Минуя толстяка, он торопливо подошел к Корлеоне и пожал ему руку:

– Рад видеть тебя, Давид.

– Взаимно, Алексей Вениаминович.

– Хотя, конечно, местечко для встречи оставляет желать лучшего. Но ничего, родной, через недельку я прием устраиваю. Как люди посидим, выпьем, пообщаемся. Ну а как там Ибица? Как отдохнул?

– Благодарю вас, Алексей Вениаминович, превосходно. Три недели провел, будто в раю.

– Не благодари, ты заслужил. В отличие от некоторых… – Шакалов с негодованием покосился на толстяка. – Мало того что дел по горло, так еще и воспитанием приходится заниматься, да, Давидушка?

– Да, но в его случае это уже бесполезно. Горбатого только могила исправит.

– Могила, говоришь? Может и так…

Поймав на себе очередной презрительный взгляд Шакалова, толстяк нервно задергался. Его пухлые щеки моментально покраснели, а маленькие глазки, виновато поглядывающие из-под шапки, лихорадочно забегали. Он машинально достал сигарету, прикурил и удалился на улицу.

– М-да, как подумаю, что у нас таких большинство, так и дурно становится.

– И мне тоже. Но где? Где найти нормальных? Эх, Давидушка, порой мне кажется, что эволюция движется в обратном направлении.

– Может, плохо ищем?

– Может быть, может быть, – злобно посмотрев на меня, сквозь зубы процедил он.

– А что это Танка не видно? Он вообще с нами?

– Разумеется. По нужде отошел и куда-то запропастился. Та-а-анк! Танк!

– Лечу, Вениаминович! Без меня не начинайте!

Отвлекшись на пускающего дым толстяка, Танк стукнулся лбом о металлическую раму. Заорав матом, он со всего размаху залепил тому подзатыльник. Толстяк и пикнуть не успел, как шапка улетела в одну сторону, сигарета в другую, а пухлая физиономия погрузилась в сугроб.

– Ха-ха-ха! Потише, Танк! Сарай и так на ладан дышит, завалишь ненароком!

– Браток, ты хоть живой там?! – улыбнулся Давид.

Не переставая потирать ушибленное место, Танк пригнулся и прошел внутрь гаража. Пожав Давиду руку и обняв, он воскликнул:

– Ну что, приступим?! А то как-то не по-джентельменски это – заставлять ждать хорошего человека!

За последние несколько минут гараж преобразовался из холодильной камеры в морозильную. У меня зуб на зуб не попадал. Каждый участок моего тела, который по тем или иным физиологическим особенностям мог трястись, – трясся. Но, судя по лицам окружающих, я понял, что сейчас меня «согреют».

Я приготовился, напрягшись еще сильнее. И не зря!

Первым стартовал Шакалов. С трудом подняв ногу до нужной высоты, он нанес прямой удар мне в грудь. Я опрокинулся назад. Не хотелось бы хвастаться, но для моих грудных мышц, легко справляющихся со стосорокакилограммовой штангой в жиме лежа, такой пинок был не больнее укуса комара. А вот и без того измученным рукам досталось неслабо. Кости чудом не треснули, но создаваемое на них давление спинкой стула и моим же весом, доходившим до центнера, заставило меня взвыть. Не медля, Давид приложился лакированной туфлей в мое бедро. Я перевернулся на бок и притих.

– Нравится тебе, молокосос?! А?! Нравится?! А то смотри, учить он меня вздумал! Герой выискался! Да я таких героев в свое время пачками на кол насаживал! – бегая вокруг и несильно ударяя меня ногой в живот, грудь и бедра, выкрикивал Шакалов.

Танк был следующим. И теперь уже меня не спасали ни годы тренировок в тренажерном зале, ни четко прочерченные кубики пресса, ни даже напряжение мышц на грани возможного. Как показал медицинский осмотр позже: одно ребро треснуло и три зашиблено. Еще бы, пять мощнейших ударов ногами в корпус. Он хотел добавить еще парочку контрольных, но, видя, как я, кашляя, задыхаюсь, остановился.

Подождав, пока я прокашляюсь и нормализую дыхание, Танк и Давид вернули меня в вертикальное положение.

– Что, правдолюбец, хватит с тебя? Осознал свои прегрешения? – приподняв мою голову за подбородок, спросил Шакалов.

Я посмотрел ему в глаза и устало кивнул.

– Вот и ладненько. Теперь можно и о твоем будущем поговорить, сынок. О твоем красивом и обеспеченном будущем. Если ты, конечно, захочешь его таковым сделать, приняв мое предложение. Если же откажешься, то отпустим на все четыре стороны. Но тогда ты так и останешься нищим, убогим лошком.

– О чем это вы? – прокряхтел я.

– Ты парень с мозгами, да еще и с кулаками. Мне такие позарез нужны.

– Работу предлагаете?

– Работу? Нет. Я предлагаю тебе стать членом очень могущественной семьи, в которой принято горой стоять друг за друга.

– Не думал, что у вас все так устроено. По-братски, по-семейному…

– Что, заинтересовался?

– Есть немного.

– Тогда сейчас заинтересуешься еще больше. – Шакалов ухмыльнулся и обменялся взглядом с Танком. – Если примешь мое предложение, то со временем будешь иметь все, что пожелаешь. Кучу денег, шикарные квартиры, навороченные тачки, девочек на любой вкус. Своих ребяток я не обижаю. Правда, Танк?

– Правда, Вениаминович.

– Теперь понимаешь, какое будущее я тебе предлагаю?

– Понимаю, – вместе с кашлем выдавил я.

– Только оставь свои дурацкие принципы тем самым рабам, которых ты так упорно защищал. Пойми, им наплевать на тебя. И при первой же возможности они продадут твою шкуру за копейки. Поэтому и ты на них наплюй. Слышишь, наплюй.

– Думаю, смогу.

– Молодец!

– Предложение, конечно, заманчивое, но…

– Какие могут быть «но»? Только «да»!

– Но если что-то пойдет не так, вы опять меня в это чудное местечко на экскурсию привезете?

– Вот что я тебе скажу, сынок. Можешь считать это предупреждением и напутствием одновременно. Для меня в моих людях главное – верность. Будешь преданным мне, и я за тебя любого в порошок сотру, а предашь – сдохнешь в муках. Вот и все условия. По-моему, вполне справедливые.

– Я понял. Я с вами.

– Ай, какой молодец, порадовал старика! Давид, развяжи его побыстрее, а то паренек уже измучился весь.

С довольным лицом тот за считаные минуты выполнил просьбу. Я размял кисти и попытался привстать, но, схватившись за ребра, снова рухнул на стул и прокашлялся.

– Ничего-ничего, мои лекари тебя быстро на ноги поставят. А сейчас ты должен доказать свою верность, – положив ладонь на мое плечо, заявил Шакалов.

– В смысле?

– Танк, а где это Хомяк бродит? Разве он не должен быть рядом с нами, а? Что за неуважение?! Будь добр, найди этого лоботряса и приведи сюда!

Танк искал недолго. С улицы раздался хлопок, затем стоны толстяка, а после и выразительный бас Танка. Его полуминутная воспитательная речь в основном состояла из слов ненормативной лексики и хорошо передавала личную неприязнь как к самому Хомяку, так и к людям, посмевшим произвести его на свет. Как нагадившего котенка, Танк за шиворот втянул Хомяка в гараж.

Шакалов разразился хохотом и некоторое время не мог успокоиться. Когда же наконец успокоился, он оставил на лице ехидную улыбку и с проскакивающими смешками воскликнул:

– Ух ты, какие люди! Его светлость грызун собственной персоной! Ну что, теперь с тобой разберемся?!

– Алексей Вениаминович, умоляю вас, поверьте. Я его почти не трогал, только… – испуганно поглядывая то на меня, то на шефа, промямлил Хомяк.

– Ты что несешь, дурень?!

– Я, я, я…

– Да ты, ты! Забыл уже, из какой помойной ямы я тебя вытащил?! Мы тебя обогрели, откормили, в семью приняли, в люди вывели, а ты чем отплатил, иуда?!

– Да я… да я за вас любому пасть порву! Я же всегда вам верой и правдой служил! Клевета это все, Алексей Вениаминович, клевета! Что бы там ни было! Клевета!

– Клевета, говоришь?! Да тебя же твои бабы и сдали, мерзавец! Любишь с ними в баньке под коньячок попариться, да? Так вопросов нет, я даже приветствую. Сам, знаешь ли, любитель. Но объясни мне, олух, зачем трепаться им обо всех наших делах?!

Толстяк затрясся, упал на колени и залился слезами.

– Пощадите, умоляю вас! Не со зла я! Правда, не со зла! Ведь вы же мне как отец родной! Не убивайте!..

Шакалов подмигнул Танку, и тот вынул из кобуры под мышкой пистолет. Сняв с предохранителя, передернул затвор и протянул мне:

– Прикончи крысу!

Я слегка обомлел, но пистолет взял.

– В первый раз? – спросил Танк.

– Да.

– Не бойся, сынок. Это только кажется, что тяжело, а на деле проще простого. Главное – выбрось из головы всю ту морально-слезливую чушь, которую тебе с самого детства вдалбливали всякие слабаки. Ты больше не из их числа, ты… – Шакалов подозрительно прищурился. – А вот сейчас мы и узнаем, кто ты – волк или овца. Но учти, что овцы мне ни к чему.

– Я понимаю.

– Пристрелишь сучоныша, и ты с нами. Навсегда.

С трудом встав и взявшись за рукоять пистолета обеими руками, я взглянул на Давида. Тот одобряюще моргнул и чуть кивнул. По телу пробежала нервическая дрожь, на мгновение заглушившая ту, что от холода. Но мой выбор был невелик. На одной чаше весов моя жизнь, человека просто так мухи не обидевшего, а на другой – паразитарное существование отморозка, неведомо скольких человеческих душ загубившего. А скольких еще не успевшего?

К тому же он в любом случае сегодня умрет, независимо от моего выбора, так чего я тогда парюсь?

Я доковылял до Хомяка и уткнул ствол ему в лоб.

– А-а-а! – Немного отпрянув, он приподнял руки. – Нет, нет, прошу, не надо, парень, Танк, Давид, Алексей Вениаминович! Родненький, смилуйтесь, пожалуйста! Я никогда больше вас не подведу! Никогда!..

И почему-то именно сейчас, когда я снова приставил ствол к голове Хомяка, напомнил о себе внутренний голос. «Что, довыпендривался?! Ребрышки-то они тебе не хило пересчитали! А я ведь говорил! Предупреждал! Но ты же, как баран упертый, – все по-своему делаешь, по-тупому, по-бараньи, а потом вдруг удивляешься: ой, как так получилось?! Надеюсь, хоть теперь прислушаешься! Мочить их надо! Мочить, как собак бешеных! И всех до единого! Всех! Всех! Всех!» – громогласно тараторил он, пробуждая здравый смысл: «Ты что советуешь, поганец?! А если в магазине всего один патрон?! Чем он их тогда, по-твоему, мочить будет, а, грамотей?! Или ему на них врукопашную ринуться, с зашибленными-то ребрами?! Так что заткни-ка свой рот и вали туда, куда тебя не раз уже посылали! И чем быстрее, тем лучше!»

Хомяк не стал отводить голову и даже заткнулся. Потирая кисти, он жалобно смотрел на Шакалова, но тот был непреклонен.

– Твой ход, сынок.

Я зажмурил глаза и нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало. Пистолет издал лишь глухой щелчок, вызвавший у Хомяка содрогание тела и непроизвольное мочеиспускание.

– Молодец! Красавчик! Я верил в тебя! Верил! Далеко пойдешь! Ой как далеко! – возликовал Шакалов.

Схватившись за голову и убеждаясь, что мозги, кости черепа и шапка, именуемая в народе как «пидорка», на месте, Хомяк вновь не сдержал слез, только уже радостных. А я, еще не до конца осознавая, что именно произошло, но отдавая себе отчет, что все закончилось, вздохнул с облегчением.

– Можешь вернуть ствол законному владельцу, сегодня он тебе уже больше не понадобится.

– Добро пожаловать в семью, брат, – доброжелательно усмехнувшись, Танк взял пистолет и запихнул в кобуру.

Давид снял с себя пальто и накинул на меня:

– Ты сделал правильный выбор.

– Время покажет, – прошептал я.

– А ты, Хомяк, запомни: больше ни уроков, ни предупреждений не будет! Еще одна подобная выходка – и билет на тот свет тебе обеспечен! Ты все уяснил, дармоед?! – Шакалов замахнулся на него, но вместо удара плюнул ему под ноги.

Слова шефа в хомячьи уши залетели не сразу, но когда залетели, он подполз к нему на коленях, изобразил кающуюся мину и сделал несколько благодарных поклонов:

– Да-да, я все уяснил, Алексей Вениаминович! Все уяснил! Спасибо вам! Спасибо! За урок, за прощение, за доброту вашу! Клянусь, больше такого не повторится!

– Ладно, поверю на слово! А теперь валим, ребятки, из этой вонючей дыры!

Танк и Шакалов отчалили первыми. Следом я с Давидом в старенькой «девятке». Ее, как выяснилось, берут только на подобные дела, дабы не привлекать лишнего внимания. Хомяку же пришлось добираться своим ходом: его наказание еще не закончилось…


– А квартирка ничего такая, пойдет. Не пентхаус, конечно, но и не лачуга окраинная, – осторожно опускаясь в кресло, пробормотал я.

– Мне тоже нравится. – Сев в кресло, расположенное параллельно тому, которое занял я, Давид вынул из кармана брюк четки. Они состояли из крохотных человекоподобных черепков, разделяющихся на три цветовых участка. Красный, белый и черный. Принявшись перебирать пальцами белые черепки, он спросил: – Уютная, правда?

– Для сорокапятилетнего холостяка самое то.

– Неужели так старо выгляжу? Мне вообще-то и сорока еще нет. Тридцать восемь недавно стукнуло.

– Да я не всерьез. Тебе и тридцати пяти не дашь.

– Как самочувствие?

– Так себе. Вчера мне так и не удалось поблагодарить тебя, что приютил и с врачами подсуетился…

– Перестань. Мы теперь в одном котле варимся, поэтому должны помогать друг другу. Ты хоть выспался?

– Да какой там. Проворочался всю ночь. Ни вздохнуть, ни выдохнуть.

– Ничего, скоро оклемаешься. Главное, что жив остался.

– У меня тут вопросов поднакопилось.

– Так задавай. На все ответить пока не смогу, но на некоторые разрешение имеется. За квартиру можешь не переживать – на жучки и всякую подобную живность проверена.

– Какая основная цель твоей хваленой организации? Забрать у богатых и раздать бедным?

– Во-первых, она уже такая же моя, как и твоя. Во-вторых, где-то через недельку ты увидишься с нашим руководителем, и вот он тебе все и растолкует.

– Мороз включаешь? Ладно. Тогда какая моя роль во всем этом? Шакалова охранять? Следить за ним? Но к чему столько лишних трудов, если можно просто уничтожить гада? К примеру, какой-нибудь несчастный случай или…

Бросив четки на стеклянный столик, стоявший между кресел, Давид вытаращился на меня как на слабоумного.

– И что потом? Все вокруг наладится?

– Нет, но на одну сволочь в мире станет меньше.

– Ну и толку-то? Шакалов всего лишь марионетка, и на его место поставят другую, благо сволочей в мире предостаточно. А вот чтобы потом подобраться к обновленной марионетке… на это уйдут годы.

– Будущий мэр Москвы – марионетка?

– Естественно, как и нынешний. Да что там мэры, тут президенты стран – одни сплошные марионетки.

– Президенты? И наш, что ли?

– Давай пока не будем об этом. Чтобы информация усвоилась, нужно быть к ней готовым, а ты еще даже и азов не знаешь.

– Да не вопрос. Все равно я не верю, что и президенты…

– Знаю. По Шакалову все ясно?

– Ага. Значит, пусть пока шалит да разбойничает?

– Пусть. Помни, что нас интересуют фигуры куда более влиятельные, чем какие-то там чиновники. И пока они ставят на Шакалова, мы будем оберегать его никчемную жизнь, как свою.

– А чем выше он поднимется, тем ближе будет к своим хозяевам?

– О, понемногу начинаешь вникать.

– Было бы во что. Как хоть называется эта ваша, то есть наша организация? Сколько человек в ней состоит?

– Точной цифры не знаю, а если бы и знал, то не сказал бы. Будь уверен, нас немало.

– Ясно. А название тоже не знаешь? Или не скажешь?

– Почему же, знаю. И скажу. «Молот».

Ноющие ребра, сдавленные бинтовой повязкой, преобразовали вырывающийся смех в приглушенный кашель.

– Чего-чего?! «Молот»?!

– «Молот».

– Ну и примитив. У морской свинки моего бывшего тестя и то погоняло лучше.

– Зря ты так! Никакое оно не примитивное и, по мне, так очень даже удачное! Оно отлично передает сущность организации! Оно звучит! И вообще я горжусь, что состою в «Молоте»!

– Э, тише, тише, друг. Вот ты разошелся-то.

– Просто относись с уважением к нашей организации, ее названию и к людям, которые в ней состоят. «Молот» – это…

– Больше не произноси это слово в моем присутствии, ладно? Меня от него коробит. Неужели нельзя было что-то посолиднее придумать? «Незримая стража», например, «Безмолвные каратели», «Санитары человечества». Или на крайний случай могли бы что-нибудь из классики позаимствовать типа «Воины света», «Кулак справедливости». В общем, думай, что хочешь, брат, но с названием вы явно лажанулись. – Договорив, я снова прокашлялся.

– Считаешь, это смешно?

– Вижу, что нет.

Помимо пары журналов, сенсорного пульта от домашнего кинотеатра и четок на столике располагался хромированный поднос с початой бутылкой скотча и двумя гранеными стаканами. Еще с первых секунд диалога я старался сдерживать себя, косясь на светло-золотистую жидкость. В свое время скотч стал одной из моих слабостей. Не хотелось бы лишний раз поносить тестя, но это он меня пристрастил.

Терпение лопнуло! Довольствоваться лишь вожделенными взглядами и обильным слюноотделением я больше не собирался. Наполнив стакан на треть, я с наслаждением понюхал скотч и сделал глоток.

– Кстати, ты заикнулся об атамане нашенском… – Я сделал еще глоток. – Кто он? Поди, человек не бедный?

– В свое время все узнаешь, – раздраженно ответил Давид. – Я бы не пил на твоем месте. Уколы и таблетки с алкоголем несовместимы. Только хуже будет.

– Но ты не на моем месте, правильно? А я парень крепкий, так что…

– И упрямый, как известно кто!

– Ладно, ладно, не злись, я совсем чуть-чуть. Просто на вкус попробовал. И стоит признать, что виски отменный! – Опорожнив стакан, я вернул его на законное место.

– Еще бы! Настоящий шотландский.

– Я должен кое-что тебе рассказать о своем прошлом, которое напрямую связано с Шакаловым. Чтобы ты понимал, каково это мне – находиться рядом с этой падалью, да еще и служить ему. Зад его знатный оберегать.

Давид налил себе виски, залпом опрокинул и, плеснув еще, произнес:

– Я и так все понимаю, Никита. Я в курсе того, что случилось с поселком Потрошино. Мне жаль, правда, но ради тех, кого мы еще можем спасти, ты должен переступить через свою гордость, боль и ненависть.

– Откуда знаешь?! – нахмурился я.

– Неужели ты веришь, что попал бы в организацию, если бы мы о тебе ничего не знали?

– Следили за мной?!

– Как только Шакалов наладил отношения с Петром Стаховым, мы сразу же взяли в разработку всех его знакомых и родственников, в том числе и тебя. Мы уже около года за тобой наблюдаем.

– Года?!

Давид вздохнул и развел руками.

– Походы к психотерапевту и вчерашняя стычка с Шакаловым оказались решающими в последующей вербовке.

– А то, как мы с врачихой ночами забавлялись, вы тоже слушали, да?! Извращенцы!

Давид опомниться не успел, как моя правая рука пересекла столик, едва не опрокинув бутылку, и вцепилась ему в горло. Он попытался разжать мои пальцы, но не смог, оставляя на них лишь несколько царапин. Вены на его шее вздулись, а лицо приобрело нездоровый оттенок. Поняв, что лишние дерганья только усугубят положение, он опустил руки и, поднатужившись, прохрипел:

– Я же те-бя спа-ас… От-пу-сти…

– Извини, – разжав кисть, немного растерянно протянул я.

Пока Давид приходил в себя, меня навестил внутренний голос: «Ну что, душегуб, малость поторопился, да? Опозорился? Так тебе и надо! Небось теперь подсказок от меня ждешь, советов дельных, но даже не надейся, помогать не стану! Я тебе последний раз надолго припомню, отщепенец! Спрашиваешь, зачем я тогда приперся?! Ха-ха-ха! Чтобы над тобой, хозяин, поглумиться! Тормоз! Тормоз! Тормоз!»

– Ну и хватка у тебя! Больной, хромой, а дури на десятерых хватит! Я чуть концы не отдал! – Поглаживая шею, Давид потянулся к бутылке, но вспомнив, что у него уже налито, взялся за стакан.

– Ладно, не ной, я же извинился.

– Извинился он, видите ли!

– Не хотел я, перемкнуло что-то. Рассудок помутнел. Мне вон вчера поболее досталось, и ничего, живой.

Давид в несколько глотков опустошил стакан, кашлянул и уже менее сиплым голосом заявил:

– Держи в узде свой рассудок! Если ты так и на Шакалова прыгать будешь, то мы далеко не уедем!

– Понял, учту. Про деревню давно знаете?

– Да, но в общих чертах. За пару гипнозов ты больше выяснил, чем мы за целые годы. Кстати, наш руководитель именно об этом и хочет с тобой пообщаться в первую очередь. Он не верил своим ушам, когда слушал запись.

– То есть ваше… ах да, наше… сборище, провозгласившее себя «кувалдой» и находящееся от Шакалова на расстоянии вытянутой руки, со всеми своими техническими причиндалами, лучшими в стране профессионалами и т. д. и т. п., не смогло докопаться до истины?

– Шакалов не особо об этом распространялся, поэтому имеем то, что имеем. Да и дело не только в нем или его действиях.

– А в чем же?

– В исчезновении целых поселков и их жителей полно странных, даже мистических моментов. Но о них ты тоже узнаешь при встрече с…

– Погоди-ка, ты сказал – поселков? А что, были и другие?

Отобразив на лице сочувствие, Давид пригладил волосы, сомкнул веки, вздохнул и медленно кивнул.

Глава 7

Своеобразная поездка

С того дня, как я стал засланным казачком в свите Шакалова, прошло три месяца. На выборах он, само собой, победил, причем с ощутимым перевесом. Только мне от этого легче не стало. Мало того что под моей охраной находился человек, которого я ненавидел больше всех на этой планете, так еще и доверенная мне работа оказалась весьма однообразной, даже нудной.

В обязанности входило сопровождать новоиспеченного мэра на всех его публичных выступлениях, светских раутах и в поездках по Московской области и за ее пределами. Поездки, не относящиеся к каким-либо мэрским делам, делились на две категории. «К лапушкам» – так Шакалов называл своих многочисленных любовниц, среди которых имелись и несовершеннолетние, и «к уважаемым людям» – к его подельникам, отмывающим деньги и занимающимся оборотом любой незаконной дряни, способной приносить прибыль.

В доме Стаховых я больше не появлялся, хотя предложения от несостоявшегося тестя и невесты поступали неоднократно. Анжела так и вовсе делала это с какой-то маниакальной навязчивостью, названивая мне десятки раз на дню. Она признавалась в любви, клялась в верности, просила дать шанс начать все сначала и даже уверяла, что отречется от папаши и откажется от наследства, только мне это было неинтересно.

На мои слова: «Анжела, все кончено, пока» – она начинала хныкать и чуть ли не кричать в трубку: «Подожди, послушай, послушай!..» Обрывая связь и добавляя ее телефонный номер в черный список, я давал понять, что слушать ее мне в тягость. Но Анжела упорно отказывалась понимать. Она заимствовала телефоны у подружек, и история повторялась. После пятнадцатого такого повтора я всерьез задумался: а не поменять ли мне номер? Однако задумка так и осталась задумкой – звонки прекратились.

Мне, конечно, было жаль Анжелу, но мое сердчишко принадлежало другой. Той, в чью квартиру несколько недель назад я решился перевезти все свои пожитки. Радость Натали тогда не знала границ. Да что там – тогда, она до сих пор меня чуть ли не на руках носит. Пытается во всем угодить, сюсюкается, нянчится, как с маленьким. Недавно даже книгу кулинарную купила, в которой с полтысячи рецептов, – теперь что ни ужин, то праздник для моего желудка.

Дарья и Кирилл не могли на нас нарадоваться. Предлагали даже свадебку сыграть совместно с ними, а это уже через пять месяцев. Якобы так дешевле выйдет, веселее и нам с Натали побыстрее. Только с чего они взяли, что мы куда-то торопимся? С того, что нам вдруг захотелось ютиться ночами в одной постели? Но разве это весомый повод, чтобы очертя голову бежать в ЗАГС? Наверное, для кого-то – да, но точно не для меня, не для Натали и не для многих других таких же пар, у которых на первом месте стоит создание гармоничных отношений, а не штамп в паспорте. Поэтому я вежливо попросил Дашку не приставать к нам с предложениями подобного рода, а ее жениху, видите ли, не пожелавшему принять отказ, в резкой форме посоветовал не лезть не в свое дело. И они оба больше не лезли.

В целом, если бы не ситуация с Шакаловым, не позволяющая нормально расслабиться, меня вполне можно было бы назвать счастливым человеком.

Встреча с главарем «Молота» постоянно переносилась, но по сей день не состоялась. Чем дольше Давид кормил меня завтраками, тем злее и раздражительнее я становился. А моя вера в тайное братство, борющееся за права и свободы простых граждан, с каждым днем все больше угасала. Ведь ничего полезного я не делал, скорее наоборот, помогал шакаловской группировке обтяпывать свои грязные делишки…


По разнарядке Шакалова мне пришлось прибыть в Ярославль. Оставалось лишь догадываться, какие именно дела крутятся между ним и местными авторитетами, но количество купюр с изображением Франклина, лично мной полученных и скрупулезно пересчитанных, впечатляло.

Поместив деньги в кейс, я пристегнул его наручниками к своему запястью, пожал руку главному из трех верзил и покинул комнату под номером одиннадцать. Как только дверь за моей спиной захлопнулась, из противоположной комнаты вышла стройная немолодая блондинка. Она взяла меня под локоть, неприятно улыбнулась и сопроводила в комнату под номером девять, где мне вернули пистолет, мобильник и пожелали счастливого пути.

На улице уже темнело. Выйдя из мрачного пятиэтажного здания, состоящего из офисов каких-то загадочных фирм и охраняемого не хуже Центробанка, я спустился по лестнице и, прибавив ходу, направился к своему новенькому «ниссану», припаркованному на стоянке возле продовольственного магазина. Якобы за верность и отличную службу мне не только поручили дела поответственнее, но и пожаловали с барского плеча столичного мэра машинку из салона и неведомо откуда пистолетик с кобурой.

Держа руку под мышкой на рукояти пистолета и пристально оглядываясь по сторонам, я перешел через дорогу. До стоянки оставалось не больше пятидесяти метров, но внезапно появившийся сзади и со свистом затормозивший сбоку от меня черный «фольксваген» не дал пройти и половины из них. Я отпрыгнул в соседнюю клумбу и, встав на колено, вынул пистолет.

Задняя боковая дверь открылась, и из машины донесся хриплый мужской голос:

– Вы Никита Богданцев?

– Он самый! А вы кто?! И чего вам от меня надо?!

– Пожалуйста, опустите пистолет. Мы с добрыми намерениями.

– Ты смотри, благодетель выискался! Сделай только шаг – и дыра в башке тебе обеспечена! В последний раз спрашиваю: кто вы такие и зачем я вам сдался?!

– Мы не враги. Мы лишь должны отвести вас на встречу, которую вы уже давно ждете. Мы из «Молота».

– Из «Молота»?.. – задумчиво протянул я. – Как я могу быть в этом уверен? Особенно здесь, сейчас, да еще и с кое-чем на руках?

– У нас есть общий друг – Давид. Надеюсь, этого достаточно?

– Нет, недостаточно.

– Прошу вас, садитесь в машину. Мы и так тут уже слишком долго простаиваем.

– Надо было по-человечески подойти, а не…

– Некогда выяснять, кому и чего надо было! Вы подвергаете себя и нас опасности! Прошу, залезайте или ждите тогда другого раза!

Другого раза? И сколько мне его ждать придется? Еще три месяца? Да никакие шакаловские деньги того не стоят! А если вместе с деньгами они и жизнь мою отнимут? Нет, вряд ли. Хотели бы – уже бы отняли.

Прогнав сомнения, я спрятал пистолет и сел в машину.

– Черт с вами, я согласен!

– Поехали! – скомандовал хрипун.

Наконец-то я смог его разглядеть. Это был статный мужчина преклонных лет, носивший сливающиеся воедино седые усы с бородкой. Манера ровно держать спину, посеченное шрамами лицо и холодный взгляд натолкнули меня на мысль о его принадлежности к офицерским чинам каких-нибудь элитных военных подразделений. В настоящем времени, может, уже и нет, но в прошлом – определенно. На таких у меня глаз наметанный. Более того, у меня возникло ощущение, что я уже где-то видел этого гражданина.

– Прибавь газу, а то тянемся как черепахи! – вновь прикрикнул он.

– Виноват, босс, сейчас исправлюсь.

– Верю. Ты же ас своего дела. – Хрипун покосился на меня. – Иных у себя не держим.

За рулем сидел худосочный паренек в натянутой до ушей кепке, из-под краев которой вились длинные темные локоны. Хрипун не зря пел ему дифирамбы, – водитель знал свое дело. Он в мгновение ока разогнал машину, лихо обгоняя плетущиеся легковушки, грузовики и автобусы.

На переднем пассажирском сиденье располагалась не в меру упитанная коротко подстриженная дама. Хрипун провел пальцами по ее плечу, и сия особа обернулась. Чересчур вытянутая физиономия в сочетании с торчащими ежиком красными волосами, длинным острым носом и оттопыренными ушами вынудила меня содрогнуться. Мне вдруг причудилось, что из ее широкого рта, из этой отвратной «пасти», вырвется еще одна, более омерзительная, зубастая и кровожадная. Но «бестия» высокомерно оглядела мою оторопевшую персону и с гонором прогнусавила:

– Чего вылупился, хорек? У меня что, на лбу вытатуировано – «Исчадие ада? Монстр?»

– Да нет…

– Какой-то ты слегка заторможенный.

– Инга, прекрати, – сквозь зубы процедил хрипун.

– Дай мне свой мобильник. – Ее тон стал мягче.

– Зачем? – нахмурив брови, настороженно спросил я.

– Ты и правда настолько туп или притворяешься?

В ту же секунду, как я прикоснулся к телефону, он завибрировал и заговорил голосом Натали: «Милый, возьми трубочку, это твой котенок звонит…. Ну, давай, возьми, возьми… Я же знаю, ты не будешь игнорировать свою маленькую девочку… ведь она тебя так любит, любит, любит…»

Опять руки не дошли, да, Богданцев? Три дня! Уже целых три дня, как ты собираешься удалить эту запись из памяти телефона, но из-за лени своей так и не собрался! Причем на весь процесс у тебя ушло бы не более пяти секунд. Секунд, а не часов или суток. Секунд! Поленился? Времени не нашел? Так терпи теперь порицание, косые взгляды и насмешки от незнакомых тебе людей!

По простоте душевной Натали как-то решила сделать мне приятное. Утром, пока я спал, она наговорила на телефонный диктофон фразы, казавшиеся ей остроумными и вместе с тем хорошо передающими истинные чувства, и поставила запись на свой вызов. Сюрприз удался. О нем я узнал уже ближе к вечеру, когда в присутствии Шакалова, Танка, Давида и еще парочки головорезов мой телефон вдруг ее воспроизвел. Вызов я принял, но слова Натали пропустил мимо ушей. Я тогда мог думать только об одном: как бы было кстати провалиться сквозь землю. Того же мне захотелось и сейчас.

– Это моя… девушка.

– Да поняли, что не парень. Хотя нынче такие парни попадаются, что от баб не отличишь.

– Надо бы ответить…

– Нет, нельзя! Сюда давай! – Она выхватила из моей руки телефон и отключила его. – Что за молодые пошли – одни недотепы!

– Поаккуратнее можно?

– Ой-ой-ой, цацку у ребенка отобрали. Расплачься еще, дитятко.

Достав из бардачка торпеды коробку, с трудом туда помещающуюся, Инга положила в нее телефон и вновь запихнула обратно.

– Чего вредная такая? Наверное, из-за нехватки мужского внимания?

– А что, хочешь выручить? – Ко мне снова обернулось ее личико, но уже пытающееся изображать доброжелательность. – Так давай, я с радостью. Ты вон какой красавчик, у меня аж слюнки текут. Давай возьми меня. Я прямо здесь готова. – Зажмурив левый глаз, она облизнула губы и, вытянув их в трубочку, застонала.

Водитель не сдержал вырывающийся смех, и красноволосая бестия тоже, а я лишь нервно ухмыльнулся. Хрипун оставался равнодушен, разве что глаза немного выдавали его отвращение к происходящему. Но после того, как Инга снова выставила губы и принялась чмокать ими не переставая, отвращение достигло своего апогея.

– Инга, хватит! Ведешь себя, как девка бордельная!

Подействовало. Инга отвернулась, а водитель перестал посмеиваться.

– Уважаемый, может, представитесь? – обратился я к хрипуну. – Я понимаю, вы мне не доверяете, но…

– Отнюдь. Вы же теперь один из нас, и мы вам всецело доверяем. Захаров я, Игорь Станиславович, но все зовут меня Полковник.

– Полковник? Я так и думал.

– В смысле?

– Да не важно… – вглядываясь в его лицо, задумчиво протянул я. И тут меня будто осенило. – Ну конечно, полковник Захаров! Года три назад о вас все телевизионные каналы гудели. Дело об исчезновении нескольких ящиков гранат, патронов и около сотни единиц стрелкового оружия. Все это добро умыкнули с военного склада, находившегося под вашим управлением.

– Ах, вы об этом…

– И, разумеется, козлом отпущения стали именно вы. А СМИ, как известно, только дай порвать. Они вам и торговлю оружием приписали, и сотрудничество с мафией, и даже причастность к мировому терроризму. Если не ошибаюсь, они вас «оружейным бароном» окрестили.

– Было дело.

– Но им и этого показалось мало. Рейтинги, знаете ли. Народу свежая стряпня для мозга, СМИ – прибыль, а вам очередная порция черного пиара, от которой вам уже ни холодно ни жарко, ведь все равно пожизненное светит. А так хоть зомби-зрители порадуются, что оборотня в погонах изловили, да еще и вон какого знатного. Обвинения градом посыпались на вашу голову, причем самой разнообразной масти. От продажи родины и агентурной подработки на ЦРУ до участия в наркотрафике и распространении афганского героина на московских улицах.

– Да уж, прославился на старости лет.

– С такой славой вам бы куда-нибудь за бугор умотать, а не разъезжать по стране, как ни в чем не бывало.

– Организация в вас не ошиблась, молодой человек. Помимо острого ума, вы, похоже, обладаете и феноменальной памятью.

– Может, разочарую, но моя память самая что ни на есть обыкновенная. А порой бывает и ниже среднего. Значительно ниже. Некоторые моменты своей жизни до сих пор вспомнить не могу…

Этот человек вызывал противоречивые чувства. С одной стороны, я испытывал к нему уважение, с другой – меня просто бесила его чрезмерная обходительность и невозмутимость.

– Мой зять тогда еще журналистом был и как раз писал о вашей истории. Все уши прожужжал, что подставили вас, крайним сделали. Вот я и запомнил. Уж поверьте, если бы вы его знали, то тоже запомнили бы. Причем надолго.

– Мы и так о нем знаем все, что нам надо знать. Ваш зять неплохой человек, но сферу деятельности выбрал себе неподходящую.

– Почему это?

– Вы же только что сами говорили о том, какие СМИ лживые и подлые…

– Да, но, как и везде, там тоже есть нормальные люди.

– Нет, только не там. Журналисты освещают и подают события так, как скажет им их хозяин. Или позволит. Чтобы удержаться на своих местах, получать хорошие деньги и становиться знаменитыми, они должны уметь изворачиваться, бессовестно врать и втаптывать в грязь тех, на кого укажет палец хозяина.

– Не соглашусь. Кирилл же не такой, а главным редактором все-таки стал.

– Если порядочного человека ставят на такой пост, значит, он не такой уж и порядочный. Либо же его просто используют для каких-то грязных целей. – Полковник протянул мне правую руку и разжал кулак. На ладони лежали две конфеты. – Карамельку будете?

– Нет. Какие еще грязные цели? О чем вы?

Он отдал конфеты Инге, а та поделилась с водителем.

– Ну, мало ли. Может, из него «сакральную жертву» хотят сделать или…

– Да что вы такое несете?! На его счету десятки громких расследований о нечистых на руку политиках и управленцах различных предприятий, как государственных, так и частных. Знаете, сколько раз ему угрожали?

– Все это лишь подтверждает, что вашего друга нагло используют. Его руками устраняют тех, кого по тем или иным причинам необходимо устранить. Но служит он, по сути, таким же нечистым на руку управленцам, политикам и прочим прихлебателям. Рано или поздно от него избавятся, а вот как и какая из сторон – покажет время. Так что я бы на вашем месте задумался: почему вдруг его поставили на эту должность? А может, и попытался бы открыть ему глаза на происходящее.

– Думаю, вы ошибаетесь.

– Ваше право.

– Лучше расскажите, как вы в ту историю вляпались.

– Не стоит принимать на веру весь тот гипнотический мусор, который вываливают вам с голубых экранов.

– А я и не принимаю. Я же уже сказал, что мы с Кириллом уверены в вашей невиновности. Вас подставили.

Инга захихикала, но ладонь шефа, похлопавшая ее по плечу, приказала снова затихнуть.

– И вы, и ваш уважаемый друг не совсем правы.

– То есть? – подозрительно спросил я. – Оружейный склад – ваших рук дело?

– Естественно. С одним лишь уточнением: объемы экспроприированного арсенала в разы превышали те, которые обнародовали СМИ.

– Что?! И ты так просто об этом говоришь, шкура?! Будто не оружие на военном складе умыкнул, а мешок капусты в колхозе! Экспроприировали они, видите ли! Ишь ты, какое словцо удобное подобрал, прямо не подкопаешься!

Поймав на себе злобный взгляд бестии, я понял, что перестарался. А направленный мне в пах дамский револьверчик только подтвердил домыслы.

Инга скривила рот и сквозь зубы прошипела:

– Еще слово – и я отстрелю твои дегенеративные яйца.

– Свои отстрели, – бросил я, но колени свел, взгромоздив на них кейс.

– Инга! Спрячь эту зубочистку и успокойся, наконец! Я пока еще в состоянии сам за себя постоять!

– Да как он смеет… – промямлила она.

– Парень многого не знает, и такая реакция говорит только о его порядочности. Вот если бы он отреагировал спокойно, то тогда бы и следовало бить тревогу. – Угомонив ее, Полковник переключился на меня: – Постарайтесь понять невежество моей подопечной. То, в каких условиях мы работаем, неслабо расшатывает нервы.

– Ладно, я тоже слегка погорячился. Но объясните, зачем вы это сделали?

– Надеюсь, вы поймете меня правильно, молодой человек. У вас еще вся жизнь впереди, а моя уже на закате. Тридцать пять лет я отдал армии. Побывал во многих адских местечках, о большинстве из которых вы даже не слышали. Семьи у меня так и не сложилось. Жены нет, детей нет. Но если обратить время вспять, я все равно ничего бы не поменял. Догадываетесь почему? – Позволив мне лишь рот открыть, он продолжил: – Конечно, догадываетесь. Армия – мое призвание. Моя страсть. И моя жизнь. Я патриот до мозга костей и в любой момент готов умереть за свою страну. А теперь подумайте и ответьте мне: разве может такой человек, как я, предать свою родину? Обогатиться за счет нее?

– Маловероятно. Нет.

– То-то и оно, что только ради нашей страны мне и пришлось посягнуть на государственное имущество. Не с лопатами же и вилами бойцам молотовским на врага кидаться? Их нужно было снарядить достойно, вот я и вызвался.

– Какого такого врага? Каких таких бойцов? Вы что, гражданскую войну развязать собираетесь?

– Если потребуется.

– Вы, наверное, шутите?

– Ах да… вы же еще не в курсе, в какой мрак погрузился наш мир.

– И в какой же? – через силу ухмыльнулся я.

– Если наш предводитель посчитает нужным, то обязательно вас в это посвятит. Я же таковыми полномочиями не располагаю, посему не обессудьте – ничего говорить не стану. Всему свое время, молодой человек. Всему свое время.

– Другого ответа я и не ждал.

– Таковы правила.

– Ладно, подожду, ведь мы же сейчас к нему и направляемся?

Кивнув, тот запустил руку в карман чехла сиденья напротив. Вещица, которую он оттуда извлек, ввела меня в легкое недоумение. Ею оказалась портативная игровая консоль нового образца, разработанная совместными усилиями ученых из русской и японской промышленных корпораций, являющихся крупнейшими в мире производителями высокотехнологичных компонентов, бытовой техники и телекоммуникационного оборудования. За последние несколько месяцев они настолько превознесли и разрекламировали свое детище, что по важности теперь оно не уступало абсолютно ничему. Ни бессмысленным войнам, ни голодающим африканским детям, ни поискам лекарств от рака, ни даже полетам в космос.

Зомбирующая пропаганда прошла на ура.

Как глаголет статистика: каждый пятый ребенок в России, начиная еще с дошкольного возраста, либо уже обладает новым многофункциональным игровым устройством, либо, заручившись родительским обещанием, ожидает заполучить его в ближайшее время. Но наряду с детьми – навалом и взрослых, попавших под влияние рекламы. И, похоже, Полковник был одним из таких. На кого, на кого, но на него уж точно никогда бы не подумал. Странный он, однако. В материальном мире в войнушки не наигрался, теперь за виртуальный взялся.

Уставившись в семидюймовый экран, он выбрал какую-то игру и принялся вовсю клацать кнопками. Меня для него будто и не существовало больше. Списав все на его нелегкую жизнь и подкрадывающуюся старость, я решил оставить недовольство при себе.

– Долго нам еще ехать? – зевая и потягиваясь, спросил я.

Полковник промолчал.

– А ты сам-то как думаешь, сколько еще до Москвы тянуться? – не оборачиваясь, проворчала Инга.

– Как до Москвы? У меня же машина в Ярославле осталась и…

– Ой, да не ной, за нами она едет.

– Не проще ли было со мной в Москве и связаться?

– Значит, не проще! Твои вопросы все тупее и тупее. Какой следующий будет?

– Коробка, в которую ты мой мобильник запихнула, глушит его сигнал?

– До такого бы и ребенок додумался. Так что тебе не удалось пока.

– Что?

– Переубедить меня, что ты не валенок.

– Довольно разговоров! Вам обоим не помешало бы подремать, – продолжая отстреливать чудищ, вмешался Полковник. Инга хотела что-то возразить, но он не позволил: – Я сказал – баиньки, девочка моя. Ба-инь-ки…

Чуть опустив спинку сиденья, «девочка» пару минут ерзала на нем, стараясь умоститься удобнее, а затем наконец затихла. Но ненадолго. Не дольше, чем умащивалась. На раз, заглушая все звуки в салоне, она захрапела так, будто ее одновременно душат, режут и насилуют. Девочка стонала, кряхтела, причмокивала, посвистывала и похрюкивала.

Мое терпение раздулось до критических размеров и вот-вот должно было лопнуть. Сжав кулаки и скривив рот, я сдавил зубы с такой силой, что в них почувствовалась боль. Это помогло отвлечься, но только на мгновение. Чтобы спасти оставшиеся нервные клетки от неминуемой гибели, мой мозг выдал три возможных выхода из сложившейся ситуации.

Первый я отклонил сразу же. Выпрыгивать из машины на ходу – опасно и неразумно. Второй показался чересчур кровожадным: вцепиться в красные пряди и, содрав скальп, заставить бестию умолкнуть навечно. К тому же и вцепляться-то особо было не во что.

А вот третий не вызвал ни малейших сомнений. Проверенный временем и нехитро названный «Убить тигра», он откопался среди воспоминаний об армейских буднях. Тигром являлся храпящий солдат, а оружием – подушка, которую с силой обрушивал на тигриную голову один из сослуживцев. Подушки у меня сейчас не было, зато имелся кейс. Им-то я и решил несильно тюкнуть по красноволосому темечку, а потом будь что будет.

Внутреннему голосу затея пришлась по вкусу: «Вот это поворот! Вот это, я понимаю, стержень! Вот это мужик! Не ожидал от тебя, хозяин, ну вот никак не ожидал! Только смотри не сдрейфь теперь! И убей тигра! Убей тигра! Убей тигра!..»

Возможно, я бы так и сделал, но водитель предложил более гуманный и благоразумный выход. Не отвлекаясь от дороги, он достал из бардачка пластиковый футляр с берушами и протянул Полковнику. Тот поставил игру на паузу, вынул пару затычек и передал футляр мне. В нем оставалась еще пара.

Прикоснувшись к плечу водителя, я сочувствующе поинтересовался:

– А как же ты, брат?

– За меня не волнуйся, я привыкший. Как-никак уже три года вместе мотаемся. Так что пользуйся на здоровье, а я обойдусь, – жизнерадостно ответил он и включил радио.

Отстегнув наручники, я поставил кейс между ног, воткнул затычки, опустил голову на подголовник и закрыл глаза.


Меня разбудила чья-то рука, потормошившая за плечо. Я зашевелился и одновременно с зажегшимся в салоне светом разомкнул веки.

– Матерь Божья! – вскрикнул я, содрогнувшись. Но, распознав в демоническом лике недовольную физиономию Инги, вновь обрел самообладание.

Стоило мне освободить уши от затычек, как в них ворвался ее мужеподобный голос:

– Нет, всего лишь я, индюшара нахохленный!

– Ясно.

– Минут десять тебя будили, спящая красавица, но тебе хоть бы хны!

– Ничего страшного, с каждым бывает.

Я взглянул на часы в магнитоле и мысленно воскликнул: «Ого, вот это подремал!» Три с четвертью часа пролетели как один миг, без малейшего намека на сновидения. После психотерапевтических сеансов сны вообще стали для меня большой редкостью, и я был несказанно этому рад.

– Здесь не твои королевские покои, принцесса, и я тебе не служанка! В следующий раз буду хлестать по щекам!

– Да что ты ко мне привязалась-то?

– Когда я увидела твою слащавую рожу в каком-то глянцевом журнальчике, Брэд Питт недоделанный, так сразу и поняла, что из кукарекающих ты! Не в операциях «Молота» тебе надо учавствовать, а в гей-парадах задом своим тощим крутить!

Полковник стукнул ладонью по спинке ее сиденья:

– Инга, ты в своем уме?! Думай, что несешь!

Ей было не до него и уж тем более не до раскаяния. Инга упивалась своей значимостью, безнаказанностью и красноречием. Окинув меня надменным взглядом, она расплылась в ехидной улыбке.

Я промолчал, понимая, что какие-либо словесные аргументы в сложившейся ситуации абсолютно бесполезны. В мои принципы не входило избиение женщин, но сегодня особый случай, просто вопиющий, да и женского в ней не намного больше, чем мужского.

Левой рукой я схватил ее за грудки и, потянув на себя, вполсилы ударил основанием правой ладони в нос, хотя целился в лоб. Если бы Инга не запрокинула голову в неподходящий момент, то вполне могла бы отделаться лишь легким испугом. Нет, я не думаю, что кости и хрящи серьезно пострадали, но кровь из ноздрей все-таки хлынула. Я резко отпустил ее, смятенно ожидая истошного бабского вопля. И тот последовал без промедлений.

Прикрыв лицо руками, она взвыла так, что от испуга водитель вильнул на встречную полосу и едва не столкнулся с фурой.

Полковник оставался хладнокровным. Похоже, он и впрямь не сомневался в парнишке, а что касается его отношения к хамскому поведению Инги, то оно отчетливо читалось во взгляде. Девочкины капризы надоели ему не меньше, чем мне, поэтому воспитание с применением силы его ничуть не огорчило. Он достал из верхнего кармана пиджака платок и, протянув ей, прохрипел:

– На-ка, вытрись, а потом приложи к носу.

– Он меня… Он меня… Я…

– Так, сядь нормально и голову закинь, чтобы кровь не сочилась.

– Но он…

– Все, хватит тут мокроту разводить. Сама виновата. И теперь вот расплачиваешься за язычок свой длинный. Разве можно так с мужчиной разговаривать?

Инга отвернулась и притихла, лишь изредка издавая еле слышные всхлипывания.

– Мы уже скоро прибудем на место, а это значит, Никита Евгеньевич, что вам придется выполнить еще одну обязательную процедуру. – Полковник кивнул в сторону багажной полки, на которой лежал кусок черной ткани. – Завяжите этим глаза. Случиться может всякое, и чем меньше вы будете знать о местонахождении нашего штаба, тем лучше. Все только в целях безопасности.

– Я и так не имею никакого понятия, где мы сейчас находимся.

– Осторожность никогда не бывает лишней. Да, и кейс… лучше ему пока побыть у меня, в целости и сохранности.

– Так и знал, что все это время вы меня на бабки разводили!

На его лице отобразилось недоумение.

– Зря вы так подумали.

– Ха-ха-ха! Да забирайте уже! С вами и шутить-то неинтересно.

Недоумение сменилось безразличием. Как только в его руки попал кейс, он снова покосился на багажную полку:

– Прошу вас, это ненадолго.

– Ладно, как скажете.

– Спасибо.

Взяв повязку, я посмотрел в окно на мелькающие фонарные столбы, многоэтажные дома, рекламные вывески и витрины магазинов, мерцающие разноцветными огоньками. Местность не была мне знакома. А если бы и была, то что? Нет, Полковник определенно прав: незачем мне знать их координаты. Я ведь приближенный Шакалова и в любой момент могу быть рассекречен и сцапан. И что потом? Допрос с пристрастием и чистосердечное признание бравого молотовца Богданцева? Именно так, и никак иначе.

Кому, как не мне, знать об их методах убеждения и выявления правды. На собственной шкуре ощутил, причем применялись они не на полную силу и даже не наполовину, где-то на четвертинку четвертиночки. А если четвертинка удвоится, утроится или учетверится? Да я, и любой на моем месте, им все как на духу выложу и об организации, и о себе, и о близких мне людях. Обо всем, о чем только спросят.

Ох, полетят тогда молотовские головы с плеч долой, не успев опомниться, а дилетантская шпионская группировка навсегда прекратит свое существование. И все по вине одного непутевого рекрута, начхавшего на элементарные правила? Не дождетесь!

Глаза я завязал на совесть: потуже, без всяких щелей и просветов.

– А ненадолго – это сколько?

– Не более четверти часа.

Глава 8

Исповедь предводителя

Машина наконец-то остановилась. Получив указание от Полковника: стать моим поводырем, водитель открыл дверь – будто бы я сам не мог – и, взяв меня за локоть и придержав голову, помог выбраться. На улице пахло дождем и дул свежий ветер. Я вдохнул полной грудью, покрутил головой, размяв шею, и положил ладонь водителю на плечо.

– Пойдем? – спросил он.

– Как хоть зовут тебя? А то от Полковника только и слышно, что сынок да дружочек.

– Стас.

– Что ж, веди меня, Стас, к предводителю вашенскому. Тьфу ты, нашенскому!

Он двинулся вперед, а я поплелся следом, спотыкаясь на каждой кочке. Сделав около полусотни шагов, мы вошли в помещение и спустились по лестнице, с которой мои ноги справились довольно легко, почти без эксцессов. Лишь на последней ступеньке чуток оступился. Ступенек я насчитал двенадцать.

Мне не был понятен смысл дальнейшей конспирации, но возражать я не стал, молча топая за своим поводырем. Со всех сторон начали доноситься голоса, как женские, так и мужские. Они что-то или кого-то с задором обсуждали. Посмеивались.

– Свежачок, – произнес мягкий мужской голос.

– Ага, еще один впечатлительный обыватель, поверивший в свою избранность, – добавил голос погрубее.

Теперь стало ясно, кого именно они обсуждают, но мужские голоса быстро заглушили женские. А те уже взялись за мою персону как следует, перебивая друг друга и одаривая смешками каждую новую фразу:

– Как зовут тебя, сокол мой?

– Ох, и зеленый еще, молоденький…

– Просись к нам, новенький, не пожалеешь. У нас тут как…

– Бабоньки, а фигурка-то у него просто объедение! Занимайте очередь, я первая! Я первая!

– Губу раскатала, так он прям и позарился на твои кости! Первой буду я, так что пока выкуси, малолетка необъезженная! Мальчику нужна женщина зрелая, опытная и с аппетитными формами!

– Продолжайте трепать языком и облизываться, дуры, а я, в отличие от вас, на святое посягну немедля! Меньше слов, больше дела!.. – откликнулась уже шестая по счету.

Их что здесь – целый батальон?

Она не шутила. Ее рука скользнула по моему паху и, резко переметнувшись на ягодицы, хлопнула по ним. На мгновение наступила тишина.

Представляю, что сделала бы Натали, увидев такое. Как минимум, отгрызла бы «шестой» кисть, а как максимум – голову. Куда меня, черт побери, привезли?! В публичный дом, что ли, да еще и в самый помойный?!

– Ну и как там у него все устроено, мерзавка, хвастайся? – пробасила пятая, возродив гул и хихиканье.

– А нечем особо хвастаться. Агрегат у парня самый что ни на есть обычный.

– Ой, да тебе какой ни дай – все мало!

Скромное хихиканье переросло в беспардонный хохот.

– Молчать! Я сказал: молчать! – заорал Полковник. Задержавшись на улице, он докладывал по телефону о нашем прибытии и вряд ли слышал и видел все, что здесь происходило. Но ему сполна хватило и последних эпизодов, чтобы сорвать с себя маску невозмутимости и напомнить окружающим, кто в доме хозяин. Вспомнили они быстро и еще быстрее замолчали. У них вдруг появилась куча работы. Теперь слышны были только шустрые шажки, шуршание бумаги и клацанье клавиш клавиатур. – Совсем уже распоясались, бездельники! Весело вам, да?! Только чему вы радуетесь, бабы базарные? Чему? Сколько невинных жизней вы сегодня спасли? А скольких злодеев наказали?

– Идем-идем, не останавливайся, – сказал мне Стас. – Полковник научит их, как вести себя с гостями. И работать тоже научит.

Пройдя еще метров сорок и отворив четыре двери, мы оказались в нужной комнате. Стас резко высвободил плечо из-под моей кисти, велел оставаться на месте, а сам обратно протопал к выходу.

Дверь за моей спиной негромко хлопнула.

– Ты можешь уже снять повязку, Никита, – прозвучал мужской голос. Его тембр был мягким, спокойным, уверенным и располагающим к себе с первых же нот, но не из-за этого мое сердце сразу сжалось, а потом забилось как бешеное. В его голосе я уловил нечто родное, знакомое, давно забытое. Когда-то заживо похороненное в глубинах моего мозга, оно не умерло, оно дожидалось своего часа и вот, наконец, дождалось. Боясь разочароваться в неверности выводов, я медленно стянул повязку. – Ну, здравствуй, сынок. Здравствуй, Никитушка.

Я не разочаровался. Ничто не смогло помешать мне узнать этого человека. Ни ушедшие годы, добавившие седин и мужественности, ни искусственный глаз и изуродованная правая половина лица, испещренная шрамами и пятнами после ожогов, ни длинный чуб, безуспешно прикрывающий увечье. Это тот самый человек, которого я видел четырнадцать лет назад в родительском доме, правда, под гипнозом и только один раз. Хотя теперь, когда я услышал его голос и увидел вживую, у меня появилось чувство, что наш дом он посещал неоднократно.

Он тот самый человек, которого я уже три месяца считал мертвым и похороненным на Медведковском кладбище. Кирилл тогда быстро навел о нем справки. Оказалось, что он, его молодая жена и семилетняя дочь по трагической случайности погибли в автокатастрофе. Якобы не справившись с управлением, он съехал в кювет. Машина несколько раз перевернулась, а затем взорвалась. Все произошло за городом в каком-то захолустье, без единого свидетеля. А теперь, сидя на краю письменного стола, сложив руки на груди и пытаясь улыбаться, на меня смотрел он, тот самый «мертвец», легендарный журналист, поборник прав потрошинцев и хороший друг моего отца – Максим Громов.

Я что, сплю? Или снова нахожусь в гипнотическом трансе? Да не похоже, вроде как реально все. Но если и нет, то мне все равно нравится происходящее, и я не прочь поучаствовать. Я не хочу просыпаться. Я еще не готов к пробуждению.

В комнате нас было только двое. Понятия не имею, куда подевался Полковник со своей драгоценной девчушкой, по каким таким важным делам умчался водитель-ас и чем вообще занимаются все остальные сотрудники, включая сексуально озабоченных, и, честно признаться, мне было абсолютно на это наплевать. Сейчас меня интересовали вопросы куда более актуальные.

– Вы же… Максим Громов, верно?

– Молодец, узнал.

– Но как?.. Вы здесь, вы живы… еще и руководите этим наивным сбродом.

– Поверь, когда я узнал, что сын моего погибшего друга жив, у меня случился не меньший шок. Вот уж поистине пути господни неисповедимы. Ты прошел через ад, но остался человеком и взял от отца только самое лучшее. Будь уверен, он бы тобой гордился. Ты стал настоящим мужчиной, Никита. А твое вступление в наши ряды я, без сомнения, считаю знаком свыше, переломным моментом в борьбе, предзнаменованием нашей будущей победы.

Теперь я понял, откуда берутся все те пафосные изречения молотовских адептов, но если прежде они меня забавляли, то сейчас уже как-то не очень. Из уст лидера хотелось слышать дельные и не лишенные здравого смысла высказывания. Но кого здесь волнуют хотения желторотого салаги?

Я осмотрелся. Как для апартаментов шефа все выглядело довольно скромно, безвкусно и тоскливо. На окрашенном в бледно-желтый цвет потолке висели два шарообразных плафона. Один из них не светил и размещался ближе к двери, второй – к стене напротив, и он светил, но все равно тускловато.

Стена напротив почему-то была такого же цвета, как и потолок. На ней крепился прямоугольный стенд с фотографиями, газетными вырезками и самоклеющимися бумажками для заметок, исписанными вдоль и поперек маркерами разных цветов. Стенд занимал большую часть стены, не доставая длинными краями до потолка и пола около полуметра. Между ним и громоздким письменным столом темно-коричневого цвета стояло офисное кресло, обтянутое черной кожей.

Стена с левой стороны подпиралась алюминиевым полочным стеллажом, заставленным в два ряда книгами, а с правой – стареньким диваном, компенсирующим свой облезлый вид внушительными размерами. Над ним висели три фотографии в деревянных рамках под стеклом, и на каждой из них Громов был запечатлен со своей женой и дочерью. Они прижимались друг к другу, искренне улыбались, казались счастливыми и жизнерадостными.

– Я хочу знать все.

– И ты узнаешь, Никита. Все узнаешь.

– Для начала расскажите о себе.

– О себе?

– Да. Возможно, это не совсем корректный вопрос, и вам, наверное, тяжело об этом вспоминать, но та автокатастрофа… – Я машинально посмотрел на изуродованную часть лица. – Она ведь не была случайностью?

– Не была.

– И вы единственный, кто тогда выжил?

– Не знаю.

– Как это?

Демонстрируя ладонь, Громов повел рукой в сторону дивана. Я присел.

– То, во что мне предстоит тебя посвятить, выходит далеко за грани понимания обыкновенного обывателя. Коими и мы когда-то являлись. Людям изо дня в день вешают лапшу на уши, где бы они ни находились и чем бы ни занимались, но тотальное оболванивание ведется не только с помощью средств массовой информации, как считают некоторые. Нет, нужно смотреть шире и копать глубже. Намного глубже. Намного.

Задержав взгляд на одной из семейных фотографий, он произнес что-то невнятное, а потом и вовсе замолчал, предавшись размышлениям.

– Это все понятно, но…

– Чему на самом деле учат в школах и в вузах? Кого они лепят из наших детей? А кого вылепили из нас? И чему могут научить такие родители, которые сами всю свою сознательную жизнь, начиная с яслей, поддавались промывке мозгов? Вот над чем стоит задуматься в первую очередь. Вот куда надо смотреть и где надо копать.

– Вы против нашего образования?

– Нашего, вашего – какая разница? Кругом все едино. Да и дело не в образовании как таковом.

– Ладно, я догадываюсь, куда вы клоните, но какое это имеет…

– Вряд ли. Если у тебя и есть какое-то представление, то очень размытое и частично кем-то навязанное.

– Вы босс, вам виднее, – раздраженно пробурчал я.

– В твоем незнании нет ничего зазорного. Я был таким же. Все выстроено так, чтобы превратить нас в бездумных подконтрольных роботов и скрыть истину.

Перегнувшись через стол, он дотянулся пальцами до спинки кресла. Колесики не подвели. От легкого надавливания, кресло сдвинулось с места, обогнуло стол и остановилось в полуметре от моих коленей. Вразвалочку проследовав к нему, Громов наступил мне на ногу. Я тихо прокряхтел и отодвинулся ближе к спинке дивана, а он виновато улыбнулся, пожал плечами и, опираясь руками о подлокотники, медленно погрузил свое тело в кресло, производя своеобразные звуки.

Кожаная обивка подвела? Или босс не стал препятствовать естественным процессам организма? А может, развратные сотрудники подшутили, подсунув ему «подушку-пердушку»? Да кто ж теперь признается-то?!

Закинув ногу на ногу, он пригладил чуб, достающий до кончика носа, и, отчасти прикрыв им искусственный глаз, уставился на меня здоровым. Мое недовольство набирало обороты.

– Не томите, какую такую истину?

– Миром правят далеко не те, кого мы привыкли считать таковыми.

– А, ясно… только для меня это уже давно не тайна.

– Многие так считают, продолжая оставаться в неведении.

– Намекаете, что и я в неведении? Но разве мы сейчас не об одних и тех же правителях говорим?

– Уверен, что нет.

– Может, вы просто не знаете, что знаю я? И когда узнаете, то поменяете свое мнение?

– Понял, надо дать тебе выговориться. Так о чем будешь рассказывать? О мировой закулисе? О Бильдербергском клубе? О Комитете трехсот? Или о Вавилонском братстве?

– Ну да, обо всем этом и собирался. Кем они там в действительности являются? Масонами, иллюминатами или рептилоидами с аннунаками, а может, просто состарившимися мультимиллиардерами, которые бесятся с жиру и не знают, чем бы им уже заняться? Они, видите ли, так забавляются, когда строят козни целым нациям, рвут на куски мир и организовывают войны. Пока ни в чем не повинные люди умываются кровавыми слезами, те приумножают свои состояния. Ну как, далек я от понимания?

– Вижу, тема о мировом правительстве тебя не оставила равнодушным. И да, какая-то мизерная доля правды в этом есть, но в основе своей все то, что доступно общественности и, соответственно, тебе, состряпано с одной-единственной целью.

– Да и с какой же?

– Увести внимание обывателей не туда.

– Даже так?

– Неужели ты думаешь, что самые богатые и влиятельные персоны на нашей планете позволили бы всяким проходимцам соваться в их дела? Раскрывать их тайный заговор и обнародовать секреты, которые каким-то волшебным образом стали известны этим самым проходимцам? Чуешь подвох?

– Дезинформация?

– Она самая. Хотя в ее нескончаемых потоках, обрушенных на затуманенные головы, проскакивают и правдивые факты.

– И как научиться их распознавать?

– Ничему не надо будет учиться, если знать, откуда произрастает корень всех зол. Все и так станет прозрачным, понятным и очевидным.

– Да вы издеваетесь, – ухмыльнувшись, мягко произнес я. Во всяком случае, попытался. – Я, конечно, вас уважаю и все такое, но вы можете нормальным языком изъясняться?

– Извини, увлекся. Высшее филологическое сказывается. – В его голосе улавливались нотки высокомерия и гордости, но уж точно не сожаления. Приложив ладонь к груди, он добавил в том же тоне: – Все, никаких больше хождений вокруг да около.

Да говори уже, черт возьми!

– Чудно, – промямлил я.

– Но для того, чтобы ты понял, откуда что произрастает, я сначала расскажу тебе о пережитом мною… моем горе… о моем жутком кошмаре наяву, а после и о событиях в Потрошино. Тем более что одно с другим тесно переплетается.

– Я это знал. То есть догадывался.

По выражению его лица я понял, что ему нет никакого дела до моих догадок. Посмотрев на семейные фотографии, он вздохнул, вытер покатившуюся слезу и сдавленно заговорил:

– Уже почти девять лет прошло, но тот злополучный вечер я помню так, будто он был вчера. Я сидел за рулем, моя жена Людмила рядом, на переднем сиденье, а дочь Карина на заднем. Мы к родителям жены направлялись, за город. Думали погостить денек-другой, подышать свежим воздухом, рыбку половить. У меня что тесть, что теща – люди золотые были. Очень добрые.

– Были?

– Да, бедные старики так и не пережили горя. В первый же год после случившегося полегли один за другим.

– Ясно. Так что же там произошло?

– Мы уже около получаса неслись по шоссе, и тут, будто под стать последующим событиям, небо затянуло черными тучами. Оно в мгновение ока превратилось из ясного и дружелюбного в нечто зловещее и ничего хорошего не сулящее. Оглушающие раскаты грома, сопровождаемые электрическими разрядами, зарядили почти без остановки. Я включил радио. Ведущие трубили о приближающейся буре с грозами и обложными ливнями, хотя буквально еще два-три часа назад они ни о чем подобном даже и не заикались. Да и не стали бы мы никуда ехать, если бы хоть что-нибудь предвещало такие скверные перемены в погоде.

– Так, а…

– Но менять планы было уже поздно. До места прибытия оставалось каких-то тридцать километров. И, чтобы быстрее туда добраться, я свернул на проселочную дорогу. Однако часто ошибающийся Гидрометцентр в этот раз оказался прав, и мою «Волгу», работающую на пределе своих возможностей, накрыло дождем, хлынувшим как из ведра. Да что там из ведра, как из корыта. – Напряжение в его голосе понемногу нарастало. – Грозовые облака, заслонившие луну со звездами и извергающие из себя тонны пресной воды, создали такой мрак вокруг, что автомобильные фары не пробивали дальше десяти метров. И тут внезапно! – воскликнул он, вынуждая меня вздрогнуть. – В воздушном пространстве… Прорывая тьму… С немыслимой скоростью пронесся шар, мерцающий ярким белым светом! Появившись спереди, он промелькнул над нами, чуть не снося крышу моей развалюхи!

Светящийся шар? Он что, серьезно? А может, это традиционный розыгрыш по-молотовски? Или своеобразный тест на мою профессиональную пригодность и смышленость? Да нет, вряд ли. Такие эмоции не каждый актер сыграет. К тому же какой нормальный человек станет приплетать к подобному фарсу свою жену и дочку?

– Пожалуйста, не волнуйтесь так, ладно? А то мне как-то не по себе становится.

Кивнув, Громов опустил взгляд и несколько секунд помолчал.

– Растерявшись, я изо всех сил надавил на тормоз и, резко провернув руль, съехал на обочину. На размокшей земле машина перестала меня слушаться и прямиком понеслась в дерево. Столкновения можно было избежать только благодаря вмешательству каких-то высших сил, но в этот день они не были к нам благосклонны. Помню, как кричали мои девчонки, а потом… я ударился головой о руль и потерял сознание.

Вновь последовало молчание. Его рот скривился, а веки уцелевшего глаза несколько раз моргнули, вытеснив еще одну слезу. В этот раз молчание затянулось, и я осмелился его нарушить:

– И что было дальше?

– Думаю, в таком состоянии я находился недолго. В чувства меня привела жена. Она тормошила меня за плечо и выкрикивала мое имя. С трудом открыв глаза, я посмотрел на нее и ужаснулся. Почти все ее лицо было в крови. Но она держалась молодцом и первым делом справилась о моем здоровье, которое в тот момент меня волновало меньше всего. И наверное, Люда это поняла. Потому как переключилась на себя и стала уверять, что с ней все в порядке, а столько крови – из-за нескольких несерьезных царапин. Пока она это говорила, я обернулся назад и увидел, что дочь цела и невредима. Я вздохнул с облегчением, но… кто мог знать тогда, что кошмар только начинался?

– Значит, они выжили?

– Я же уже сказал, что не знаю.

– Да, но…

– С минуту покружив, летающий объект опустился ниже и завис в воздухе, метрах в двадцати над землей. Я попробовал завести двигатель, и тот с горем пополам завелся. С третьего раза, но завелся.

– А далеко он от вас был? Этот шар.

– Да метров сто, не меньше. Только нас это не спасло. Я не успел и с места тронуться, как он уже висел над нами. И мало того, что из-за яркого белого света, исходившего из шара, ничего не было видно вокруг, так еще и машина заглохла. Щурясь от этого слепящего света, я снова попытался завести двигатель, но все мои попытки пошли насмарку.

– Наверное, из-за шара?

– Несомненно, из-за него. – Громов расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, глубоко вздохнул и, окинув фотографии печальным взглядом, проникновенно посмотрел на меня. – Мне никогда не было так страшно. Никогда до и никогда после. Но боялся я не за себя, понимаешь?

– Конечно.

– Нам ничего больше не оставалось, как выбираться из машины и нестись сломя голову от этого кошмара. Как можно быстрее и как можно дальше. Я сказал Каринке перелезть ко мне и, взяв ее на руки, взглянул на жену. Она всегда смышленая была, куда умнее и сообразительнее меня, поэтому поняла все без слов. Я кивнул, и мы дернули дверные ручки, но оглушающий визжащий звук не позволил нам вылезти из машины.

– Что еще за звук?

– Писк, свист, скрежет. Он возник внезапно, резко, и сила его децибел вызвала просто невыносимую боль в висках. Казалось, еще немного – и голова взорвется. А теперь представь, Никита… Всего лишь на мгновение представь, что вынесли мои девочки. И ладно мы с женой – люди взрослые, но ребенок?

– Да, это ужасно, – промямлил я, изобразив на лице сочувствие.

– Звук быстро прекратился, но вслед за ним произошло кое-что… не менее жуткое. Наши тела парализовало, причем в каком положении они находились, в таком и остались. Мы словно застыли. Одна моя рука продолжала удерживать Каринку, а вторая – дверную ручку. Но я их абсолютно не чувствовал. Я не мог даже губами пошевелить, хотя все еще продолжал нормально соображать и видеть. Правда, недолго. Прощаясь со своим сознанием, мы один за другим начали проваливаться в кромешную тьму. Первой была дочь. Перед тем как закрылись веки, ее глаза застыли, помутнели, стали какими-то безжизненными. Потом жена, ну и напоследок я, ваш покорный слуга. Только на меня, вероятно, их психотронное оружие подействовало слабовато, потому как приходить в себя я начал раньше запланированного времени.

– Их? – насупился я.

– Кто-то же должен был управлять этим шаром, верно?

– И вы знаете, кто?

– Отчасти.

– Это как?

– Я непременно все о них выясню. И, надеюсь, ты мне в этом поможешь.

– Да не вопрос, только…

– Никогда не забуду ту леденящую дрожь, которая охватила меня, когда я очнулся и понял, что моих девчонок уже нет в машине. Голова раскалывалась от чудовищной боли, а глаза жгло так, будто в них песка насыпали. Но стоило мне потереть их с усилием и помассировать виски, как боль прошла. Я осмотрелся, хотя перед глазами все немного расплывалось. Свет, излучаемый объектом, уже казался не таким ярким, но разглядеть что-то вне машины все еще было нельзя. Тогда-то я и вспомнил о пистолете в бардачке.

– Пневматический, газовый?

– Нет.

– Травмат, что ли?

Он помотал головой.

– Огнестрел? – удивленно спросил я.

– Ну да.

– Да еще и в бардачке? А что, господа гаишники уже и тогда вам были не указ?

– Моя бурная журналистская деятельность была сопряжена с немалым риском для жизни, причем не только моей, как ты понимаешь. Лучше уж несущественные проблемы с полицией, чем неспособность защитить себя и свою семью. Из двух зол всегда выбирают меньшее.

– Так-то оно так, но вы вообще в курсе, что полагается за незаконное ношение и хранение? Я бы не сказал, что это несущественно.

Улыбнувшись, Громов помахал перед моим носом указательным пальцем и проследовал к столу. По его поведению я сделал вывод, что меня ждет какой-то сюрприз. И не ошибся. Порывшись в верхнем ящике стола, он извлек оттуда кобуру и протянул мне.

– Ее мне дал твой отец, вместе с тем пистолетом, естественно. Теперь она по праву твоя.

– Мой отец? – Взяв бережно, будто она была сделана из старинного хрусталя, я неторопливо покрутил ее в руках. Черная, кожаная, поясная. Ничего особенного, но для меня – большая ценность.

– Да. Это все, что от него осталось.

– Но откуда у него…

– Когда перейдем к Потрошино, я все тебе расскажу. А пока давай вернемся к тем событиям.

Вновь усевшись напротив, он продолжил:

– Ноги почему-то отказывались меня слушаться. Открыв дверь, я практически вывалился наружу и в белом свете разглядел три силуэта, которые стремительно ко мне приближались. Они были под три метра ростом и издавали непонятные звуки. Теперь-то я знаю, что эти твари так общаются.

– Три метра?

– Может, даже больше.

– Ничего себе.

– Они меня обступили, но страха не было. Меня волновало только одно: где мои девочки и что с ними? Об этом я зачем-то и спросил пришельцев. Много раз спросил, да так, что чуть голос не сорвал. Мне ответили. Все трое. Только я ни единого слова не понял. А потом одна из этих долговязых тварей схватила меня за шиворот и куда-то поволокла. Кстати, между собой мы их так и называем – долговязые.

– Оригинально, – с иронией сказал я. – Так куда она вас волокла?

– Не знаю. Запустив патрон в патронник, я поднял пистолет и два раза выстрелил. Тварь что-то провопила и рухнула на землю, а я откатился в сторону. Двое других быстро все сообразили и уже неслись ко мне. Я снова выстрелил. И снова раздался вопль. Еще одним долговязым стало меньше. Вставая, я надеялся уничтожить и третьего, но ему удалось перещеголять меня. Нет, я успел выстрелить, да только промахнулся. Он, хотя, может, и она, а там не удивлюсь, если и оно, пальнуло из своего оружия, но тоже промахнулось. Только вот, отскочив в сторону и упав, я обронил пистолет. Искать его там было бесполезно, да и некогда. Когда я поднялся, тварь уже стояла передо мной, направив мне в лицо оружие.

Сражение Громова с какими-то тварями меня увлекло настолько, что я даже не заметил, как из рук вывалилась кобура. Упав на бетонный пол, она бесцеремонно оборвала его повествование. Чтобы таких недоразумений больше не повторялось, я положил ее на диван и, виновато пожав плечами, пробубнил:

– Оружие?

– Да, очень своеобразное. Его руку обволакивал некий предмет, напоминающий змею, хвост которой уходил за плечо, а голова, представляющая собой эллипсоид с отверстием посередине, находилась на ладони. – Громов хлопнул себя по плечу, затем сжал его, потеребил и, спустившись по руке к ладони, указательным пальцем описал на ней круг. – Я стоял и смотрел в его демонические глаза. Я видел в них свою смерть, но падать ему в ноги и умолять о пощаде не собирался.

– Значит, то, что случилось с вашим лицом… это тогда?

– Да. И если бы не своевременное появление четвертого долговязого, который отвлек третьего, то вряд ли бы от моего лица вообще что-либо осталось. Третий резко обернулся на его вопль, а рука дрогнула и отклонилась. Из эллипса вырвался шарообразный фиолетовый пучок какой-то дряни и черканул меня по лицу. Но, как видишь, этого хватило с лихвой, чтобы испарить глазное яблоко и нанести ожег тяжелейшей степени. Взвыв от боли, я начал отходить назад, а там, за спиной… был овраг. Он-то меня и спас от этих тварей.

– Как?

– Упав в него, я попал в речушку, принесшую мое полуживое тело к захудалой деревеньке, в добрые руки тамошних обитателей. Наверное, и на свете бы меня уже не было, если бы не один заядлый рыбак, которому в ту ночь захотелось половить рыбки. – На лице рассказчика появилась еле заметная улыбка. – Он сперва ошарашил жену необычным уловом, а потом уговорил ее оставить меня на неопределенный срок, до полного выздоровления. Пожилая пара, прожившая всю жизнь без детей, занялась мной вплотную. Заботились как о родном. Выхаживали, кормили, поили и даже сыном называли. Благодаря им я быстро оправился и вернулся в столицу. В свою квартиру. Где уже не было нашего шотландского кота по кличке Лаврентий, пары лимонных канареек и цветов на подоконниках. Зато все зеркала были завешены. Думаю, пояснять не надо, кого хоронили и от чьих душ завешивали?

– Не надо.

– На одном из новостных сайтов я нашел статью о некоем трагическом ДТП, унесшем жизни трех членов семьи, среди которых был и ребенок. Да, речь шла обо мне, как о неопытном водителе, моей жене и дочери. Не обошлось и без фотографий с места события, причем на двух из них даже обгоревшие трупы засветились. Как видишь, кто-то пытался все замять. И я уже догадываюсь кто.

– О ком это вы?

– Ты хорошо его знаешь.

– Я?

– Да, и ненавидишь не меньше моего.

– Шакалов?!

– Он, – кивнул Громов.

– Но какое отношение эта мразь имеет к долговязым тварям, которые, возможно, родом с другой планеты? Бред какой-то!

– Хороший вопрос. У меня есть на него ответ, правда, не четкий и поначалу кажущийся ненормальным, но есть. История, которую я тебе рассказал, не случайность. Все делалось целенаправленно.

– А целью были вы?

– Именно.

– Так, погодите, дайте-ка переварить все это мракобесие. То есть вы хотите сказать, что чем-то насолили нашему общему знакомому и он в отместку натравил на вас своих братков с Марса?

– Несколько вычурно, конечно, но можно и так выразиться, – сердито ответил он.

– А вы не задумывались, что у вас может быть паранойя? Оттого и такие странные фантазии. Вы вообще уверены, что видели тех инопланетян? Вдруг привиделось? От полученных травм и пережитого горя ваш мозг вполне мог накрутить нечто подобное.

Наклонившись ко мне, Громов напряженно произнес:

– Мой мозг ничего не накручивал. Я знаю, что видел. И не только я один… видел.

– Долговязых? Их еще кто-то…

– Неужели ты думаешь, что все те люди, которые вступают в «Молот» и по собственной воле участвуют в смертельно опасных операциях, делают это из-за каких-то баек? Думаешь, их беспрекословное подчинение обусловливается непоколебимой верой в мои бредни? А те политики, щедро финансирующие нашу организацию, кстати, далеко не самые последние в стране, – настолько глупы, что не соображают, на что и зачем выделяют средства? Более того, они прикрывают организацию по всем фронтам, рискуя не только своим креслом, но и жизнью, семьей. Много ты повидал таких чиновников?

Не так давно моя жизнь перевернулась с ног на голову. Я узнал об ужасной гибели родителей и о таинственном исчезновении целой деревни. Изувер, который все это провернул, стал моим начальником, а я… и сам теперь не понимаю, кем я стал: то ли бандитом, то ли шпионом, то ли козлом отпущения для обеих организаций одновременно. Словом, мне и так было несладко, а тут еще потрясений привалило: воскрешение Громова, инопланетные твари и их сотрудничество с любимчиком московских бабушек. Прямо голова пошла кругом. Я уже и не знал, во что верить. Но так ли важно это было знать сейчас? Не проще ли пока притвориться?

– Хорошо, хорошо, я понял. И верю вам. Но хотелось бы самому увидеть этих долговязых. Может, у вас есть их фото? Или видео?

– Ох, Никитушка, еще насмотришься. Было бы на что смотреть.

– Значит, есть?

– Раз уж тебе так не терпится, тогда любуйся. Никто не запрещает. Тем более что ты давно уже мог это сделать, просто не обращал внимания. – Немного отъехав в кресле, Громов указал пальцем на стенд.

– Там? – задумчиво пробурчал я, бегая глазами по стенду.

– Ага, только отсюда ты ничего не увидишь.

Я подошел к стенду, но желаемое отыскал не сразу. Несметное количество фотографий, бумажек с какими-то записями и вырезок из газет и журналов, соединяющихся между собой нитками и стрелками разных цветов, привело меня в полную растерянность. На фотографиях часто фигурировал Шакалов, причем как со своей свитой и компаньонами-бандитами, так и с государственными деятелями, высокопоставленными полисменами, прокурорами и судьями. Ну и конечно, все с теми же пресловутыми московскими бабушками, глядящими на него так, будто ему предстояла канонизация, а не пост мэра.

Не обошли вниманием молотовские шпики и мою скромную персону, а также Кирилла, Дашку, семейство Стаховых и, разумеется, самого миловидного психотерапевта в Москве. Натали, кстати, очень даже неплохо смотрелась на этих фотографиях. А ту, где она в коротких шортах и обтягивающей футболке на утренней пробежке, я бы смело отправил на какой-нибудь престижный конкурс фотомоделей. Победить, может, и не победила бы, но без приза зрительских симпатий уж точно бы не осталась. А что, это идея. Доберусь домой, устрою ей миниконкурс красоты, только первым этапом будет «дефиле без купальника».

Непристойные помыслы развеялись вмиг, когда я увидел то, что увидел. А увидел я существо, отдаленно напоминающее человека с явно выраженными отклонениями в развитии. И, судя по физиономии, не только в физическом.

Оно имело две ноги, которые заметно короче туловища, и две длиннющие руки, не достающие до пола всего каких-то пятнадцать – двадцать сантиметров. На каждой по четыре пальца. Хотя сначала мне показалось, что на левой руке их пять или даже шесть. Путаница вышла из-за того, что тварь скрестила третий палец со вторым и первым, а второй с четвертым. Я не стал долго размышлять, зачем она это сделала, и еще разок осмотрел ее внешность.

Голова у нее была лысая, яйцевидной формы и, на мой взгляд, чересчур великовата в соотношении с остальными частями тела. Высокий морщинистый лоб, ярко выраженные скулы и раздвоенный подбородок, выступающий вперед на пять-шесть сантиметров и образующий с нижней губой прямой угол, только усугубляли общую картину.

Глаза круглые, слегка выпуклые и пугающе огромные, занимающие чуть ли не четверть лица. В них отсутствовало цветовое разделение на склеру и радужную оболочку, если здесь вообще уместны такие термины и анатомические составляющие. Попросту два зеленых глазных яблока с узкими вертикальными зрачками, как у крокодилов, только красного цвета.

Рот под стать глазам, такой же жутковатый и огромный. Вероятно, и краев бы его видно не было, если бы долговязого сфотографировали анфас. Губы тонкие, синие, четко очерченные. Нос тоже имелся, но крохотный и немного вздернутый, а вот с ушами им не повезло, вместо них малюсенькие отверстия. По шесть с каждой стороны. Четыре находились в сантиметре друг от друга и образовывали горизонтальный полумесяц, чьи края устремлены к шее, а остальные два – вертикально под полумесяцем, как под зонтом. Они – словно ручка этого зонта. Правда, правая сторона головы мне была не видна и там могло быть устроено все по-другому.

С бровями и ресницами дело обстояло еще хуже. Их просто не было. Видимо, «марсианская» матушка-природа о них и слыхом не слыхивала. Зато с цветом кожи не подкачала. У нас такой «идеальным загаром» называется.

Одет долговязый был весьма незамысловато: серебристый обтягивающий комбинезон, возможно кожаный, и ботинки на высокой подошве. Если бы не рассказ Громова, наведший меня на мысль, что это существо – инопланетная тварь, прилетевшая откуда-то из созвездия «долговязых» с целью порабощения человечества, то я бы с уверенностью заявил, что на фото запечатлен трансвестит, употребляющий лошадиные дозы гормональных препаратов.

– Ну, что там, Никита? Отыскал внеземной разум?

– Отыскать-то отыскал, но… я их себе представлял как-то иначе.

– Как и все мы. Что ты почувствовал, увидев эту тварь?

– Уж точно не страх, если вы об этом. Только отвращение.

– То же самое чувство и я к ним испытываю. Как только о них подумаю, так и испытываю. А думаю о них я постоянно.

Оторвав фотографию вместе с куском газетной вырезки, к которой та крепилась скотчем, я положил ее на стол и легонько хлопнул по ней.

– Где и когда вы так удачно подловили этого красавца? И почему он в одиночестве? Куда его друзья долговязые подевались? С ним что, никто не водится? Я бы, например, не стал.

– А срывать было обязательно? – глядя на меня из-подо лба, сердито спросил Громов.

– Думал, так будет удобнее их обсуждать.

– Загляни в верхний ящик стола. Ты очень удивишься уровню долговязой коммуникабельности и тому, сколько работы нами было проделано.

Достав оттуда стопку фотографий, я и впрямь удивился. На них долговязых хватало с избытком, но больше всего меня удивило их общение с Шакаловым и некоторыми его приближенными.

– Вот так сюрприз! Как вам это удалось? Как вы вышли на них? Следя за Шакаловым?

– В том числе.

– Расскажете?

– В другой раз. Для тебя сейчас важнее узнать об истоках.

– Опять начинается! Хотя оно и не заканчивалось.

– Присядь! – указав на диван, вскрикнул Громов. В таком тоне он со мной еще не разговаривал, и мне стало как-то не по себе. Теперь я начал понимать, почему столько людей его слушаются. Не выпуская из рук фотографии, я вернулся на свое место. Однако Громов отобрал их у меня, бросил рядом с кобурой и, заключив мою правую кисть в ладонях, принялся ее поглаживать. Такое проявление заботы мне показалось не совсем нормальным, но с возражениями я решил повременить. – Информация, конечно, из ряда вон выходящая, и принять ее будет нелегко, но ты постарайся. И держись, сынок, ладно?

Поглядывая то на него, то на руки, я нерешительно кивнул.

– Вот и славненько. Теперь вернемся к истокам. – Он оставил в покое мою руку и откинулся на спинку кресла. – Все началось с твоего отца и с той самой деревни, в которой ты когда-то жил.

– Если бы вы сразу сказали, о каких истоках речь, то…

– А точнее, с письма, пришедшего в редакцию. Оно было написано неким Сергеем Федоровым, коренным жителем села Потрошино, и адресовалось лично мне. Сергей давно следил за моими статьями, в которых я изредка обвинял власть имущих в их противоправных действиях по отношению к простым людям. Он писал, что испробовал все возможные инстанции. И все они нагло его проигнорировали. Я был последней надеждой.

– Принудительное расселение?

– Да. Небезызвестный нам господин Шакалов намеревался выдворить всех жителей деревни из своих домов и, соответственно, из самой деревни тоже. Он обязался предоставить им новые квартиры на окраине Москвы или добротные дома в других селах. Но не сразу. Со временем. Как только возможность такая появится. А пока они должны были перебиваться комнатами в общежитиях.

– Какие причины он им предоставил?

– Довольно веские. Дома подлежали сносу в связи с каким-то архиважным государственным проектом, находящимся под грифом «секретно» и якобы тесно переплетающимся с национальной безопасностью и защитой от терроризма. Шакалов даже показывал заверенные бумажки с подписью самого президента. Но, как ты уже догадался, его байкам и обещаниям сельчане не поверили и принялись отстаивать свою собственность. Свою деревню.

– И вы решили им помочь?

– Сразу же, как только дочитал письмо. Хотя выехать на следующий день в Потрошино у меня не получилось. Выехал через день.

– В тот самый?

– Да. Тот самый день, который ты недавно воскресил в памяти. День, когда я встретился с твоими родителями и тобой. Первый и последний… – Глубоко вздохнув и бросив взгляд на кобуру, он продолжил: – Твои родители оказались очень милыми людьми. Дружелюбными. Светлана накрыла стол. Мы хорошо посидели, немного выпили. В основном говорили о том, как спасти деревню. Со своей же стороны, я обещал сделать все возможное и невозможное. Вот тогда-то Сергею и пришла в голову эта идея…

Громов снова вздохнул.

– Какая идея?

– Чтобы я выступил перед жителями деревни. Вселил в них надежду, поднял моральный дух и убедил, что они не одиноки в борьбе с чиновничьим произволом. Я согласился. Выступление прошло на ура. В меня поверили. Мне аплодировали. А в итоге что? Я их всех подвел. Не уберег. Никогда себе не прощу!

– Да прекращайте! Вы же ни в чем не виноваты.

– Виноват, Никита, виноват. Но не будем предаваться унынию.

– Да, не будем.

– Тогда я настолько увлекся овациями, что не заметил притормозивший сзади джип. А Сергей заметил. Заметил он и ствол над опускающимся стеклом и тут же повалил меня на землю. Прозвучал выстрел. После чего черный внедорожник так же быстро исчез, как и появился. Так что, Никита, я обязан твоему отцу жизнью. Он герой.

– Я знаю.

– После бесполезной беседы с участковым Сергей решил меня вооружить. Он был отставным военным, старшим прапорщиком. Прошел не одну горячую точку. Оттуда и сноровка. Оттуда и оружие с кое-какой амуницией, включая эту кобуру.

– Теперь ясно.

– Рано утром, когда ты еще спал, я попрощался с твоими родителями. Пообещал им, что первым делом предам огласке этот беспредел, а потом обращусь в Генеральную прокуратуру. Само собой, я оставил им свой номер телефона и просил звонить в любое время дня и ночи, что бы ни случилось.

– И они позвонили?

– Да. Через пару дней. Ночью. Сергей рассказал, что поселок захватили вооруженные бандиты, одетые в черную форму и маски. Они вытягивали людей из своих домов, а тех, кто отказывался повиноваться, тут же расстреливали. Потом связь оборвалась.

Резко встав, Громов посмотрел на меня с сожалением, покачал головой и, постучав кулаком себя по лбу, ринулся к двери.

– Куда вы? Дальше-то что?

– Инга! – открыв дверь, крикнул он.

– Что там случилось, шеф?! – отозвалась она.

– Гость голоден, вот что! Давай-ка сваргань чего-нибудь на скорую руку! Бутербродов да кофейку покрепче!

– Сейчас сварганю, шеф! Тоже мне нашли кухарку! – Не успела дверь закрыться, как донеслись и другие ее реплики: – Чуть что – сразу Инга! Так и норовят запихнуть в каждую дырку! Гость, видите ли, голоден! Да чтоб ему поперек горла эти бутерброды!..

Раздавшийся голос Полковника вынудил ее заткнуться.

– Дальше? – Громов подошел к креслу сзади и облокотился на спинку. – Не знаю, о чем я тогда думал и на что надеялся… я был напуган, растерян и понятия не имел, что буду делать, когда приеду, но я сразу же туда поехал.

– Один, что ли?!

– Да.

– А как же полиция, федералы?!

– Накануне я попытался к ним обратиться, да и не только к ним. Даже до некоторых депутатов дошел.

– И что?

– И ничего. Меня даже слушать не стали. Причем той ночью, когда я позвонил в наши доблестные органы, надо мной только посмеялись.

– Неужели в нашей стране все госслужащие либо глухи, либо продажны?

– Нет, не все. Порядочных людей и в полиции, и в ФСБ, и даже среди политиков хватает. И сейчас мы с ними тесно сотрудничаем. Более того, если бы не они, «Молот» уничтожили бы еще в зародыше. Но тогда я их не знал.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Инга. Поставив на стол поднос, на котором располагалась тарелка с четырьмя бутербродами и две чашки кофе, она окинула меня высокомерным взглядом и натужно сказала:

– Откушайте-с, гость дорогой, да не подавитесь.

Я никак не отреагировал, и, видимо, ее это задело. Тихо проклиная меня, мой род и мою морскую свинку, которой у меня отродясь не было, она гордой походкой покинула комнату. И снова получила нагоняй от Полковника.

Переглянувшись с Громовым, мы мысленно договорились это не обсуждать.

– Вообще-то кормежка у нас здесь неплохая, просто для завтрака еще рановато.

Он осмотрел бутерброды, каждый из которых состоял из ломтика черного хлеба и нескольких кусочков сухой колбасы, сыра, помидора, и, выбрав самый крупный, протянул мне.

– Надеюсь, Инга в них ничего не подсыпала? – взяв бутерброд, спросил я, ухмыляясь. – Или плюнула?

– О нет, нет, что ты! Она хоть и вздорная баба, но на такие подлости не способна.

– Ладно, рискну, отведаю. Ну, поехали вы туда, и что?

– У меня до сих пор нет четкого понимания того, что я там увидел. От деревни одно название осталось, хотя, как выяснилось позже, название последовало вслед за деревней. В небытие!

– Так быстро? – удивленно пробубнил я с набитым ртом. – Но вы же сразу выехали и должны были застать весь этот геноцид в полном разгаре?

– Нет, вообще ничего. И никого.

– Ни одной живой души?

– Ни одной.

– А трупы? Должны же были остаться трупы?

– Ты меня не понял, Никита. Там почти камня на камне не осталось.

– То есть как?

Запихнув последний кусок в и без того полный рот, я чуть не подавился. Конечно, не помешало бы помянуть Ингу недобрым словом, но в данном случае она ни при чем. Хотя я все равно помянул. Так, для профилактики.

– За деревней был холм высотой более десяти метров. Я его еще в первый приезд приметил. Чтобы не светиться, я спрятал машину в лесополосе и по-тихому вскарабкался на него. Верный ход – деревня была как на ладони. Точнее, должна была быть деревня, но вместо нее оказалась пустошь, хорошо освещаемая лунным светом. В воздухе витал какой-то странный неприятный запах. Сначала я подумал, что перепутал местность и решил спуститься, осмотреться. А когда спустился… меня чуть наизнанку не вывернуло от ужасной вони. Описать ее непросто, но я постараюсь: гарь вперемешку с запахом дохлятины, канализации, сероводорода и… еще черт его знает чего. Прикрывая нос, я со всех ног бросился к машине. Но где-то на полпути я все-таки не сдержался, и меня вырвало, причем не раз. Что же касается местности – она было той самой.

– Деревня превратилась в пустошь?

– Именно.

– Вся?

– Абсолютно.

– Несуразица какая-то. А как же дома, сараи, деревья? Домашняя скотина, в конце-то концов?

– Кроме фундаментов, больше ничего не осталось.

Второй бутерброд отправился в желудок быстрее первого. Громов на них не зарился, зато чашку кофе опустошил в несколько глотков. «Наверное, он не голоден», – подсказал мне внутренний голос, и я взял третий.

– Фундаментов? Интересно. А их-то они почему не подчистили?

– Не знаю. Может, не посчитали нужным.

– Как они умудрились за считаные часы стереть с лица земли целый поселок?

Он пожал плечами, подошел к стеллажу и, обернувшись, заявил:

– Есть еще одна любопытная информация.

– Поведаете о том, что и здесь не обошлось без долговязых гуманоидов?

– Молодец, в самое яблочко! Оказывается, что задолго до тех событий в деревне время от времени происходили странные вещи. Пропадали люди. В небе появлялись светящиеся объекты шарообразной формы. Такая себе аномальная зона. Понимаешь, к чему я клоню?

Отправив последний глоток кофе туда же, куда исчез и последний бутерброд, я кивнул.

– Наелся? – сев в кресло, спросил он.

– Да, спасибо, еще какое-то время протяну, – улыбнулся я. – Насколько я знаю, моя деревня не единственная.

– Да. Нам известно еще о трех, находившихся в разных уголках нашей страны. Но, скорее всего, есть и другие. Или будут. И возможно, не только в России.

– Везде повторялся один и тот же сценарий?

– В общем-то, да.

– Что же вы их не спасаете, с вашими-то возможностями?

– Возможности у нас появились сравнительно недавно, да и дело не только в них. Мы пока даже мотивов долговязых не понимаем, как, собственно, и их подельников в человеческом обличье, что уж говорить о предугадывании шагов. Поверь, сынок, мы работаем на износ и делаем все от нас зависящее.

– Хорошо, только на кой они им понадобились, деревни эти? Не из-за элитных же особняков?

– А вот это ты нам и поможешь выяснить!

Глава 9

Сбор по тревоге

Утром я передал кейс Танку, нагородив кучу небылиц о своем опоздании. И он, вроде бы, поверил. Почему долго не выходил на связь, объяснить было сложнее, но получилось и это. В итоге, выслушав наставления о том, как должен себя вести образцовый шакаловский вассал и как не должен, я отправился домой. К своей любимой докторше.

Мое появление ознаменовалось рядом запоминающихся событий. Они разделились на две категории. На приятные, даже очень приятные, от которых в хорошем смысле просто сносит крышу. Ты наслаждаешься каждым мгновением и с помощью всяческих уловок стараешься их продлить хотя бы еще на несколько минут или даже секунд. И неприятные, мгновенно вызывающие отвращение, как к быту, так и к человеку, повернувшему все в такое русло. Однако есть в них одно важное «нечто». Они друг друга дополняют. Без отвратительных «неприятных» не было бы настолько бесшабашных «приятных».

А началось все именно тогда, когда я переступил порог квартиры. В Натали словно бесы вселились. Она набросилась на меня с кулаками, рыча и истерично выкрикивая не матерные, но довольно грубые словечки: подонок, мерзавец, эгоист, кобель и тому подобное. Причем слово «кобель» звучало значительно чаще, чем все остальные. Осознав, что ее маленькие кулачки для моих плеч и груди никакой угрозы не представляют, она пустила в ход более эффективное оружие. Оружие, которое используют многие представительницы слабого пола в подобных ситуациях. Из-за него любой мужик если не взвоет, то непременно выйдет из себя и начнет сопротивляться. В анатомии оно называется «ногтями», а в моем фантазийном справочнике терминов – когтями бешеной стервы. Запрыгнув на меня, Натали полоснула ими по моей шее.

Все, игры закончились! Ответная реакция последовала незамедлительно. Я стянул ее с себя, уложил животом на пол и, заломив ей руки за спину, удерживал их одной рукой, а другой давил на ягодицы. Пару минут она извивалась, пытаясь высвободиться, и все еще обвиняла меня в измене, но потом вдруг успокоилась и согласилась выслушать оправдания.

Конечно же, я не стал рассказывать: где в действительности провел ночь, какова истинная причина отключения телефона и почему от меня несло женскими духами. В последнем, кстати, виновата Инга. Видимо, я настолько ей понравился, что перед моим обратным «конвоированием», она решила произвести на меня впечатление. Еще больше изуродовав физиономию косметикой и вылив на себя изрядную порцию духов, она вынудила водителя приоткрыть все окна, а меня – материться до самого конца поездки.

У меня были припасены кое-какие истории, но немало чего пришлось придумывать и на ходу. Все настолько складно получалось, что я в какой-то момент сам себе удивился, насколько ловко могу врать. Натали, будучи искусным психологом, способным едва ли не чужие мысли читать, в этот раз дала маху. Она поверила мне. Или сделала вид, что поверила. Не суть важно. Меня устраивали оба варианта. Я еще к «эпилогу» не успел перейти, как она сбросила с себя короткий велюровый халат, под которым и намека на белье не было. Вот хитрюга! Знала ведь, как все обернется. Подготовилась.

Правда, немного перестаралась. Она хотела пробудить во мне желание, легкую страсть, а в итоге растормошила какую-то звериную похоть, из-за которой теперь ей предстояло опоздать на работу. Но с капризными выходками, сопровождавшимися рукоприкладством, она перестаралась еще больше, и вот так сразу простить ей это было бы неразумно. Еще парочка таких инцидентов – и на шею сядет. Нет уж, на шее ей точно делать нечего!

Сложив руки на груди, я изобразил на лице безразличие. Натали расценила это как вызов, игру. Несколько развратных телодвижений с ее стороны – и сдерживать похоть я уже был не в состоянии. Мы начали там же – в прихожей, потом переместились на кухню, воспользовавшись столом не по назначению. Кстати, надо будет ножки на нем подкрутить, а то в следующий раз может и сложиться. Затем мы посетили ванную, но не только утех ради, а и чтобы душ принять, помыться. Хотя кому я вру? Какой там помыться! Заканчивали в зале на излюбленном месте. На полу. Возможно, мы и дальше бы продолжили резвиться, но кое-кому нужно было торопиться на работу.

Набив желудок гречневой кашей и котлетами, я лег на диван и почти моментально отключился. Но не прошло и пяти часов, как сон нарушила мелодия из кинофильма «Крестный отец», которую несколько дней назад я скачал с одного из любимых сайтов. Да, звонил он – дон Корлеоне на русский лад. Мафиозный дон из него, конечно, не ахти какой, а точнее, вообще никакой, но управленческая жилка все-таки у него имелась. И если уж он звонил, то неспроста.

Нащупав под подушкой мобильник и ткнув в сенсорную кнопку «ответить», я поднес его к уху и, протирая глаза, пробурчал:

– Говори.

– А что так грубо? Ни здрасте тебе, ни до свидания…

– Позвонил бы ты часа два-три назад, так я бы тебя еще и послал куда подальше.

– Ладно, не буровь. Знаю, что ночка не из легких выдалась.

– Чего надо-то?

– Через полчаса у меня. Дело есть.

– Буду.

Через полчаса? Да в таком тоне? Ну и чего ты этим добился, дружище?

У его дома я появился через час. Закинув ногу на ногу, Давид сидел на лавочке возле своего подъезда и крутил на указательном пальце брелок с ключами от машины. Где бы мы с ним ни находились и с кем бы ни встречались, ему обязательно нужно было что-нибудь крутить, вертеть, подкидывать и теребить. Сотню раз говорил уже, что эта привычка меня раздражает, да все без толку! День-два продержится и снова берется за старое. Видите ли, у него психологическая зависимость и он не может ничего с собой поделать.

Одни «страдальцы» по несколько пачек сигарет в день выкуривают, другие беспробудно пьянствуют, третьи уминают сладости в несметных количествах, а у Давида, согласно его заверениям, такая вот слегка своеобразная, но безвредная зависимость. Хотя по поводу безвредности я бы поспорил, только кому оно надо? Итог говорил сам за себя: мне пришлось смириться.

Глаза выдавали недовольство, но он заговорил спокойным, вкрадчивым голосом:

– Пробки на дорогах? Или может?..

– Давай без этого, ладно?! А то я тебя заставлю с Натали объясняться, где я нахожусь и чем занимаюсь! Ты вообще в курсе, какая она у меня лапочка, когда ревнует? – Я показал ему царапины на шее. – Да-да, она не только мозг может вынести, но и физиономию коготками разукрасить.

– Понял, не вопрос. Перейдем сразу к делу, – с иронией сказал он. Взглянул на часы и, скривив рот, клацнул кнопку на брелоке. Сработал сигнал разблокировки дверей. Он резко встал, хлопнул меня по плечу и направился к машине. – Некогда рассусоливать, поехали!

– Куда?!

– Туда, где когда-то была твоя деревня.

«Натали меня убьет!» – подумал я и сел в машину.

Нежданно-негаданно внес свою лепту внутренний голос: «Что, кастрат, добегался?! Говорил же тебе, бросай свою шизанутую кикимору, а то не ровен час погубит твое самое драгоценное! Яйца твои золотые, хозяйство твое знатное, мужика в тебе погубит! Она же у тебя чокнутая, а такие всегда с собой ножницы таскают. Знаешь зачем? Не догадываешься? Любовь у него, понимаешь ли, да кому ты потом нужен будешь со своей любовью?! Может, своей страхолюдине? Ха, даже не надейся! Она – вон какая ненасытная и долго твой обрубок терпеть не станет. Быстренько себе нового осла подыщет. Или, думаешь, я потом буду твое нытье выслушивать? Ага, больно надо! Эх, какая житуха раньше была: гуляли вместе, баб щелкали как семечки. А теперь что? Да ты же в тряпку превратился! Натали то, Натали се! Тьфу, мерзость какая! Но если из подкаблучника еще как-то можно мужика сделать, то, уж прости, из евнуха никак!»

– Максим Леонидович с ребятами уже там, – выехав на трассу, заявил Давид.

– Даже Громов?

– Ты же слышал.

– А что это вдруг?

– Разведка доложила, что творится там нечто тревожное.

Последовала пауза.

– Мне из тебя по слову вытягивать?

– Да не знаю я ничего. Велено было тебя забрать и мигом туда.

– Ясно, все как всегда. Вечно в вашем «Молоте», то есть в нашем, бардак несусветный. Кстати, что там по поводу названия, менять не надумали?

– Нет, – бросил он, недовольно глянув в мою сторону.

– Как же с тобой трудно. Ладно, разбудишь, как приедем.

Не то чтобы меня не волновало возвращение в родные пенаты, напротив, очень даже волновало, но я действительно хотел спать. Кожаное сиденье, изготовленное по всем канонам мерседесовского комфорта, еще больше подогревало желание. Опустив спинку почти до максимума, я сомкнул веки.

Время, прошедшее в реальности, воспринялось моим сознанием как мгновение.

– Просыпайся, приехали! – потрепав меня по плечу, воскликнул шепотом Давид.

– Что, уже?

– Нет, вру. С тебя бутылка отменного скотча.

– С какой радости?

– Если бы ты знал, какие муки мне пришлось вынести из-за твоего храпа, то не спрашивал бы.

– Будет тебе скотч, мученик.

– Ловлю на слове. Все, выходим.

Покрутив головой, разминая шею, я неохотно вылез из машины и осмотрелся. На небольшой поляне размещались четыре микроавтобуса марки «Мерседес-Бенц», «фольксваген» Полковника и «Волга». Не обязательно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, кого привезли в микроавтобусах. Но кто приехал на «Волге»? Неужели Громов? Вот ведь сентименталист-консерватор. Подчиненные ездят на достойных тачках, а начальник на неброском раритете. Нонсенс! И пусть даже она в отличном состоянии, я все равно не понимаю: почему не побаловать себя, если есть такая возможность?

– Сюда что, весь штат молотовский подтянули?

– Лишь малую часть.

– И где же они все?

– Уже на месте.

– Понятно, лучше б и не спрашивал.

Вынув из багажника два бронежилета, он сунул один мне в руки, а второй накинул на себя:

– Надевай-надевай, береженого бог бережет.

– Что, все так серьезно?

Промолчав, Давид снова сунулся в багажник и принялся что-то там искать, чем-то клацать, скрипеть и шуршать. Его поведение меня насторожило и могло указывать лишь на одно: все и впрямь обстояло очень серьезно. Подойдя ближе, я наконец увидел, чего он там перебирал. Мне чуть дурно не стало. Возможно, у кого-то другого в аналогичной ситуации отняло бы дар речи, но не у меня.

– Мы что, к третьей мировой готовимся?

– Вооружиться не помешает.

– У меня уже есть пистолет.

– Свою пукалку прибереги на крайний случай, ладно?

– На какой еще крайний случай?

– Мало ли, вдруг в окружение попадем. Лучше уж пуля в голову, чем пытки врага. Разве не так?

– Лечиться тебе надо, братан. Хотя, наверное, всем нам надо.

Вот уж никогда бы не подумал, что после армейской службы снова буду держать его в руках. Достав из багажника АКС-74У, я пристегнул магазин, к которому вверх тормашками крепился изолентой еще один. Давид сказал, что они оба под завязку набиты патронами.

С автоматами он тоже решил подстраховаться, прихватив их в количестве трех. На мой вопрос: «Для кого третий?» – ответил в своем репертуаре: «Для форс-мажорных обстоятельств. Вдруг начнется отступление, а оружие по каким-то причинам придется оставить на поле боя. Чем тогда отстреливаться будем?»

У него всегда все было распланировано, учтено и разложено по полочкам. И он этим гордился. Считал, что в этом и состоит его основная ценность для «Молота». Может, и так, судить не мне, но порой его излишняя педантичность приводила нас к настолько глупым ситуациям, что до сих пор вспоминать стыдно. Надеюсь, сегодня он и впрямь все просчитал и хорошо понимает, что делает.

Одними автоматами наш арсенал не ограничивался. Каждому досталось по две лимонки, охотничьему ножу и прибору ночного видения. Я хотел пошутить, мол, почему каски не взял, но, посмотрев на его напряженное лицо, передумал. К тому же меня все это напрягало не меньше, а тут еще и проблемка нарисовалась. Не глобальная, конечно, но все-таки. Требовалось как-то попрактичнее разместить на себе вверенное оружие и амуницию.

Благо я легко оделся: спортивный костюм и кроссовки. Хотя мелькала мыслишка джинсы модняцкие напялить, в которых ни вздохнуть, на продохнуть. Зачем я их только купил? Дорогущие до безобразия и сковывают все, что ниже пояса. Ах да, вспомнил зачем. Они очень понравились Натали. Обычно придерживаюсь правила: послушай женщину и сделай все наоборот, но в тот день я махнул на него рукой и поддался лести. Докторша знала свое дело: «Милый, они сидят на тебе как влитые и хорошо подчеркивают твою атлетическую фигуру. Ой, а как с рубашечкой этой замечательно гармонируют. Просто блеск! А материя какая хорошая, итальянская. И цвет – то, что надо, и пошив. И вот эти узорчики на кармашках, и вот эти буковки на пуговичках. По мне, так брать не раздумывая. Но решать тебе, я не лезу. Я не лезу…»

Посчитав куртку лишней, я снял ее и бросил на заднее сиденье. Поверх футболки накинул бронежилет. Стянув его потуже, прикрепил к нему чехол с ножом и надел наплечную кобуру с пистолетом. Гранаты рассовал по карманам штанов, а вот с прибором ночного видения Давид велел повременить. Прежде я обязан был прослушать лекцию по его устройству и применению.

– Значит так, Никита, – выхватив у меня прибор, начал он менторским тоном. – Это последняя и на данный момент лучшая модель. Очки ночного видения нового поколения. – Он и марку с номером назвал, но мне как-то в одно ухо влетело, в другое вылетело. – Легкие, удобные. Как надеть и закрепить, ты видел. – Он показал пальцем на свои очки, находившиеся у него на голове. – При всей своей компактности у них неплохой угол обзора и внушительная дальность действия. В управлении все очень просто. Вот кнопочка включает и выключает прибор, а вот эта кнопочка врубает инфракрасный осветитель…

– Да понял я, понял.

Зато он, видимо, не понял. Нагло проигнорировав мои слова, Давид продолжил разбирать все тонкости. Нет, он явно не тот путь себе в жизни выбрал. Ему бы менеджером в каком-нибудь супермаркете заправлять или на крайний случай в сетевой маркетинг податься, но уж точно не в спецподразделении «Молота» реализовываться. Не дождавшись момента, когда мое терпение должно было лопнуть, он закончил инструктаж, закрепив на моей голове шлем-маску с уникальными очками. Но именно сейчас их уникальные свойства мне были ни к чему, да и понадобятся ли потом? По иронии судьбы, как и в тот роковой день, небо было ясным, а луна полной. Тропки с горем пополам просматривались, чего еще надо-то? Подняв прибор до упора, линзами к звездам, я повесил на плечо автомат.

– Готов?

– Не знаю, смотря к чему. А ты?

Давид закрыл багажник и, направившись в чащу, тихо скомандовал:

– Выдвигаемся!

– Переигрываешь, – бросив ему в спину, я рванул следом. – Далеко нам?

– Минут десять.

– А ты, как погляжу, частенько здесь бывал?

– А ты, как погляжу, наблюдательный? Хватит болтать, лучше за дыхалкой следи!

Спустя обозначенное время я увидел впереди свет, пробивающийся сквозь кусты и кроны деревьев.

– Стой, кто идет?! – приглушенно воскликнул кто-то.

Мы остановились.

– Свои! – шепотом ответил Давид.

– Пароль!

– Наковальня!

– Проходи!

– Наковальня? – Прикрывая рот, я еле сдержал смех. – Это ж надо такое придумать…

– Молчи. И пригнись.

Передвигаясь последний десяток метров в полуприседе, мы наконец добрались до точки сбора. Она размещалась вблизи асфальтированной дороги, проходившей по-над краем перелеска и плавно поворачивающей туда, откуда исходил тот самый свет.

Моему взору предстало строение, ничего общего не имеющее с газетными описаниями. Его вид тут же вынудил несметное количество мурашек галопом пронестись по моему телу. Оно представляло собой плотный высокий забор, собранный из бетонных плит и по верху усеянный фонарями, сигнальными огнями и спиральной колючей проволокой. Хотя сказать «высокий» – это еще ничего не сказать. Просто высоченный! Метров шесть, а то и семь. Посередине фронтальной части забора располагались железные ворота, в правую створку которых встроена калитка, а по углам и близ ворот – наблюдательные вышки, выступающие над колючей проволокой и оснащенные прожекторами.

– Что за ахинея? – встретившись глазами с Громовым, пробурчал я.

– Такие вот нынче коттеджные поселки воздвигаются, Никитушка.

– Ага, по последнему архитектурному писку. Есть стиль барокко, рококо, а это – шакалюко, – влезла Инга. – Классно я придумала, а, стручок?

– Ты, как всегда, на высоте, малышка, – откликнулся из-за ее спины Стас.

Под раздавшийся хруст веток к нам присоединился и Полковник. Целью его вылазки являлся инструктаж личного состава. Оказалось, что, помимо нашей полоумной шестерки, за чередой кустарников и деревьев притаилось еще девяносто семь бойцов. Третью мировую с таким количеством, конечно, не развяжешь, зато небольшое кровопролитное сражение, которое прогремит на весь мир, устроить не проблема. Здесь явно готовилось нечто сумасбродное, и, наверное, только теперь я начал понимать, под чем подписался. Представив себя пушечным мясом, разлетающимся в разные стороны после залпов вражеских орудий, мне вдруг захотелось домой. К Натали. Она небось места себе не находит, и если со мной что-нибудь случится, то сразу же разрыв сердца схлопочет. Но я уже был здесь и поворачивать обратно не собирался, иначе сам себя перестану уважать. Значит, надо постараться выжить.

Только вот вопрос один меня терзал: а смогу ли я убить человека? Готов ли взять грех на душу? Мне вон один Хомяк чего стоил. Хотя, если бы и размозжил ему голову, то на одного душегуба в мире стало бы меньше. А Шакал, а Танк, а все те, кто выполняют их преступные приказы? Разве они люди? Больше склонялся к тому, что нет. А заслуживают ли они смерти за все свои злодеяния, за сломанные жизни ни в чем не повинных людей и за убийство моих родителей? Однозначно – да! Более того, они заслуживают самой жестокой и мучительной смерти, какую только можно представить!

Рассмотрев вопрос под разными углами, я его немного перефразировал и снова отправил в мозг: «Смогу ли я убить недочеловека?» Ответ пришел незамедлительно: «Смогу! Еще как смогу!»

Оставалось разобраться с «полным неведением». Оно меня уже порядком начинало бесить. Если уж быть пушечным мясом, то хотя бы зная, ради чего. И узнать это я был намерен прямо сейчас:

– Мне, в конце концов, кто-нибудь что-нибудь объяснит?

– Ты был прав, Никита. – Громов положил мне руку на предплечье и проникновенно добавил: – На все сто процентов.

– В смысле?

– Те слова, которые ты мне говорил… они единственно верные.

– Какие еще слова? О чем вы?

– Ты говорил, что хватит прохлаждаться и нужно действовать. Помнишь?

– И что? – чуть повысив тон, выдавил я.

Повернувшись к Стасу, Инга принялась что-то шептать ему на ухо и тихо хихикать. Похоже, ее мнение о том, что сказал Громов, было аналогично моему.

– Сегодня подвернулась такая возможность. Рискуя людьми, организацией, собой и даже тобой, я начал новый этап в борьбе.

– Новый этап?

– Да, этап наступления! – прошептал он. – Теперь мы до последней капли крови будем отстаивать каждую человеческую жизнь, каждый клочок русской земли! Пусть узнают, выродки, что есть сила, способная им противостоять! Что есть братья и сестры, которых им не сломить и не запугать!

Вот это его понесло. Сестер каких-то приплел, братьев, каплю крови. Неужели он думает, что эта пафосная чушь на меня как-то подействует?

– Вы так и не ответили…

– Так давайте же, братцы, сплотимся и разобьем вдребезги их фашистские планы! – Громов провел ладонью по волосам Инги, и та повернулась. – Может ли наша операция провалиться? Может ли оказаться так, что здесь, вот в этом самом лесу, нас и похоронят? Не исключено. Но наш пример послужит призывом для многих других. – Недолго Инга была со мной солидарна. Ее будто подменили. Теперь она внимала каждому его слову, иногда кивала и еле слышно поддакивала. – С каждым убитым ополченцем нас будет становиться все больше и больше. Сотни, тысячи, десятки тысяч! Пока не придет тот самый час, когда эта преступная свора навсегда исчезнет с лица нашей земли!

Стас подкрался ближе. Держа автомат за цевье, он уткнул его прикладом в землю, встал на колени и, обняв Ингу правой рукой, положил подбородок ей на плечо. Полковник сидел на корточках сбоку от меня, лицом к свету. Особого восторга от «мотивационной» речи шефа в его глазах я не увидел, но и неприязни тоже. Даже Давид и тот подвел, уйдя за соседнее дерево справлять нужду. Мне не оставалось другого выбора, как позволить предводителю выговориться. Но, повторив в слегка измененном виде фразу об уничтожении преступной своры, он замолчал.

– И это все?

– Молодец, Максим, хорошо сказал, – вмешался Полковник. Он приподнял рукав камуфлированного кителя и, нажав кнопку на часах, подсветил циферблат. – Итак, начинаем через пять минут.

Я с уважением отношусь к молотовским заправилам и их идеалам, но порой они настолько глупо себя вели, что моя вера в них слабела, а руки так и чесались отвесить подзатыльник.

– Что, начинаем? – раздраженно процедил я. – Я же ни бельмеса не понял.

– Времени нет, но постараюсь вкратце объяснить, – сказал Громов.

– А я о большем и не прошу.

– На территорию этого Бухенвальда сегодня привезли гражданских. Не по собственной воле, разумеется.

– Много? – подоспел Давид.

– Три битком набитых автобуса, без возрастных и половых ограничений. Наша первостепенная задача: освободить всех, кого там удерживают. Бандитов и долговязых гадов истреблять не раздумывая. Получится взять живым какого-нибудь начальничка – хорошо, а не получится – тоже неплохо, туда ему и дорога.

– Значит, там и пришельцы эти будут?

– Скорее всего. Они там частенько ошиваются. Прилетают, улетают.

– То есть вы не знаете, сколько их там может оказаться?

– Не знаем.

– А сколько бандюков и какое у них вооружение, известно?

– Примерно столько же, сколько и нас. Около сотни, включая часовых на вышках, – сообщил Полковник. – Арсенал у них приличный. Пистолеты, автоматы, пулеметы. Вероятно, и гранаты имеются.

– Даже пулеметы?

– Пулеметчики только на вышках, которых по периметру тридцать две. Но переживать из-за них не стоит. Мои снайперы уже не один час за ними наблюдают и по команде всех ликвидируют.

– И что потом?

– Заберутся на вышки и займут их места. Территория у нас будет как на ладони. Потом займемся калиткой. В моем подразделении есть один очень шустрый парнишка. Мастер спорта по спортивной гимнастике и джиу-джитсу, а еще он увлекается скалолазанием и паркуром. Адская смесь. Для него не существует недостижимых высот и мест, куда бы нельзя было пробраться. Работает быстро и бесшумно. Ребята ему и прозвище соответствующее дали – Невидимка. Вот он-то нам заветную дверцу и откроет.

– Складно у вас все получается. Но вы хоть отдаленное представление имеете, что вообще скрывается за этим забором? Где именно удерживают людей? И самый главный вопрос: как их уберечь от пуль? У вас благородные намерения, Полковник, но там простые люди, а не ваши крутые спецназовцы. Своими благими намерениями мы можем еще сильнее усугубить ситуацию. Ведь не исключено, что в этой передряге мы сами же их и угробим.

– Отдаленное имеем. Нам известно достаточно способов, как заглянуть за такие ограждения, и мы ими, естественно, воспользовались. Так что кое-какими данными располагаем. Что же касается невинных жертв, то они возможны при любых раскладах. Но если не вмешаемся и будем дальше выжидать, тогда уж точно всех потеряем.

– Ну, может, вы и правы.

– Теперь тебе все ясно, Никита? – спросил Громов.

– Вроде как.

– Если хочешь отказаться, скажи, я пойму.

– Нет, я хочу в этом участвовать. И хочу помочь тем людям.

– Молодчина. Ты весь в отца.

Снова посмотрев на часы и приложив указательный палец к беспроводной гарнитуре, крепившейся на ухе, Полковник кивнул Громову. Тот кивнул в ответ. Этого было достаточно, чтобы нажать кнопку и передать команду по рации:

– Начало операции подтверждаю. Как понял меня, Орел?

Полковник затаил дыхание. Орел, видимо, понял. Мы затаились еще раньше, устремив взор на штурмуемый объект. Но для невооруженного глаза ничего особенного не происходило.

– Что там, Георгиевич? – обратился Громов к Полковнику. – Неужели провал?

– Ребятки свое дело знают. Надо немного подождать, Максим, еще немного… – прохрипел он.

Инга хотела что-то добавить, но, вымолвив только имя и отчество Громова, передумала. Точнее, вынуждена была передумать. Пару раз промелькнувшая перед ее носом ладонь шефа, вновь заговорившего по рации, приказала ей замолчать.

– Принял, Орел, молодцы! Ждите дальнейших указаний. Вторая группа, приготовиться… Принял, Невидимка. Через тридцать секунд открывай. Внимание, вторая группа, выдвигаемся! Повторяю! Вторая группа, выдвигаемся!

Сняв автоматы с предохранителей и передернув затворы, мы рванули за Полковником. Почти одновременно с нами из лесных зарослей вырвалось еще около полусотни человек. Легко уложившись в тридцать секунд, все мы добежали до забора и, рассредоточившись вдоль него, застыли в ожидании. В голову начали закрадываться всякие тревожные мысли, но напрасно. Невидимка ни на йоту не отклонился от графика. Чуть заскрипев, калитка открылась, и мы по одному проскочили внутрь.

Глава 10

База пришельцев

В пределах видимости не было ни единой живой души.

– А тут миленько, правда, Тимоха? – сыронизировал один из бойцов, стоящих впереди меня.

– И не говори, – ответил тот.

– Ну и вкусы у вас… – подключился третий.

– Отставить разговорчики, – вмешался Полковник. – Тоже мне нашли время.

Представшие нашему взору постройки поражали и никак не вязались с громадным забором, колючей проволокой и вооруженными отморозками. Впрочем, с живой изгородью, детскими площадками, старыми сплетницами на лавочках и мамочками, прогуливающимися с колясками, они тоже бы вязались слабо. Если только мамочки эти и старушки не пришельцы с других планет или из параллельных миров.

«Поселок» разделялся, как сообщил Полковник, на пять улочек, вдоль которых тянулись ряды домов разнообразных архитектурных форм, по высоте немного превышающих забор. Дома не имели углов и выглядели в виде гигантских капель, не похожих друг на друга. Один, например, походил на летящую каплю, второй – на уже приземлившуюся, третий – на соприкосновение двух, напоминающих песочные часы, а четвертый – на частичное слияние трех и более.

Переливающиеся на свету «капли» состояли из цельных фиолетовых плит разной величины и серебристо-белого каркаса, возможно, металлического. Ширина его полос, проходящих между плитами и чуть утопленных внутрь, около десяти сантиметров, по крайней мере, видимая их часть.

Хотя, может, и не каркас это вовсе, а плиты – не плиты…

Полковник приказал разделиться на группы, чтобы, идя параллельно друг другу, охватить весь поселок. И пока я с приоткрытым ртом разглядывал окрестности, бойцы разошлись по закрепленным территориям. Кроме троих, примкнувших к нашей шестерке. В их числе был и Невидимка. Худощавый мужичок невысокого роста. В отличие от других, одетых в пятнистые камуфляжи и банданы, он был облачен во все черное.

Нам досталась центральная улица. Прохрипев: «Так, идем», Полковник вскинул автомат и уверенным шагом направился к ней. Мы последовали за ним.

– Будто в другое измерение попали, – произнес я.

– Ага, в Зазеркалье, – усмехнулась Инга. – Скоро долговязые из тебя Алису сделают.

– Скоро я из тебя отбивную сделаю и скормлю этим самым долговязым. Вон только чего твое брюхо стоит. А ляжки? А зад? Да твоими прелестями можно целый взвод инопланетных тварей накормить, и еще останется.

В ее глазах блеснули слезы. Она сгорбилась, выпятив живот еще больше, и, ускорив шаг, поравнялась с Полковником. Удивило ли меня то, как она отреагировала? Отчасти да. Разжалобило? Нет!

Остановившись напротив первого дома, Полковник встал на колено и направил на него автомат.

– Ты и ты, – обратился он к Давиду и ко мне, – проверьте его, только аккуратно.

– Будет сделано, Полковник. Никита, за мной! – Зачем-то немного пригнувшись, Давид рванул к дому.

Да за тобой! За тобой! Будто до меня не дошло, что команда касалась нас обоих!

Инга повторила все в точности за шефом, но по отношению к дому на противоположной стороне улицы, направив туда Невидимку и Стаса. Громов с остальными следил за округой.

К дому вела дорожка, выложенная в шахматном порядке из ромбовидной бордовой и желтой тротуарной плитки. Давид пробежал вдоль нее по газону, я же – по самому ее центру.

– Вблизи еще страннее, тебе не кажется? – Остановившись в полуметре от предполагаемого входа, я провел пальцами по межплиточной полосе, визуально схожей с алюминием и образующей в стене вертикальный овал. Ее поверхность была идеально гладкой.

– Ага, кажется, только как нам попасть внутрь?

– Интересно, что это за металл такой?

Вынув нож, я прошелся лезвием по полосе, оставляя еле заметную бороздку.

– Молодец, просто гениальная идея.

Но не успел он договорить, как бороздка исчезла, вернув пластине первоначальную форму.

– Ты это видел?

– Видел, и что?

– А ну тебя!

Я провел ладонью по граничащей с «овалом» плите.

– Решил здесь все облапать?

– Шероховатая… хотя твердой не кажется.

– Когда кажется – креститься надо.

Я стукнул по ней кулаком и, приложив ладонь, почувствовал легкую вибрацию. Затем стукнул еще раз, да посильнее, да с размаху – от зоны соприкосновения пошли еле заметные круговые волны.

– Вот так дела… как же открыть эту дверь?

– Дверь?

– А чем еще, по-твоему, может быть этот овал? Окном, что ли?

Овал не превышал четырех метров в высоту, трех в ширину и соединялся каждым боком с горизонтальной полосой вверху и внизу. Кроме круглого углубления, располагавшегося на уровне моей груди, на его поверхности, состоящей из того же материала, что и стены, больше ничего не было.

– Удивился просто, что ты тоже догадался.

– Ну да, конечно.

– Попробуй запихнуть туда руку, может, чего и нащупаешь. – Давид указал на углубление. – Кнопки, рычаг какой-нибудь.

– С чего ты взял, что мне так и зудит куда-то запихнуть свою руку?

– А разве нет?

Оставив негодование при себе, я все-таки ее запихнул. Особых усилий не потребовалось. Диаметра этого «дупла», иначе и не назовешь, хватило бы сполна, чтобы и две моих руки туда пролезли. Просовывая руку вниз в толще «двери», я запихнул ее почти по локоть, упершись в тупик. Прощупал там все, но ничего так и не обнаружил.

– Есть что-нибудь?

– Пусто.

– Хм, но как-то же она должна открываться?

– Можешь сам попробовать, – заявил я, высунув руку.

Давид оглянулся на подопечных Инги и, увидев, что у них те же трудности, решил-таки попробовать. Но принявшись усердно все там ощупывать, он нашел только то, что удалось найти и мне – ничего.

– Да чтоб тебя! – Схватившись за нижний край углубления, Давид с силой дернул за него, и передняя стенка полости поддалась. Чуть вибрируя, она опустилась перпендикулярно двери. Прозвучал щелчок, и ее шероховатая поверхность стала преобразовываться в гладкую и зеркальную. Слой в несколько миллиметров будто растворился в воздухе, обнажив нечто, напоминающее экран электронного устройства. – Ага, значит, вот как оно тут все устроено. Главное – вовремя включить смекалку.

Экран замерцал тусклым желтым светом. Погас. Снова замерцал. И снова погас.

– Да? А ничего, что ты своей смекалкой ей мозги раскурочил?

– В том и смысл.

Экран зажегся, отобразив пустую белую строку для ввода и цифровую клавиатуру.

– Гляди-ка, заработало.

– А ты говоришь, раскурочил. Учись, пока я жив, Никита. И не забывай народную мудрость: «Против лома нет приема».

– Ну и каким местом она здесь применима?

– Каким надо.

– Что теперь собираешься делать, мудрила? И дальше ломом орудовать?

– Ха, а почему бы и нет?..

Кто меня только за язык тянул? Ведь давно же знаю, что слабоватое у него чувство юмора. Хотя какое там слабоватое? Оно у него вообще отсутствует!

Не жалея сил, Давид приложился прикладом к экрану. Треснув на десятки частей, тот замигал, а потом и вовсе потух. Запустился процесс возобновления верхнего слоя, но нам он был показан не до конца. Проскрипев при резком подъеме, стенка полости захлопнулась.

– Молоток, брат!

– Зря иронизируешь, попробовать стоило.

– Какая ирония, о чем ты? Ты реально молодец. Мудрец-молодец. Вон сколько поговорок полезных знаешь…

– Хорош уже!

– Будет тебе хорош, когда нас здесь прихлопнут.

– Не прихлопнут, если и ты начнешь работать головой. Всегда есть выход, – покосившись на меня, проворчал он.

– Да, и в данный момент он у тебя один – застрелиться.

Потешался я недолго. Дверь вдруг выдвинулась вперед, вынуждая нас отшагнуть назад, и плавно переместилась влево. Казалось, что она сама по себе висит в воздухе, но нет, устройство удержания и передвижения все-таки имелось. Оно состояло из пяти трубок вверху и трех внизу, похоже, изготовленных на основе того же материала, что и «каркас» дома. Одним концом они врезались в дверь, другим – в стену с внутренней стороны.

Ворвавшись в помещение первым, я наступил на что-то шаткое и плоское. Прохрустев, оно немного опустилось, а затем снова поднялось. На потолке зажегся свет.

– Ты как слон в посудной лавке! – заскочив следом, шепотом выпалил Давид. – Выруби! У тебя же есть прибор ночного видения, вот им и пользуйся.

«Прихожая» оказалась круглой и пустой. Нам не только не встретился какой-нибудь представитель инопланетной расы, нам даже никакой предмет мебели не встретился. Все те же фиолетовые стены, ничем не отличающиеся от их наружной стороны. Каркасные пластины или балки. Пол, вероятно, был по составу и свойствам аналогичен стенам, но серого цвета. И светящийся потолок. В него встроен осветительный прибор в виде ветвей дерева, берущих начало от диска в центре и расползающихся по всей его площади. Диск, диаметр которого не больше сорока сантиметров, испускал неяркий зеленый свет, а «ветви» – белый.

Выключателем служила серебристая стопообразная платформа, находящаяся на одном уровне с полом и рассчитанная на ступню шестидесятого, а может, даже и семидесятого размера. Наступив на нее своим сорок пятым, я потушил свет.

– Промашечка вышла. – Я опустил на глаза прибор ночного видения. – Зато лом твой сработал.

– Под трибунал бы тебя за такую промашечку.

Он коснулся пальцами моего плеча и осторожно пошел вперед.

– Ладно, веди меня, Сусанин.

– Твое безрассудство когда-нибудь тебя погубит.

– Ага, а тебя – занудство.

Минуя овальный проем в стене слева, мы попали в следующую круглую комнату, поменьше. Где помимо двух дверей, ведущих в туалет и ванную, была еще и лестница. Я уже догадываюсь, какой диагноз поставила бы моя докторша долговязым тварям, увидев здешний интерьерчик. Помешательство! Помешательство на всем круглом и овальном. Даже лестница, стоявшая почти посередине комнаты, и та напоминала растянутую пружину, причем ее ступеньки тоже были какими-то волнообразными и вели на второй этаж опять же через овальный проем в потолке. Наверху размещались еще две «жилые» комнаты без мебели и одна уборная, но и они все пустовали.

– Ты смотри, какие они чистоплотные. – Давид указал на стеклянную душевую кабину, в которой без проблем бы могло поместиться, а может, еще и одновременно помыться шестеро взрослых и в меру упитанных человек.

– И не говори. А толчок-то – всем толчкам толчок. Громадный какой. Со спинкой, с поручнями. Не толчок, а прямо-таки трон. Здесь они, наверное, представляют себя властелинами планет и галактик.

– Ха-ха, стопудово. Единственное, что им и осталось на нашей планете, и то ненадолго.

– Что дальше, мой генерал?

– Хватит дурака валять. На выход.

– Есть! – Я отдал честь.

– К пустой голове руку не прикладывают.

– А как же прибор ночного видения?

Невидимка со Стасом тоже никого в доме не обнаружили, хотя и справились пораньше нас. Но больше такого удовольствия мы им не предоставили, тем более что метод взлома – наше изобретение. Ну, ладно, – Давида. Теперь на каждое «инопланетное» жилище у нас уходило не более трех минут, когда как у них все три с половиной. Справедливо заняв первенство в не совсем нормальном состязании или, вернее сказать, совсем ненормальном, мы решили, что пяти домов достаточно. Давид наконец-то ко мне прислушался, и я понадеялся, что прислушается и Полковник:

– Мы только время теряем. Возможно, в эти сараи когда-нибудь и заселятся гуманоиды, но сейчас они пусты.

– Согласен. Остальные о том же доложили, и я их направил в конец поселка.

– А что там?

– Пять автобусов, две «газели», три военных КамАЗа, семь легковушек, из которых одна – Танка. В общем, целый автопарк у них там.

– И Танк здесь? – опешил я.

– Да. Я думал, ты в курсе. Они примчали через полчаса после привоза гражданских.

– Они?

– Ты как с луны свалился, ежик. Танк, Шакалов и еще две его доверенные шестерки, – вмешалась Инга. – Давай уже растормаживайся…

– Вы меня просто убиваете! Они где-то там людей кошмарят, а мы здесь вымя инопланетное массируем!

– Во-первых, нам неизвестно, где они точно находятся. А во-вторых, не стоит так нервничать, Никитушка. Главное – держаться друг за друга, быть внимательными и хладнокровными. Одна горячая голова в строю может всех подвести под плаху.

Вот только проповедей Громова мне сейчас и не хватало.

– Как это неизвестно? Где же они тогда могут быть?

По-видимому, Полковнику тоже было не до разглагольствований предводителя, и он поторопился сам все объяснить:

– На территории поселка мои снайперы никого не видели. Кроме нас, естественно. Ни бандитов, ни пленных, ни тем более долговязых. Поверь старому волку, если бы хоть кто-нибудь где-нибудь из них засветился, я бы первым туда ринулся.

– Они что, сквозь землю провалились?

– Когда найдем, – узнаем.

Все вокруг неплохо освещалось фонарями в виде сосулек, висящих на закругленных верхушках трубных столбов, изготовленных, скорее всего, из стали. И пусть на улицах не было ни единой живой души, мы все равно старались передвигаться тайком, пригнувшись, перебежками, от куста к кусту, от дерева к дереву, от дома к дому. Правда, за молодыми кустами и деревьями особо не спрячешься, да еще и при таком-то освещении, но тем не менее.

Здешняя растительность тоже была какая-то чудная. Попадались, конечно, и знакомые виды, но в большинстве – диковинные. Чего только цветы на клумбах стоили. Одни походили на тюльпаны, другие – на розы, третьи – на ромашки, но, наряду с почти такой же формой лепестков, стеблей и листьев, они обладали размерами, значительно превышающими аналоги на нашей планете.

Не буду скрывать, я никогда не испытывал особой страсти к ботанике, променяв большую часть уроков на турник и брусья. И уж точно не стану бить себя в грудь, доказывая, что пересмотрел множество документальных фильмов, посвященных флоре и фауне, или был частым гостем в ботанических садах. Но бутоны размером с бычью голову, полутораметровые стебли, по толщине сопоставимые с моим предплечьем, и листья, по ширине не уступающие Ингиной ягодице, просто кричали о своем внеземном происхождении.

Деревья выглядели не менее экзотично. Их стволы тянулись к небу, изгибались к земле, образовывали круги, спирали, даже завязывались в узел. Кроны были и густыми, и редкими, и совершенно без листьев. А их формы – плакучими, стелющимися, овальными, пирамидальными, шаровидными, раскидистыми, зонтичными. В общем, всякими, какими только могут быть. Всякими были и листья. Они имели разнообразные формы, цвета и размеры. От очень мелких белых, как лепестки сирени, до весьма внушительных зеленых или синих, напоминающих лопухи…

Впереди показались бойцы Полковника.

С десяток человек располагались между автобусов. Одни сидели на корточках, другие стояли, нависая над сидящими, но все они внимательно слушали своего командира, стоящего на колене и рисующего ножом на земле какие-то схемы. Три группы по четыре человека обыскивали обтянутые брезентом кузова КамАЗов. Остальные же либо только что подтянулись, как и мы, либо бродили вокруг легковушек и микроавтобусов, не зная, куда себя приткнуть, либо заняли удобные позиции для прикрытия всего нашего подразделения и отстрела врага, в случае его внезапного появления.

Техника была выстроена в одну линию бамперами к забору, и в порядке возрастания габаритов, если брать отсчет от забора справа. Первыми стояли легковушки, затем «газели» и далее уже КамАЗы с автобусами, лишь одна помпезная иномарка никак не вписывалась в общую картину. Брошенная поперек некоторым своим собратьям, она будто заявляла: «Я здесь самая наикрутейшая тачка, и никто мне не указ! Где хочу, там и паркуюсь, всем ясно?! А то шепну, кому следует, и вас мигом отправят на переплавку. Уловите разницу, жалкие консервные банки, я боссов перевожу, а вы лишь шестерок». Эта «борзая» тачка была мне хорошо известна, она принадлежала Танку.

– Полковник, – подбежав, обратился к нему коренастый мужичок лет пятидесяти.

– Докладывай.

Тот немного растерянно оглянулся по сторонам и вновь встретился глазами с Полковником.

– Да особо и докладывать нечего. Нет здесь никого. Ни живых, ни мертвых.

– Володька, ты уже полгода как отрядом командуешь, но так и не уяснил. Всегда есть что докладывать. Это во-первых. Во-вторых, как ты можешь работать с людьми, которым не доверяешь?

– Обижаете, Полковник. Ребята у нас что надо. Я уверен в каждом на все сто и за каждого из них готов жизнь отдать.

– Так чего же ты тогда разведданные ставишь под сомнение?

– Я? Не ставлю.

– Ладно, хватит бойца мурыжить, Григорьевич, – прозвучал голос Громова за моей спиной.

– Уже заканчиваю, Максим, – прохрипел тот тоном пониже. – Так вот, послушай меня внимательно, Владимир. Если твои люди, которым ты всецело доверяешь, говорят, что видели, как сюда привезли гражданских, значит, они действительно это видели. Территорию с тех пор никто не покидал, а это значит что? Правильно. Гражданские до сих пор находятся здесь, как, собственно, и те, кто их пленил.

– А, ну да… понимаю. Но куда же они тогда делись?

– Вот Никита, например, предположил, что сквозь землю провалились.

Владимир приподнял брови, покосился на меня и, помотав головой, несколько нервно усмехнулся.

– Да уж, железная логика. Так, может, моим архаровцам теперь саперские лопаты выдать?

– Надо будет – выдадим…

Не успел Полковник договорить, как под ногами задребезжала земля. Мы бросились врассыпную. Какая-то часть бойцов спряталась в кузовах, какая-то под ними, кому-то вздумалось забежать за дом, а кому-то пришлось залечь в ближайшей клумбе. Меня же понесло к машине Танка. И не только меня. За мной увязались Полковник с Ингой.

Я не имел ни малейшего понятия, почему туда направился, почему именно к ней, но не прогадал. Машина оказалась незапертой. Танк даже ключ не вынул из замка зажигания. Я сел на водительское сиденье, Полковник на заднее, Инга втиснулась на переднее пассажирское, а два свободных места пустовали всего-то секунд пять. Не найдя для себя достойного и укромного убежища во владениях «гуманоидов» или посчитав, что у нас тут медом намазано, хотя, может, и просто по-человечески соскучившись, к нам пожелали присоединиться Громов и Давид.

– Что происходит? – повернувшись к Полковнику, спросила Инга.

– Скоро узнаем. И что-то мне подсказывает, что нам это чрезвычайно не понравится.

Глава 11

Неравная схватка

Смотрите! – указав на газон, удивленно воскликнул я. – Что это за чертовщина?!

Газон, имея форму квадрата, занимал довольно немалую часть поселковой территории, где-то две трети гектара, а то и больше. Одна его сторона проходила в нескольких метрах от клумб последних домов, две – вдоль забора, а четвертая до половины граничила со стоянкой.

Когда мы сюда подошли, я сразу же обратил на него внимание и задался вопросом: на кой им сдался этот газон, да еще и в таком месте? Не коров же пасти? Может, в рацион долговязых травка зеленая входит? Вряд ли. У этой упырятины небось одно только мясо на уме, ведь на то она и упырятина. Неужели все дело в красоте? В дизайне? А вот и нет! То, для чего он в действительности предназначался, я бы не смог представить даже в своих самых безумных фантазиях. Хотя Натали, наверное, смогла бы. Ее фантазии куда более извращенные.

– Мамочки, – прошептала Инга.

– Началось, – уверенно заявил Давид.

– Что бы ни случилось, держимся друг за друга. Вместе – мы сила, которую не сломить, – высказался предводитель.

– Верно говоришь, Максим.

– Да заткнитесь вы уже все! – не сдержался я. Большая часть газона круглой формы, издавая скрипящие, пищащие и постукивающие звуки, опустилась на несколько метров. После непродолжительного затишья она опять загремела, разделившись на две половины. Между ними образовался метровый зазор. Далее последовавшая пауза была чуть короче предыдущей, а издаваемые звуки не такими громкими. Половины разделились еще надвое, и уже без пауз все четыре части стали медленно раздвигаться по сторонам. Исчезнув под землей, они обнажили пропасть. Снова наступила тишина. И снова ненадолго. Из этой пропасти, будто из бездны ада, со свистом вылетел дискообразный объект.

– Ой! – вскрикнула Инга.

Чтобы не упустить его из вида, я приоткрыл дверь и немного высунулся из машины.

– Это они, Никитушка! Они, сволочи!

– Да понял я уже! Спокойно!

Набирая высоту строго по вертикали, объект засиял ярким белым светом и за считаные секунды превратился в еще одну звезду на небе.

– Да-да, ты прав. Истерик тут еще не хватало, особенно от руководящего состава. Извини, нахлынуло вдруг.

– Вы лучше скажите, какого черта они там зависли?

– Это ж дело такое, сам понимаешь. Здесь может быть масса вариантов…

– Ясно, знаете не больше моего. Они явно что-то задумали, и, по-моему, это что-то связано с нами.

– Думаешь, они в курсе того, что мы здесь?

– Думаю, нам нужно отсюда сваливать, да побыстрее. Вряд ли они взлетали только для того, чтобы понаблюдать за нами.

– Так почему же сразу не атаковали?

– Может, подмогу дожидаются, а может, и…

К плохому ли это или к очень плохому – время покажет, но мое чутье снова оказалось на высоте. В небе появились еще две такие же псевдозвезды. Словно вырвавшись из сияющего фона луны и прибавив скорости, объекты направились к зависшему собрату. Я уже было подумал, что они пролетят мимо него, но, в момент выравнивания с ним по горизонтали, объекты резко затормозили.

– Что там, касатик? – прикоснувшись к моему плечу, встревоженно спросила Инга. Ее поведение удивило меня не меньше, чем полеты НЛО. Более того, легким прикосновением она не ограничилась. Ее ладошка переметнулась на мой бронежилет в районе груди и стала по нему спускаться, но, приблизившись к паху, обогнула его и остановилась на бедре.

– Ничего хорошего, хрупкая моя. – Повернувшись, я бережно отцепил от себя мясистую руку и положил ей на колено. – Их уже трое.

– Как это?! Откуда?!

– Из созвездия долговязых соплежуев! – бросил я и снова уставился в небо.

Из еле заметных светящихся точек объекты уже превратились в шары немалых размеров и с каждой секундой продолжали увеличиваться. Сомнений не было, – они летели на земную базу.

Откинувшись на спинку сиденья, я закрыл дверь.

– Что случилось, Никитушка? Неужели сюда летят?

– Похоже на то. Нам бы сейчас парочка ПЗРК не помешала, как считаете, Полковник?

– Эх, не помешала бы.

– Ваше упущение, Полковник.

– Мое, Никита, мое.

– И Давида.

– Я-то здесь при чем?

– А при том, что если тебя не убьют и ты окажешься в плену, то на лишнюю миску супа всегда сможешь подзаработать. Спец по приборам ночного видения везде пригодится, даже на других планетах. Будешь ими инопланетных мух отгонять от похрапывающих долговязых.

На меня будто нашло что-то. Появилось непреодолимое желание крушить все и вся. Хотя, наверное, я знаю, что его вызвало, – мое предчувствие. Очень нехорошее предчувствие. Оно снова пыталось до меня достучаться, только в этот раз с куда большим упорством.

Давид выпалил парочку «воспитательных» фраз, но те обрывками дошли до адресата. Помешал раздавшийся вой сирены. Нечто подобное я уже слышал в военных фильмах, что предвещало воздушные бомбардировки, и при учебной тревоге на службе в десантуре.

Под ее рев над наблюдательной вышкой, размещенной близ угла забора и хорошо просматриваемой нами через лобовое стекло, пронесся один из шаров. Взмыв на две-три сотни метров, а затем пролетев по горизонтали несколько секунд, наверняка исчисляемых километрами, он резко развернулся и вновь направился в сторону вышки.

– Сейчас начнется! – заявил я.

– Не бойтесь и будьте наготове! – сказал Громов.

– Нам конец! – вскрикнула Инга.

Притормозив над вышкой, НЛО испустил на нее искрящийся фиолетовый сгусток какой-то энергетической жижи и, немного ускорившись, полетел к следующей.

На фоне поселка, способного взбудоражить ум человека, вышки смотрелись весьма простенько, даже бедненько. В общем, по-нашему, по-земному. Это были прямоугольные металлические будки, установленные на трубные опоры в виде треног. К их дверям вели лестницы и пятиметровые мостики, оборудованные перилами. Окна будок, открывающиеся двухстворчатые спереди и одинарные глухие по бокам, прикрывались решетками.

При соприкосновении инопланетного снаряда с крышей по вышке расползлись сверкающие плазменные нити. Они спускались вниз, поднимались вверх, сворачивали набок и будто пронизывали ее насквозь. Сопровождаясь раздирающим криком бойца, дверь, оплетенная фиолетовой паутиной, вдруг распахнулась, стукнувшись о перила на мостике.

Только бойцу от этого легче не стало.

Дверной проем вмиг оброс тенетами. Вновь донесся крик, и сквозь тенеты прорвалась рука по локоть, но за долю секунды, испещряясь плазменными нитями, она превратилась в прах. Крик перерос в неистовый вопль, который быстро оборвался прогремевшим взрывом. Осколки стекол разлетелись по сторонам, крышу будки подбросило по наклонной вверх и унесло за забор, туда же улетела и дверь, а металлические стены выгнуло наружу. Теперь будка напоминала распустившийся бутон какого-то гигантского уродливого цветка. Все деревянное, тканое, кожное и мышечно-скелетное сгорело до пепла.

– Орел, нас рассекретили! Срочно уходите с вышек! Как понял меня, Орел?! Орел! – заорал в рацию Полковник. – Что?! Какого жару?! Это я вам потом жару задам! Приказываю: валите с вышек! Немедленно!

Следующую вышку и бойца постигла та же участь, правда, с небольшим отступлением. В этот раз боец успел выбежать на мостик, но не успел спрыгнуть. Электрические разряды изрешетили его тело, когда он забирался на перила. Винтовка рухнула наземь, а все, что от него осталось, развеялось по ветру.

– Ай-яй-яй, ребятушки мои! – жалостливо воскликнул Громов.

Со всех сторон, вперемешку с воем сирены и взрывами, раздался грохот пулеметных очередей.

– Вы что там, ополоумели?! Я же сказал! Я же приказал! Уходите оттуда! Что неясно?!

– Надо что-то делать! – Обернувшись, я с силой потряс Полковника за бронежилет. Он отвлекся от рации и, посмотрев на меня, кивнул. Затем переметнул взгляд на Громова и кивнул ему. У меня не было времени гадать, что это означало, и я еще раз его потряс. – Нас скоро всех тут поджарят!

– Смотрите! – Легонько шлепнув меня по щеке ладонью, Инга указала пальцем на газон.

С его небольшим круглым участком, около трех метров в диаметре, находящимся рядом со стоянкой и в паре метров от пропасти, произошло то же самое, что и с газоном над самой пропастью. Он опустился и разделился на четыре треугольника, расползающихся в стороны. Образовалась еще одна дыра, только из этой теперь стали выбегать люди, одетые во все черное и вооруженные автоматами.

– Вторая группа, огонь! – вылезая из машины, заорал в рацию Полковник.

Громов и Давид последовали за ним, а Инга приоткрыла дверь, но не решалась выйти.

К пулеметной стрельбе добавилась еще и автоматная.

– Бусинка, тебе нельзя со мной. Выходи и спрячься где-нибудь, – немного дрожащим голосом произнес я.

– Не хочу, не хочу, не хочу…

– Придется! – Я завел двигатель. – Или все-таки хочешь со мной?! Туда?! К ним?!

Подействовало. Инга мигом покинула машину, а я, резко сдав назад, остановился почти впритык к забору. Бойцы «Молота» и их руководители, укрывшиеся за КамАЗом, обстреливали бандитов и кружащих над поселком НЛО. Бандиты же, численность которых неумолимо росла, дали достойный отпор, изрешечивая технику, экзотические растения и невезучих молотовцев. В поле их зрения теперь попал и я, и малейшее промедление могло стоить мне жизни.

Я выхватил из кармана гранату и, прижав пальцами спусковой рычаг, выдернул чеку. Лицо мигом вспотело так, будто только что вышел из парной. Вытерев его плечом и бросив чеку на приборную панель, я надавил на газ.

Наблюдая, как «мерседес» босса, будто обезумев, сорвался с места и на всех парах несется к ним, бандиты решили взяться за мою персону по-серьезному. Но их старания не увенчались успехом. Я отделался лишь легким испугом, а вот машине досталось неслабо. Выпущенные очередями пули прошили лобовое стекло с пассажирской стороны, наружное зеркало слева и моторный отсек.

Чуть сбросив скорость и направив машину прямиком на вход в подземелье, я положил гранату на сиденье рядом, открыл дверь и, мысленно помянув Господа, выпрыгнул. Совершив несколько переворачиваний, я распластался рядом с клумбой, на которой лежали два убитых молотовца.

Ощущения от соприкосновений с бетоном оказались не настолько болезненными, как удар стволом собственного автомата в правую бровь. Я перевернулся на живот, приподнялся на локтях и уставился на все еще движущуюся машину. Из рассеченной брови хлынула кровь, заливая глаз. Поторопившись его вытереть, я зацепил пальцами рану и, застонав от боли, машинально зажмурился. В момент, когда открыл глаза, «мерседес» размозжил голову бандиту, не вовремя высунувшему ее из подземельного входа, и въехал в подземелье почти наполовину.

Прогремел взрыв.

Три стрелка из войска Шакалова упали на землю и больше не поднимались. Скорее всего, их сгубила неопытность. Они элементарно не успели сориентироваться, в отличие от своих более проворных братьев по оружию, которые либо выползали из подземелья, либо быстро выбегали, но сразу же падали на землю и передвигались по-пластунски.

Осознав, что мои действия повлекли гибель нескольких человек, но бандитов, когда-то рожденных в муках любящими матерями, пытавшимися потом вложить в их пустые головы все самое лучшее и светлое, я почувствовал только моральное удовлетворение. Даже мысленно воскликнул: «Туда им и дорога!» Не исключено, что их матери воскликнули бы то же самое, узнав, чем именно промышляют их любимые сыночки и кем они в итоге стали. Законченными подонками, безжалостными убийцами! Нет, я не сожалел ни капли! Как раз наоборот: на меня вдруг накатило непреодолимое желание избавить мир от как можно большего числа таких отморозков.

От взрыва машину задрало задом кверху и еще чуть вогнало в подземелье, салон воспламенился. Пару секунд она стояла на бампере перпендикулярно земле, словно кто-то ее там придерживал, затем подалась назад и, соскочив с одной опоры, перепрыгнула на другую. Возвращение в исходное положение ускорилось. Ударившись задними колесами, «мерседес» покатился вниз. Оттуда донеслись крики и какие-то нечеловеческие вопли.

Неужели инопланетным тварям тоже досталось? Эх, было бы неплохо!

Сирена внезапно смолкла.

Просвистевшие мимо меня пули моментально протрезвили мозг, напомнив, что ликовать пока рановато. Одна из них даже чиркнула по уху. Почувствовав болезненное жжение чуть выше мочки, я проорал несколько матерных слов и перевернулся на бок.

– Сдохни, скотина! – крикнул кто-то.

Следующая пуля раскрошила левую линзу прибора ночного видения, пролетев в нескольких миллиметрах от моего локтя, который я немного выдвинул, прижимая ладонью окровавленное ухо. Теперь мне стало понятно, почему Шакалов постоянно сетовал на своих подчиненных. Да они же все бездари и дилетанты! Стрелять даже нормально не умеют! Все, поиздевался садист и хватит! Больше я ему не позволю себя калечить!

Перекатившись на клумбу, я, лежа на животе, прицелился изуверу в голову. Стоя на колене возле забора, он продолжал ругаться, не стесняясь в выражениях, и стрелять в мою сторону. Я нажал на спусковой крючок. Серия пуль превратила его голову в месиво, заляпав кровью и крупицами мозга белый забор.

Чем больше бандитов становилось, тем больше суеты создавалось на газоне. Их уже было порядка тридцати, и они, будто одурманенные чем-то, носились из стороны в сторону, не к месту кувыркались, перекатывались, причем нередко мешая друг другу. Двое из них даже умудрились провалиться в пропасть…

Виновником случившегося являлся худощавый белобрысый отморозок невысокого роста. Стреляя куда вздумается, он понемногу отступал и доотступался. Споткнувшись о ноги собрата, лежащего на травке и меняющего магазин, тот приземлился на задницу, проехался на ней до края пропасти и уже соскальзывал вниз. Однако лежащий бандит, голова которого была повязана черной банданой, оказался не только сбитым крепышом, но и весьма проворным. Бросив на траву автомат, он резко вскочил и, упав ничком, успел поймать ремень автомата белобрысого.

Крепыш встал на колени и потянул изо всех сил. Из пропасти уже было вынырнул и сам автомат, и державшиеся за него руки, но один из глазастых бойцов ополчения разнес в прах их надежды и намерения. Пули вошли спасавшему в затылок, шею, спину. Не выпуская из рук ремень, крепыш наклонился вперед и отправился вслед за белобрысым.

Количество убитых стремительно росло с обеих сторон. И если бы не летающие тарелки, выключившие свечение и приступившие к обстрелу стоянки, то жертв среди ополчения могло бы быть значительно меньше. Одни бойцы превращались в прах, попадая под плазменные снаряды, другие падали замертво или получали увечья от последствий соприкосновения снарядов с техникой. В их незащищенные бронежилетом части тела вонзались осколки стекол и куски металла, разлетающиеся при взрыве машин.

За каких-то две-три минуты стоянка превратилась в свалку металлолома. Для меня, наверное, это были самые ужасные и долгие минуты в жизни. Периодически нажимая на спусковой крючок, я уже даже не смотрел, куда стреляю. Внимание было приковано к творившемуся на стоянке беспределу. Мне так и не довелось узнать этих ребят поближе, но видя, как они один за другим лишаются жизни, мое сердце обливалось кровью.

– Бойня! Бессмысленная бойня! – заорал я. Оставив в покое выползающих из подземелья вояк, я перевернулся на спину и, сменив магазин, зачем-то открыл огонь по инопланетному кораблю, который за пару секунд до этого опять врубил свои «фары». – Не на тех нарвались, трансы космические! Получайте, суки! Получайте! Что, нравится, да?! Жрите, жрите, жрите!..

Патроны в магазине закончились быстро, но, к моему удивлению, да и, наверное, к удивлению долговязых тоже, автоматная очередь зацепила их посудину. Правда, на этом чудеса не закончились. Исходивший из нее свет вдруг погас.

Лучик надежды промелькнул в моей голове: «Подбил-таки гадов! Неужели грохнутся сейчас? Непременно грохнутся, еще как грохнутся! Ай да Никита, ай да стрелок!»

Внутренний голос думал иначе: «Включи логику, тупица! Если бы ты из гаубицы жахнул, тогда да, может быть, и грохнулась гадина, а так – бока ты им только почесал своими микропульками. Знаешь, вот живу я в твоем недоразвитом подсознании уже почти четверть века и никак не возьму в толк: за что Всевышний наградил меня настолько бестолковым носителем? Ведь я же способный, сообразительный, дела прибыльные за версту чую. Пользы мог бы принести немерено, но не в тандеме с тем, у кого интеллект чуть выше куриного и натура баборабская. Да лучше бы он меня к твоей ненаглядной старухе подселил! Красотой она, конечно, не блещет, зато с мозгами дружит. Эх, сколько бы мы с ней таких, как ты, олухов развели…»

Логика внутреннего голоса не подкачала. Падать НЛО не собирался. Он резко изменил направление и, пролетев по вертикали несколько метров, затормозил и завис. Секунды на три-четыре, не более. По его корпусу забегали электрические разряды, и он снова засветился ярким белым светом. На этом мой интерес к нему пропал. Его дальнейшие действия были предсказуемы настолько, насколько очевиден исход битвы.

– Ты смотри, как лихо наши ребятки отработали, – перевернувшись на живот, пробурчал я. – Только толку-то от этого…

На газоне уже не было ни единого живого отморозка. Большинство из них были убиты, а остальные вернулись в подземелье. Глаз, конечно, радовался, но нашу участь это никак не отменяло. Мало того что в небе кружили объекты, которые с минуты на минуту могли нас поджарить, так еще и вход в подземелье оказался для бандитов неплохой оборонительной позицией. Из нее то и дело высовывались вояки, чтобы пострелять да гранату метнуть, а этого вполне хватало не только для защиты подступов к подземелью, но и для отправки на тот свет кого-то из наших.

Мы были обречены. И новые приоритеты я для себя уже обозначил. Суть их заключалась в следующем: брать ноги в руки и бежать туда, где небо скроется за кронами наших земных деревьев, только там у меня был шанс!

Рядом со мной на левом боку лежал мертвый ополченец. Пуля пробила ему голову в районе темени, когда он собирался пристегнуть магазин. Тот так и остался в его руке. Я отстегнул свой магазин и, взглянув на изоленту, скрепляющую два рожка между собой, вспомнил Давида. Обмотал он, конечно, на совесть. Такое впечатление, что целый моток израсходовал. Но как бы то ни было, а разматывать мне уже не придется. Эх, братка, жив ли ты еще? Бросив их к ногам ополченца, я вырвал из его руки магазин, пристегнул к автомату и стал быстро отползать назад.

– Никита, граната! – раздался сзади крик Полковника. – Берегись!

Граната приземлилась в нескольких метрах сбоку от меня. По телу пробежала дрожь. Все, что я мог сделать в эти мгновения, – это лишь уткнуться лбом в землю, открыть рот и прикрыть руками голову и шею.

Последующие события скудными обрывками запечатлелись в памяти. Взрыв. Сильная жгучая боль в ногах и руках, словно по ним прошлись граблями, зубья которых заточены на славу. Раздирающий звон в ушах, отчего, казалось, треснет череп. Туман в глазах. И темнота…

Глава 12

Преисподний городишко

– Очнись, Никита. Давай, дружище, давай, ты можешь… – врываясь в мое подсознание, нудил знакомый голос. Начиная приходить в себя, я почувствовал, как чьи-то пальцы впиваются мне в плечи. – Ну же! Ну же!

Вслед за ними дали о себе знать мои верхние и нижние конечности. Нарастающее жжение и зуд в них пробудили меня окончательно. Простонав, я приоткрыл веки.

– Ты? – промямлил я.

Не передать, насколько рад я был его видеть.

– Я. – Давид наконец-то оставил в покое мои плечи.

– Жив?

– Как видишь.

– Хотя что с тобой могло случиться? Ты же у нас в «Молоте и наковальне» лучший из лучших. Специалист широчайшего профиля. Только конек твой – приборы ночного видения, нытье и занудство.

– Вот и славненько. Если шутишь, значит, тебе уже лучше.

– Да уж, лучше не бывает. Что произошло-то? Где мы? Ничего не помню.

– И что граната взорвалась, не помнишь?

– Помню.

– Тебя контузило, а мы еще какое-то время сопротивлялись. Весьма непродолжительное время. Ну а потом какой-то мужик по громкоговорителю предложил нам сложить оружие и сдаться. Вежливо так, по-доброму, будто гостей в дом приглашал. В случае неповиновения все мы подлежали, как он выразился, вынужденному уничтожению.

Пока он посвящал меня в минувшие события, я решил оценить, в каком состоянии находится мой опорно-двигательный аппарат. Потому как сигналы, посылаемые им в мозг, указывали на весьма тяжкие последствия. Что ж, так оно и оказалось. Ноги от паха до щиколоток и руки от подмышек до кистей были перемотаны гладкими, как шелк, розовыми тканевыми лентами. Бинты – не бинты? А черт его знает! Из одежды на мне остались только футболка, трусы и носки.

Лежал я на белоснежном ложе, которое сливалось со стенами продольной стороной и тянулось вдоль них непрерывно, от одного края дверного проема до другого.

Никаких иных опор, креплений и держателей оно больше не имело. Являясь довольно жестким, ложе было отделано чем-то вроде кожи. Сама же комната походила на карцер в психиатрической лечебнице. В подобных местах мне бывать не приходилось, но фильмов ужасов, чьи сюжеты завязаны на них, пересмотрел немало. Так что кое-какое представление имелось. Белые стены, двери, потолок и даже пол…

– Вынужденному уничтожению? Вот как они, значит, с совестью своей договариваются.

– Так же тогда подумал и я.

– И что вы решили?

– Вряд ли бы я сейчас с тобой разговаривал, если бы мы не выполнили их требования, верно?

– Верно.

– Громов велел нам не делать глупостей и сдаться, хотя по его лицу я понял, что он готов был идти до конца. И пошел бы, если бы не мы. Ты же его знаешь.

– Знаю.

– После того как мы выполнили его приказ, нам надели на головы мешки и привели сюда.

– Сюда – это куда?

– Наверное, куда-то туда же, куда ты и мерс спровадил.

– Мы под землей, что ли?

– Выходит, что так.

– Ясно, а то я уж, грешным делом, подумал, что нас в дурку заперли.

Выпучив глаза и скривив рот, Давид помотал головой.

Ох, как же я ненавижу, когда он так делает! Ему кажется, что это выглядит остроумно, мило и забавно, но на самом деле глупо, уродливо и не смешно. Для этого бездарного мимического представления я даже эпиграмму сочинил: «Посмотри, Никита, братан, какой я у тебя болван!»

Вспомнив потолки в домах пришельцев, я вновь окинул взглядом потолок и вяло промямлил:

– М-да, такое в наших дурдомах точно не увидишь.

Большую его часть занимал такой же древовидный светильник с диском посередине, но излучающий только белый свет. Вынуждая меня прищуриваться, он превращал и без того белую комнату в нечто еще более светлое и умиротворяющее.

– Будто стены такие увидишь. Ничего не напоминают?

– Напоминают.

Заранее зная, что произойдет, я потянулся рукой к стене, но Давид опередил меня, стукнув по ней кулаком. От места удара по стене разошлись едва заметные круговые волны. По чьему подобию тут все сделано, я догадался сразу же, просто парочка весомых отличий сбивала с толку: комната не являлась круглой, а стены были цельными, без видимых каркасных пластин.

– А ты говоришь, дурдом. Да лучше уж туда, чем здесь.

– Тогда чистилище – так больше подходит?

– Не знаю. Как бы это место скотобойней не оказалось.

– И мы в роли убойной скотины.

– Вот именно.

– Жутковато как-то, брат.

– Понимаю, мне тоже.

Давид помог мне приподняться и сесть. Он присел рядом, свесив ноги и продолжая меня придерживать.

Легкая тошнота и ноющие конечности не шли ни в какое сравнение с внезапно разболевшейся головой. Кряхтя, я взялся за нее руками и определил, что ей досталось не меньше. Она также была перемотана от макушки до самых бровей.

– Похоже, здорово меня потрепало, да?

– Да, очкарик сказал, что осколками посекло.

– Какой еще очкарик?

– Не важно, скоро узнаешь. Ты вообще как себя чувствуешь?

– Голова трещит, а так – терпимо.

Ко всему прочему еще и дышалось здесь довольно тяжеловато. Видимо, вентиляция у них была не ахти. Воздух поступал через круглые отверстия размером с кулак, рассредоточенные под потолком, по четыре на каждой стене.

– Может, полежишь еще?

– Нет, належался уже. А где остальные? Или… неужели мы единственные выжившие?

– Нет, насколько я знаю. Их, наверное, содержат в других камерах или камере. Хотя после того, как нас разделили, могло случиться что угодно, так что утверждать не стану.

– И сколько их? Кто?

– Полковник, Максим Леонидович, Инга, Невидимка и еще пятеро бойцов.

– И все?.. А как же Стас?

– Мне тоже его очень жаль, Никита, но он превратился в пепел, как и многие другие.

– Вот тебе и непревзойденный план Громова – Риббентропа. Столько жизней загубили, и все впустую.

– Нет, не впустую. Они знали, на какой риск идут и за кого сражаются. За таких же ни в чем не повинных людей, как твои родители. Они – герои, и, думаю, где-то там… – Давид показал пальцем вверх, – в другом мире, в том, что получше нашего, им это зачтется. Что же касается плана, то риск провала в подобных операциях всегда велик, сколько ни планируй.

– Ладно, пусть так, но почему они нас там же не прикончили? Сюда притащили, меня вон подлатали. На кой мы им сдались-то?

– Не знаю. Может, поизмываться над нами пожелали, да так, чтобы мы их о быстрой и безболезненной смерти умоляли. Или сведения какие-нибудь выбить надеются.

– Или сделают с нами то же самое, что и с похищенными людьми. Зачем зря пропадать ресурсу?

– Вполне возможно.

– Да уж, перспективы у нас – не нарадуешься.

Без малейшего шума овальная дверь подалась назад и отъехала в сторону, скрывшись за стеной наполовину.

– Крепись, Никита. Похоже, началось.

В камеру проник щуплый плешивый очкарик в белом комбинезоне. Судя по презрительному взгляду и кривящемуся рту, его отношение к нам было, мягко сказать, скверное. В правой руке он держал тщательно сложенную одежду, а в левой две пары черных ботинок. Швырнув ботинки под нары, а одежду в меня, взглянул на наручные часы и надменным тоном заявил:

– Значит так, господа, на переодевание я вам отвожу ровно четыре минуты и ни секундой больше. После чего вас сопроводят в уборную, дабы умыться и опорожниться. И это еще восемь минут…

– Слышь, ты, муфлон. Мне и минуты хватит, чтобы затолкать тебе в глотку один из этих ботинков, – с трудом выдавил я и скинул шмотье, состоящее из двух коричневых комбинезонов, на пол.

Давид резко встал, быстро их поднял и, положив мне на колени один из них, произнес:

– Зря ты, братка, только хуже будет.

– Да брось, я перед мразью лебезить не стану.

Очкарик щелкнул пальцами, и в камеру ворвались двое верзил в черном обмундировании. Тот, что поменьше, здорово припечатал мне под дых прикладом автомата, а второй – Давиду в грудь. Схватившись за солнечное сплетение, я согнулся и, задыхаясь, рухнул на пол. А Давид, сделав пару шагов назад и прокряхтев, устоял.

– Надеюсь, второй раз объяснять не придется? – Очкарик ухмыльнулся и, коверкая голос, добавил: – Брат-тка.

– Куда уж понятней, – более-менее нормализовав дыхание, пробурчал я.

– Превосходно! Какие послушные мальчики попались!

– А может, они – девочки? – засмеялся верзила, который покрупнее.

– Так и есть! – хохотнул второй.

– Сейчас узнаем наверняка, – заявил очкарик.

В комбинезоне отсутствовали карманы, зато имелись две серебристые застежки-молнии: одна проходила от горла до пупка, вторая – от пупка до поясницы. Изготовленные из необычного металла звенья при застегивании будто сплавлялись друг с другом, превращаясь в цельную полоску с висящим ромбовидным брелоком на шариковом бегунке.

Давид бросился мне помогать, но не успел я и ногу в штанину засунуть, как очкарик снова загорланил:

– Э, нет, так не пойдет! Трусишки долой! Да-да, вы меня правильно поняли! Долой! И еще, детки, поторопитесь, а то папочке придется вас наказать!

Верзилы разразились хохотом.

Как выяснилось, в здешних стенах на нижнее белье наложено табу, дабы облегчить доступ к отвечающим за опорожнение местам. Расстегнул молнию, и все – ты готов к процессу, а при наличии трусов он бы сильно затруднился. Но я думал иначе, стараясь до последнего отстоять свои семейки итальянского покроя. Хотя, наверное, лукавлю – не до последнего. Одного мощного удара прикладом в левое бедро хватило сполна, чтобы я незамедлительно от них избавился.

Футболки тоже экспроприировали, а вот зачем – уже не объясняли. Я помалкивал и очень удивился, когда Давид вдруг рискнул раскрыть рот. Выдвинув предположение: «Боитесь, что мы их вместо трусов будем использовать?» – он тут же получил два удара ногой. В этот раз не устоял, упав на четвереньки, но жалобных стонов верзила не дождался.

Хорошо хоть, носки оставили, благодетели.

Ткань, из которой шили комбинезоны, была не менее необычной, чем застежки-молнии. Во всяком случае, ни в одном из магазинов, от самого простенького до непристойно дорогущего и экстравагантного, мне ничего подобного не попадалось. Она представляла собой совокупность всевозможных свойств и характеристик, присущих разным видам тканей. С изнаночной стороны казалась мягкой, хлипкой, шероховатой, а с лицевой – плотной, прочной, гладкой, плащевой, но не лишенной крохотного ворса и поблескивающей, будто подвергалась лакировке.

Давид помог мне одеться, а потом быстро оделся сам.

Комбинезон не вызывал ни малейшего дискомфорта и был настолько легок, что я почти его не ощущал. Словно шелковую пижаму надел, а не робу лагерную.

Ботинки мне тоже показались весьма удобными. По их бокам проходили аналогичные застежки-молнии, но, по мне, так ни к чему. Материал ботинок являлся в меру мягким и тягучим, что позволяло легко впихнуть в них ноги, причем без помощи рук.

В отведенное время мы вложились с запасом и, покинув уборную, находящуюся рядом с нашей камерой, последовали за очкариком по длиннющему коридору. Его стены состояли все из тех же фиолетовых плит и серебристо-белого каркаса, а потолок, как и пол, оказался бордового цвета, но древовидный светильник занимал только треть его площади. Стена с правой стороны не имела никаких входов, выходов, дверей и окон, а вот с левой была ими фактически усеяна. Сзади нас конвоировали уже двое других шкафообразных охранников, видимо недавно плотно пообедавшие. Тяжело дыша, они то и дело пускали отрыжки и шепотом проклинали свою неконтролируемую прожорливость. Зато ребятки не торопились. Что для меня было очень кстати, ведь с моим все еще изнывающим от боли телом и прихрамывающей походкой особо не побегаешь.

– Эй, ты только погляди. – Оторвав мое внимание от стены слева, Давид приковал его к тому, что находилось справа. – Уму непостижимо.

– Да ладно… – Я даже рот приоткрыл от изумления.

Стена обрывалась закруглением, и вместо нее тянулись перила, сделанные из труб. Три параллельные трубы крепились между собой и полом тонкими штырями, размещенными в шахматном порядке. Цвет конструкции был идентичен «каркасному», да и состав металла, наверное, тоже. Черкануть бы ножичком по ней, чтобы сплав проявил свое внеземное происхождение. Но не перила нас настолько удивили, а то, что располагалось за ними.

– Есть еще какие-нибудь вопросы или сомнения насчет того, где мы находимся?

– Пожалуй, нет.

Да какие тут могут быть сомнения? Мы были под землей. Внутри той самой злополучной пропасти. Пропади она пропадом! Наряду с лютой ненавистью и отчасти страхом, она вызвала у меня перехватывающий дыхание восторг. Ведь передо мной раскрывался целый городок. Пусть миниатюрный, пусть под землей, но городок. Гори он синим пламенем!

– Хорош ворон считать, овощи пустоголовые! – заверещал очкарик, когда я наступил ему на задник туфли. – Вы что, на экскурсии, юродивые?! Смотрите под ноги, а то я вам их повыдергиваю!

Подземное пространство оказалось настолько обширным, что почти вдвое превышало территорию поселка. По его периметру размещалось многоэтажное здание, количество этажей которого так с ходу и не сосчитаешь. Мы пребывали на одном из тех, что чуть выше средних.

Имея высоту не более пяти-шести метров, этажи особо не отличались друг от друга, причем как по планировке, так и по дизайну. В этих уникальных стенах я увидел окна, хотя, может, они были и в наземных домах, просто мы не знали, где те находились и как их открывать. А открывались они, вероятно, по тому же принципу, что и двери. Правда, «ставней» этих что-то было не видать, зато стекла в окнах – куда толще, чем в наших квартирах.

На этажах вовсю бурлила жизнь. Люди в комбинезонах куда-то спешили, что-то переносили, перекатывали и старались это делать как можно тише, чуть ли не на цыпочках и вполголоса. Комбинезонов коричневого цвета я там не увидел, зато любого другого – сколько угодно. Видимо, такое разнообразие было введено для различия категорий, в которые по тем или иным качествам и умениям распределялись люди. Интересно, чем руководствовались управляющие этого «муравейника», выдав нам униформу именно коричневого цвета? В какую такую категорию они нас определили?

– Очень скверные ассоциации возникают… – задумчиво промямлил я.

– Что? – спросил Давид.

– Ничего… хорошего.

Остальное дно подземелья по большей части занимали постройки, похожие на поселковые, только немного крупнее.

Очкарик остановился напротив овального дисплея, встроенного в стену и светящегося тусклым зеленым светом. Ему снова не повезло. В этот раз на него налетел Давид. Да так, что тот едва удержался на ногах.

– Как же вы меня уже достали! – завизжал очкарик. – Обоих пущу на удобрение!

Едва сдерживая ухмылку, Давид мне подмигнул, а очкарик заметил, и это его еще больше разозлило. Он нервно поправил очки и, издавая хрипящие звуки, набрал полный рот слюны.

– Посмей только, – уверенно бросил Давид, глядя очкарику в глаза.

И тот посмел, не мешкая. Обильный плевок пришелся Давиду в правый глаз, немного на щеку, нос и даже губы. Меня аж передернуло от отвращения. Представляю, что творилось с Давидом. Быстро вытершись рукавом, он жалобно взглянул на меня, а потом злобно на очкарика. Я уже видел этот взгляд и знал, что он сулил. Назревала серьезная стычка.

Давид не был злым человеком. Он подавал милостыню, посещал храм божий и даже пел в церковном хоре в далекой юности. Я всегда поражался его умению находить компромиссы там, где их, казалось, найти невозможно, и прощать тех, кто этой милости не заслуживает. Однако на то, что произошло сейчас, его альтруистические убеждения не распространялись. Он мог многое стерпеть и простить: нецензурную брань, отъем нижнего белья, безвкусный коричневый комбинезон и даже подлые удары по корпусу, но настолько унизительное оскорбление, как это, – никогда.

Сжав кулаки и играя желваками, Давид стоял неподвижно. Его лицо налилось кровью, а глаза будто пронизывали морщинистый лоб очкарика.

– Что такое, петушок? Тебе понравилось? Так, может, еще и помочиться на тебя? – Немного расстегнув нижнюю молнию комбинезона, очкарик притворно засмеялся.

Верзилы поддержали смешками. Я огляделся по сторонам, быстренько накидал в голове план действий и, уставившись на Давида, приготовился.

– Сим-сим, откройся, – приложив ладонь к дисплею, в приподнятом настроении воскликнул очкарик.

Он принялся застегивать молнию, а Давид резко развернулся к стоявшему сзади конвоиру и ударил его кулаком в подбородок. И пока один верзила отправлялся в нокаут, я нанес удар ногой второму в пах. Застонав и схватившись за ушибленное место, он наклонился и тут же получил еще один мощный удар носком ботинка в нос. Прозвучал хруст. Верзила рухнул на спину рядом со своим напарником и закорчился от боли.

Спустя мгновение металлическая дверь лифта бесшумно сложилась гармошкой, Давид поймал очкарика, а я отобрал автомат у верзилы и хорошенько приложился прикладом к его физиономии. Тот наконец-то вырубился, причем не исключено, что навечно, зато очнулся первый нокаутированный. Пришлось вырубить и его.

– Что ты мне теперь споешь, птичка?! – сжимая горло очкарика, заорал Давид. – Ну, давай пой! Пой, я сказал!

– Прости… – пуская слюни, еле выдавил он.

– Не хочешь петь, тогда полетаем!

Давид взвалил тщедушное трепыхающееся тельце себе на плечи, вальяжно проследовал к перилам и, подняв его над головой, скинул вниз. Раздирающий вопль очкарика моментально привлек внимание сотрудников на других этажах. Некоторые из них стали тоже орать и показывать на нас пальцем, а кто-то более расторопный врубил тревожную сирену.

– Что дальше? – понуро спросил я.

– У нас теперь один путь, Никита.

– Куда, на тот свет?

– По всей видимости, да. Только давай пройдем его достойно.

– Только давай без этого дешевого пафоса. Как получится, так и пройдем. Этот наш последний путь.

– Извини, сказал не подумав. Ты и так всегда ведешь себя достойно. Умереть рядом с тобой – для меня огромная честь.

– Умеешь ты подлизываться. Ладно, прощен пока.

Вооруженные автоматами, мы вошли в лифт.

– Да и после того, что мы тут натворили, уже помирать не стыдно! Верно, Никита?! – стукнув кулаком по сенсорному экрану, занимающему треть задней стенки лифта, пропел он.

– И здесь решил лом применить, Паваротти?

Дверь, на удивление, закрылась, превратившись в сплошной гладкий лист уникального серебристо-белого металла, и лифт понесся вниз.

– Вот видишь, видишь! Этот способ никогда не подводит!

– Ага, вижу. Если бы он тебе еще и подсказал, куда мы движемся, то я непременно взял бы его на вооружение.

– Вниз!

– Да ну?!

Мы разразились истерическим хохотом, а после Давид затянул какую-то церковную песнь. Голос у него, несомненно, отменный, но отогнать таким способом мысли о предстоящей смерти вряд ли получалось…

Как я и предполагал, поездка оказалась в никуда, но с обратным билетом. Остановившись где-то на энном этаже, мы даже выйти из лифта не успели. В ту же секунду, как дверь открылась, к нам залетела штуковина, на вид схожая с гусиным яйцом и разнесла вдребезги наши планы. Она выпустила из себя сотни или, может, тысячи тонюсеньких плазменных нитей оранжевого цвета. Те мгновенно пронзили наши тела, парализовав их, а затем, видимо добравшись до мозга, отключили и его на неопределенное время.

Далее все происходило уже по известному нам сценарию.

Очнулись мы на полу в белоснежной комнате с жуткой головной болью. К нам опять заглянул человек в белом комбинезоне и очках, но уже не настолько дерзкий, как его предшественник. Этот был поприятнее, чуть покрупнее и с русой кудрявой шевелюрой. Если бы мы снова устроили потасовку, то его, вероятно, оставили бы в живых. Только учинить подобное нам больше не позволят, хотя мы были не прочь. Накинутые на наши головы мешки, вооруженный конвой в количестве трех человек и оковы в виде красных металлических браслетов, соединенных прочным мягким тросом, надетые как на руки, так и на ноги, сделали нас беспомощными.

Кое-как миновав несколько коридоров, два лифта и лестницу, мы, наконец, оказались там, куда нас так настойчиво пытались препроводить. Целый день пытались.

Или два. В здешних катакомбах время будто замерло, а день смешался с ночью. На мои вопросы о том, который час, новый очкарик отмолчался.

В воздухе витал запах жареного мяса и каких-то пряностей. Мой пустой желудок отреагировал урчанием, но, кроме пары порций самопроизвольно выделившейся слюны, мне его больше порадовать было нечем.

– На колени, сучье отродье! – скомандовал один из конвоиров.

– Это ты нам, что ли? – пробухтел я и тут же получил удар прикладом между лопаток.

– Нет, вашим сучьим мамашам!

Упав на четвереньки, я закряхтел от боли. С Давидом, похоже, проделали то же самое, но, задев локтем мое плечо и упав рядом, он не издал ни единого стона. Опять строит из себя героя? Посмотрел бы я, насколько хватило его терпения, будь он посечен осколками гранаты. Я перестал кряхтеть и с трудом встал на колени.

– Стяните мешки с этих безмозглых голов! – раздался голос того, кого меньше всего хотелось здесь увидеть и услышать, тем более при нынешних обстоятельствах. Да, это был он – Шакалов! – Хочу заглянуть в их бесстыжие глаза!

Конвоиры исполнили приказ.

Я поморгал и, привыкнув к свету, оглядел комнату и всех присутствующих.

Определенно, эти апартаменты являлись личным кабинетом Шакалова. От инопланетного тут было немало: стены, потолок, пол, двери и подсветка, но все остальное оформлено в соответствии с его предпочтениями. Кожаная мягкая мебель, состоящая из двух громоздких диванов, трех кресел и шести пуфов. Антикварный письменный стол и стул, сделанные из красного дерева. Шкаф с раздвижными зеркальными дверями, занимающий большую часть стены справа; сервант, заполненный различными сервизами, статуэтками и прочими безделушками; книжный стеллаж, ломящийся от книг. На стене висел телевизор и две пейзажные картины, а возле стола стояла статуя обнаженной женщины. Ее-то он зачем велел сюда притащить? Чтобы пустить пыль в глаза долговязовские?..

Комнатка-то была недурна, но вот компашка в ней – оторви да выбрось! В креслах, над которыми висела одна из картин, располагались Танк и Димон. Бросая на нас косые взгляды, они о чем-то шептались. На диване, стоявшем посреди комнаты и обращенном к телевизору, развалился Хомяк, уплетающий арахис из пакетика. А Шакалов, сидя за столом, умело орудовал ножом и вилкой, нарезая бифштекс маленькими кусочками.

– О, Алексей Вениаминович, какая встреча, – заговорил Давид шутливым тоном. – Представляю, в каких вы сейчас расстроенных чувствах из-за того, что я не оправдал ваших надежд…

– Нет, не представляешь, щенок!

Злобно посмотрев на нас, он перевел взгляд на очкарика и указал ему вилкой на дверь. Очкарик тихонько свистнул конвоирам, и все они быстро покинули комнату. Не выпуская из рук столовые приборы, Шакалов резко встал и направился к нам.

– Да, жизнь она такая – штука коварная. И никогда не знаешь, что может выкинуть в следующий момент… – Он еще хотел что-то сказать, но Шакалов пресек его речь, ударив ногой в грудь.

Опрокинувшись на спину, Давид перевернулся на бок и получил еще четыре удара. В живот, грудь, по кистям и в колено.

– Что ты там мычишь, а, предатель?! Больно тебе, да?! Больно, крыса поганая?! А мне, думаешь, не больно было узнать, кем ты являешься на самом деле?! Скотиной неблагодарной – вот кем!

– А знаете, Алексей Вениаминович, плевать я хотел на ваши расстроенные чувства.

– Еще и огрызается, гаденыш! – Шакалов стукнул его по лбу рукоятью ножа и провел вилкой по щеке, оставив царапины. – Как ты мог?! Ты же мне как сын был!

– Убьешь нас теперь? – спросил я.

– Вас? Деток моих названых? Ни в коем случае. Вы достойны наказания посерьезней. К тому же ты настолько жалок, Никитка, что я даже трогать тебя сейчас не буду. Да, и еще… У меня есть для тебя сюрприз, который еще больше подорвет твой дух. Но об этом позже.

– Жалей себя, меня не надо. Моя совесть чиста, в отличие…

– Да чтоб ты подавился своими проповедями! Забил себе голову всякой чушью и теперь расплачиваешься за это!

– Лучше уж за это, чем за то, что в твоей голове.

Покрутив пальцем у виска и рассмеявшись, Шакалов вернулся к столу. Он положил на поднос нож, взял тарелку с бифштексом и, снова подойдя к нам, присел на корточки.

– Вот скажите мне, сынки, чего вам не хватало? Я же о вас как родной отец заботился. Деньги давал немалые, властью какой-никакой наделил и даже своими помощниками сделал. И это ведь было только начало. Со мной у вас открывались такие перспективы, такие возможности, что земные дети Зевса позавидовали бы. Понимаете, кем вы могли стать? Полубогами.

– Ух ты! А ты, судя по всему, богом?

– Вторым после него.

– Понял, Давид, какой куш мы упустили?

– Ага, просто жуть, – ответил он.

– Так чего ж вам не хватало, коллабор… коллаборц… коллаборационисты, мать вашу?!

Аппетитные кусочки мяса с овощным гарниром и соусом превращали меня в безвольное животное. Они манили. Они будто шептали мне: «Убей Шакалова, а потом набросься на нас и съешь. Съешь. Съешь…» И я бы убил, будь у меня такая возможность!

– Очень уж философскую тему ты затронул, Вениаминович, но мы ее с тобой уже обсуждали. Помнишь, в доме Стаховых? – Мой голос получился каким-то обреченным и подавленным, хотя я старался говорить как можно бодрее.

– Еще бы мне не помнить! Твои рассуждения были настолько тупы, что забыть их не так уж и просто!

– Так вот, не понял ты тогда, не поймешь и сейчас. Смысл распинаться?

– Ну да, куда уж мне. Это ж все, поди, с квантовой физикой связано. – Вставая, он взглянул на Танка и ухмыльнулся. Тот ухмыльнулся в ответ. – Нечего тут понимать! Абсолютно нечего! Прославиться вам захотелось, инфантилы, вот и вся физика! Прослыть этакими Робин Гудами, защитниками оборванцев!

– А я и говорю: какой смысл?

– Для начала дослушай, молокосос! Авось потом прозреешь!

– С удовольствием, дядя Леша. Жги.

– Вас как лохов развели!

– Так я и не отрицаю.

– Это уже радует, но никак тебя не спасает. Раньше думать надо было, когда тебе мозги промывали всякими бредовыми и наивными идеями. Типа «Наши иллюзорные идеалы святы!», «Мы служим народу, а не нищенскому сброду!», «Защитим нацию бомжей!», «Спасем проклятущее человечество!». Что, прав я, да? Такую галиматью они вам втюхивали? Конечно такую! Я же всю эту кухню изнутри знаю, да и самому мне приходится время от времени к ней прибегать.

– М-да, маразм крепчает, а может, и паранойя тоже. Стареешь, дядя Леша, стареешь.

– Зато ты и до тридцатника не дотянешь! – Вновь присев на корточки, Шакалов пристально посмотрел мне в глаза и, кривя рот, процедил сквозь зубы: – Уже не так смешно?

– Уже не так.

– Кстати, вам никогда не приходило в голову, что вас могли прибрать к рукам мои конкуренты? Обработали вас, как в сектах обрабатывают, а потом ко мне заслали. Подгаживать и шпионить. Как тупых овец на заклание заслали.

Макнув указательный палец в соус, он облизал его. Выглядело это, конечно, отвратительно, но почему-то есть мне захотелось еще больше.

– Может, отчасти ты и прав.

– Да неужели?! Это тебе пустой желудок помог сообразить? Но не надейся, ты меня не разжалобишь. Таких кушаний вам больше не обломится. Вы свое уже откушали.

Изваляв кусочек мяса в соусе, он отправил его в рот и начал медленно жевать.

– Стало быть, так ты с нами расправишься? Голодом заморишь?

– Нет, хотя следовало бы. – Шакалов облизал пальцы и опять поднялся. – Вас накормят, обязательно накормят, но вот чем – это уже другой вопрос.

– Зачем вы людей похищаете, ответишь?

– Все неймется тебе, да? Очень хочется знать? Так скоро узнаешь. Обещаю. Собственными глазами увидишь.

Хомяк ехидно хихикнул.

– Вижу, ты суслика по карьерной лестнице продвинул. Допуск на объект ему выдал. Не боишься, что туристов начнет сюда водить?

– Я не суслик! – рассыпав на пол горсть орешков, вскочил Хомяк.

– Точно, как я мог запамятовать, ты же у нас хряк заморский.

Хомяк попытался что-то возразить, но то ли от внезапно нахлынувших переживаний, отнявших у него дар речи, то ли от прихода осознания, что он и впрямь «хряк заморский», он издал только похрюкивающие звуки. Давид залился нездоровым смехом. Я поддержал. Затем заразился Шакалов, а следом уже Танк и Димон. Сделав обиженное лицо, Хомяк плюхнулся на диван и продолжил уминать арахис.

Смех быстро прекратился, когда Шакалов поднял руку и громко заговорил:

– Хомяк, может, и не шибко смышлен, но он мне верен! В отличие от вас, предателей, пусть и очень смышленых! Поэтому нет, не боюсь!

– Ясно. Как и ясно мне то, что ты одержим властью и любишь роскошную жизнь, легкие деньги и молодых девчонок. Но вот никак не возьму в толк, как ты с долговязыми упырями спутался? По-моему, это даже для тебя перебор.

– Что ты несешь? Какие еще долговязые упыри?

– Это он так, Вениаминович, о наших инопланетных друзьях отзывается, – вмешался Танк.

– Ха-ха! Остроумно, однако. Сам придумал?

– Нет, – поторопился я.

– Понятно. Молотовский фольклор.

– Откуда о «Молоте» знаешь?

– Я все о вас знаю. И о «Молоте». И о цели вашего прибытия. И даже о бездарном писаке Громове, который, ко всему прочему, еще и бестолковым военачальником оказался. Думаешь, стояли бы вы здесь на коленях, как провинившиеся ребятишки, если бы я не выяснил, что за чертовщина творится на вверенной мне территории?

– Вряд ли.

– Вот именно. Вы бы у меня собственной кровью захлебывались, пока все до малейшей подробности не выложили.

– И кому же нам за это в ножки поклониться? Если не секрет, конечно.

– Не секрет. – Положив в рот еще один кусочек бифштекса, он вручил тарелку Хомяку и присел рядом с ним. – Имеется в вашем дырявом батальоне одна мимоза…

– Инга.

– Она самая. Молодец баба. И красавица, прямо кровь с молоком, и с мозгами дружит. Рассказала все как на духу, причем без малейшего прессинга с нашей стороны. Она сама изъявила желание исповедаться.

– Так что там с долговязыми?

– Любопытство так и распирает, да?

– Есть немного.

– Ладно, потрачу на вас еще немного времени, тем более с меня причитается.

– В смысле?

– Вы, сами того не подозревая, помогли мне вскарабкаться почти уже на самую вершину. Представьте только, на каком я теперь счету у инопланетных братьев, ведь силы сопротивления раскрыты и разгромлены. И все благодаря мне. По крайней мере, они так думают. Главное – мастерски лапшу на уши развесить, даже если их и нет вовсе.

– Да, в этом ты мастак.

Судя по его самодовольному лицу, он воспринял мои слова как комплимент.

– Мы с Танком целый план им обрисовали. О том, как агентов к вам внедрили, как готовили ловушку, заманивая сюда, и сколькими бойцами мне пришлось пожертвовать во имя их блага. Они с удовольствием проглотили все, что мы им наплели, и даже не поперхнулись.

– Молодцы еще, что и от крысы очкастой избавили. Достал он нас, конечно, капитально. Везде свой нос совал и наверх постукивал, – произнес Танк вполне доброжелательным тоном.

– Да-да, гнида редкостная! – Шакалов потянулся к тарелке, но, увидев там пухлые пальцы, макающие в соус предпоследний кусочек мяса, скривился и передумал. Кинув косой взгляд на Хомяка, из-за которого тот чуть не подавился, он тихо повторил: – Гнида редкостная.

– Так за такие заслуги не грех нас и помиловать. Отпустить. Естественно, с подпиской о неразглашении.

– Не-не-не, вы свой выбор сделали. И теперь будьте добры за него заплатить.

– Мы-то заплатим, а ты, думаешь, платить не будешь? Все мы под богом ходим. Придет время, когда и до тебя его могущественная рука дотянется.

– Духовная семинария по тебе плачет, сынок. Такой талант пропадает.

– А по тебе – электрический стул.

– Электрический? – усмехнулся Шакалов. – Это ты о массажном, что ли?

Танк и Димон засмеялись, а Хомяк, не переставая жевать, оглядел всех исподлобья и фальшиво улыбнулся.

– Ага, о нем. Ты так ничего и не рассказал о корешах своих долговязых.

– Так… сколько же лет уже прошло?.. Да где-то пятнадцать, наверное, не меньше.

– Со дня вашего знакомства?

– Ко мне тогда за помощью обратился один очень влиятельный человек. И я ему, конечно же, помог, приложив немалые усилия. Он был безгранично благодарен, а также приятно удивлен моему умению эффективно и быстро решать проблемы любой сложности. Через несколько недель поступило предложение, за которое я бы отдал многое. Пошел бы на все. Да пол-Москвы бы вырезал, если бы потребовалось.

– А семью свою вырезал бы?

– Вырезал бы! – выпалил он, хлопнув ладонью по подлокотнику дивана. – Такое предложение поступает только единожды и только избранным, а семья – запросто заводится новая. Как какое-нибудь домашнее животное.

– А свою мать, отца? Их ты тоже причисляешь к домашним животным и легкозаменяемым?

– Говорить о них бессмысленно, потому как их уже давно нет на этом свете.

– Ясно. Все с тобой ясно. Так что тебе там предложили?

– Войти в самый элитный круг людей. Стать частью их тайного сообщества. Стать частью нечто большего, значимого, великого. Понимаешь, какой чести я удостоился? Какую возможность мне предоставили?

– Не особо.

– Ну да, если бы понимал, то не профукал бы возможность, которую я тебе предоставил. Ты бы в нее зубами вцепился. Как бульдог. Намертво.

– А ты, судя по всему, вцепился.

– Да еще как! Хотя и начинал с низов, и пахал как проклятый. Поначалу только и делал, что зачищал за всеми.

Как же мне хотелось сейчас вцепиться руками в его горло и сжать что есть силы. Подержать так немного, а потом слегка ослабить хватку. Потом снова сжать и снова ослабить. Сжать, ослабить, сжать, ослабить. И так до тех пор, пока из него весь дух не выйдет. Но для реализации моего скромного желания уже не было никаких возможностей. Их я, благодаря Давиду, истратил на сошку помельче. Хорошо хоть, рот еще не заткнули.

– Знаю я твои зачистки, пахарь! Деревню Потрошино вон как лихо зачистил, что аж камня на камне не оставил! Людей погубил, зверина! Родителей ты моих там погубил!

– Чего?!

– Чего слышал!

– Вот оно что… выясняется. Так ты родом из того села, оказывается. Хм, странно. Как же это мы тебя упустили?

– Другого вопроса я и не ждал. Сбежал. Благодаря моим родителям.

– Случаем, мужик, который нам там настоящую войну устроил, не твой…

– Да, он мой отец.

– Теперь ясно, почему ты меня предал. Мстил.

– Как можно предать того, кто изначально является твоим врагом?

– Жаль мне твоих родителей, но пресловутый закон джунглей никто не отменял. Либо ты, либо тебя. Как говорится, ничего личного, это просто бизнес.

– На крови.

– И что?

– Суда Божьего не боишься?

– Ага, и бумерангом все вернется, и все мои потомки будут прокляты, и гореть мне тысячу лет в адском пламени. Не будь настолько наивен! Подобные проповеди были придуманы для ущербных умов, чтобы страшились они и порабощению своему не сопротивлялись.

Уминая гарнир, Хомяк насупил брови и несколько раз кивнул.

– Перед Богом оправдываться будешь, передо мной не надо. Хотя вряд ли он станет тебя слушать.

– Я? Перед тобой? Перед рабом? Оправдываюсь? Ха! Ты сам себя вообще слышишь?

– Слышу. Ты остановился на зачистках.

– Правильно, время – деньги. Так вот… когда деревней заниматься начал, тогда-то мне и открыли тайные знания. Что уже много лет нами правят существа с другой планеты, которые значительно сильнее и разумнее нас. Высшие создания. Они, и только они решают, кому жить, кому умереть. Кому быть рабом, а кому и возвыситься над их рабами. А ты говоришь, Бог.

– Раб, возвысившийся над рабами, не перестает быть рабом, – пробубнил Давид.

– Мнение облезлой крысы здесь никому не интересно! – заорал Шакалов.

– Абсолютно никому! – поддержал Танк.

В глазах Давида читалось презрение и безразличие к тому, что они о нем думали. Но его молчания Шакалову оказалось достаточно, чтобы смягчить тон, перевести взгляд на меня и продолжить:

– Прилетев сюда, они провели переговоры с истинными на тот момент правителями на нашей планете и заключили с ними пакт о ненападении. В обмен на кое-какие ресурсы и услуги они обязались не развязывать войну, не истреблять нас подчистую и не рушить все то, что нами было создано. Они дали человечеству шанс. Они позволили многим из нас спокойно жить дальше, наслаждаться этой жизнью, размножаться и даже развиваться.

– Ты смотри, какие благодетели. Прямо Деды Морозы долговязые, – произнес я. – Ресурсы, я так понимаю, не только природные, но и человеческие?

– Правильно понимаешь.

– Зачем? Использовать нас в качестве рабов и изучать как подопытных кроликов?

– В том числе.

– А в каком еще?

– Скоро сами все увидите.

– Значит, похищения людей инопланетными гуманоидами и их разбившаяся тарелка в Розуэлле – правда? Там все и началось?

– Отчасти. Тарелки были не только в Америке, но и в некоторых европейских странах, азиатских, африканских, и, само собой, в России они тоже засветились. Короче говоря, везде. Просто им хватило ума не сбивать их.

– Тарелки в голливудских фильмах представлены довольно правдоподобно, зато образ инопланетянина исковеркан до неузнаваемости. Они так людей запутывают?

– Рабу лучше оставаться в неведении. Кстати, и для его пользы тоже. В любые конспирологические теории, которые не лишены здравого смысла, подмешивается столько лжи и бреда, что те становятся для раба абсолютно несостоятельными. Нелепыми. Смешными.

– Но есть же и такие, кто способен отделять зерна от плевел.

– Есть, но их число настолько мизерно, что никакой реальной угрозы они собой не представляют. Рабам некогда ломать голову над какими-то теориями заговора.

Им нужно думать о том, как прокормить себя и своих детей, которых они зачинают в нищете. Они же жениться спешат, размножаться, чтобы потом из кредитов и ипотек не вылезать. Ведь их молодой семье надо где-то жить, что-то есть и на чем-то ездить на каторжную работу, на которой они вкалывают с утра до ночи и еще гордятся этим. Какие там могут быть зерна, заговоры и инопланетяне? Да им в гору глянуть некогда.

– Ясно. Выходит, таких баз, как эта, пруд пруди?

– И даже больше. Вот почему ваши революционные порывы были абсолютно бессмысленными.

– Это да, но как вам удалось за одну ночь целую деревню под ноль вычистить? – Прокашлявшись, я сел.

– Элементарно, Ватсон. Добрые инопланетяне пришли на помощь. Они его называют концентратором какой-то там энергии. Понятия не имею, как он работает, но эта самая энергия способна превратить в пыль все, с чем соприкоснется.

– И откуда же на нас свалилось это долговязое счастье?

– В каком смысле?

– Откуда они прилетели? С Марса? С Венеры? А может, с Юпитера?

– Мелко плаваешь. Эти существа не из нашей Солнечной системы. Да и Галактика наша им тоже родиной не является.

– Серьезно, что ли?

– Что такое секстант, знаешь?

По выражению лица Давида я понял, что он знает. Но он решил отмолчаться, и мне пришлось отдуваться самому:

– Давай только без этого, ладно? Лучше вон Хомяку предложи, тот точно не откажется.

Хомяк вытаращился на меня в недоумении.

– Так вот, Никитка, если бы ты не был настолько невежествен, то знал, что секстант – это астрономический инструмент.

– И что?

– А то, что в далеком семнадцатом веке некий астроном Ян Гевелий, о котором ты, конечно же, тоже слышишь впервые, ввел в свой небесный атлас новое созвездие – Секстант. Такое название им было выбрано не случайно. За несколько лет до этого в обсерватории Гевелия случился пожар и его секстант, в коем он души не чаял, сгорел.

– Ага, и в честь его назвал целое созвездие. Все это ясно и очень познавательно, дядя Леша, но, по-моему, ты перебарщиваешь со своими энциклопедическими познаниями.

– Тебе полезно будет.

– Так, значит, они оттуда?

– В Секстанте имеется несколько галактик, но нас интересует только одна. NGC 3115 – так она обозначается. А еще ее называют Веретено. Потому что…

– Да понял я, понял. Из-за того, что она в виде веретена.

– Верно. Она развернута по отношению к Земле ребром, вот и напоминает веретено. На одной из планет в этой галактике обитают наши повелители. Оттуда они к нам и прибыли.

– Это сколько ж им лететь сюда пришлось?

– Расстояние от Земли до Веретена около тридцати двух миллионов световых лет.

– Сколько?

– Как они сумели сюда добраться? – глядя исподлобья, осторожно поинтересовался Давид. – И как успевают мотаться туда-сюда? Или им…

– У них на данный вопрос табу наложено, крысеныш. Так что не знаю. Эх, ладно! – Хлопнув себя ладонями по коленям, Шакалов резко встал. – Ну что, ребятки, пора и честь знать!

– А сюрприз обещанный? – зачем-то промямлил я. Наверное, инстинкт самосохранения сработал. Ощущая нутром, что смерть близка, мне вдруг захотелось ее отсрочить. – Или, может, еще лясы поточим? Не сомневаюсь, что у тебя припасена парочка интересных историй об инопланетянах и галактиках.

– Имейте совесть, я и так вам рассказал немало. А сюрприз будет, не переживай. Он уже несколько часов ждет тебя там, куда вас сейчас отведут. Хоть и нагадили нехило, но все же от прощания с вами на сердце горьковато. Ведь сколько добрых дел вместе переделали, а сколько бы могли еще? Эх, таких толковых ребят мне днем с огнем не сыскать. Но ничего не поделаешь, вы меня знаете: я предательство не прощаю. – Взглянув на Хомяка, он твердо сказал: – Увести.

– Легко! – воскликнул тот.

Подбежав к двери и отворив ее, Хомяк высунул голову в коридор и окрикнул очкарика, а затем он снова примостился на диване.

– Наденьте мешок им на голову! – скомандовал очкарик, заходя в комнату вслед за конвоирами.

– Не надо мешков! – прикрикнул Шакалов. – Пусть парни полюбуются на достопримечательности.

Глава 13 этаж смерти

Лучше бы нас сопроводили с мешком на голове, ибо то, что пришлось увидеть, повергало в шок. Похожее состояние у меня уже однажды возникало, когда я, находясь под гипнозом, вернулся в свое детство и в ярких цветных кадрах наблюдал, как гибнут люди. Но творившееся здесь оказалось еще ужаснее, притом что прогуляться нам посчастливилось только по одному этажу. Оставалось лишь догадываться, что творилось на других.

«Этаж смерти», как верно подметил Давид, являлся пятым этажом в подземном сооружении. Выйдя из лифта, мы сразу обратили внимание на площадку для космических кораблей, размещенную у подножия здания с нашей стороны. Она состояла из четырех круглых металлических платформ, по форме напоминающих неглубокие тарелки, только перевернутые и гигантских размеров, и такого же количества пружин, на которые крепились платформы. Имея меньший диаметр, чем тарелки, где-то на треть, они восходили из бетонных колодцев, доставая до середины третьего этажа. Три платформы пустовали и почти наполовину были выше четвертой, просевшей под инопланетным кораблем.

Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я увижу настоящий звездолет пришельцев и буду мысленно его сравнивать с киношными моделями. Но было ли сходство? Было. Безусловно. С некоторыми – отдаленное, но с одним из них оно просто поразительное. Правда, как фильм назывался, вспомнить я не мог. Да и о чем он, в памяти тоже не отложилось. А если не отложилось, значит, фильм был так себе.

Дискообразный звездолет стоял на четырех опорах, усеянных пирамидальными шипами. Немного согнутые посередине, будто в коленях, опоры походили на гигантские лапки какого-то мерзкого насекомого. Верхняя часть корабля выпуклая, нижняя – тоже, но совсем чуть-чуть. Его форма была настолько обтекаемой, а серебристая поверхность, переливающаяся на свету, – гладкой, что, казалось, даже пыль не способна на нем удержаться. Если бы не лютая ненависть к долговязым тварям и ко всему, что они создали, то я бы не отказался иметь такую посудину в своем гараже.

И если первое, на чем я заострил внимание, был инопланетный корабль, то первое, на что я навострил уши, – человеческие крики разных тональностей. Как мужские, так и женские. В какую-то секунду мне даже показалось, что я слышал крик ребенка, но он не повторился, и я свел все на легкое психическое расстройство. Тем не менее другие крики не умолкали. Вызывая дрожь в теле, они снова и снова колотили в мои барабанные перепонки, и чем дальше мы продвигались по коридору, тем крики становились сильнее.

«Интервентский научно-исследовательский центр, созданный для изучения человеческого организма» – так, возможно, охарактеризовал бы «этаж смерти» интеллигент Громов. Но точно не я. Для меня это – живодерня имени Долговязой Твари. Омерзительная и жуткая настолько, что кровь в жилах стыла. У меня она явно поостыла, когда я вблизи увидел то, что увидел.

Из комнаты справа по коридору медленно выкатилась медицинская тележка. Следом вышел человек в красном комбинезоне. Он закрыл за собой дверь и, развернув тележку, покатил нам навстречу. Это был лысый немолодой мужчина, чуть выше меня, но худее и поуже в плечах. Половину его лица закрывала медицинская маска такого же цвета, как и перчатки, – черного, зато цвет фартука, достающего до колен, определить получилось не сразу. Почти весь фартук, изначально являвшийся белым, был испачкан кровью.

Мужчина не обращал на нас никакого внимания. Он шел размеренным шагом с невозмутимым видом. Дрожь усилилась. Я до последнего не хотел смотреть, что он там везет, поскольку и так догадывался. Давид тоже догадывался или посмотрел, раз уж решил меня предостеречь, успокоить: «Никита, не смотри, не надо. Шакалов хоть и скотина, но, думаю, смерть нам заказал быструю». Успокоил, называется! Ума не приложу, зачем он приплел сюда нашу неминуемую смерть и благодетеля Шакалова, но на тележку я все-таки взглянул.

Нижняя полка, обрамленная бортами, была до отвала набита человеческими кишками, скальпами, кусками кожи. Верхняя – заполнена кистями, стопами и различными оголенными костями, а близ каждого ее угла лежала голова со вскрытым черепом. Поверх этой кучи располагались два хребта, на которые мужчина давил рукой, дабы конструкция не развалилась и что-нибудь не потерялось.

Рвотный рефлекс сработал незамедлительно. Все, что из меня вышло, а это немало, сам удивляюсь, откуда столько взялось, приземлилось на белый комбинезон очкарика. Разразившись матом, он обернулся, замахнулся рукой, но, видимо вспомнив, что случилось с предыдущим очкариком, остановил кулак в нескольких сантиметрах от моей щеки, проорав: «Ничего, скоро вы у меня нажретесь, свиньи! Все ваши будущие завтраки, обеды и ужины будут похожи на эту блевотину!»

Он велел мне все вытереть. И пока я сметал блевотину с его спины, человек в красном скрылся за одной из дверей по коридору.

Не дожидаясь отчета о проделанной работе, очкарик размеренным шагом двинулся вперед. Мы пошли следом. К той самой зловещей комнате.

Рядом с ее дверью располагалось большое овальное окно. Вот его-то там как раз и не хватало! У меня опять возник вопрос: смотреть или не смотреть? Успокоив себя тем, что после увиденного ранее мне уже нечего больше бояться, я принял решение: смотреть. И снова прогадал! Нет, на этот раз содержимое желудка осталось в нем, хотя и не исключено, что он тогда опорожнился полностью. Зато психику свою я подпортил основательно.

Вызывая недовольство конвоиров, мы с Давидом замедлили ход, а потом и вовсе остановились прямо напротив окна. Они сыпали угрозами, указаниями, но мы на них никак не реагировали. То, что происходило в комнате, целиком поглотило наше внимание.

Через толстенный стеклопакет отчетливо просматривалось умело организованное действо. Конвейерное «производство» шло полным ходом. Каждый там находящийся выполнял свои непосредственные обязанности, причем исправно и даже с неким азартом. По крайней мере, мне так показалось. В общем, все согласно производственному плану и санитарным нормам, прописанным для предприятий мясной промышленности. Но данное заведение к ним не относилось! Хотя отчасти и походило на маленький мясокомбинат.

У стены размещалось пять однотипных комплексов медицинского оборудования. Они включали в себя различные электрические приборы, от компьютерных мониторов до аппаратов искусственной вентиляции легких и дефибрилляторов, и два небольших металлических столика. На одном были аккуратно разложены хирургические инструменты, на другом – биксы, шприцы, пузырьки, бинты, тряпки и прочие подобные мелочи. Напротив каждого комплекса стоял операционный стол, ярко освещаемый подвесной бестеневой установкой.

Два стола были вакантны, а остальные заняты человеческими телами. В них копошились люди, облаченные в голубые комбинезоны, голубые фартуки, голубые перчатки и голубые медицинские маски. У обнаженной молодой девушки, лежавшей на крайнем столе, извлекли почку. Женщина-хирург сразу же приступила к зашиванию операционной раны, а почкой уже дальше занимался сотрудник в желтой одежде. Его рабочим местом являлась столешница. На ней почку поджидал шестигранный стеклянный сосуд, наполовину заполненный мутным физиологическим раствором. Туда-то он ее и поместил, плотно закрыв крышкой.

На других несвободных операционных столах картина разворачивалась куда страшнее. Одно тело принадлежало мужчине преклонного возраста, второе – тучной женщине помладше. Правда, припозднись мы чуток, и определить, кому что принадлежало, уже не представлялось бы возможным.

Их тела потрошили, как свиные туши в колбасном цехе, и, похоже, с той же целью. Две пары сотрудников в голубых робах вынимали внутренние органы и сдирали кожу там, где ее требовалось содрать. А другие две пары отделяли мышцы от костей и отпиливали конечности, голову, мозг из которой предварительно извлекался, и вообще все, что должно было быть отпиленным.

Присутствовала там еще одна пара, одетая во все оранжевое. Они занимались расфасовкой и упаковкой «продукции» и по возможности уборкой. Под это дело им выделили четверть комнаты и две трети столешницы, на которой располагалось несколько черных пластиковых коробок и кипа плотных полиэтиленовых пакетов.

По пакетам они раскладывали нужные части тела и потроха, а затем герметизировали их с помощью какого-то устройства, напоминающего наперстки. Надетые на большой и указательный пальцы, они соединялись пластинкой, проходящей по изгибу между этих пальцев. Оранжевый прижимал ими края пакета, проводил так по всей их длине, и те надежно склеивались. Начиненные пакеты складывались в коробки. А коробки закрывались крышками и ставились под столешницу или рядом с ней.

Ненужные останки выбрасывались в металлический контейнер. За их транспортировку, видимо, и отвечал человек в красном.

Очкарик молча наблюдал за нами и ухмылялся. Он наслаждался нашим страхом, болью, отчаянием. И был очень доволен собой. Ведь это он не торопил нас и конвоиров, показав тем указательный палец, что означало: дайте им минуту. Это он позволил нам понаблюдать за леденящим душу конвейером смерти.

Когда же минута вышла, а эйфория спала, очкарик велел конвоирам слегка всыпать нам за простой. «Слегка» в их понимании, как оказалось, – это пара ударов прикладом в спину. Они свалили нас с ног, и, пока мы приходили в себя и поднимались, невозмутимый тележечник вернулся за новой партией отходов.

Не успели мы оправиться от одного наказания, как нас настигло другое.

Из-за наших якобы выкрутасов очкарик задал новый темп ходьбы – ускоренный, причем настолько, что, будучи скованными кандалами, мы постоянно спотыкались. Но не это бередило мою душу. Ее бередили мысли о нашей предстоящей казни, дополнившиеся еще кое-какими не менее жутковатыми: если на конвейере смерти все проходило тихо и слаженно, то откуда же тогда доносились эти истошные крики?

Долго гадать не пришлось.

Несясь как души по загробному тоннелю на встречу к Господу, что было не так уж и далеко от истины, мы практически проскочили камеру пыток, в которой было такое же окно, как и в конвейерной. Однако несколько кадров я все-таки успел запечатлеть в памяти. Да таких, что выглядели настоящим адом!

Комната освещалась тусклым красным светом. Посреди нее стояли четыре кресла, напоминающие стоматологические. С помощью металлических лент к ним были прикованы совершенно голые молодые люди. Два парня и две девушки. Ленты проходили по их голеностопным суставам, запястьям, грудным клеткам и шеям. И теперь я знал, почему они так надрывно кричали. Хотя лучше бы и дальше оставался в неведении.

В их тела втыкали еле светящиеся фиолетовым светом иглы, по длине превышающие велосипедные спицы. К иглам подсоединялись эластичные трубки или провода, ведущие в затемненную часть комнаты. На каждую жертву приходилось по две.

Подопытных я видел мельком, но симпатичная блондинка не старше двадцати попалась мне на глаза первой, и потому на ней я задержал взгляд чуть дольше. Одну иглу ей вогнали в шею, другую в область пупка. Похоже, двигать она могла только головой, а все остальное было будто парализовано. Перекидывая испуганный дикий взгляд с одного мучителя на другого, девушка рыдала и кричала. Она умоляла их не делать ей больно и отпустить. Но ее истеричные мольбы для того и не пресекались, чтобы услаждать уши садистов.

Да и неспроста они оставили дверь приоткрытой. Хотели, чтобы крики подопытных человеческих особей, над которыми извращались не люди, а долговязые гуманоиды, разносились по всему коридору.

Когда один из пришельцев обернулся, у меня аж дыхание перехватило, еще сильнее забилось сердце и начало трясти как в лихорадке. Не потому, что я испугался. Нет. «Этаж смерти» выбил из меня весь страх, ну или почти весь. Меня трясло от другого. От ярости! Ненависти! Отвращения! И от обиды за людей! Единственное, чего мне теперь хотелось, мечталось и жаждалось, – это уничтожить их всех до одного, этих мерзких долговязых тварей!


– Все, баламуты, пришли! – подходя к двери внушительных размеров, заявил очкарик. – Ох, какое счастье, наконец-то я от вас избавлюсь! И первым делом отправлю форму в химчистку. Если б вы только знали, сколько мне пришлось потрудиться, чтобы ее заполучить.

Сочувствия ищет, негодяй. Понимания. Он ведь столько трудился. Столько прислуживал. Стольких людей сгноил в этой преисподней во славу долговязых хозяев. Разве он не заслужил хотя бы чуточку признания? Конечно, заслужил. И будь мои руки посвободнее, я бы его с лихвой вознаградил.

– А зря! – не сдержался я.

– Что – зря? – повернулся он.

– Все равно скоро опять испачкается.

– С чего бы это? Чем?

– Кровью! Твоей кровью!

Очкарик содрогнулся, отчего очки съехали на кончик носа.

– Ну, это вряд ли, – бросил он слегка встревоженным голосом и, подтолкнув очки к переносице, обернулся к двери.

Изрядно я ему напоследок нервишки пощекотал, что он даже пароль забыл. Вводя его на сенсорном экране, встроенном в стену, очкарик ошибся. Причем не раз. И не два. А целых четыре! Собравшись с мыслями и вытерев пот со лба, он отважился на пятую попытку. Но в момент, когда дотянулся трясущейся рукой до дисплея и ткнул пальцем в одну из цифр, по коридору эхом пронесся выразительный женский голос, сначала на каком-то непонятном языке, затем на английском, а после уже и на русском:

– Внимание, внимание! В случае неверного набора кода активируется одиннадцатый протокол системы безопасности! Все двери на этаже будут заблокированы!

– Полегче там, овцеголовый! Это тебе не однорукий бандит! – издевательски засмеялся Давид.

– Ну, давай, протупи еще разок, – подхватил я, – и конец твоей карьере обеспечен!

Рука очкарика затряслась еще сильнее. Бубня себе что-то под нос, он набрал остальные цифры и, нажав кнопку ввода, схватился за голову. Досадно, конечно, но сегодня ему благоволили звезды. Дверь со скрипом подалась вперед и отъехала в сторону.

Теперь очкарик довольно посмеивался, одаривая нас взглядом победителя. И пусть его лицо все еще оставалось бледным, правый глаз подергивался, а лоб блестел от пота. Пусть предстояла серьезная взбучка за то, что некоторые долговязые могли стать узниками в своем же подземном небоскребе. Пусть. Главное, что сейчас он был победителем.

– Добро пожаловать в ад, – зловеще процедил очкарик. – Надеюсь, вас выпотрошат как можно скорее. И уж поверьте на слово, я буду всячески об этом ходатайствовать. А пока наслаждайтесь своим новым домом, крысы канализационные.

– Погоди-ка, начальник. – Мелкими неторопливыми шагами я стал приближаться к очкарику. – То есть ты хочешь сказать, что здесь и сейчас нас убивать не будут? Вы не для того нас сюда привели?

Настороженно прищурившись, он помотал головой.

Такого ответа было вполне достаточно, чтобы пойти на риск и сделать очкарику больно. Очень больно. Я с такой силой приложился лбом к его носу, что очки слетели на пол, а нос хрустнул и пустил кровь. Не устояв на ногах, очкарик приземлился на ягодицы и завопил похлеще подопытных из «камеры пыток».

Конвоир, приставленный ко мне, отреагировал молниеносно. Он ударил меня ногой в район правой почки. Ощутив острую боль, я упал на колени, согнулся и, тяжело дыша, застонал. А тот, что присматривал за Давидом, оттолкнул своего поднадзорного в сторону, подбежал к очкарику и принялся помогать ему встать.

Мой надзиратель со мной так не церемонился. Не дав отдышаться, он схватил меня за шиворот и, протащив пару метров по полу, вынудил подняться. Он приставил к моей груди ствол автомата, снял с предохранителя и передернул затвор. Сердце екнуло. Неужели конец? Нет. Пока еще нет. Это была просто мера предосторожности, чтобы второй мог без эксцессов снять с меня кандалы. Но мое сердце продолжало биться учащенно. Закрыв глаза, я пару раз глубоко вздохнул. Полегчало.

Переметнувшись к Давиду, второй высвободил и его.

– За что? Я же тебя даже пальцем не трогал. А ты… А ты… повел себя как неотесанный дикарь, – прикрывая нос и всхлипывая, протянул очкарик.

Давид решил ответить за меня:

– Растолкую, раз так просишь. Первое: умалчивание. Ты не мог нас раньше поставить в известность, что казнь переносится на неопределенный срок? Чувства людей, которые уверены, что их ведут на эшафот, знаешь ли, не из приятных. Второе: обещание. Тебе же Никита обещал, что комбинезон твой кровью испачкается? Обещал. А он, насколько я его знаю, всегда свои обещания выполняет. И третье: наказание. Как же тебе, паразит гнидастый, за все твои мерзкие делишки лишний раз не врезать? Да что там врезать, убить тебя мало!

– Красавчик. Даже добавить нечего, будто мысли мои прочитал. И как у тебя только это получается? Экстрасенс, что ли? – неуверенно протараторил я.

– Все, хватит! Загоняйте эту скотину в их сарай! – проверещал очкарик. – Ничего, я им еще устрою… шоколадную жизнь! Что во всех местах слипнется!

И снова наши спины испытали «нежное прикосновение» автоматных прикладов.

Сопроводив нас внутрь, конвоиры еле успели выскочить обратно. Кое-кому вздумалось поупражняться с пультом управления. Или, может, очкарику так не терпелось от нас избавиться, что он по ошибке нажал кнопку раньше времени.

Глава 14

Человечий хлев

Не оставляя ни малейших щелей, дверь сравнялась со стеной, а перед нами предстала весьма удручающая картина. Что касается предметов мебели, пастельных принадлежностей и каких-либо интерьерных аксессуаров, то их здесь просто не было. Голые стены из инопланетного сырья, вентиляционные отверстия, неизменный древовидный светильник на потолке и овальный вход в еще одну комнату, из которой до тошноты несло фекалиями и мочой.

Зато хлев, иначе это помещение и не назовешь, изобиловал человеческими особями. Девушками и женщинами, парнями и мужчинами, детьми и стариками. Здесь присутствовали люди не только всевозможных возрастных категорий и обоих полов, но и разных национальностей, вероисповеданий, цветов кожи. Хватило беглого осмотра, чтобы понять, на сколько «каст» в этом маленьком мирке поделились люди и почему.

Каст я насчитал четыре, и каждая занимала свою четверть хлева.

Первую я мысленно назвал «блаженные». Некоторые из этой касты, стоя на коленях, кланялись и молились Аллаху. Другие, сомкнув ладони, зачитывали «Отче наш». А третьи, уставившись на светильник, обращались то ли к Брахме, то ли к Будде, то ли еще к кому. Но вот что интересно: ютясь, казалось бы, на крохотной территории и порой мешая друг другу, им удавалось находить общий язык. Могут ведь, если захотят!

Однако это здесь – на фабрике смерти, а вне ее стен – по всей Земле-матушке – что мешает мочь? Непреодолимое желание что-то делить и навязывать свою правоту? Только какой в этом смысл? Правота все равно у каждого останется своя, сколько ни навязывай, а то, что с такой страстью и неистовством делится, как не принадлежало ни одной из противоборствующих сторон, так принадлежать никогда и не будет. Все лишь иллюзия и суета, создаваемые для тех, кого нужно удерживать в стойле.

Нам якобы всегда всего мало. Денег и власти мало. Развлечений мало. Крови мало. А на самом деле – мозгов у нас мало! Будь мы едины, долговязые твари чистили бы наши унитазы, а не порабощали и не истребляли нас.

Вторую обозначил как «эхо семьи и беззаботной молодежи». Преимущественно она состояла из мамочек с детьми, которые, смотря на своих неустанно завывающих чад, тоже начинали плакать; помалкивающих подростков, испуганно глазеющих по сторонам; и молодых влюбленных, обнимающихся и целующихся так, будто больше уже никогда не увидятся. В чем они, к сожалению, были правы. Все упиралось только в сроки. Об остальных в касте особо отметить нечего – запуганные человеческие индивиды обоих полов, с трудом сдерживающие эмоции и на что-то еще надеющиеся. Их возраст колебался между средним и преклонным.

Третья каста – очевиднее очевидного – «старики». Уставшие от всего, больные, измученные и зачастую никому не нужные, а здесь – так и подавно, но не меньше молодых желающие жить. Что тут еще скажешь, старики – они и в хлеву старики. Только какой от них прок пришельцам, непонятно, но уж точно не пришельцы разместили несчастных рядом с общественным туалетом.

«Отморозки недобитые» – так я назвал четвертую касту, которую нам следовало бы опасаться, хотя в возможной борьбе с местной администрацией она могла оказаться неоценимо полезной.

Ее владения начинались слева от двери. Значительно уступая по численности другим кастам, более чем в три раза, она занимала территорию наравне с каждой из них. Потому и отморозки, что слабостью других воспользовались. Их вон целая дюжина крепких мужиков, кто на них рыпаться-то посмеет? Только зачем им это надо, беспредел чинить? Здесь? В этой живодерне? Где только и остается, что бороться с мыслями о неминуемой смерти, которая уготована всем пленникам без разбора. И слабым, и таким вот бесчеловечным здоровякам.

Верные долговязовские псы могут в любую минуту прийти за ними, чтобы отвести в садистскую комнату и сотворить с их телами жуткие вещи. Так зачем, спрашивается, им эта дешевая показуха? Лучше бы напоследок в грехах своих перед Богом покаялись. Да подвинули бы зады свои откормленные, чтобы старики смогли нормально прилечь и отдохнуть, и успокоили бы детей какими-нибудь прибаутками, и предложили бы плечи мясистые отчаявшимся женщинам. Неужели так трудно быть немного человечнее?

А может, некоторым это просто несвойственно? Или истинная человеческая природа как раз и заключается в паразитировании на том, кто слабее? Объяснения, конечно, удобные и не лишенные смысла, но мы с Давидом думали иначе: проблема в воспитании. От этого и будем отталкиваться. Местные правила поменяем, а мужичков хамоватых перевоспитаем.

– Так-так-так, и кто тут у нас пожаловал? – сидя на корточках и крутя на указательном пальце шнурок от чьего-то ботинка, прогнусавил бородатый плотный парень из касты «отморозки недобитые». Здесь все мужчины были небриты, но такую бороду, как у него, не часто встретишь. Густая темно-русая борода, небрежно заплетенная в косу, доставала ему почти до пупа. – Еще два лишних рта. Тут и так уже дышать нечем, а они нам все новых пассажиров подсаживают.

– Ой, да ну их, калеки какие-то. Еле на ногах держатся, – заговорил еще один. Этот был вдвое старше предыдущего, но такой же комплекции и с плешью на полголовы. Он лежал на боку, подпирая голову ладонью. – А этот, – свободной рукой он показал на меня, – в придачу еще и на мозги жалуется. Вся черепушка забинтована. Русские хоть?

– Русские, – ответил я.

– Ладно, пусть доходяги отдохнут с дороги, прилягут, раны залижут.

– Куда определим их, батя? Битком ведь. – Ковыряясь эглетом в зубах и причмокивая, бородатый окинул взглядом помещение. – Разве что к дедулям и бабулям?

– К ним, сынок, к ним родимым.

– Вы слышали батю. Итак, ты, – обратился он к Давиду, – забирай этого больного на голову и двигайте вон туда, под ту стеночку… – Бородатый резко опустил руку, когда понял, что туда, куда он указывает пальцем, мы даже не смотрим. И двигаться в том направлении не собираемся. – А чё такое, а? Чё такое?! Вам чё-то не ясно?! Вас чё-то не устраивает?! Я не пойму, вы борзые такие или дурные?! Так мне чё, встать, что ли, и помочь вам определиться?!

Мы с Давидом переглянулись. И снова этот его жалостливый, клянчащий взгляд, означающий «будь другом, уступи». Куда было деваться – уступил, кивнув. Отблагодарив меня еле заметной ехидной улыбкой, он принялся вразумлять бородатого:

– Значит так, невоспитанный молодой человек, внемли каждому моему слову. Будешь хамить – я сломаю тебе палец. Если повторится, сломаю еще один. И буду ломать до тех пор, пока не научишься вести себя подобающе.

Резво встав, бородатый покрутил головой, разминая шею, и уверенным шагом направился к Давиду.

– Задай ему, сыночек, чтоб навсегда запомнил! Ты смотри, выискался тут, кровиночке моей угрожать!

– Задам, батя! Ох как задам! Ты меня знаешь!

Почти все вокруг затихли, замерли, и лишь плач детей нарушал тишину. Они находились в предвкушении захватывающего, но кровавого представления.

– Мизинец на правой! – бросил Давид, когда тот уже был в нескольких шагах от него.

Бородатый устремил кулак ему в голову, но Давид увернулся, схватив его одной рукой за запястье, а второй за рукав в районе плеча. Давиду не пришлось особо напрягаться, тот и так сам по себе валился в нужную сторону. Оставалось лишь слегка направить. Он потянул его на себя, сделал полуоборот и, уложив бородатого брюхом на пол, заломил ему руку и наступил коленом на поясницу.

Поняв, что дело пахнет керосином, бородатый заколотил носками ботинок по звукоизоляционному полу и заверещал как недорезанный кабан.

– Сукин сын! – вскочил батя. – Да что ж ты делаешь?! Отпусти ребенка!

Этот был уже мой. Хлесткий удар кулаком в подбородок сбил с ног несущегося горе-родителя. Рухнув на спину, он отключился.

Я окинул грозным взором остальных отморозков, но никто из них недовольство не выказал, что было предсказуемо.

– И чё, будешь теперь слушаться, небритая детина?! – разжав его мизинец, с задором спросил Давид.

– Буду, буду! Только не ломайте палец, пожалуйста!

– Видишь, прогресс налицо. И не такой уж ты пропащий, как оказалось. Вспомнил даже, что к незнакомым людям, особенно годками постарше тебя, нужно на «вы» обращаться. Молодец. Порадовал. Может, и выйдет из тебя достойный член общества.

– Выйдет! Обещаю, выйдет! Только отпустите! Не ломайте! Не надо!

– Ладно, вижу, встал ты на путь исправления. И если не будешь с него сворачивать, то я не сломаю тебе палец.

– Да-да, не сверну! Не буду! Никогда! Спасибо, спасибо!

– Не торопись благодарить. Я имел в виду, что не сломаю тебе следующий палец. А этот все-таки придется!

Сжав мизинец в кулаке, Давид резко дернул его к ребру ладони. Раздался глухой щелчок, а следом вопль и мат бородатого.

– Наконец-то, проучили щенка! Вот это парни, вот это молодчины! Браво! – воскликнул один из стариков и захлопал в ладоши.

Представление имело ошеломительный успех. Аплодисменты и ликующие возгласы вспыхнули по всему хлеву. Злой демон был повержен и больше не представлял опасности для окружающих. Давид оставил его в покое, а тот, схватившись за больную руку, перевернулся на бок, свернулся калачиком и зарыдал.

И тут вдруг случилось то, от чего я вздрогнул. Мне послышались родные женские голоса.

«Наверное, схожу с ума», – подумал я и даже оглядываться не стал, но они снова в унисон прокричали мое имя.

С мозгами у меня все оказалось в порядке. Ну, или почти все. Когда я обернулся, на меня запрыгнула особа, которую уж точно никак не хотелось здесь увидеть. В общем, кошмар обещал продолжиться. Обхватив мою талию ногами и вертясь так, будто к ее мягкому месту раскаленную кочергу приставили, она то прижималась ко мне, насколько сил хватало, то расцеловывала везде, куда добирались ее губы. Да, этой особой была она – моя докторша. Моя Натали. Но на этом сюрпризы Шакалова не заканчивались. Помимо нее здесь еще Дашка и Кирилл присутствовали.

«Мразь! – мысленно прокричал я. – Какая же ты мразь, Шакалов!»

Мне хотелось орать на весь этот человечий хлев и ругаться матом! Мне хотелось напиться до мертвецкого состояния! Мне хотелось перегрызть Шакалову глотку! Мне много чего хотелось, но мало моглось. Взяв себя в руки, я даже не стал материться.

– Как вы здесь оказались? – Я стянул с себя Натали и, оглядев их мельком, остановил взгляд на Кирилле. – Хотя догадываюсь как.

– Что происходит, Никита? Люди в масках схватили меня и Дашеньку, когда мы выходили из свадебного салона. Они затащили нас в микроавтобус, вкололи какую-то дрянь, чтобы мы отключились, и привезли в это жуткое место.

– А тебя, котенок? – посмотрев в зареванные испуганные глаза докторши, почти шепотом спросил я. Согнув руки в локтях, она прильнула к моей груди, ожидая объятий. И я, конечно же, обнял. – Эти звери обидели тебя?

– Нет. Не знаю. Ты куда-то пропал, телефон твой не отвечал. Я места себе не находила. Оббегала все кафешки и клубы, где бы ты мог находиться. Даже в тренажерный зал заглядывала. Морги, больницы, полицейские участки – всех обзвонила.

– Бедненькая моя. – Я погладил ее по голове.

– А потом… они ворвались в квартиру. Я уже тогда под одеялом лежала, плакала, пыталась уснуть. А они, они…

– Успокойся, не нервничай.

– Я начала кричать, но меня схватили. Они скрутили мне руки, заткнули рот и усыпили.

– Усыпили? Тоже что-то вкололи?

– Да. И вот я здесь. Видишь, как была в пижаме, так и осталась.

– Ты же обычно без пижамы спишь? – решил я хоть как-то ее подбодрить.

– Нет, так я сплю только с тобой.

– Потом пошепчетесь, – заявила Дашка.

– Вот именно. Может, наконец, скажешь, где мы находимся и что здесь вообще происходит? – прижав к себе Дашку, чуть повысил тон Кирилл.

– Не все так просто. Вы что-нибудь видели, когда вас сюда вели?

– Нет. Мы все здесь очнулись.

– Понятно. И слава богу.

– Зато мне ничего не понятно.

– Ой, ребята, даже не знаю, с чего и начать. Это длинная история. Тяжелая. Местами просто ужасающая. Давайте дадим немного времени моему другу Давиду, чтобы он разобрался с местным контингентом. А потом присядем и нормально поговорим, идет?

Кирилл кивнул.

Мероприятия по оказанию первой помощи прошли на ура. Нанеся несколько неслабых пощечин, Давид быстро привел батю в чувства. Затем успокоил сыночка, объяснив, что палец его не сломан, а только вывихнут. Оставалось лишь найти умелого хирурга-травматолога. И он нашелся. Применив костоправские навыки, Давид вмиг вернул былую форму мизинцу.

Подошло время воспитательных мероприятий. Отморозки сидели смирно и вслушивались в каждое слово новоиспеченного пахана:

– Так, господа, блатные игры закончились. Во-первых, уберем стариков подальше от сортира. Вы же не против?

– Не-е-ет… – ответили все хором.

– Слышали, уважаемые?! Так не стесняемся, подсаживаемся!

Старики шустро переместились на новую территорию, облепив отморозков со всех сторон.

– Во-вторых, кто-нибудь из вас вообще в курсе, что это за берлога такая, – Давид обвел руками помещение, – и какое у нее назначение?

– Не-е-ет…

– Ясно, нужна другая тактика. Вот тебя как зовут? – обратился он к бате.

– Назар.

– Меня Давид. Я так понимаю, Назар, ты присматривал здесь за всем?

– Было дело. Мы же с сыном тут дольше всех.

– Сколько?

– Больше трех месяцев уже. Если бы не новенькие, то мы и не знали бы сколько. Часов же нет и окошек нет, чтоб на улочку выглянуть.

– И много ты новеньких за это время повидал?

– Да. При мне тут уже столько людей побывало, что и не сосчитать. С полтысячи точно будет. Одних приводят, других уводят. Но никто из них не знает, зачем он здесь и почему.

– А питаетесь вы чем?

– Помоями. Они нам эту бурду в тачках привозят, которую потом руками черпать приходится. Здесь же сроду не выдавалось никаких мисок, чашек или ложек.

– Что за бурда такая?

– Да все, что готовится и подается в наших столовках. Каши, борщи, супы, компоты, салаты, макароны, хлеб и так далее. Только здесь это все в один котел свалено. Говорю же, помои, вдобавок еще и частенько прокисшие.

Отморозки издали протяжное мычание, мотая головой и брезгливо кривясь.

– За последние двое, может, трое суток сюда не приводили мужчину с ожогом на пол-лица и искусственным глазом? Его зовут Максим.

– Нет, не было.

– А крупную женщину с короткими красными волосами?

– Нет.

– Кого-нибудь вообще приводили?

– Нет.

– Понятно. – Давид повернулся спиной к отморозкам и, посмотрев на меня, тихо произнес: – Ничего, возможно, они еще живы.

– Будем надеяться, – прошептал я.

– Кто они такие? – спросил Назар.

– Не важно, – обернулся Давид, – друзья наши.

– Мы своих тоже подрастеряли.

– Выбраться отсюда пробовали?

– Пробовали. Напали на охрану, пытались оружие отобрать.

– И?

Потерев лицо ладонью, Назар глубоко вздохнул.

– Из девятнадцати дебелых мужиков выжили только мы с сыном. Одиннадцать в бою положили, а остальных казнили. Глотки перерезали. Здесь. Как раз на том месте, где вы сейчас стоите. Глянь, вон на полу до сих пор кровь запекшаяся.

– Сожалею. Но почему вас не тронули?

– Черт его знает, мы и сами потом голову ломали. Стало быть, есть в нас какая-то выгода.

– Ладно, ребятки, отдыхайте.

– Погоди. Кто ты? Кто вы все?

– Никто. Обычные люди, старающиеся выжить.

– Почему мы здесь? Что это за место? Вам ведь что-то известно, правда?

Давид неуверенно помотал головой.

Наша пятерка, дабы ненадолго уединиться от ненужных ушей, расположилась рядом с туалетом, хотя смрад оттуда шел, мягко говоря, отвратный. Опустившись на пол, мы с Кириллом оперлись спиной о стену, а девушки – о наши груди. Давид сел напротив нас и, скрестив ноги, принялся рассказывать о пережитых нами потрясениях, причем не только недавнишних, но и уже мхом поросших.

Оратор из меня никудышный, да и усталость сказывалась, поэтому я передал право голоса ему, тем более что после удачного выступления перед «кастами хлева» он находился в кураже. Не обошлось, конечно, без преувеличений, касающихся неустрашимости и могущества подпольной организации «Молот», но в принципе выложил все как есть. Камеру пыток, конвейер смерти, а также смертельную угрозу, нависшую над нашими головами как дамоклов меч, по понятным причинам он опустил.

От новопосвященных исходили эмоции, вопросы и умозаключения разного толка, порой противоречащие здравому смыслу. Были тут и женские слезы, и полушоковые состояния, и сомнения, и даже обвинения в сторону самого рассказчика. Но мои кивания и поддакивания на мимико-жестикуляционные посылы Давида, направленные мне и означающие что-то вроде «Ну, чего ты молчишь?! Скажи, ведь было же?! Было?!», сделали свое дело, убедив всех в правдивости сказанного…

Через какое-то время мы с Давидом отведали здешнюю стряпню. Кирилл и девушки отказались. Понаблюдав, как мы уминаем помои, они не стали выказывать отвращение или недовольство, а просто сослались на то, что не голодны, и отошли переодеваться в комбинезоны, которые им принес тачечник.

Кушанье оказалось и впрямь изысканным, я бы даже сказал, экзотическим. В жирной жиже бордового цвета чего только не плавало. И помидорчики разных сортов, и соленые огурчики, и зеленый горошек, и крупы всевозможные, и даже кусочки копченого мяса. Было настолько вкусно, что, когда ты в себя это заталкиваешь, оно тут же лезет обратно.

Пропустив два приема пищи, наши все еще «сытые» брезгливцы отказались и от третьего. Правда, потом они с таким нетерпением ждали четвертого, что ни о чем другом, кроме как о тачке с помоями, и говорить не могли. Четвертый прием пищи не пропустил никто. Ели все, да так, что за ушами трещало. И Кирилл, и Дашка, и даже моя ненаглядная докторша.

Глава 15

Жесткий отсев

Спустя около шестидесяти обедов, а это не меньше месяца, к нам наведались.

На тот момент я уже походил на косматого бомжа. Хотя Натали говорила, что с бородой мне даже лучше. Мужественности, мол, придает и все такое, но если с бородой и немытыми взъерошенными волосами я как-то еще мог мириться, то с попахивающим телом – ни за что!

Набирая полные легкие воздуха и прикрывая нос воротником, я буквально залетал в уборную, где имелось девять умывальников. Выбор всегда падал на первый от входа. Если же он был забит, что иногда случалось, я перебегал к следующему. А если был забит и второй, тогда все приходилось начинать сначала, так как на третий умывальник воздуха уже не хватало.

Мытье занимало не более минуты. Набрал в руку воды, плеснул туда-сюда на тело, растер. Опять набрал, плеснул, растер. Набрал, плеснул, растер. И так, пока не будет выполнено порядка десяти повторений. Затем бегом на выход! Эффективность мытья, безусловно, страдала, зато моя совесть была чиста.

Первыми моему примеру последовали Натали и Дарья, а потом уже и Давид с Кириллом. Только девушкам требовалась помывка посерьезнее. Они вдвое больше делали заходов и на несколько секунд дольше там задерживались. Можно было, конечно, и проще делать, как то делали другие: зажать нос и дышать ртом, но нам от этого способа становилось очень дурно. Достаточно и того, что мы вынужденно его применяли, когда ходили по нужде.

Свет в хлеву всегда горел тускло, но постоянно. За время нашего пребывания здесь он выключался только раз, и то ненадолго. Минут на десять. Очередная ли это пытка долговязых или их верных полицаев? Вне всякого сомнения. Ведь не зря же они выключатель снаружи установили, которым сегодня вдруг решили воспользоваться.

Свет потух и дверь открылась, когда мы спали.

– Встать, сучье отродье! – заорал знакомый мужской голос.

Давненько я не видел снов, а сегодня сразу два приснилось. И оба – кошмары. Бегали за мной монстры, смахивающие на долговязых, только с четырьмя ногами и шестью руками. Бегали-бегали, да так и не поймали. О чем был первый сон, я уж не помнил, но точно знал, что он был такой же страшный. Кошмары мне обычно снятся неспроста, а как предзнаменование чего-то недоброго. И когда до меня донесся этот мерзкий голосок, я уже знал, что хорошего не жди.

Свет зажегся, потух и опять зажегся.

Вскочив, я потянул Натали за руку, помогая встать. Она дрожала, а глаза бегали по сторонам, как у загнанного в угол мышонка. Я слегка встряхнул ее за плечи и сказал:

– Не бойся, тебя никто не обидит. Я этого не позволю.

– Я знаю, – поцеловав меня в губы, прошептала она без энтузиазма.

Кирилл стоял за моей спиной и почти то же самое вешал на уши Дашке.

– Прекратить балаган! Или я за себя не ручаюсь! – снова раздался тот же голос. – Всем построиться! Бабье вместе с детьми дошкольного возраста – первая и вторая колонны! Бабье не младше тридцати и не старше пятидесяти – третья и четвертая! Бабье помоложе – пятая и шестая! Следующие две колонны – мужичье до сорока пяти! Девятая – дети и подростки! Бабули и мамули, поможете им построиться, а то будут тупить, как в прошлый раз! Но потом быстренько по своим колоннам! Десятая и одиннадцатая – дряхлые развалины! И последняя колонна – все остальные! Всем все ясно?!

Ох уж этот визг, как же он мне знаком и «дорог». Неужели кое-кто решил нас навестить?..

Его издавал человек в сиреневом комбинезоне, понемногу приближающийся к нам и размахивающий руками. Приглядевшись пристальнее, я полностью удостоверился в своих догадках. Это был тот самый очкарик, которого мне не помешало бы удавить еще при первой же встрече. Похоже, повысили негодяя, новый костюмчик презентовали, а он на радостях теперь глотку рвет. Еще и усы отпустил, наверное, чтобы значимее казаться. Хотя какие там усы. Так, усики. Коротенькие и пушистые, прям как у Гитлера. Высоко метит, фюрер очкастый, да мало получит. Ждет его аналогичная кончина, как у кумира, а может, и хуже.

Вскинув автоматы, десять вояк рассредоточились по хлеву. Пятеро, может больше, остались снаружи.

Соблюдая тишину и опустив голову, люди выстроились согласно приказам очкарика. Мы тоже повиновались, пристроившись в середине колонн. Я за Кириллом, Давид за мной, девушки параллельно нам в колонне рядом.

– Вот этот, этот и этот! – показав пальцем на троих мальчишек лет десяти, очкарик быстрым шагом прошел до конца колонны. Он отобрал еще двух девочек того же возраста и, вернувшись на свое место перед строем, скомандовал: – Уводите!

У матерей началась истерика. Они рыдали, кричали, падали на колени и умоляли не разъединять их с детьми. Одна из них, находившаяся ближе остальных к очкарику – вторая по счету в своей колонне, – подползла к нему на четвереньках и, обхватив за ноги, принялась целовать башмаки. Фашистские глазки, втрое увеличенные линзами, выдавали блаженствующее состояние. На мгновение он сомкнул веки, расплылся в удовлетворенной улыбке и откинул голову назад. Съеденные мною на обед яства стали проситься наружу. И наверняка не только у меня.

Вояки похватали детей за шкирку, как каких-нибудь животных, и поволокли в коридор. Их ни капли не заботило, что те плачут, вырываются и зовут матерей. Скоты знали свое дело. Они добросовестно выполняли приказ. Угомонив детей подзатыльниками и передав их людям в оранжевых комбинезонах, вояки вернулись обратно. А четверо оранжевых исчезли вместе с детьми настолько быстро, что, отвлекшись на вояк, я этого даже не заметил. Женщины не умолкали.

– Тихо! Тихо, я сказал! Голова уже разболелась от вашего скуления! – окинув их грозным взглядом, завопил очкарик. Но те продолжали. – Ничего, сейчас вы у меня заткнетесь!

В его элитарном комбинезоне даже нагрудный косой карман имелся. Он достал из него нож-бабочку и, умело покрутив, оголил клинок. Девушка все еще не отпускала его ноги, продолжая взывать к совести. Злорадно ухмыляясь, очкарик склонился над ней и запустил пальцы левой руки в ее волосы. Она вздрогнула, подняла голову, но, встретившись с его звериным взглядом, опять опустила.

Обращаясь с ней, как с собакой, он погладил ее по голове, почесал шею и легонько похлопал по щеке, но на этом его «прянички» закончились. Дальше в ход пошел кнут! Очкарик резко схватил девушку за волосы и с силой потянул вверх. Вцепившись в его руку, она стала кричать.

– Отпусти ее, сволочь! – не выдержал я.

Кирилл обернулся, Дарья что-то прошептала, Натали коснулась моей руки, Давид ущипнул меня за бок, а очкарик сделал вид, что не услышал. Девушка стояла уже почти во весь рост, но тот не торопился разжимать кисть. Наоборот, казалось, он еще больше приложил усилий, будто намереваясь содрать скальп. Разразившись хохотом, очкарик прижал правую руку к ее животу и стал медленно поднимать ее к груди.

Женское рыдание и голоса затихли в одночасье.

– Э, ты что, совсем уже?! – Наплевав на все, я ринулся к нему очертя голову. – Стой! Попробуй только!

Все, что удалось, – это лишь выбежать из строя на метр или полтора. Неожиданный удар прикладом в живот свалил меня на пол. Скорчившись от боли и стоная, я с ужасом наблюдал за последующими действиями безумного очкарика.

Беря старт от подмышки, его кисть, сжимающая нож, промелькнула перед горлом девушки. Кровь брызнула очкарику в лицо, на очки и одежду. Продолжая посмеиваться каким-то странным, жутковатым смехом, он отпустил ее волосы и вальяжно отошел в сторону. Из перерезанного горла фонтаном хлынула кровь. Опустившись на колени и простояв так секунду, девушка упала ничком.

Вокруг послышались ахи, вскрики, плач.

– Что же ты, падаль, наделал?! Зачем ты ее убил?! – До очкарика всего-то метра четыре было, но ствол автомата, упирающийся в спину, сводил к нулю мои шансы. – Ты заслуживал такое, она – нет! А ну, иди сюда, мразь! И ножичек прихвати, я тебе его вместе со своим кулаком в глотку затолкаю!

– Как же, как же… помню. Ты тот взбалмошный мальчуган, который не умеет держать себя в руках, – вытирая нож о комбинезон убитой девушки, протянул он.

– Конечно, помнишь, гнида! Еще бы ты не запомнил! Что, убьешь меня теперь?! Отомстишь?! Так давай, я тебя не боюсь!

Вынув из кармана сиреневый платок, очкарик еще раз тщательно протер клинок и рукоять.

– Нехорошее мнение у тебя обо мне сложилось, Богданцев. – Он положил в карман нож, застегнул молнию и принялся протирать очки. – Я на самом деле не злопамятный, а вот кое-кто очень даже. Разнарядка на тебя другая выписана, как и на твоих друзей-товарищей.

– Чего?! Какая еще, к чертям, разнарядка?!

– Очень скоро ты об этом узнаешь. И ой как приятно удивишься!

– Кем выписана?!

– Вот невезуха-то, и двух дней не прошло, как из химчистки забрал. А тут это… – промямлил он, безуспешно потирая кровавые пятна на комбинезоне. – Эх, нести теперь опять.

Бросив платок на спину девушки, очкарик вдруг вспомнил, что не вытер еще кое-что. Личико свое тошнотворное! И хоть оно выказывало недовольство, но нагибаться-таки пришлось. Он быстро поднял платок и, аккуратно поводив им по лицу, словно оно святыня какая-то, бросил обратно.

– Кем выписана?!

– Кем-кем, начальником, естественно. Почтеннейшим человеком. Самим Алексеем Вениаминовичем. Он, кстати, лично меня попросил, чтобы я с тебя и твоей шайки глаз не спускал. До самого вашего отбытия.

– Как же я сразу не догадался, что тут не обошлось без свиного рыла Шакалова!

– Зря ты так. Алексей Вениаминович, между прочим, тебе и твоим дружочкам и подружкам жизнь сохранил, а ты его доброе имя поносишь. Нехорошо, Богданцев, ох нехорошо.

– Ничего, однажды я ему столько благодарностей отвешу, что не унесет! И тебя как следует отблагодарю, можешь не сомневаться!

– Когда? В следующей жизни?

– Еще в этой! Обещаю! Нет, клянусь!

– Ха-ха! Представляю твое лицо, когда ты прибудешь на место и поймешь, насколько нелепы были твои заявления.

– Какое еще место?!

– Я же сказал, скоро узнаешь. Алексей Вениаминович хочет, чтобы это было для тебя сюрпризом. Ха-ха! А пока вернись в колонну, иначе я найду способ, как сделать очень больно не только тебе, но и твоим соратничкам! Уяснил?!

Ничего не ответив, я поднялся и пошел в строй. А очкарик отобрал из остальных колонн еще по четыре человека и увел их с помощью своей вооруженной своры. Через несколько часов, войдя вместе с развозчиком еды, за трупом девушки явился человек в красном…


Деваться было некуда, оставалось лишь ждать новых сюрпризов Шакалова, которые уж точно не окажутся лучше старых. И ждать пришлось немало.

Спустя десять обедов к нам заглянул очкарик за новыми жертвами, но в их число мы снова не попали. Его «добычей» стали девять вновь прибывших мужчин, два старика, три девочки дошкольного возраста и одиннадцать молодых девушек.

Удача, если можно так назвать, улыбнулась нам в следующий раз, по прошествии еще двадцати обедов. Отобрав с полсотни человек, очкарик отвел их неведомо куда, затем вернулся за нами. Правда, помимо нашей пятерки, он прихватил еще и Назара с сыном. На нас опять надели кандалы, но в этот раз только на руки, приставили охрану, шестерых по бокам и двоих сзади, и первым делом сводили в душевую.

Двадцать минут! Целых двадцать блаженных минут нам выделили на помывку! Мылом обеспечили, полотенцами, а потом даже и новые коричневые комбинезоны с красными носками выдали. Для полного счастья не хватало лишь расчесок, но почему-то в них нам отказали. И вот уже минут десять мы, все такие из себя чистые, благоухающие и непричесанные, следовали цепочкой по коридору за недочеловеком в сиреневом комбинезоне.

– Никита, я думаю о том же, что и ты? – ткнув меня пальцем в спину, спросил Давид.

Все мы, наверное, думали об одном и том же, поскольку то, куда вел нас очкарик, вряд ли оставалось для кого-то секретом. Наш путь уже отчетливо прослеживался, разделяясь впереди на две стези. Одна вела в тупик, упираясь в глухую стену, а другая на платформу с инопланетным кораблем.

– Если ты думаешь о том, что нас запихнут в эту консервную банку и забросят на какую-нибудь планету, кишмя кишащую всякими монстрами, орками и долговязыми мутантами, тогда да – мы думаем об одном и том же.

– Что же теперь будет? – повернула ко мне голову Дашка.

– Не бойся, сестренка. Живы будем – не помрем. В случае чего мы и долговязой твари покажем, где раки зимуют. Главное – держаться вместе.

– Правильно, держитесь, наивные создания, – влез очкарик, – только уясните одну немаловажную вещь: там вы будете еще более ничтожным мусором, чем здесь. Покорными рабами, которых имеют все кому не лень. На которых плюют, справляют нужду и даже убивают, чтобы элементарно позабавиться. И как вы думаете, станут ли там с вами церемониться? Ага, держите кармашки шире. Да вас там за малейшую провинность сотрут в порошок и скормят вам же подобным, чему я был бы несказанно рад.

– Гамадрилам слово не давали! Мэров продажных пугай своими байками, а мы поживем – увидим!

– Ах, если вы называете это жизнью, тогда поживите, поживите.

Остановившись у входного проема в перилах, очкарик нажал кнопку на поручне, мигающую красным светом. После непродолжительной паузы из пола выдвинулся металлический мостик и опустился на платформу. Пройдя по нему, мы выстроились напротив инопланетного корабля.

С тех пор как нас вывели из хлева, Натали не промолвила ни слова. Все ее внимание уходило на диковинные постройки, на мечущийся персонал в разнообразных комбинезонах и на этот звездолет. Но, находясь теперь на расстоянии вытянутой руки от него, она не могла молчать:

– Боже мой, настоящая инопланетная тарелка. Примерно такими я их себе и представляла.

– И я тоже, – проронила Дашка.

– Удивительно, правда? Чудо прям…

– Да уж, хорошенькое чудо. Я бы даже сказал, всем чудам чудо, – завелся Кирилл. – То, что могло использоваться во благо и способствовать созиданию, служит только для разрушения. Чудо должно исходить от света, а тут, куда ни глянь, кругом кромешная тьма. Так какое же это чудо?

Он еще что-то хотел добавить, но Давид пресек попытки косым взглядом.

Корабль походил на гигантского жука, каким-то образом сохраняющего равновесие на длинных тощих ножках. И если издалека его поверхность казалась идеально ровной и гладкой, без шва и задоринки, то вблизи все обстояло иначе. Прямые параллельные борозды, два-три сантиметра в ширину, чуть больше в глубину и с метровым отступом друг от друга, словно опоясывали звездолет снизу доверху.

В центре днища такая борозда образовывала круг диаметром около пяти метров. У меня он ассоциировался с закрытой непомерной пастью этого, с виду совсем не зловещего, неорганического насекомого, пусть даже и находилась она на его брюхе. «Жучок-то» как-никак инопланетный.

После недолгого ожидания «пасть» открылась. Отделившись от корабля и медленно опускаясь на тоненьких трубках, круглая площадка приземлилась на платформу. Стали доноситься какие-то шипящие, хрипящие, причмокивающие, шаркающие звуки и тяжелое дыхание. Множество трубок, соединяющихся с площадкой по краю и занимающих почти половину окружности, были обращены к нам тыльной стороной, и рассмотреть сквозь крошечный зазор между ними, кто или что спустилось на лифте, не представлялось возможным. Но то, что оно человеком не являлось, я для себя обозначил, как факт.

– Приготовьтесь, мальчики и девочки, шоу чудовищ начинается, – попытался я сострить, хотя самому было не до шуток.

Ко мне мигом подбежал взволнованный очкарик:

– Ты это… бросай свои замашки. Будь поучтивее, а то свой зад и в корабль занести не успеешь, тут же поджарят.

– Да что ты говоришь?

– При мне таких случаев было завались, так что я знаю, о чем говорю. С непокорными у них разговор короткий, чуть что – кремация на месте. Если о себе не думаешь, так о своих друзьях подумай.

– А что это ты так трясешься, за зады наши переживаешь?

– Ой, больно надо.

– Ага, а то мы не знаем, сколько шкур с тебя сдерет Шакалов, если что-то пойдет не так, как он задумал.

И тут появилось оно. Я лишь раз видел их вживую и то мельком, поэтому глаза все равно выпучил. Фотографии не в счет – далеко не те ощущения, эмоции. Да и выглядели они на них не настолько мерзкими.

На нем был такой же наряд, как и на фото, висевшем на стенде Громова. Серебристый комбинезон, поблескивающий на свету, и черные ботинки из странного чешуйчатого материала, скорее всего, являющегося кожей, некогда содранной с какого-то безобидного инопланетного животного. Что касается роста, то, в сравнении с описанием Громова, этот долговязый был гораздо выше. Не меньше четырех метров, а если и меньше, то не намного. К тому же еще и плотнее, плечистее, чем те на фотографиях.

Впервые моему взору предстало уникальное оружие пришельцев, которое не было запечатлено ни на одном снимке. Оно в точности оказалось таким, каким его обрисовал Громов. Начинаясь с плеча и заканчиваясь в кисти, оружие походило на фиолетового удава, обвивающего правую руку, но ничуть ее не сковывающего. Словно оно было частью телесной оболочки.

В другой руке он держал прозрачный планшетный компьютер, где-то с пятнадцатидюймовой диагональю и пятимиллиметровой толщиной, на котором то и дело мелькали всякие изображения, схемы, графики и иероглифы. Часто моргая лысыми веками и водя по дисплею четырехфаланговым пальцем, долговязый был полностью погружен в то, что просматривал. Он нас будто не замечал, в том числе и очкарика, как пингвин расхаживающего перед ним.

Спустя минуту долговязый наконец отвлекся, скрутил планшет в трубочку, завел руки за спину, расставил ноги на ширину плеч и уставился на нас зелеными глазищами.

– Перед вами представитель величайшей лантисофурийской расы, повелевающей девятью галактиками! – разведя руки в стороны ладонями кверху, загорланил очкарик. – Для вас это огромнейшая честь, презренные рабы! Встаньте на колени и склоните голову перед вашим господином!

– Сранти… Дрянти… Ланти… – не удержал я язык за зубами. – Тьфу ты, запутался! Так какой оно расы, говоришь?

– Лантисофурийской!

– Ах да, точно. Я так понял, наш язык ему неведом?

– Не важно! Была команда – «Встать на колени!» Что не ясно?!

– Так вот, пусть твой представитель загнивающей срантисофурийской расы катится на свою планету, к своей жене-великанше, к своим деткам-переросткам и там их ставит на колени.

– Я же тебя предупреждал! Что, жить надоело или, может, друзьям твоим надоело?!

Все встали на колени, склонив голову. А после того как Давид дернул меня за штанину, осуждающе посмотрел и постучал кулаком себя по голове, встал и я. Хотя все они бросали такие взгляды в мою сторону, даже Натали, на что я был вынужден заявить:

– Что?! Он же все равно по-нашему ни бельмеса не понимает!

Теперь на меня поглядывали как на ненормального.

Очкарик расплылся в улыбке, подошел поближе к долговязому и, показывая на нас пальцем, начал издавать непонятные буквосочетания, что-то вроде:

– Яп-юп-ел-аррр…

Продолжая нас изучать, существо вдруг прищурилось и облизало уста длинным языком, раздваивающимся на конце. Очкарик снова принялся демонстрировать свои успехи в изучении инопланетного языка, и небезуспешно. Здоровенная голова резко повернулась к нему и рыкающим голосом, сопровождающимся посвистыванием, причмокиванием и шипением, заговорила на том же языке.

На лице очкарика вновь отобразилась заискивающая улыбка, а это означало, что пришелец был доволен. Пообщавшись еще с полминуты, долговязый удалился обратно на корабль, а недочеловек обратился к нам:

– Поздравляю, ваши кандидатуры утверждены! Представителю очень понравились крепкие мужчины и…

– Мы что, девицы какие-то, чтобы кому-то нравиться?! – перебил Кирилл.

– Если надо будет, то и девицами станете! Вы – рабсила! Вы – ничтожество! Вы – никто! Ясно тебе?! Всем ясно?! И если хотите выжить, то помните об этом!

– Ага, обязательно! Что-что, а вот рожу твою я уж точно никогда не забуду! – опередил я Кирилла.

– Ох, сколько я таких героев повидал, если бы ты только знал. Чем мне только не угрожали. И на куски порезать, и сжечь на медленном огне, и даже сексуально надругаться. Но, как видишь, до сих пор целехонек хожу, наслаждаюсь жизнью и очень важный пост занимаю.

– Не знаю, не знаю. Судя по твоим, мягко говоря, больным выходкам, над тобой таки надругались. Причем в самой жесткой и извращенной форме, – скривившись, я с наигранным сочувствием покачал головой.

– Можешь язвить сколько угодно, только от этого твоя участь легче не станет. Эх, а она у тебя такая, что и злейшему врагу не пожелаешь. Ад Данте отдыхает. Зато бабенкам вашим, возможно, повезет больше.

– То есть?

– Представителю они пришлись по вкусу. Он оценил их внешние данные и, может быть, позволит им у себя прислуживать. Тем более что эти места на данный момент вакантны. Бестолковые молодые бабы, которые были до этого, казнены за непослушание.

Дарья неплохо держалась все это время, но сейчас вдруг расплакалась. Я решил промолчать, понимая, что мои слова ее вряд ли утешат. И не только мои. Тут любые слова бессильны, от кого бы они ни исходили. Кирилл это тоже понимал, поэтому вместо бесполезных слов просто взял ее за руку.

Моей невозмутимой докторше утешение не требовалось. Она оставалась хладнокровной. Но я все равно поменялся местами с Давидом, чтобы чмокнуть ее в щеку и, последовав примеру Кирилла, взять за руку.

– Повезет, говоришь? Да чтоб тебе так везло! А может, ты сам к нему в служанки наймешься или даже замуж за него выйдешь?

– Не понимаю, к чему эти…

– А к тому, что пусть твой представитель хваленый к нашим девочкам свои щупальца не протягивает, иначе повыдергиваем!

– Вот как? – ухмыльнулся тот. – Что ж, не стану отговаривать.

– Где ты так лихо научился на их языке шпрехать? – поинтересовался Давид.

– О, я много языков знаю. Земные, например, все. Хотя, как ты уже успел подметить, не только земные.

– Как это все?

– Все – значит все.

– Это что, инопланетные технологии какие-то?

– Скоро узнаешь. И тоже научишься.

– Про остальных наших товарищей что-нибудь знаешь?

– О ком ты?

– Громов, слышал такую фамилию? У него лицо обожжено и глаза нет, твои повелители лично постарались.

Инга. Женщина, которую трудно не заметить. Специфическая внешность, мощное телосложение, красные волосы. Высокий седой мужчина с…

– Понял, понял, можешь не продолжать. Нет их больше.

– Как нет?

– Элементарно, расчленили их и выпотрошили. Не мне же вам рассказывать, как это происходит. Вы и так уже все знаете, все видели. Короче, послужили они благородной цели.

– Ах ты, выродок! – выпалил Давид и смахнул выкатившуюся слезу.

У меня тоже на глаза наворачивались слезы и тоже было что крикнуть, но мое внимание перехватил другой объект.

Лифт опустился, а это означало, что нам пора на борт. Очкарик приказал воякам сопроводить нас, и те сделали это, как умели. Не церемонясь. С применением силы. В общем, как обычно – толкая прикладами в спину.

Миссия была выполнена, и очкарик стоял довольный. Ох, как же меня это бесило! Нет, я не мог просто так улететь и не оставить ему на прощание какой-нибудь сувенир. Воспитан по другому, уж извините. Поэтому и подозвал его к себе, заинтересовав тем, что я не прочь поделиться очень ценной информацией о Шакалове.

Он повелся. Как миленький подбежал. Даже ушко мне подставил по моей же просьбе. И я с такой силой вцепился в ухо зубами и стал грызть, что половина его в моих зубах так и осталась. Лифт начал подниматься, а очкарик, схватившись за кровоточащий огрызок, упал на колени и взвыл, как несчастные подопытные в камере пыток.

Пусть меня называют кем угодно: садистом, извращенцем, жестоким ухооткусывателем – мне все равно! Я упивался его страданиями! Я наслаждался! Я смаковал! Вопли очкарика для моих ушей звучали как соловьиное пение и, судя по ликованию в лифте, не только для моих.

Бросив ему кусок его же плоти, я закричал:

– Жди меня, гнида! Я приду за тобой! И ухом ты уже не отделаешься!

Глава 16

Зеленый «гид»

– Ой, гномик! – вскрикнула Дашка.

На борту нас встретило существо анатомически подобное человеку, предположительно мужского пола. Ручки, ножки, ушки, носик, ротик – все как у людей, кроме цвета и свойств кожи. Она у него была темно-зеленая, но при прикосновении становилась куда светлее. Стоило существу потереть ладошкой лоб и нос, как в этих местах образовывались салатные пятна. Выглядело это, конечно, странновато, но не отталкивающе, скорее забавно.

При росте чуть больше метра он был весьма неплохо сложен. Я бы даже сказал, впечатляюще. Массивные бедра, плечи, спина, отлично гармонирующие друг с другом, могли бы привести в восторг судей на соревнованиях по культуризму. Чего только бицепсы стоили, выпирающие настолько, что, казалось, того и гляди прорвут рукава комбинезона. Кстати о комбинезоне: цвет его был почти такой же, как кожа коротышки.

Держа в руке электронное сенсорное устройство, напоминающее пульт от телевизора, и медленно что-то жуя, он не сводил злобного взгляда с Дашки. Словно ждал от нее еще каких-нибудь издевок. Но тех так и не последовало. Коротышка провел пальцами по своим жгуче-черным волосам, туго заплетенным в косу, ниспадающую до пояса, и, перестав жевать, басистым голосом заявил:

– Я не гномик, дура набитая! Я последний из расы муклорнианцев!

– Ладно-ладно, качок, не кипятись. Перепутала девушка, с кем не бывает. Она же не знала, что ты из расы муфлононианцев, – решил я добить коротышку.

– Муклорнианцев, недоумок! Следи, тупица, за моими губами! Му-кло-рни-ан-цев! Въехал?!

– Чего зеленый-то такой? От злости, наверное?

– А ты чего розовый? – усмехнулся тот. – От частых запоров?

– Неплохой ты парень, зелененький. Пойдешь к нам в команду? Будешь долговязым кровопийцам ноги калечить. А вот, кстати, и они…

В звездолете было несколько тоннельных ходов, на перепутье которых мы и находились. Внезапно вывернув из одного такого, двое долговязых подошли к коротышке и стали на него орать. На своем языке, на срантисофурийском. Один из них даже рукоприкладством не побрезговал, хлопнув беднягу ладонью по голове. Но коротышка не пресмыкался и не оправдывался. Он сложил руки на груди, повернулся к ним боком и упер отчужденный взгляд куда-то вверх.

Такое поведение ясно показывало его отношение к своим повелителям, оно будто трубило во всеуслышание: «Чихать я хотел на вас, гады долговязые!»

Те взбесились еще больше. В этот раз любитель поднимать руку на маленьких беззащитных коротышек неслабо приложился к его затылку. Хлопок эхом разнесся по тоннелям. Возможно, зелененький и устоял бы, но не менее мощный пинок в поясницу, последовавший вдогонку, уложил его лицом в пол.

Долговязые зареготали. Это был самый омерзительный смех из всех когда-либо мной услышанных, если вообще можно причислить такие звуки к смеху. Они больше походили на стон животного, попавшего в капкан и бьющегося в агонии. К тому же нездоровый смех сопровождался обильным слюноотделением. Точнее, слизоотделением, ибо вязкую желтоватую жидкость не иначе как слизью и не назовешь. Слизь стекала на одежду, капала на ботинки, пол. А при громогласных звуках, стремительно вырывающихся из пастей долговязых, она брызгала в разные стороны, порой долетая до нас.

Поднявшись, коротышка злобно скривил рот и уставился на обидчика ненавистным взглядом, чем вызвал у них еще больший смех. Но веселье оборвалось, когда их окликнул третий, появившийся оттуда, откуда и они. Облизав остатки слизи вокруг пасти, долговязый, тот, что не прочь понаблюдать за избиением слабых, показал на нас пальцем и им же помахал у зеленого носа. Коротышка нехотя кивнул, и они удалились восвояси.

– Теперь довольны? – прощупывая поясницу, прокряхтел он.

– Из-за нас, что ли? – Я опустился на корточки.

– Нет, из-за твоей розовой мамочки! Конечно, из-за вас! Стоял тут с вами, пустословил, хотя вы давно уже должны быть на местах! Так, все! Пошли! За мной! И чтоб без баловства!

Выстроившись парами, мы последовали за ним. Бородатый – как же его зовут-то… ах да, Борис – плелся за отцом последним в строю. Он хотел пристроиться к нему сбоку, но Кирилл опередил, начав донимать Назара нравственными речами.

Мы свернули в один из тоннелей, который освещало множество точечных светильников, встроенных в потолок. Только рассматривать особо было нечего. Куда ни глянь, кругом все тот же металл: пластичный, гладкий и самовосстанавливающийся.

Коротышка даже и не думал куда-то торопиться. Шагая вразвалочку, он что-то насвистывал и напевал на каком-то неизвестном, но приятном для слуха языке. Я поравнялся с ним и спросил:

– Так что у тебя случилось, зелененький? Почему последний-то?

Он бросил на меня косой взгляд.

– Не понял.

– Ты говорил, что ты последний из своего народа. Почему? Куда остальные муклорны и муклорнушки подевались?

– Погибли.

– Как?

– А что это ты такой любопытный? Друга во мне нашел, что ли?

– Каждый, кто ненавидит долговязых тварей, мой друг. А ты, как я успел заметить, не очень-то их жалуешь.

– Долговязых тварей?

– Ага, так у нас их кличут.

– Хм, а что, удачную вы им кличку подобрали. Долговязые, да еще и твари. М-да… что твари, то твари. Долговязые твари! Надо будет запомнить, – ухмыльнулся тот. – Верно ты все подметил. Ненавижу я их! Каждой клеточкой своего организма ненавижу! О том только и мечтаю, чтобы они все передохли!

Увлекшись диалогом, он прошел мимо нужной двери, притом что в этом тоннеле она была одной-единственной. Остановившись, коротышка цокнул языком и сделал несколько шагов назад, и почти синхронно с ним мы сделали то же самое. Набрав на пульте комбинацию цифр и каких-то иероглифов, он направил его на дисплей в стене, отображающий руку долговязого. Белый фон дисплея сменился голубым, а дверь подалась вперед и проследовала вбок. В отсеке загорелся свет.

– Рассаживаемся, господа, не толпимся! Мест на всех хватит! – входя в отсек, воскликнул он. – Давайте, давайте, а то сеанс пропустите!

Мест здесь и впрямь хватало с избытком, будто в миникинотеатр зашли. Кресел пятьдесят, не меньше. Я даже посчитал. Да, пятьдесят. Они стояли рядами по десять штук, обращенные к стене напротив. Коротышка посоветовал нам выбрать первый ряд от вымышленного экрана, где сам занял место в середине. Я сел рядом с ним, Давид тоже, но с другого бока.

Кресло оказалось очень удобным. Под обтягивающей его белой ворсистой материей прощупывались мелкие шарики, плавающие в теплой жиже. Такой себе своеобразный микрокосм внутри, садясь на который создавалось ощущение парения в воздухе. А высокая спинка с небольшим изгибом назад, широкие подлокотники со встроенными на краях кнопочными панелями и покатое сиденье, плавно переходящее в опору для ног, только усиливали приятное впечатление.

– И чего теперь-то? – Я зевнул и потянулся. – Баиньки?

– Раньше времени не расслабляться! Так, а теперь поднимаем ручки! – Коротышка встал на сиденье ногами и, прижавшись спиной к спинке, вытянул руки над головой. – Все поднимаем, никто не филонит!

– Зачем? – удивленно протянула Дашка, сидевшая между Давидом и Кириллом.

– Ты меня уже начинаешь нервировать! Я же сказал, все поднимаем!

Вздрогнув, она резко подняла руки.

Коротышка поводил пальцем по экрану пульта, и с обоих боков спинок выдвинулись блочные устройства в виде девяти изогнутых сплюснутых трубок. Их концы разветвлялись на множество металлических волосков, торчащих в разные стороны, а средняя часть покрывалась той же материей с наполнителем, что и по всему креслу. Пройдя полукругом, устройства сложились поверх наших грудных клеток.

Волоски внезапно зашевелились и, потянувшись к собратьям спереди, стали переплетаться друг с другом. За процессом сплетения последовал процесс слияния. Они словно расплавлялись, превращаясь в однородную массу, которая вмиг затвердевала, копируя форму трубки. От места соединения не оставалось и следа.

– К креслам ты нас пригвоздил так, что не отодрать. – Я опустил руки на подлокотники. – Значит, сейчас будем взлетать?

– А кто сказал, что мы не летим?

– Я говорю.

– А ты у нас кто, провидец? Или пилот корабля?

– Не обязательно быть кем-то, чтобы понимать элементарные вещи. Если бы мы взлетели, то я бы уж точно это почувствовал. И все бы почувствовали.

– Да ну?!

Изобразив самодовольную улыбку, коротышка дотянулся ногой до кнопочной панели на подлокотнике и наступил на одну из кнопок. Яркий белый свет потух, но включился тускловатый фиолетовый, а в центре вымышленного экрана замигал желтый огонек. Стена, казалось, начала растворяться. Постепенно. Фрагментарными пятнами размером с ладошку коротышки.

Сначала проявилось несколько клякс вверху, затем внизу, а после и по бокам. Дальше уже они воспроизводились в произвольном порядке, и их количество росло в геометрической прогрессии. И чем яснее на экране отображался пейзаж вне корабля, тем безобразнее становились наши лица. Кривились губы, выпучивались глаза и разевались рты.

Теперь до меня дошло, почему коротышка смотрел на меня, как на напыщенного индюка. Как на редкостного олуха, не осознающего степень своего заблуждения. А я ведь заблуждался, ох как заблуждался! Коротышка знал, о чем говорил. Мы и в самом деле летели.

До целостной картинки оставалось всего ничего, где-то с полсотни черных пятен. То есть несколько секунд. И вот они прошли, желтый огонек погас, а стена диагональю в триста дюймов стала полностью прозрачной.

Тем временем корабль миновал верхние слои атмосферы и вышел в открытый космос.

– Ну и рожи у вас! – засмеялся коротышка.

– Мамочки, – испуганно вымолвила Дашка.

– Невообразимо, – коснувшись пальцами моего плеча, выдавила из себя Натали.

– Вот это мы с тобой вляпались, батя! – заявил Борис.

– И не говори, сынок, и не говори.

– Не поверите, но в детстве я мечтал стать космонавтом. Одноклассники надо мной смеялись, а родители советовали выбросить эту сказочную дурь из головы, – разоткровенничался Давид. – Эх, как же они были правы.

– Захватывающая история, – коротышка похлопал в ладоши, – и, главное, поучительная.

– Да, а мораль такова: будьте осторожны со своими мечтами, друзья мои, порой они сбываются. И всегда слушайтесь родителей – они плохого не посоветуют.

Мне же было не до разговоров. Во рту пересохло, губы с трудом шевелились, а глаза будто прикипели к восхитительному виду. Это был один из тех самых моментов, ради которых стоит жить или даже умереть. Нам следовало благодарить судьбу за то, что нас разместили именно в задней части корабля, ибо только отсюда мы могли вдоволь налюбоваться ею. Но еще больше стоило осыпать благодарностями вредного зеленого человечка, отбросившего предрассудки в отношении новых подопечных и не поленившегося предоставить нам ее к показу.

Ее, изобилующую всем необходимым для комфортабельного проживания и развития рода человеческого, по большей части не ценящего такого благоволения. Воспринимающего ее дары как дань, которую она обязана платить своим повелителям.

Ее, такую живую, голубую, шарообразную и огромную, но не настолько необъятную и неуязвимую, как представлялось ранее. Теперь она казалась лишь одной из секстиллиона секстиллионов клеток, блуждающих в пространстве вселенского организма.

Ее, являющуюся нашим родным домом, от которого мы все дальше и дальше отдалялись, несясь на бешеной скорости и в неизвестном направлении.

Ее, нашу планету Земля.

Зеленый человечек все понимал. Он сочувствовал нам и поэтому позволил с ней попрощаться. Навсегда.

– Осталось только ручкой помахать, как и я помахал в свое время, – вздохнул коротышка. – Отныне будете довольствоваться лишь воспоминаниями.

– И все же, зелененький, как погиб твой народ? – не отрывая глаз от экрана, спросил я.

– А ты как думаешь?

– Уж точно не без участия долговязой саранчи.

– Верно. Если все понимаешь, то зачем спрашиваешь?

– Не хочешь, можешь не рассказывать.

– Когда я был еще ребенком, они вторглись на нашу цветущую планету. Она была похожа на вашу Землю, но больше раза в полтора и чище раз так в миллион. Эх, если бы ты только знал, как там дышалось. Не то что у вас: денек подышишь всякими экологически чистыми ядохимикатами, потом неделю кашляешь. Нет, наш воздух будто подпитывал живительной энергией, очищал, придавал сил. Можешь себе представить, что целые сутки, все тридцать два часа, твое тело находится на такой подзарядке?

– Что-то не особо.

– А с нами это происходило постоянно, круглосуточно, все шестьсот двадцать три дня в году. Поэтому мы и жили дольше вашего лет этак на двести. Наших лет, разумеется, не ваших. Вот сколько ты мне дашь, а? Сколько?

Повернув к нему голову, я пожал плечами.

– Понятия не имею. Мне, знаешь ли, не приходилось раньше встречать вашего зеленого брата, поэтому особо и сравнивать не с чем.

На его лице отобразилось недоумение.

– Ты что, расист?

– Да как-то за собой не замечал, а что?

– Чего ты зациклился на цвете кожи? На вашей планете вон и черные, и белые, и серо-желто-красные, но вы не так уж и сильно об этом и паритесь. А стоило увидеть зеленого, и все, понеслась волна притеснений. Да, я – зеленый. Зеленее, чем ваша трава. И что? Какое это имеет значение?

– Вот это тебя запаяло, дружище. Откуда мыслей таких понабрался? Из новостей наших, что ли? Ладно, если уж на то пошло, официально заявляю: мне абсолютно нет никакого дела до твоего цвета кожи, как и до любого другого. Меня интересует только то, что у тебя в душе и голове.

– Я бы дал тебе не больше тридцатки, – произнес Давид.

– А можно я?! – приподняла руку Дашка. – Пожалуйста, пожалуйста!

– Давай, удиви меня снова. У тебя это так хорошо получается, что я, наверное, скоро начну заикаться.

– Тридцать пять, может, сорок…

– Чего тут гадать-то? Пятьдесят мужику, не меньше! Спорт спортом, но морщинки-то не спрячешь, – решил внести свою лепту и Назар.

Бородатый, подзадоренный батей, тоже попытался что-то мекнуть, но коротышка его опередил:

– А вот и нетушки! Вы все промахнулись! По вашим земным меркам мне уже сто двадцать восемь лет! Лично подсчитывал!

Тут же посыпались удивленные вздохи, оханья и даже несколько матерных словечек проскочило, но точно не от меня.

– И что там с планетой?

– С планетой? А, да. Эх, если бы вы только видели, какие у нас были леса, моря, океаны, всякие животные и восхитительное светло-зеленое небо…

– Теперь ясно, почему ты такой зеленый.

– М-да, логика у тебя, конечно, наимощнейшая. Согласно ей, вы все должны быть либо синими, либо, что еще более печально, голубыми.

– Отлично, разобрались: ты не из-за этого зеленый, только начни теперь с того места, когда на вас долговязые напали. Добро?

– Да пожалуйста! – выпалил он.

– Спасибо.

– Нам был выдвинут ультиматум: преклониться перед ними и стать рабами или сражаться и погибнуть. Совет выбрал второе. Началась война. Правда, длилась она недолго. Всего девять земных дней. Мы отбивались как могли и чем могли, но все оказалось тщетным. Наше оружие и летательные аппараты не шли ни в какое сравнение с их военной мощью. Десятки миллионов муклорнианцев погибли в первый же день страшной, мучительной смертью. Почти все они сгорели заживо. Костей даже не осталось. Но мы продолжали сопротивляться, и к четвертому дню количество убитых возросло до миллиарда. А это на то время почти четверть населения Муклорна.

Последовала пауза.

– Что было дальше?

– Дальше? Будет тебе дальше! Наш дух нельзя было сломить, и это стало для нас приговором. Им не составило большого труда уничтожить все живое на планете. Выжечь дотла! Они применили секретное оружие, обладающее невообразимой силой. Нескольких сотен ударов оказалось более чем достаточно, чтобы превратить в пепел все, что было мне дорого.

– Они что, полностью планету уничтожили? Как в космических операх? Взорвали ее, превратив в метеоритные осколки, которые теперь блуждают по всему космическому пространству? – сжимая мою руку, протараторила Натали.

– Бедные маленькие зеленые человечки. Бедная зеленая планетка. Бедные зверюшки, – печально высказалась Дашка.

Скривив рот и закатав глаза, коротышка что-то пробурчал. Затем покрутил головой, потряс руками и, сложив те на блочном устройстве, одарил девушек злобным взглядом.

– Вы меня просто убиваете! Вот ты, например, зеленоглазка, – обратился он к Натали, – излагаешь так, будто мы какой-то фильм фантастический обсуждаем или роман. Опомнись! Миллиарды жизней загублены! Миллиарды! И это реальность, а не фантазия! Да, и еще… Планета не разлетелась на осколки, как бы тебе этого ни хотелось. Она, как и раньше, движется по своей орбите, но совершенно не пригодна для жизни. Я верю, что со временем Муклорн очистится от радиации и всяких ядовитых веществ и станет прекрасным домом для каких-нибудь достойных поселенцев, но произойдет это еще очень и очень не скоро.

Разобравшись с докторшей, он занялся Дарьей:

– А ты, блаженное дитя, хоть иногда думаешь перед тем, как что-то сказать? Что это вообще была за хохма такая: бедненькие маленькие зеленые человечки? Создается впечатление, что ты говоришь о замороженных бройлерах, несправедливо выпотрошенных и мирно почивающих на прилавках ваших магазинов, а не о разумном, цивилизованном народе. Как так?!

Опустив глаза, девушки промолчали.

– Не обижай наших девчонок. Они не со зла, – заступился Кирилл.

– Вот именно, нечего быковать, – поддержал я. – Лучше расскажи, как ты умудрился уцелеть в этой мясорубке?

– Как только началась война, спецотряды лантисофурийцев высадились на нашу планету и захватили в рабство несколько тысяч семей. Одной из них оказалась и моя. У меня была очень дружная и большая семья. Отец, мать, четыре старших сестры, младший брат, год как родившийся, и, само собой, я, семи лет от роду. Нас доставили на ту же планету, на которую сейчас летите и вы. На Цизарбию.

– Родина долговязых?

– Нет. Еще одна порабощенная планета.

– И что случилось с теми семьями, в том числе и с твоей?

– Большинство из них погибло при попытке поднять восстание. Еще какая-то часть полегла от каторжных работ и рук лантисофурийцев, захотевших позабавиться. А многие остальные, кому уж очень не повезло, становились обедом для долговязых тварей. Своей смертью умерли немногие, очень немногие. Что касается моей семьи, то ей досталось отовсюду, но я не хочу об этом вспоминать. Да и не буду.

– Раньше я только догадывался, теперь же знаю точно.

– Что именно?

– Видели мы с Давидом на той турбазе, как они, скоты, людей потрошили. Просто жуть!

Приложив ладони к лицу, Дашка ойкнула. Натали, как всегда, держалась молодцом. Без воплей, без соплей и без всяких там нервов.

– Да, они не только порабощают более или менее цивилизованные народы, они их еще и пожирают. Но только молодых особей. Старых скармливают своим домашним питомцам. Мясо землян долговязые твари считают самым наивкуснейшим, а мозг так и вовсе чуть ли не деликатесом. Хотя потроха они любят не меньше. Сердце, печень, легкие…

– Давай без подробностей, ладно? Я и так достаточно насмотрелся. К тому же среди нас есть дамы, и они очень напуганы.

– Ладно.

– Почему тебя не сожрали?

– Меня решили оставить как какого-то экзотического зверька, последнего в своем роде. Как шута. Как напоминание о героической победе на Муклорне.

– Но какой смысл поганить целую планету? Разве им помешали бы лишние природные ресурсы, да и рабы тоже? Почему просто не поработить всех, затратив на это чуть больше времени, и потом преспокойно одних пожирать, а других эксплуатировать на добыче этих самых ресурсов?

– Может, возиться не захотели, а может, и угрозу в нас какую увидели. Ведь мой народ был одним из немногих, посмевших оказать им сопротивление, притом еще настолько неистовое. Вот, может, и струхнули, что революционная волна захлестнет все галактики.

– Гляньте, гляньте! Луна! – указывая руками на экран, заставила нас встрепенуться Дашка. – Какая же она красивая!

Кажущаяся холодной, безжизненной и однотонной, Луна меркла перед величественной красотой Земли, но все равно не оставляла равнодушным. Она навевала какие-то неоднозначные чувства. Тоску по дому, жалость к себе и радость, что мы все еще живы. А еще я ощутил пугающий холодок, вихрем пронесшийся по телу, когда представил, что могло скрываться в кратерах на ее поверхности.

Судя по лицам остальных, Луна у них бешеного восторга не вызвала. У меня, признаться, тоже, но я не стал корчить из себя бывалого космонавта, до такой степени насмотревшегося на все эти Луны, Нептуны, Юпитеры и Сатурны, что аж тошнит.

Дашкины возгласы были не лишены здравого смысла, но это я так думал, другие же считали иначе. Они отреагировали едкими негромкими смешками и недоуменными взглядами. Мне даже стало обидно за нее. Физиономия Кирилла тоже выражала недовольство толпой, но высказаться по этому поводу он так и не решился. Моя названая сестра срочно нуждалась в чьей-то руке помощи. И я ей, не мешкая, ее протянул:

– Да, родная, впечатляет! Есть в ней что-то таинственное и завораживающее!

Дашка заулыбалась.

Натали ущипнула меня за запястье, но сразу же потерла в том месте и погладила. Коротышка махнул рукой, мол, что взять-то с них, со слабоумных. Назар и бородатый уставились на Луну, пытаясь отыскать там то самое таинственное и завораживающее. А Давид, посматривая на всех нас, не переставал посмеиваться.

Глава 17

Сквозь пространство и время

– Откуда такое знание русского языка? Чистое произношение? Будто ты родился и всю жизнь прожил в России. – Обратив на себя взор коротышки, Давид прищурился, как профессор, задавший каверзный вопрос студенту на экзамене. – У нас полно коренных москвичей, которые и на тройку с минусом не знают свой родной язык, а тут представитель инопланетной расы как минимум твердую четверочку заслуживает. Удивительно.

– Четверочку?! Ха! Да у меня уровень знаний гораздо выше, чем у любых ваших академиков. В любой науке.

– Прямо-таки и в любой?

– Хочешь проверить? Посоревноваться? Давай, только тогда тебе придется оценить свои знания на не твердый ноль с тысячей минусов.

– Но как ты?..

– Книжек много читал, причем на разных языках. На русском, испанском, немецком, английском, китайском, японском… и так далее. Устану все перечислять. В общем, на многих земных, включая и несколько из тех, которые уже давно считаются мертвыми. Хотя на внеземных языках я читал еще больше. А скольких ученых, писателей, изобретателей и преподавателей мне приходилось сопровождать – очень много. И мы многому друг у друга научились. С некоторыми я до сих пор в хороших отношениях. По возможности проведываю их и помогаю, чем могу, но я бессилен перед тиранией долговязых тварей. Им часто даже повод никакой не нужен, чтобы казнить раба.

– Так это же тонны информации, как ты смог столько усвоить?

– Если бы ты знал, на что способен твой мозг, то таких вопросов не задавал бы.

– На что?

– Как-нибудь расскажу.

– Хотел бы я тоже знать столько языков.

– Хочешь – будешь, если не казнят раньше времени. По крайней мере, язык лантисофурийцев обязан знать каждый, остальное по желанию. Свой язык они считают чуть ли не божественным, а себя, соответственно, богами. Любые другие языки относятся к языкам рабским и не изучаются ими строго принципиально.

– Куда деваться.

– Ага, это ниже их достоинства, что не так уж и плохо для нас.

– В смысле?

– А что тут неясного? Их высокомерие играет нам на руку: мы их понимаем, они нас – нет.

– Кстати, да, недурственное такое преимущество. И если…

– Неужто за парты нас посадите? – перебил я.

– Не все так запущено, – ухмыльнулся коротышка. – Процесс быстрый и безболезненный.

– А поподробнее? – вновь прищурился Давид.

– Оборудование есть специальное, с помощью которого можно загрузить в мозг любые базовые знания. Но база есть база, сам понимаешь…

В этот момент корабль тряхнуло. Врезавшись на вдохе грудной клеткой в блочное устройство, я закашлялся. Некоторые застонали, заохали и выругались, а кое-кто еще и в воплях себя проявил. И это была не Дашка. Раззявив рот всего на секунду-другую, Натали завопила так, будто ей иголку под ноготь загнали. После чего она снова отобразила на лице непробиваемую безмятежность и, гордо покрутив головой по сторонам, окинула всех холодным взглядом.

– Что это было?

– И будет еще! Поэтому всем быть начеку, скоро войдем в портал!

– Куда?! – вытаращился я на него.

– В пространственно-временной портал. Слышал о таком?

– Ага, в каких-то фильмах его…

– Читать больше нужно, а то только и знаете, что в телик пялиться.

– Ты и про телик знаешь?

– Я даже знаю, какой мусор вам на него транслируют и для чего.

Давиду выпал шанс блеснуть умом, и он его, разумеется, не упустил:

– Я догадывался, что именно так они и перемещаются. Космос бесконечен, и творец, конечно же, побеспокоился о том, чтобы все разумные существа могли между собой контактировать. Или даже создать величайшую вселенскую коалицию, дабы вместе стремиться к совершенству, познанию бытия и дел его. Поэтому он и сотворил максимально быстрые переходы из одних точек космоса в другие. Расстояния могут быть самые различные, от нескольких сотен световых лет до просто астрономических цифр, не укладывающихся в наших головах, но, проходя через порталы, ты их не ощущаешь. За какое-то незначительное время ты преодолеваешь любые расстояния. Портал подобен коридору в доме, ведущему от входной двери или от одной из комнат к любым другим комнатам.

Вот это его прорвало! Сразу видно: громовская школа! Давида хлебом не корми – дай только мозг кому-нибудь запарить. И сейчас он нашел себе подходящую аудиторию, внемлющую каждому его слову, но я-то уже тертый калач – меня этими пышными самодовольными речами не прошибешь.

В свое время я даже способы уклонения от них разработал. Аж целых два. Либо ты врешь, что у тебя срочные дела, и бежишь не оглядываясь, либо начинаешь размышлять на отвлеченные темы. Первый отпал сам собой, ибо бежать было некуда, поэтому воспользовался вторым, ожидая перехода в иную галактику. Но и он сработал не настолько гладко, как того хотелось бы.

Коротышка еще несколько минут назад велел нам приготовиться, но до сих пор ничего так и не произошло. Захотелось заглянуть в его черные как уголь глаза и в самой грубой форме высказать все, что я о нем думал. А думал я, что он – маленький зеленый врун, по вине которого мои уши продолжали улавливать кичливый треп друга-воображалы. Однако что-либо говорить уже было бесполезно. Коротышка, так же как и остальные, попал под влияние Давида, не собиравшегося замолкать ни на секунду.

– Выходит, вселенная испещрена пространственно-временными тоннелями, в какой-то степени напоминающими систему метрополитена. А что нам необходимо знать, чтобы добраться до нужной станции? Правильно, это месторасположение станции, с которой собираемся отправиться. И тут я хотел бы поинтересоваться у нашего зеленого друга, как долговязым удалось отследить порталы. У них есть какое-то устройство? Или они обладают уникальными древними знаниями и звездными картами, передающимися из поколения в поколение?

– И есть, и обладают.

– А поконкретнее?

– Ни к чему это сейчас. А ты дотошный, да? Во все свой нос суешь.

– Рад, что кто-то еще это заметил, – пробурчал я.

– Но ты молодец, неплохо про порталы изложил, – заявил коротышка. – Твои познания впечатляют. Прямо и не верится, что в первый раз летишь. С такими мозгами тебе дорожка в распорядители заказана, тем более еще и учиться жаждешь.

– Что за распорядители? – заинтересованно спросил Давид.

– Бригадиры, мастера, по-вашему. Наряды чернорабочим раздают, работу их контролируют и принимают да присматривают за ними, чтоб чего не выкинули. И, само собой, наверх отчитываются. Вижу, из тебя толк будет, поэтому могу словечко замолвить. Заодно и друга своего, – он кивнул на меня, – в помощники прихватишь. Для вас это была бы очень неплохая перспектива. Распорядители у долговязых тварей на особом счету. Уж поверь мне. Я сам распорядитель. Вам и жилье отдельное выделят, и наедаться будете вдоволь, и даже наложницами сможете обзавестись. Их там сколько угодно, причем не только землянок. Ваши девушки хороши, но есть и среди представительниц других планет и галактик очень неплохие самки. К тому же делать вы с ними сможете все, что захотите.

Натали снова меня ущипнула, но в этот раз уже побольнее. Резко повернув к ней голову, я нарвался на ненавистный сверлящий взгляд. Мое счастье, что блочное устройство сдерживало ее хрупкое тельце, иначе она выцарапала бы мне глаза, и не исключено, что попыталась бы кое-что оторвать. Кстати, за свои, как выразилась бы Натали, «кобелиные» предложения кое-чего сокровенного мог лишиться и коротышка.

– Предлагаешь нам жировать на крови и костях невинных людей?! – уставился я на него, стараясь копировать взгляд Натали. – Может, еще и палачами стать предложишь?! Кожу со своих же соплеменников сдирать и потрошить их, как скотину на бойне?!

– Выжить я вам предлагаю! – вскричал коротышка, но потом вдруг понизил тон, заговорив почти шепотом и деликатно: – Вы ведь все равно не успокоитесь, бороться будете. Это сразу видно. Достаточно лишь заглянуть в ваши глаза, чтобы увидеть в них огонь, который ни с чем не спутаешь и не разожжешь искусственно, он либо есть, либо его нет. Другого не дано. Такой огонь пылает только в глазах воинов. Великих воинов! И знайте, что бы вы обо мне ни думали, я на вашей стороне. Поэтому, когда придет время, мы будем биться бок о бок с долговязыми тварями и обязательно победим, как гласит пророчество.

– Какое еще пророчество?

– Не важно, еще узнаете.

– Кто бы сомневался.

– А находясь под пристальным присмотром, будучи обессиленными и голодными, вы много навоюете? По-моему, ответ очевиден, вам не кажется? Хорошо, если вы вообще до этих боев дотянете.

– Он прав, Никита. Нужно соглашаться. Такая возможность больше не подвернется, – произнес Давид.

Наивно довериться вражескому холую, забалтывающему нас слащавыми обещаниями и туманными перспективами, было бы опрометчиво, но что мне оставалось? Выбор ведь невелик. И я кивнул.

– Верное решение, – заискивающе улыбнулся коротышка. – Теперь мы связаны единой целью: раз и навсегда разрушить рабовладельческую систему лантисофурийцев. То есть долговязых тварей! А если повезет, то и самих рабовладельцев превратим в космическую пыль! Всех до одного! Но об этом потом. Прибудем на место, тогда и решим, как будем действовать.

– Ага, прибудем. Ты еще минут десять назад сказал, что мы в космический метрополитен залетаем, – подметил я. – Так когда же это случится?

– Не знаю. Наши пилоты почему-то притормозили у самого входа. Думал, вы заметили.

– Что тут можно заметить? Космос кругом! Вот сейчас, например, смотрю в это здоровенное окно и не понимаю: движемся мы или стоим.

– О, наверное, твои слова были услышаны. Мы опять тронулись.

– Надо же, как я польщен. Только меня волнует другое. Что будет с нашими девчатами? Можем ли мы их взять к себе? Наложницами там или еще кем-то?

– Мне жаль, но нет.

– Как это нет?! Ты же говорил, что любых можно?!

Встревоженно посмотрев на Натали, потом на Дарью, я пожалел, что затронул эту тему. В их глазах отражался страх и отчаяние. И если докторше еще как-то удавалось сдерживать слезы, то Дашке – вообще никак. Она всплакнула сразу же.

– Нет, я не так говорил. Можно любых из доступных вам, но не тех, кого лантисофурийцы себе лично выбрали. Предупреждаю вас и настоятельно рекомендую. Не вздумайте вмешиваться, иначе погибнете и вы, и ваши девушки.

– Как это не вмешиваться?! Что ты такое несешь, зеленый?!

– Мне жаль, но ничего не поделаешь. Смиритесь.

– Да что ты заладил: мне жаль, мне жаль?!

– Никита, хватит! – прикрикнул Давид. – Возьми себя в руки. Мы что-нибудь потом придумаем. Обещаю. – Слегка успокоив меня, он подергал коротышку за штанину и, показав большим пальцем на Кирилла, спросил: – А еще одного нашего друга пристроить сможешь?

– Эх, будь моя воля, я бы всем вам помог. Но, сами понимаете, мои возможности не безграничны. Да и не факт еще, что с вами выгорит…

Корабль затрясся с новой силой и уже беспрерывно. Из зеленого рта продолжали вырываться слова, но разобрать их не представлялось возможным. Да и вряд ли кому-то было до них дело. Трясло так, что, казалось, мясо отойдет от костей, а зубы раздробятся в порошок. Сложно сказать, кто там заорал первым, но то, что в итоге орали все, – это факт. В том числе и коротышка. И, естественно, я.

Степень тряски только увеличивалась. Нижняя челюсть еще сильнее затарахтела по верхней, но, слыша стук зубов, я их уже почти не ощущал. Приглушив зубную боль, челюсти словно онемели. Что было весьма кстати. В моем организме и без того творилась полная неразбериха: кололо в боку, как после длительной пробежки, сдавливало в области сердца, завывала поясница, да вдобавок еще и ослепило ярким белым светом, прорвавшимся сквозь прозрачную стену.

Белый свет сменился желтым, желтый – красным, красный – синим, синий – опять белым, а затем все внезапно прекратилось.

Корабль перестало трясти, мое тело покинули болячки, а крики замолкли. Разомкнув веки, я даже не взглянул на близких мне людей и не поинтересовался, все ли с ними в порядке. Мое внимание захватил ошеломляющий космический пейзаж. Просто невиданное зрелище!

Откуда-то почерпнутые Давидом теории оказались не так уж и далеки от истины. Вселенная и впрямь испещрялась бесконечными пространственными тоннелями, соединяющимися между собой. Такая себе своеобразная космическая трубопроводная система. Только сотворена она была не из твердого металла, стекла или пластика, а из какой-то энергии, непостижимой для человеческого разума.

Ее отчасти можно было назвать «светом», будто сдерживаемым невидимой опалубкой, образующей вместе с ним толщину стенок пространственных тоннелей. «Свет» переливался всевозможными цветами, но при этом не скрывал от глаз того, что творилось внутри тоннеля. Он был полупрозрачен.

В одном из таких космических тоннелей мы неспешно и летели, но только поначалу, максимум минут десять, затем наша скорость начала увеличиваться и возросла до немыслимых величин. Хотя, может, скоростные характеристики корабля здесь ни при чем, и всему виной какая-то невообразимая сила тоннеля, схватившая нас в портале «А» и несущая в портал «Б».

Мне даже довелось удостовериться в том, что вселенская транспортная сеть эксплуатируется по полной. В параллельном тоннеле сбоку от нас летел объект в виде пирамиды, значительно превышающий нашу посудину по габаритам. Носом корабля служила его вершина. В тот момент, когда он уже почти поравнялся с нами, наши дорожки разошлись. Его тоннель повернул в другую сторону, а наш продолжал тянуться по прямой. Впрочем, как он тянулся сейчас, я не имел ни малейшего представления. Скорость стала запредельной, а на «экране» все расплывалось.

Вспомнив о своей бесценной докторше, я мысленно обозвал себя эгоистичным ничтожеством и поторопился повернуть голову в ее сторону. Но не тут-то было. Нет, двигательная способность не пропала, проблема заключалась в скорости поворота. Она получалась настолько медленной, что за время преодоления необходимой траектории я успел с дюжину раз моргнуть, два раза сглотнуть и многократно чертыхнуться.

Достигнув цели, я застал Натали в полугипнотическом состоянии, как и двух ее соседей. Они со слегка безумными взглядами всматривались в пространственно-временные коридоры, хотя те уже походили на картины абстракционистов. Бородатый до того увлекся, что не замечал, как из его приоткрытого рта вытекает слюна.

Я попытался заговорить с Натали, но вместо желаемых слов издал какие-то мычащие звуки. Она их не услышала или сделала вид, что не услышала. Да и не важно. Очаровавшись танцем удивительных форм и красок, она была чуточку счастлива, а это самое главное.

Потратив уйму времени на поворот головы в другую сторону, я увидел аналогичную картину, только в этот раз я не остался без внимания. Краешком глаза меня заприметил Давид. Запустилась новая череда ожиданий. Сначала пришлось подождать, пока он повернет голову, потом попробует что-то произнести, причем не раз, и, наконец, приподнимет левую руку, дабы на языке жестов сообщить мне что-то непременно «важное».

Сжимая ее в кулак, обращенный ко мне тыльной стороной, Давид расплылся в улыбке и начал разгибать средний палец. Очень, очень и очень медленно.

«Ладно, – подумал я, – прибьем мерзавца его же картой!»

Благо моя правая ладонь находилась еще напротив шеи. В то время, когда он поворачивал голову, у меня жутко зачесалось ухо, и пришлось родное ублажить. Чуть не помер, пока до него добрался. Зато все, что от меня теперь требовалось, – это лишь оставить нужный палец в состоянии стояния, а остальные прижать к ладони. К чему я немедленно и приступил.

Однако мои выводы оказались неверными. Поворачивая ко мне кулак внутренней стороной, Давид вслед за средним пальцем разогнул указательный, изобразив знак победы. Его уверенность в неминуемом сокрушении долговязых орд похвальна, но безосновательна. И никакие жесты меня не переубедят в обратном. Не став мучить себя излишними пальцедвижениями, я оставил все как есть, понемногу опуская руку…

Глава 18

Вселенский престол

Задав кораблю адскую встряску на выходе, нас, как космический мусор, выметнуло метлой мироздания из пространственно-временного тоннеля. И если верить словам Шакалова, то сейчас мы находились в тридцати двух миллионах световых лет от своего дома. В галактике Веретено созвездия Секстант. В общем, у черта на куличках!

Радушного приема ожидать не приходилось. Не успели мы опомниться, как Вселенная преподнесла нам «подарочек» в виде астероидного потока. Он состоял из тысяч хаотично блуждающих каменистых глыб, возможно некогда являвшихся частями какой-нибудь планеты. Выглядели они устрашающе, но бояться нам особо было нечего. Долговязые оказались матерыми пилотами и, умело лавируя кораблем, лихо огибали глыбы разнообразных форм и размеров. Затратив не более получаса на астероидный рой, они прибавили скорости и устремились на планету, которую Кирилл назвал «тюрьмой для невинных душ». На Цизарбию.

Теперь полет проходил спокойнее, и зеленый «гид» принялся знакомить нас с достопримечательностями новой галактики. Пытаясь вникнуть в его россказни о красно-оранжевой планете, появившейся на экране вслед за астероидами, я посматривал то на Натали, то на Дарью и никак не мог смириться с мыслью, что скоро их у меня отнимут. Что им придется прислуживать монстроподобным феодалам, плюющим на все моральные принципы и устои, присущие цивилизованному человеческому обществу. Что долговязые могут оказаться сексуальными извращенцами и станут своими длинными четырехпалыми ручищами лапать их груди, бедра, ягодицы и…

Тьфу, гадость какая! Нашел о чем думать, Богданцев! Соберись! Тебе срочно нужно на что-нибудь отвлечься. Например, на истории коротышки. Да, точно, на них! Итак, что он там у нас рассказывает?

Ага. Оказывается, эта планета очень схожа с Марсом, только втрое больше. Энное количество веков назад на ней вовсю кипела жизнь и правила мирная раса эмримеровитанцев. То есть эмримуровитанцев… Нет, эмрими… Да какая разница, если никто уже не правит!

Коротышка восхищенно поведал нам, какие они были мудрецы, что отстроили уникальные космические корабли, способные свободно перемещаться по пространственно-временным тоннелям. Вот только как они наткнулись на порталы и отважились сквозь них пролететь, не уточнял, но то, что величайшее открытие послужило их гибели, и не только их, повторил несколько раз.

Путешествуя по различным планетам и контактируя с их обитателями, они несли мир, знания и прогресс. Объединив восемь галактик, а это двести тридцать девять миров, мудрейшие, так их стал называть коротышка, уговорили всех планетарных лидеров создать единый правящий олиаф – совет по-нашему. В него вошло по девять членов от каждой цивилизации, и каждый из них имел право голоса. Местом сборов определили планету Цизарбию, как символ зарождения союза галактик. Она была первой, на которую высадились мудрейшие, и именно с нее началась их исследовательская и миротворческая миссия.

Для возведения, декорирования и обустройства здания олиафа со всех галактик приглашались лучшие архитекторы, строители, дизайнеры, садоводы, мебельщики и прочие. Они в кратчайшие сроки создали не просто убежище от погодных невзгод и уютные апартаменты для деловых встреч уважаемых советников, а настоящее вселенское чудо на радость всем народам. Занимая площадь более чем в двести гектаров, последние из которых возвышались над облаками.

По его фасаду плелись мощные стебли декоративных растений, цветущих чуть ли не каждый день в году, а некоторые из них распускались только ночью и, выделяя люминесцирующие ароматные вещества, светились в темноте. Облепленное до самых облаков всевозможными цветами и листьями, колышущимися на ветру, здание казалось живым, дышащим.

Потолки были отделаны кратерным стеклом, якобы способным поглощать негативную энергию и преобразовывать ее в ничто, а стены – мозаиками из драгоценных камней и металлов и увешаны шедеврами величайших художников.

Мебель если изготовлялась из дерева, то обязательно из самого уникального, произрастающего лишь на нескольких планетах и обладающего отменной прочностью и долговечностью. Обивочный материал непременно ткался из целебных нитей, сделанных из водорослей, а наполнители сидений и подушек состояли из легчайших перьев дивных птиц, придающих сил каждому на них присевшему. Если же мебель была из металла, то из такого, что на порядок обходил дерево по уникальности. Способного от прикосновений любого живого существа не только менять цвет и оттенки, но и становиться прозрачным.

Стараясь не упустить ни малейшей детали, коротышка описывал это феерическое сооружение с таким воодушевлением, что хотелось верить каждому его слову. Но я не верил. На мой взгляд, он либо врал как сивый мерин либо искренне заблуждался, начитавшись древних эпосов. Хотя лица остальных не выказывали никаких сомнений, скорее наоборот, они с удовольствием внимали рассказчику. Что ж, людям надо во что-то верить, тем более на пороге чего-то плохого или даже смертельно опасного…

Нарекли этот чудо-небоскреб ЦОГ – Центр Олиафа Галактик.

На одном из заседаний совет постановил, что у них должен быть единый беспристрастный лидер, решающий споры и ведущий миры к процветанию. И такой нашелся. Будучи одним из мудрейших, он предлагал не только развивать восемь галактик, но и познавать новые. Хотел созидать и нести добро всем, кто в нем нуждался. Когда же его избрали абсолютным большинством голосов, ни для кого не явилось откровением, что единственными проголосовавшими против были лантисофурийцы.

Считая свою расу высшей, богоизбранной, пред которой все остальные должны преклоняться, они презирали иные цивилизации, включая самих мудрейших и их политику, и никогда этого не скрывали. Руководствуясь лишь жаждой власти и стремлением господствовать над галактиками, долговязые видели себя, и только себя на вселенском троне.

В то время когда другие народы шли путем духовного развития, придерживались мира и старались решить проблемы голода, холода и крова, лантисофурийцы разрабатывали оружие массового поражения и сооружали военные звездолеты, опираясь на технологии все тех же мудрейших…

Война закончилась, толком не начавшись. В считаные месяцы половина цивилизаций была стерта с лица Вселенной, остальные стали колониями Лантисофура.

Далее коротышка с головой окунулся в химический анализ и всяческие научные теории, отвечая окружающим на вопрос: почему планета мудрейших теперь имеет такой цвет? Но как бы я ни напрягал мозг, все равно ничего не понял. Да и к чему мне лишняя информация? Их планета непригодна для жизни, она практически мертва или доживает свое. Все, этого мне знать достаточно, меня больше интересовал другой вопрос.

– Если галактик было восемь, а прихвостень очкастый сказал, что девять, – значит, долговязые открыли еще одну? Нашу, верно? Девятая галактика – это Млечный путь?

– Да, только первооткрывателями были другие. Путь к ней нашли еще мудрейшие, просто исследовать так и не успели.

– Спасибо вам, о мудрейшие, уж помогли так помогли!

– Лантисофурийцы добрались до нее относительно недавно.

– Повезло же нам!

– Как и другим восьми.

– В нашей галактике есть еще какие-нибудь цивилизации?

– Полно. Но они менее развиты, чем земляне.

– Дикари, значит? – улыбнулся Давид, но, переведя взгляд с коротышки на прозрачную стену, резко убрал с лица улыбку и насупил брови. – Это что еще такое?!

Я посмотрел на экран и тоже опешил.

Задав такой вопрос, Давид меня разочаровал, ведь ответ был прост: одиннадцать звездолетов долговязых. Облюбовав места в просторах мироздания, они зависли там и светились разноцветными огнями, как новогодние елки. Эти корабли почти ничем не отличались от того, что я видел в параллельном тоннеле. Такие же пирамиды, заваленные на бок, но с небольшим дополнением в центре их оснований. Из кормы выходили трубы, по четыре из каждой. Начинаясь перпендикулярно ей, они с середины плавно сгибались вниз до угла в сорок пять градусов и заканчивались на конце острием. Возможно, на том корабле они тоже имелись и я их просто не заметил.

– Эх, земляне, какие же вы самоуверенные. Считаете, что если подчинили себе беззащитных зверюшек, научились эксплуатировать природу и загрязнять атмосферу, тогда как другие расы этого не делают, то вы уже чуть ли не боги, просветленные и всемогущие. Так вот, я вас с радостью разочарую: вы такие же дикари, если не хуже! Кто, как не дикари, из-за ничтожных распрей убивают себе подобных, а нередко и ради удовольствия? Кто, как не дикари, ослепленные жаждой наживы, втаптывают в землю любого вставшего у них на пути, даже родную мать? Кто как, не дикари…

– Да ясно, ясно, угомонись уже, праведник зеленощекий! – перебил я и, указав рукой на корабли, спросил: – Что они тут делают?

– Грибы собирают!

– Я так и подумал. А какие? Белые космические или рыжики метеоритные?

– Мухоморы звезданутые и лисички чернодырые! – воскликнул батя и захохотал.

Сынок подхватил, а я покосился на Назара и кивнул: мол, молодец, папаша, – растешь, исправляешься. Зато девушки скривились так, будто в отсеке кто-то испортил воздух.

– На страже порядка они находятся, герои недоношенные. Такие себе мальчики по вызову, – проворчал коротышка и, потушив фиолетовый свет, снова зажег белый. – Что б они все сдохли!

– И кто их вызывает, долговязые тетеньки? – хитро ухмыльнулся я.

– Эти, кстати, три галактики обслуживают, в том числе и ваш Млечный путь. Если вдруг мятеж рабов случается, что не так уж редко и бывает, или нападение злобных существ из других, неизведанных галактик, чего никогда не бывает, то тогда великие воины Лантисофура несутся всех утихомиривать.

– Но почему именно это место они выбрали для дислокации? В нем есть что-то особенное?

– Воинские части у них на Цизарбии, а лететь им до нее отсюда всего ничего. Удобно им, в общем. Смены поменять, провиант подбросить, ремонтные бригады вызвать, если что.

– Ясно. Так, а…

– А что это у корабликов торчит? – опередила меня Дашка.

– Половые органы в состоянии полуэрекции, лапуля. И если их… – нарвавшись на мясистое лицо Кирилла, покрасневшее от злости настолько, что на фоне рыжих волос оно, казалось, вот-вот воспламенится, коротышка не стал продолжать лекцию о мочеполовой системе космических флагманов и повернул голову ко мне: – Может, ты нас просветишь?

– Оружие это, – блеснул проницательностью Давид, – которым они целые планеты выжигают.

– В точку! Эх, если б все так соображали, то можно было бы подумать и о восстании.

– и сколько у них таких кораблей? – промямлил я.

– Тридцать пять. Плюс еще один строится.

– Ого, неслабо.

– Ага.

– А таких, как эта тарелка? Или банка консервная? Как вы их там называете?

– Точно не скажу, но тысяч пять точно наберется. Нэускафами они называются, что в переводе с древнего эмримировитанского означает «крылья Вселенной». А ты называй как душе угодно, хоть кастрюлями.

– Да уж, победа нам только снится.

– Космическая флотилия лантисофурийцев, несомненно, впечатляет, но не надо падать духом. Одно из пророчеств гласит: «Их мощь – их же и погубит», а я искренне верю этим пророчествам. И вам советую.

– А что за пророчества такие и кто их вообще пророчит, ты, конечно же, сейчас не скажешь, ибо, когда придет время, мы все узнаем. Я прав?

Посмотрев на меня, как на умственно отсталого, он кивнул. Еще я поинтересовался у коротышки о его имени, ведь не пристало нашего зеленого собрата, примкнувшего к уже несекретной народно-освободительной организации «Молот», всякими там обидными кличками называть. Хотя имя у него похуже любой клички оказалось: Серебан-докантуантан.

Не повезло ему, однако, но досадная ситуация не являлась неразрешимой. Иного выхода я не видел, как укорачивать, укорачивать и еще раз укорачивать имя. В итоге получилось довольно-таки стоящее имечко: Серебан. И нам язык не ломать, и коротышке понравилось.

Глава 19

Тюрьма для невинных душ

Следующей планетой, которую нам довелось увидеть, была Цизарбия. Только увидеть уже не из космоса. Мы не сразу-то и поняли, что приблизились к ней вплотную, пока не проникли в атмосферу. Даже коротышка и тот просчитался, ожидая этого события куда позднее.

Через считаные минуты мы миновали облака и приземлились на высокогорной скалистой местности.

– Добро пожаловать на Цизарбию, достопочтенные рабы! Самую наипрекраснейшую планету во Вселенной! – первым покидая лифт нэускафа, воскликнул Серебан. Метрах в двадцати от задней части корабля скала обрывалась. Поблескивая на солнце, которое было если и крупнее земного, то не намного, да и желтизна его была тусклее нашего, скала имела ярко выраженный фиолетовый цвет и местами гладкую поверхность. По одному из таких мест Серебан повел ладошкой, а затем подошел к обрыву, закинул голову, расправил руки и, вдохнув на полную грудь, потянулся. – Эх, вы только вдохните этот бесподобный воздух – и сразу поймете, в какой грязи вы жили!

Прям куда деваться. Воздух как воздух, ничего особенного. В наших горах он даже почище будет. Но стоит признать, что после довольно продолжительного времени, проведенного в концлагерях пришельцев, а потом и в отсеке корабля, воздух Цизарбии был просто бесценным подарком небес. Направившись к коротышке, я набрал в легкие максимально возможную порцию воздуха и, резко выдохнув, вновь до упора их наполнил.

За моей спиной запустилась череда ахов-вздохов, сопровождающихся вожделенными стонами. Не знай я, что в действительности происходит, вполне мог бы заподозрить бесстыдную оргию.

Повторяя в десятый раз процедуру вентиляции легких, я поравнялся с коротышкой. Вдруг у меня закружилась голова, глаза покрылись пеленой, а ноги подкосились. Вызвано ли было предобморочное состояние перенасыщенностью кислородом, высотой утеса или, может, одновременно и тем и другим, трудно сказать, но я валился вперед в объятия бездны и ничего не мог с этим поделать. Зато зеленые сильные руки смогли. Они схватили меня за комбинезон в районе поясницы и, энергично потянув, отбросили назад.

– Эй, ты живой?! – прыжком оседлав мой живот, Серебан похлопал меня по щекам. – Самоубийца?! Живой?!

– Пока да, но если ты с меня не слезешь, то ненадолго.

Все меня обступили, изобразив сочувствующие мины. Они смотрели так, будто я уже отдал богу душу. Даже бородатый казался подавленным. Притворялся? Играл на публику? Возможно, но сдается мне, что не хватило бы у него ни мозгов, ни таланта, чтобы настолько правдиво корчить из себя доброго самаритянина. К тому же при всей своей несмышлености он отлично понимал, что без меня и Давида ему здесь долго не продержаться. Как и его папаше, которого Бориска очень любил и боялся потерять. Поэтому я почти не сомневался, что сейчас он искренне переживал о моем здоровье.

Все они переживали. Конечно, у каждого на то были свои причины, но тем не менее. Моя судьба не безразлична окружающим. Меня любят, обо мне заботятся, мной интересуются. Черт возьми, до чего же приятно становится на душе от таких вот осознаний. Пожалуй, не буду пока скидывать с себя коротышку, хотя и весит он порядочно. Полежу минутку-другую, понаблюдаю.

Всплакнув, Натали встала на колени и прикоснулась к моему лбу трясущейся рукой. Удостоверившись, что пациент жить будет, она коряво улыбнулась и поцеловала меня, словно как покойника.

В этой мелодраматической сценке не могла не поучаствовать и Дарья. Она дернула коротышку за косу и резво отскочила в сторону. Тот айкнул и, приподняв черные густые брови, посмотрел на нее улыбающимися глазами, будто мысленно спрашивая: «Что дальше, крошка? Ушки мне обглодаешь? Ножкой пнешь? Или, может, в ЗАГС потянешь? Так давай, зелененький весь твой!»

Бездействие коротышки спровоцировало Дашку еще на один проступок. Она сделала два осторожных шага, склонилась над Серебаном и, поводив указательным пальцем у его носа, заявила:

– Знай, я своего братика в обиду не дам! Слышишь меня, не дам?!

– Слышу, слышу, не дашь! – ответил он и шепотом добавил: – Хотя зря, еще ни одна не жаловалась.

– Хам!

Серебан наконец-то выполнил просьбу, убравшись с моего урчащего живота, и помог подняться. Окинув взглядом Дашку, злобно на него косящуюся, он снова уставился на меня.

– Не торопись на тот свет, у тебя на этом еще тьма незаконченных дел. И успокой свою защитницу, а то своими милыми глазками она во мне скоро дырку проделает.

– Ты мне жизнь спас, муклорнианец. Спасибо тебе.

Я протянул коротышке руку, и тот пожал ее.

Поняв, что незаслуженно его обругала, Дашка подобрела в лице, изображая сожаление. Воспользовавшись моментом, пока Кирилл любовался местными красотами, она резко шагнула к Серебану, чмокнула его в щеку и еще резче отшагнула обратно. Коротышка застыл на месте в блаженном состоянии. Произнеся букву «б», темнозеленые губы слегка задергались, пытаясь воспроизвести и остальные. Когда же у них это получилось, то буквы сложились в слово «богиня».

Вот так дела! Похоже, кое-кто втрескался по уши. Назревало еще одно предобморочное состояние, только уже не у меня. И чтобы теперь мне не пришлось его откачивать, я легонько щелкнул по зеленому носу и предложил Серебану пройтись со мной до края пропасти. Он не отказался.

Мы остановились в полутора метрах от обрыва. Легкий прохладный ветер приятно обдувал лицо и, благодаря расстегнутой до пупка молнии, проникал под комбинезон, освежая грудь и вспотевшие подмышки. Коротышка похлопал меня по колену и, протянув руки к пропасти, восторженно сказал:

– Вряд ли ты видел что-то более великолепное!

– Как сказать, как сказать…

С трудом сдерживая эмоции, я не стал признаваться ему, насколько сильно этот великолепный вид взбудоражил мой мозг, хотя, наверное, он и сам догадывался. В эти мгновения я ощущал себя богом, стоявшим на вершине мира и напряженно анализировавшим свое творение. Идеально ли оно? Может, стоит чего-нибудь добавить? Деревце какое? Озерцо? Или скалистую гору?.. Нет уж, увольте! Ничего здесь больше не требовалось! Творение было идеальным!

По левую сторону от подножия высоченной скалы простирался густой лес. Облепленные ярко-красными листьями кроны, колыхаясь на ветру, напоминали огненное пламя апокалипсических масштабов. Беря начало откуда-то из-за горизонта, оно будто сдерживалось неприступной скалой спереди и протяженным забором и горами справа.

Забор оберегал собой нечто такое, что вынудило бы выдающихся архитекторов человечества признать свою полную несостоятельность и выбросить университетские дипломы в мусорное ведро. Этим «нечто» являлся город – уникальнейший мегаполис, до которого нам, землянам, еще расти и расти. По большей части он состоял из высотных домов, дотягивающихся крышами до половины скалы, а некоторые были и еще выше. Миниатюрные и упрощенные их копии мне приходилось видеть на земной базе пришельцев, но если те казались уродливыми теремками, то эти – захватывающими дух Тадж-Махал ами.

Формы капель, определяющих внешний вид этажей каждого здания, претерпевали здесь ощутимые изменения. В их слиянии появилась некая эстетичность и последовательность. Уже без всяких излишних архитектурных вычурностей все капли были однообразными. Они сужались по высоте на одном краю и, плавно расширяясь, широко закруглялись на другом. На заваленную на бок громадную каплю наваливалась следующая, но узким краем на округлый край предыдущей, а округлым, соответственно, на узкий. Так продолжалось до тех пор, пока не выстраивалось нужного размера здание.

Сверху сооружения громоздилась приплюснутая капля. Вероятно, она являлась его крышей, края которой загибались вниз, а окружность вдвое превышала площадь этажа. И если на земной базе дома возводились из сугубо фиолетовых строительных блоков, то здесь на разнообразии их цветов и оттенков явно не поскупились. Причем имелись небоскребы как однотонные, так и разноцветные.

Например, первая и вторая снизу капли могли быть желтыми, третья и четвертая – красными, пятая и шестая – черными, затем снова: желтыми, красными, черными, и такая очередность повторялась вплоть до самой крыши. А еще немало было «слез», в которых присутствовало по нескольку цветов, создающих различные узоры. Крыши также в массовости своей одноцветностью не страдали.

Чуть ли не каждый этаж усеивался сотнями овальных окон и десятками балконов в виде округлых выступов с перилами на балясинах. Вроде бы сделанных из дерева, но я мог и ошибаться, что в данном случае было простительно.

На широченных улицах жизнь била ключом. Люди ли это были, долговязые ли, или какие-либо существа – разглядеть не представлялось возможным, но то, что их количество переваливало за тысячи, отлично было видно и невооруженным глазом.

В полета метрах от земли, прямо над головой хаотично движущихся горожан, непрерывным потоком проносились летательные аппараты. Они немало позаимствовали у нэускафа, однако формы их являлись веретенообразными, габариты относительно небольшими, всего-то вдвое, может, втрое больше наших легковушек, а внешнее покрытие не ограничивалось только серебристым цветом.

– Кто бы мог подумать, летающие машины, – промямлил я. – Это что, типа аэромобиля?

– Типа да, но правильно они называются зазуаркасы.

– И в переводе с древнезамудрейского это означает «летающие зазды»?

– Нет, все куда проще: парящие под облаками.

– И это проще? Да тут столько пафоса, что аж воротит. Значит так, называй, как хочешь, а я нарекаю их аэрозаздами.

– Да хоть аэромаздами, мне без разницы!

Они, конечно, уступали земным автомобилям по экстерьеру, но их летательная способность, на мой взгляд, давала тысячу очков форы всем этим тюнингам, дизайнам и грациозным формам. Вряд ли среди автолюбителей нашелся бы тот, кто отказался бы обменять свою жутко дорогущую и наипрекраснейшую колымагу на неброский аэромобиль. Хотя, возможно, нашелся бы, и, наверное, даже не один, но я в любом случае примкнул бы к большинству, пожелавшему обменяться не задумываясь. Да что там говорить, если мои руки уже сейчас так и чесались по-рулить одним из этих воздушно-транспортных средств.

– У нас с Давидом будут такие тачки?

– Если удастся вас пропихнуть в распорядители, то через некоторое время такая потребность может быть удовлетворена.

– А у тебя есть?

– На кой она мне с моими-то размерами?

– И то так…

Все это время я понемногу перемещал взор вправо, жадно изучая все, что видел, пока вдруг не уперся в то, от чего у меня чуть не отвисла челюсть. Зеленый человечек не врал! То самое чудо, так рьяно им восхваляемое и так рьяно мною в мыслях отвергаемое, все-таки существовало.

Оно находилось где-то вдали за боковым утесом скалы, бросая тень на изрядную часть города. Колоссальных размеров разноцветные «слезы», едва проглядывающиеся из-под цветущих зарослей, будто заявляли о своем господстве над всей долиной или даже над всей планетой. Казалось, чудо-небоскреб пробивал не только белоснежные облака, но и предельные слои атмосферы, уходя далеко-далеко в космос и теряясь в его бесконечности, становясь самой бесконечностью.

– Яп-тур-бек-ткассс!.. – визг долговязого вынудил нас вздрогнуть и резко обернуться.

Их было трое. Синхронно выставив левые ноги, они сделали полутораметровый шаг, покидая лифт нэускафа. По мне, так все долговязые были на одну рожу и отличались друг от друга разве что только комплекцией, но коротышка умел их различать и знал, кто именно загорланил. Подбежав к самому щуплому, стоявшему в середине тройки, он встал на колено, опустил голову и с хрипотцой в голосе скомандовал:

– Постройтесь и преклоните колено перед евнухами яйцеголовыми!

Еле сдерживая смех, мы исполнили приказание.

Скривив рот в подобие улыбки и довольно покивав, щуплый похлопал Серебана по голове, но на этот раз уже легонько, как бы хваля его. Затем коротышка выслушал целый ряд непонятных для нас буквосочетаний, буркнул что-то в ответ и подошел к обрыву. В то же мгновение из транспортного потока вырвались два зазуаркаса и по наклонной вверх направились к скале.

– Бар-буп-еп!.. – посмотрев на щуплого, отчеканил коротышка.

Не прошло десяти секунд, как аэромобили просвистели над нашими головами, сделали круг вокруг нэускафа и, не касаясь поверхности скалы, резко остановились в нескольких метрах от нас. Под возгласы долговязых боковые овальные двери золотистых зазуаркасов сложились гармошкой, обнажив довольно вместительные салоны. В них размещалось по двенадцать широких сидений с высокими спинками, включая водительские. Пассажирские кресла пустовали, а за штурвалами восседали долговязые.

Щуплый и его собратья загрузились в один из зазуаркасов и, отлетев от обрыва, скрылись в окрестностях города. Мы наконец поднялись с колен.

– Занимаем места согласно купленным билетам! Что означает: я спереди, а вы где-нибудь сзади! – Серебан лихо запрыгнул в аэромобиль, парящий в полуметре над поверхностью скалы, и, вскарабкавшись на крайнее сиденье первого ряда, сложил руки за головой и откинулся на спинку. – Пошевеливайтесь, ребятки, долговязая тварь ждать не будет, но и здесь вас не оставит! Сбросит в пропасть или поджарит из пушки, и поминай как звали!

– Ты бы фантастикой поменьше увлекался, особенно боевой, – помогая докторше залезть, решил я немного разрядить обстановку, – иначе последствия для твоих зеленых мозгов могут оказаться весьма плачевными. Если же за друга своего срантисофурийского попросить хочешь, то так и говори, а не сочиняй какие-то там небылицы про непобедимых супергермафродитов. – Следом за Натали залез и я. – Ладно, уговорил, пусть пока поживет твой домашний питомец.

Натали и я заняли второй ряд, Дашка, Кирилл и Давид – третий, а папаша и сын разместились в последнем.

Коротышка велел пристегнуться. Для этого требовалось нажать маленький рычажок на подлокотнике и приподнять руки. Что мы и сделали, ожидая блочных устройств, как на нэускафе, но вместо них из левого бока спинки сиденья выдвинулся плотный тканевый пояс. Покрыв часть груди и живота, он состыковался с правым боком и затянулся до упора.

Долговязый нажал кнопку на торпеде, и двери-гармошки распрямились, не оставив на себе ни малейших выпуклостей или вогнутостей. От мест соединений также не осталось и следа, двери будто слились с корпусом. Он ткнул пальцем в еще одну кнопку, но уже на потолочной сенсорной панели, и откуда-то сзади раздался щелчок. Не считая крыши, верхняя половина зазуаркаса начала становиться прозрачной.

– Бер-сиф-жупар!.. – пробасил долговязый.

– Дап-юрп-пяс!.. – ответил коротышка, но не забыл кое-что добавить и на нашем, на могучем: – Пошел ты! Пошел ты! И еще раз пошел ты!

– Что там, зелененький? Домогается? – ухмыльнулся я.

– Ага, разве что в своих снах. Взлетаем, говорит.

– Чего ж тогда так грубо?

– Для морального удовлетворения. Попробуй, тебе тоже понравится.

И я попробовал. Обходя стороной матерные словечки, ведь в салоне присутствовали дамы, я высказал все, что думал о долговязом существе и о его долговязом семействе. Однако на мне эта жутко увлекательная игра «круче тот, кто осыплет лысую, безухую и страдающую гигантизмом голову наиболее изобретательными проклятиями и унизительными оскорблениями» не заканчивалась. Ее подхватили девчата, но, в отличие от меня, они не стали ограничиваться только цензурными выражениями.

Зачинщиком была докторша. Из ее ротика вырвался не просто бабский бранный лепет, а настоящая трехэтажная матерщина, которую не часто и среди мужчин-то услышишь. И чтобы мат казался еще грубее, она понизила голос настолько, насколько ей позволяли связки, а это до хрипоты. Вдохновившись красноречием докторши, Дашка решила привнести чуток и от себя. Чуток – это пять слов, и все почему-то о сосках долговязого, которых у него, может, и не было вовсе. Остальные выражения были лишь копиями тех, что изрекла моя благоверная, только звучали они уже не так ярко и выразительно.

Уставившись на Натали, я дождался, когда ее взгляд встретился с моим, и помотал головой.

– Что, милый, перестаралась? – приподняв брови и выдвинув нижнюю губу, виновато протянула она.

– Нет, нисколько. Просто не устаю поражаться, какая ты у меня умничка.

Назар и бородатый тоже захотели показать, какие они у нас умнички, но, едва открыв рты, тут же их закрыли. Авиатор тому посодействовал, громогласно прорычав:

– Нюпр-аст-дукс!..

– Зелененький? – прошептал я.

– Перевожу дословно: заткнитесь.

– Ясно, я так и подумал.

Долговязый потянул на себя штурвал, походивший на гигантскую бабочку, тельце которой являлось белоснежным, а крылья алыми, и аэромобиль тронулся с места. Кисти размером с мою голову принялись двигать штурвалом по всем направлениям, как игровым джойстиком, вынуждая зазуаркас развернуться в сторону города, миновать край обрыва и стремительно понестись вниз по наклонной.

Скорость была настолько велика, что, казалось, еще немного, и мое тело станет частью кресла, но через несколько секунд долговязый сбавил темп, выровнял аэромобиль и мастерски влился в транспортный поток. С левой стороны мелькали высотные здания, с правой – зазуаркасы во встречном потоке и тоже небоскребы, а впереди, вдали над городом, возвышались горы.

Полет занял минут десять – пятнадцать, и вышло так, что нас с вершины одной скалы перебросили к подножию другой…

Глава 20

В состоянии аффекта

– Мужчины на выход, женщины остаются! – скомандовал коротышка и поспешно выпрыгнул из аэромобиля.

Я отстегнул пояс безопасности, наклонился к Натали и, нажав рычажок на подлокотнике, высвободил ее хрупкое тельце, тотчас прильнувшее ко мне.

– Не отпущу! – выпалила она сквозь слезы. – Я умру без тебя.

– Что за глупости? Не смей даже думать о таком. Ты, главное, помни, что все это временно и через пару-тройку недель мы снова будем вместе.

– Как? – Оставляя мокрый след на моей груди, Натали немного отстранилась, закинула голову и уставилась на меня жалостливым и обреченным взглядом. – Никитушка, любимый мой, ты же знаешь, что это невозможно. Они не позволят нам быть вместе.

– А я их и спрашивать не собираюсь!

– Гар-тсоп-сааар!.. – вытаращившись на нас через волнообразное зеркало заднего вида, оскалился долговязый. Но, получив в ответ пренебрежительное отношение и мой оскал, тот прорычал еще сильнее: – Гар-тсоп-сааар!..

– Да поняли, поняли! Захлопнись уже! – Пытаясь сымитировать его голос, я ощутил, как чья-то рука вцепилась в мою икроножную мышцу и с усилием за нее подергала. Достаточно было увидеть кончики пальцев, чтобы догадаться, кому именно она принадлежала. Я даже оборачиваться не стал, надеясь отвязаться от него словами: – Не делай так, зеленый пакостник, иначе лишишься того, чем дергаешь.

Он притворился, что не расслышал, или, возможно, понял превратно, подергав еще сильнее:

– Закругляйтесь, а то нам всем сейчас не поздоровится!

– Ладно, уже выхожу.

Серебан оставил в покое мою ногу и что-то сказал долговязому. А тот не только ничего не ответил, он даже не взглянул на него, продолжив пялиться на нас.

– Его взгляд меня очень пугает, – прошептала Натали.

Я пробежался глазами по задней части салона, но кроме Дашки никого больше там не обнаружил. Она рыдала в одиночестве, прикрывая ладонями лицо, а остальные уже стояли метрах в тридцати сбоку от аэромобиля.

Взяв Натали за плечи, я посмотрел в ее глаза и уверенным голосом произнес:

– Ни он, ни любой другой долговязый гад вас с Дашкой не тронет. Я этого не позволю. Так что ничего не бойся и, пожалуйста, позаботься о ней, ладно?

– Конечно, мог бы и не просить об этом.

– Очень скоро я приду за вами. Вы только немного подождите.

– Хорошо, я постараюсь. Обещаю. Мы будем…

Не дав договорить, я поцеловал ее в губы, как она любит: нежно и страстно, вернее, хотел так, а вышло как-то по-варварски, что ли, небрежно и даже травмоопасно. Мало того что я прикусил ее нижнюю губу, так еще и врезал по зубам своими же зубами, причем не единожды. Натали не выказала недовольства, скорее наоборот, это ее только раззадорило. Обхватив меня за шею, она впилась в мои губы, как пиявка, бешеная и зубастая. Трудно сказать, к чему бы это привело, будь мы наедине: может, к бурному совокуплению, а может, и к обоюдному зубодроблению, но то, что большущие глаза долговязого стали еще больше, я видел лично. Только смотрели они так, будто их хозяин не прочь был к нам присоединиться.

– Аар-сата-найа-юх-юх-юх!.. – облизался долговязый.

– Все, доигрались! Выбирайся оттуда! – На этот раз коротышка ухватился за мою штанину, да еще и обеими руками, и рывками потянул на себя. Ростком он, может, и не вышел, но вот силушкой Бог не обидел. Поддавшись, я свесил ногу из зазуаркаса. – Как чувствовал, что добром не кончится! Предупреждал ведь, уговаривал! Но прислушаться к словам честного муклорнианца – это ниже твоего достоинства, да?!

– Ага, – буркнул я.

– Хотя чего я надрываюсь?! Все равно тебе в одно ухо влетает, в другое вылетает! Ты же у нас пуп Земли порабощенной! Последняя ее надежда! Куда там до тебя такому маленькому, перекачанному и, само собой, зеленому!

Проведя ладонью по лицу Натали, я, кивнув, моргнул ей с тем намеком, что все будет хорошо, а затем вылез из зазуаркаса, ступив на мягкую светло-коричневую почву.

– Чего ты так нервничаешь, вредное зеленомордое создание? Ничего же не случилось.

– Да-да, не случилось. Все, идем в лагерь. Быстрее, быстрее. Нас и так уже там заждались.

– Успеем… – окинув взглядом докторшу и последовав за коротышкой, задумчиво протянул я. – Что-то ты мутишь.

Прямо по курсу проходило совещание, наверняка инициированное Давидом. Я был готов и руку, и ногу, да хоть голову дать на отсечение, что грешок сей за его душонкой числился! Откуда такая уверенность? Ведь может же быть, что я все-таки ошибся и виной всему мое предвзятое отношение к добропорядочному и интеллигентному человеку?

Нет, не может!

Предвзятость здесь ни при чем, зато уверенность более чем обоснована. Она базируется на горьком опыте общения с этим интеллигентом, идущим на поводу у своих непомерных амбиций. И если раньше ему приходилось загонять их поглубже и довольствоваться малым, то теперь он не упускал ни единой возможности, чтобы явить оные миру в полной мере.

Предводитель «Молота» предался забвению через свежевание, а его верный последователь получил доступ к самому сладостному наркотику во Вселенной – власти, вызывающему необратимую психологическую зависимость, рост эго и жуткие ломки при прекращении «мозговых инъекций». Давид был обречен. Примеряя корону вождя галактического пролетариата, он и не подозревал, что та пустит корни в его духовную оболочку, овладеет сознанием и подчинит волю.

– Вот это я понимаю! Видишь, твоему другу некогда нюни распускать и отвлекаться на всякую ерунду. У него дела на первом месте, а у тебя – бабы. Брал бы пример.

– Не бабы!

– Да пусть хоть нераспустившиеся бутоны мисалозы, не все ли равно? От этого твоим женщинам легче не станет, а их бутонам и подавно…

– Что ты этим хочешь сказать, недомерок?!

– Вот уже и на личности перешел.

– Сейчас еще и не то услышишь! Колись давай?!

– Забудь! Просто сказал не подумав. С тобой такого не бывает?

Окружив себя новоиспеченными воинами, Давид разглагольствовал на приевшиеся темы:

– Ладно, на месте все обмозгуем, каждый шажочек просчитаем, а потом будем ждать столько, сколько потребуется. Недели, месяцы, годы. Пока не наступит тот самый момент, когда мы сможем нанести сокрушительный удар долговязым оккупантам.

Бородатый кивал едва ли не каждому слову, папаша поддакивал, а Кирилл по мере возможности переводил обеспокоенный взгляд с рассказчика на аэромобиль. Судя по всему, его мало интересовали сомнительные планы Давида и будущие победы над галактическими фашистами, так же как и меня. Сейчас нас волновало только будущее девушек, которое легко предугадывалось без всяких предсказателей и уж точно не сулило им ничего хорошего.

В очередной раз посмотрев в сторону зазуаркаса, Кирилл вдруг обомлел. Лицо, наделенное природой ярким румянцем, побледнело, рот самопроизвольно приоткрылся, а в глазах отразился ужас. Нет, боль. Нет, скорее гнев. Или отвращение? Да много чего в них отразилось, однозначно не связанного с чем-то хорошим. Более того, уверен, моя физиономия стала такой же ошеломленной и взбешенной, когда я обернулся и увидел то, что видел он.

Везти девушек к месту назначения долговязый не торопился. Он решил «передохнуть» с дороги. Как я узнал, к какому полу принадлежало существо? Торчащий сквозь расстегнутую нижнюю молнию комбинезона половой орган являлся ярким тому подтверждением! Таких размеров «агрегаты», наверное, даже в фильмах для взрослых редко увидишь. И долговязый этим гордился, ой как гордился. Зная, что мы наблюдаем, он закинул руки за голову и, выгнувшись в спине, неоднократно покрутил туловищем вправо-влево.

Не дай бог кому-нибудь такое приснится! Во сне увидишь, и не факт, что не очутишься в больнице с инсультом, инфарктом или психическим расстройством. Если вообще проснешься. А тут этот кошмар, этот срам происходил наяву, его уже заприметили и другие. От них посыпались возгласы вроде «Тьфу!», «Бэ!», «Фу!», и, конечно, не обошлось без матерных выражений.

Я же молчал, стоял как вкопанный. Здравый смысл подсказывал, к чему все идет, а внутренний голос не упустил возможности лишний раз надо мной поглумиться, но я отказывался верить первому и полностью абстрагировался от второго. Я выжидал, а чего, и сам не знаю.

Из ступора меня вывела рука Серебана, похлопавшая по моему колену и подергавшая за штанину.

– Эй, пойдем, дружище. Мне жаль, но ты бессилен что-либо изменить, – сочувственно протянул он. – Оставь все, как есть, жизнь дороже. О себе не думаешь, так о девоньках своих подумай. Ведь хуже только сделаешь. Ты слышишь меня, нет?

Развернувшиеся далее события пресекли мое намерение ответить коротышке. Внутренний голос вовсю злорадствовал, потому как предсказания здравого смысла начали сбываться со стопроцентной точностью. Подняв подлокотники и схватив Натали за шиворот, как какую-то дворнягу, долговязый вытащил ее из зазуаркаса и, бросив обратно ничком на сиденья, подтянул к себе за ноги.

– Что за… – еле выдавил я.

Она кричала и вырывалась, как могла, но долговязая лапища, обрушившаяся на ее спину, заставила замолчать и не рыпаться. Лапа с такой силой прижала Натали к сиденьям, что каждый глоток воздуха давался ей с большим трудом, не то что речевой звук или телодвижение. Докторша лишь подрыгала ногами, свисающими из салона зазуаркаса, когда тот облапал ее ягодицы, похлопал по ним и приложил ладонь к паху.

По моему телу пробежала дрожь, причем не единожды, а сердце заколотилось как бешеное. В последний раз оно так колотилось на сеансе гипноза, когда я до мельчайших подробностей восстановил в памяти день гибели родителей. Возможно, текущие события, стремительно развивающиеся на моих глазах и касающиеся человека такого же близкого и родного, являлись не настолько трагичными – по крайней мере, пока, – но взволновали не меньше.

Однако, если тогда я не в силах был что-то изменить, то сейчас такой шанс у меня имелся, пусть и ничтожно крохотный. Медлить было нельзя! Промедление в такой ситуации сродни самому мерзкому предательству.

– Нет-нет-нет! – опять вцепившись в мою штанину, не унимался коротышка. – Даже и не думай! Не смей! Не надо! Прошу тебя! Человек ты или кто?!

– Эй?! Эй?! Ты что задумал, уродец?! – заорал я во все горло и ринулся к долговязой твари.

Но коротышка внезапно преградил дорогу. Перелетев через него, я упал боком на рыхловатую землю. Зато он устоял. Молниеносно вскочив на ноги, я схватил его за грудки и поднял до уровня, когда его глаза оказались напротив моих.

– Не мешай мне, маленький зеленый упыреныш! Иначе и тебе достанется!

– Да я же помочь хотел, – прохрипел тот. – Отпусти…

– Знаю я твою помощь, вредитель! Уж лучше как-нибудь обойдусь!

Поставив коротышку на землю и успев сделать два шага, я снова остановился. Меня вынудили это сделать его слова:

– Стой, я помогу тебе! Освобожу от наручников!

– Что?! Есть ключ?!

– Блокиратор называется, неуч! Давай руки быстрее, пока твоей красотке причинное место до неузнаваемости не изуродовали!

Он достал из-за пазухи круглый блокиратор, который ранее мне приходилось видеть только мельком. Конвоиры особо им не светили, ведь процедура по продолжительности занимала секунду-две. Направив блокиратор на наручники, Серебан нажал на нем сенсорную кнопку, и я моргнуть не успел, как лишился оков.

– Ребят тоже освободи!

– Да постой ты! У меня еще есть для тебя подарочек!

Оттуда же, откуда и блокиратор, коротышка извлек небольшой нож. Его клинок, заточенный с обеих сторон, был по длине чуть меньше моей ладони, но острый как бритва. На деревянной рукоятке и пяте клинка выгравированы какие-то символы или буквы.

– А дробовика за пазухой у тебя, случаем, не найдется?! Аль топора с багром хотя бы?! – несясь к обидчику моей женщины, возбужденно проорал я.

До меня стали доноситься мужские голоса, только я уже не разбирал слов. Наверное, ребята пытались до меня докричаться и образумить, но их потуги были тщетны. То, в каком состоянии я находился, мог бы легко охарактеризовать один мой старый армейский друг. Когда со мной подобное случалось, он по итогам говорил: «Ничего, со всеми бывает, братуха. Тебя просто от подлости и несправедливости людской зашорило».

Да-да, вот именно! Меня зашорило! Да так, что я уже никого не слышал и не видел, кроме подонка, посмевшего причинить боль близкому мне человеку. Этот гад должен сдохнуть! Здесь и сейчас! И чхать я хотел, что он гигантских размеров, что в его жилах течет срантисофурийская кровь и что вооружен он, зараза, оружием круче базуки!

Сдохни, гад! Сдохни!

Дальше все было будто в тумане. Я подбежал к долговязому сзади и запрыгнул к нему на спину. На тот момент его мерзкие пальцы уже расстегнули нижнюю молнию на Наташкином комбинезоне. Ох, лучше бы он этого не делал! От увиденного каждый мускул моего тела затрясся, силушки откуда-то прибавилось и, разумеется, меня зашторило еще больше, на полную.

Обхватив его шею правой рукой и сдавливая изо всех сил, левой – особо не примеряясь – я воткнул нож ему прямо в глаз и почувствовал, как теплая жидкость брызнула на кисть. Тварь завопила, запрыгала и попыталась меня сбросить, но безуспешно. Недолго думая, я лишил долговязого и второго глаза. Децибелы воплей возросли стократно. Меня это подзадорило завершить процесс экзекуции как можно быстрее.

Я стал вонзать нож куда придется: в голову, в шею, в грудь. Казалось, рука меня больше не слушалась, она вонзала и вонзала клинок, словно на автомате, как по заложенной программе. Целью ее являлась добыча как можно большего количества жизнеобеспечивающей жидкости из паразитного существа. Зачем? А кто ж ее знает-то, руку? Она отказывалась останавливаться, даже когда мы с существом рухнули наземь и оно перестало визжать, дергаться и испустило дух.

Неожиданно сзади меня обхватили чьи-то руки и стащили с долговязого. Но я не сдавался. Я пытался вырваться из крепких захватов, чтобы еще хотя бы разок вонзить клинок по самую рукоять в эту зловонную тушу.

– Все, все, хорош! Ты слышишь меня?! Слышишь?! – щелкая пальцами перед моими глазами, допытывался Давид. – Все кончилось! Кончилось! Приди в себя уже! Верни мне нормального и вменяемого Никиту!

Ясность ума начала понемногу возвращаться. Справа меня сдерживал бородатый, слева Кирилл, а нож уже находился у своего хозяина. Перекидывая его с одной руки в другую, коротышка осматривал убиенного и всем своим видом показывал отвращение к псевдопредставителю высшей расы. Хотя и осматривать-то толком уже было нечего. На мгновение я даже ужаснулся, каким кровожадным могу быть при затуманенном рассудке.

Голова долговязого превратилась в сплошное месиво из костей, плоти, слизи и крови голубоватого цвета. Да-да, господа срантисофурийцы у нас голубых кровей, видите ли. Крови вылилось немало, но она быстро высыхала и впитывалась в почву. Мое лицо, волосы и остальные не прикрытые одеждой участки тела, вероятно, приняли синеватый окрас, а сам комбинезон превратился из коричневого в коричневый с уродливыми черными пятнами. Хотя какая, к черту, разница?! Мой мозг сейчас будоражила другая мысль: как мне удалось вспороть долговязому брюхо, да еще и почти по всей длине? Да уж, загадка, но пусть ее разгадывают долговязые патологоанатомы, а у меня есть дела и поважнее.

– Все нормально, ребятки. Я успокоился. Отпустите, – уверенно заявил я и покрутил головой по сторонам, ища свою дражайшую докторшу. – Натали! Солнце мое, где ты?!

Из салона зазуаркаса вынырнули две женские головы. Обе перепуганные и обе смотрели на меня, как на мессию. Первой бросилась в мои объятия Дашка, но через несколько секунд перекочевала к Кириллу, освободив место для Натали.

– Я знала, что ты меня не бросишь. Знала, знала… – прижимаясь ко мне, твердила она.

Но, к моему удивлению, она лишь слегка всплакнула. Хотя чему удивляться-то? Это же Натали – кремень, а не баба! Тем более докторша. Моя докторша! Только вот нижняя молния комбинезона моей докторши все еще оставалась расстегнутой. Непорядок. Как истинный джентльмен, я резко застегнул ее, вынудив Натали вздрогнуть.

– Ты что?! – негромко вскрикнула она.

Я поцеловал ее, обнял и прошептал на ушко:

– А то еще простудишь.

Натали сделала вид, что засмущалась.

– Это все, конечно, очень мило, прям до безобразия, но что мы будем делать дальше? А, голубки? – обреченно спросил Серебан. Переведя взгляд с меня на Давида, а потом снова на меня, добавил: – Вы, молодые люди, непревзойденные двигатели прогресса и морали на Цизарбии, поставили жирнющий крест на своей карьере. И, скорее всего, на собственных жизнях тоже. Надеюсь, вы это осознаете? Заметьте, о себе я и словом не обмолвился, хотя оно и так понятно, что дни мои уже сочтены. Так вот, спрашиваю еще раз: что мы теперь будем делать?

Почему-то вдруг мне захотелось его приободрить, будто больше всех надо.

– Ой, поплачь еще зелеными слезинками. Разнылся тут. Муклорнианец ты или портянка срантисофурийская?! Перед предками своими не стыдно?! Ты ведь минуту назад подвиг совершил. Друзей выручил. И заявил свое право на свободу. А теперь-то что, заднюю включаешь?

Коротышка воспрянул. От отчаяния и гнева на его лице не осталось и следа. Искоса глянув на Дашку, он расправил плечи, подал вперед грудь и, приподняв подбородок, пригладил волосы.

– Я? Подвиг?

– Ты.

– Умничка, Серебанчик, спасибо, – подойдя к нему и протянув руки, сказала Дарья. Он в два счета избавил ее от наручников, затем поднял их с земли и зашвырнул подальше. – Ты великий муклорнианчик, ты не портянка.

– Я не портянка! Понятно?!

– А я и не сомневался, – улыбнувшись, подмигнул я.

Наручники Натали улетели туда же, куда и Дашкины.

– Ладно, какой план? Командуй.

– Нет уж, спасибо. Команды раздавать и планы составлять – это прерогатива Давида. Я больше по технической части. Вот сейчас, к примеру, думаю, как бы мне освоить азы управления одной штукенцией…

Давид не стал меня дослушивать, главное он уже услышал. И, судя по физиономии, был весьма польщен. Он лидер, он предводитель, он самый-самый. Посчитав, что нечего тут слушать и другим, Давид оставил мне для компании Натали и зелененького, а остальных отвел в сторонку. Подальше. Метров этак на пятьдесят, к ближайшему дереву.

Притаился под огненно-красной кроной от угрозы с воздуха, называется. А то, что выпотрошенное тело долговязого валяется посреди поля, да еще и неподалеку от входа в скалистое ущелье, где кишмя кишат вполне себе живые и вооруженные его собратья, это ничего? И с какими такими насекомыми Давид сравнил нашу троицу, полагая, что мы практически незаметны с воздуха? С муравьями? Тараканами? Серебан, конечно, ростом маловат, но не до такой же степени.

Хотя кто я такой, чтобы обсуждать планы генералиссимуса? Он теперь наш предводитель, и ему решать, кому идти под «штабную» крону, а кому нет. Оставалось лишь уповать, что в его светлой головушке созрел какой-то гениальный план. Надеюсь только, что не утопичный.

Глава 21 трофей

– Попробовать, что ли, на себя примерить? – задумчиво протянул я.

– О чем ты? – насупился коротышка.

Я указал на змеевидное оружие, лежавшее уже распрямленным рядом с трупом своего хозяина. Вероятно, оно покинуло изуродованное тело в тот момент, когда и душа его покинула. По его внутренней стороне – а если проще, то по «змеиному брюху», – обращенной сейчас к небу, изредка пробегали электрические разряды. Из «брюха» торчало множество тонюсеньких ворсинок.

Коротышка ухмыльнулся, поднял оружие и подошел ко мне.

– Похоже, ты знаком с принципом его действия?

– В теории. Только вот не знаю, как оно себя поведет при имплантации в человеческий организм. Может случиться что угодно. Готов рискнуть?

– А то!

– Не надо, милый, пожалуйста. Вдруг оно покалечит тебя… или даже убьет? – промямлила Натали.

– Долговязого не убило, и со мной подружится! Действуй, мой зеленокожий друг! Не бойся!

– Да я особо и не боюсь. А тебе бы следовало. Ладно, присядь и вытяни вперед руку.

– Стой. Обязательно поверх рукава громоздить?

– Разницы никакой, а что? Роба казенная не по нраву?

– Тесновата.

– Значит, сделаем попросторнее.

Ловко отпоров ножом левый рукав комбинезона, коротышка возложил оружие мне на руку. Да так, что задняя его часть выступала на полметра за плечо, а передняя – сантиметров на тридцать от кончиков пальцев.

– Готов? – вздохнув, спросил он как-то неуверенно.

– Да готов, готов! Давай уже!

Натали отступила на несколько шагов и, прикрыв лицо руками, стала подглядывать сквозь растопыренные пальцы.

Серебан придавил указательным и большим пальцами «змеиную голову» и резко отдернул руку. Ворсинки мгновенно проникли мне под кожу, но никакой боли я не почувствовал. Возникло лишь легкое покалывание. «Змея» вдруг зашевелилась и, засверкав электрическими разрядами, обвила руку по всей длине, зафиксировав головешку на ладони, а хвост, просунув под комбинезон, на пояснице.

– Как ощущения?

– Как ты, любимый? Докторшу вызывали? Так вот она, тут как тут. Рука не болит? А спина, живот, голова, сердце? В глазах не темнеет? Желательно бы, конечно, давление померить и сделать анализы, но…

– Натали, хватит! Успокойся! Какие еще анализы? Какое давление? Ты бы еще МРТ предложила сделать.

– Просто я…

– Знаю, переживаешь, но не надо. Я в порядке.

– Хорошо.

Я встал с колен, покрутил туловищем и головой, несколько раз согнул руку в локтевом суставе, проверил работу плечевого и лучезапястного. Все находилось в норме. Какой-либо тяжести от лишнего груза тоже не ощущалось. «Змей-оружие» стало частью меня.

– Итак, когда захочешь снять, то одновременно нажмешь сюда и сюда, – Серебан сперва указал на круглое углубление с правого бока оружия, в районе верхней части предплечья, а потом на такое же с левого, параллельного правому, – и все. Должно отпасть как миленькое.

– Ясно. А стрелять как?

– Что, прям сейчас?

– Нет, в следующем году! На твое четырехсотлетие!

Натали не сдержала истеричный смех, но из-за наших недоуменных взглядов мигом его обуздала.

– Раз уж так торопишься, тогда опять становись на колени. Показывать буду, что к чему.

– Забыл добавить – раб презренный, – усмехнувшись, я опустился на корточки и протянул ему вооруженную руку.

– Это, раб презренный, – корапсонный энергоизлучатель. Направляешь его на цель и несильно сдавливаешь пальцами. А это…

Корапсонным энергоизлучателем являлась «головушка змеиная». А «хвост» Серебан обозвал вообще каким-то труднопроизносимым словом. И пытаться не буду выговорить, все равно не получится. Главное, что суть уяснил, а остальное не важно. Хвост обладал некоей энергоулавливающей способностью, но что за энергия такая и откуда он ее черпал, я так толком и не понял. То ли из атмосферы, то ли из космоса, то ли отовсюду сразу.

– Эх, хороша цацка! Кореша бы армейские обзавидовались! – заглушил я треп коротышки, поднявшись.

Направив энергоизлучатель на скалу, я легонько на него надавил. В общем, сделал все так, как учил Серебан, но в ответ никакой реакции не последовало. Я сжал посильнее, и опять ничего.

– Давай раздави еще. Выпусти из него все внутренности, тогда, может быть, тебе полегчает.

– А что не так? Правильно ведь делаю.

– Торопишься. Ты же даже не дослушал. А если бы дослушал, то знал, что сила в этом деле не главное.

– Не томи, что главное-то?

– Мозги подключать!

– Ха-ха-ха! Очень смешно! Прямо угораю! Но ты, наверное, запамятовал, что наша жизнь сейчас на волоске подвешена. С минуты на минуту хватятся твоего долговязого друга, и вот тогда нам всем кирдык настанет.

– Все, высказался? Как подумаю, кому жизнь свою доверил, так и страшно становится. Да что уж теперь, назад не отмотаешь.

– Обычно маленьких не обижаю, но для тебя могу сделать исключение. – Я направил энергоизлучатель чуть выше его головы.

Коротышка шутки не понял, испуганно отскочил в сторону.

– Э, аккуратнее! Это не игрушка! На скалу вон целься! Ее расстреливай! Я имел в виду, что должна быть связь между мозгом и горынизатором. Вы слились с ним в единое целое физически, но не менее важно и ментальное взаимодействие.

Горынизатор? Ох и имечком змея наградили, ничего не скажешь. Хотя что-то оно мне напоминает. Горынизатор, горын… Конечно! Змея Горыныча нашего. Поди, у нас и умыкнули, ворюги. Ничего, пусть оставят себе это несуразное грубое прозвище, а я своего Горыней звать буду. Достойным и благозвучным именем.

Стоило мне об этом подумать, как по нему пробежали еле заметные электрические разряды. Неужели понимает все, слышит? Тогда что сказать пытается? Что имя понравилось? Так я и без того это знаю.

– Продолжай.

– Воспринимай его и как живое, и как духовное существо, способное открыть тебе доступ к безграничной энергии. Он словно привратник у ворот мира невидимого, но очень могущественного. Заслужи право войти в этот мир и взять то, что тебе нужно. Выбрось весь хлам из головы и мысленно настройся на волну привратника. Стань его частью, стань самим привратником. Открой врата, и пусть энергия потоком хлынет в горынизатор. Что делать дальше, ты уже знаешь.

– Ага, ясненько.

Большую часть из того, что он рассказал, я не понял, но виду не подал. Иначе его откровениям не было бы ни конца ни края. Основной смысл уловил, а там как-нибудь сам справлюсь. Методом тыка.

Итак, меньше слов – больше дела. Сосредоточься, Никита. Очисти разум.

Закрыв глаза, я представил, что вокруг нет никого и ничего. Только свет. Белый, яркий, теплый. Все невзгоды отошли на задний план, пусть ненадолго, пусть на мгновение, но для перехода на следующий уровень этого было достаточно. Продолжив игру воображения, я разверз свет над головой, пропуская через образовавшуюся брешь стремительный энергетический поток. Серебристый, искристый и неисчерпаемый. Почему именно такой? Не знаю, таким уж он мне виделся.

Ахинея? Возможно, но это сработало.

Стоя под гигантским энергетическим душем, я вдруг ощутил в руке сильную пульсацию. И та только нарастала. С каждым новым ударом она становилась все сильнее и сильнее. Но я не паниковал. Я знал, что происходит. И для этого мне не требовалось открывать глаза, ощупывать руку или обращаться за толкованиями к всезнающему зеленому человечку. Я просто знал, и все тут.

Да, случилось то, чего я добивался: Горыня пробудился, только осознание этого не являлось лишь следствием интуитивных догадок. Оно основывалось и на ощущениях присутствия в руке нечто инородного, живого. Это нечто росло, набиралось сил и будто разговаривало со мной, но не с помощью слов, скорее картинок и образов.

Сумбурных, туманных. Хотя в хорошей четкости и строгой упорядоченности особой нужды не было, значение их и без того быстро становилось понятным.

Если бы Горынушка владел речью, то звучали бы его образные посылы примерно так: «За силушку энергетическую благодарствую тебе, мой новый господин, но все хорошо в меру. Либо расходуй ее на супостатов долговязых, либо затвори проход пока, до момента подходящего. Рука ведь твоя не железная и для долгого удержания мощи такой непригодная – разорвет ее на множество ошметков, что и опомниться не успеешь».

Так, стоп! Притормози, Богданцев, а то несет тебя уже туда, откуда только умалишенными возвращаются. На кону твоя вменяемость. То ты с внутренним голосом разговариваешь, то со здравым смыслом, а теперь еще и с оружием долговязовским. Параноидная шизофрения тебе на пятки наступает, не иначе. Овладей своим разумом, Богданцев, не то жди в гости Наполеона Бонапарта или Иосифа Джугашвили. Вот тогда пиши пропало, никакая докторша тебе уже не поможет.

– Чего ты ждешь, бледнолицый? Пришествия лантисофурийцев?

Серебан был прав. Некогда мне тут психоанализами заниматься – как покончим с долговязой силой темною, тогда и голову полечим. Я открыл глаза и направил энергоизлучатель на скалу.

Горыня светился ярким белым светом, от хвоста до жерла в эллипсовидной голове. Количество электрических разрядов в его тельце зашкаливало, но насторожило меня не это. За время преобразования воображаемой энергии в материальную Натали не проронила ни звука, что для нее было нетипично. Если бы это касалось кого-либо другого, тогда да, я бы смог объяснить ее хладнокровие, но под угрозой сейчас находилась моя жизнь, мое здоровье.

Как так, Натали? Почему не последовало соответствующей реакции? Куда подевались эмоции? Где слезы? Где заглушающая все вокруг истерика? Где?!

Да вот же она, легка на помине! Заказывали-с? Получайте-с:

– Боже мой, Никита! Твоя рука! Выключи это! Выключи! Оно убьет тебя!..

Объяснение напрашивалось само собой: находясь в шоковом состоянии из-за представших ее взору необъяснимых метаморфоз, она на какое-то время потеряла дар речи, а теперь, обретя его вновь, принялась наверстывать упущенное. В общем, как была она до мозга костей моей докторшей, так ей и осталась.

– Хорош орать! И так всех пернатых в округе распугала! – не сдержался коротышка.

А зря. Натали тут же переключилась на него:

– Сейчас как стукну – одно мокрое место останется! Снимай с него эту заразу, или я за себя не ручаюсь! Клянусь, если с Никитой что-нибудь случится, я оторву твои крохотные зеленые яички и втопчу их в землю!

– Я-то тут при чем?! Только в его власти все прекратить!

Крик Натали не могли не услышать и остальные соучастники кровожадной расправы над достопочтенным инопланетным существом. Правда, называть долговязых инопланетянами было уже не очень-то уместно. Не считая коренных цизарбийцев, мы все тут инопланетяне. Невольные иммигранты – как написал бы в своей газетенке Кирилл. А чем черт не шутит, может, еще и напишет. Статью века. Нет, тысячелетия!

О том, что даже на галактическом уровне не существует никакой свободы, попирается равенство и не приветствуется братство. Что каждый живущий на планете Земля легко может превратиться в экзотическое кушанье для долговязых гурманов или в ничтожного прислужника, который им это самое кушанье готовит и подает. Не скроет от читателя Кирилл и то, что некоторым «избранным» повезет еще меньше: одни из них подвергнутся немыслимым пыткам в научных целях, другие до конца дней своих будут ублажать сексуальные желания трехметровых монстров-повелителей.

«Но как такое возможно? Куда смотрят власти? Неужели все депутаты и президенты нас предали, продали, бросив на растерзание инопланетной нечисти?» – задастся логичными вопросами читатель. И Кирилл ответит на них в финальной части статьи, но ответы окажутся лишь подтверждением того, что подсказывала читателю интуиция. Что сбор и поставка свежей человечины курируется непосредственно коррумпированными народными избранниками, призванными вообще-то защищать и улучшать жизнь своих сограждан, а не превращать ее в ад.

Читатель, конечно же, потребует назвать имена и представить неопровержимые доказательства. Да не вопрос – самые что ни на есть неопровержимые и представим! Халтурщиной, знаете ли, не занимаемся. Для разогрева выставим на всеобщее обозрение несколько голов долговязых, прихваченных нами в качестве частичной компенсации за нанесенный моральный ущерб. Ох, прожженным скептикам это все равно что серпом по тестикулам, но деваться им будет некуда – придется наконец признать существование инопланетной жизни. Затем мы возьмем за горло Шакалова и всю его шайку-лейку, и вот тогда посыплются как из рога изобилия имена, доказательства и все-все-все, что только пожелает узнать честной народ.

Однако свершится ли над ними возмездие? Свершится! Пусть не скоро, пусть без меня, но свершится всенепременно. Карму пока еще никто не отменял. Сделал кому-то зло? Убил себе подобного, исходя из меркантильных интересов? Должен получить наказание как минимум соразмерное содеянному. А таким, как Шакалов, потерявшим счет жертвам своим замученным и убиенным, наказание куда суровее уготовано. Ждет ли их геенна огненная или целый ряд неблагополучных реинкарнаций – узнать не в нашей власти, но то, что кара им воздастся справедливая, сомневаться не стоит. На том свете откуп не котируется, а неискреннее раскаяние только усугубит положение обвиняемого, поэтому отвертеться никак не получится.

В моих силах лишь помочь их очерненным душам как можно быстрее предстать перед судом Божьим. И я помогу! Еще как помогу! Но все это возможные реалии необозримого будущего, которые могут так и не наступить, если не подкорректировать настоящее. А в настоящем у нас, как всегда, полная неразбериха!

Несясь ко мне на выручку со всей своей ватагой, Давид выкрикивал что-то несуразное: «Ложись, Никита!

Ложись!» Куда ложись? Зачем ложись? И как мне это поможет? Непонятно. Хотя все они чего-то там орали, даже Дашка, но, кроме «ложись» Давида, я больше ничего не разобрал. Зато отчетливо слышал каждое слово Натали:

– Давид! Мужчины! Быстрее! Помогите! Никиточку убивают!

Ее истерика действовала на нервы уже не только Серебану. Возможно, я и попросил бы свою возлюбленную заткнуться, да сам был на грани. Меня так и подмывало выпустить на волю бурю эмоций весьма скверного характера, на фоне которой вопли Натали напоминали бы жалкое скуление. А как иначе-то, ведь чудовищные на вид метаморфозы происходили не с ее рученькой. С моей!

Рука светилась почти как сам горынизатор. Не по всей площади, участками, но в яркости свечения не уступала. И если Горыня излучал чистейший белый свет, то свет, прорывающийся сквозь мою плоть, выглядел немного красноватым.

Едва ощутимое покалывание переросло в пока еще терпимое, но болезненное жжение.

– Вы что, голубки, хотите, чтобы у меня сердечный приступ случился?! Зеленоглазка, заткнись хотя бы на секунду! А ты, убийца великанов, прекращай тупить! Стреляй уже!

– Не могу! – выпалил я.

– Не может он! – вскричала Натали.

– Чуть что, так сразу яички мои виноваты! Нет, это мозги ваши виноваты, вот им и предъявляйте! Все он может, просто не хочет! Стреляй! Давай же!..

Электрические разряды продолжали стремительно завоевывать все новые и новые территории. Я опомниться не успел, как они полностью заполонили плечо, на две трети предплечье и начали зарождаться в кисти. Блуждали ли они хаотично по всей руке, закреплялись ли за конкретными участками и, продолжая светиться, больше не двигались, или появлялись из небытия на долю секунды и тут же в это небытие исчезали, передавая эстафету новой стае электроразрядов, в разы превышающей по численности предыдущую? Понятия не имею. Но то, что все это могло закончиться для меня трагично, было ясно как божий день.

Почему же я тогда ничего не предпринимал? Почему стоял как истукан с разинутым ртом и покорно ждал, когда часть моего тела превратится в фарш? И снова затруднялся ответить. Шоковое состояние? Вряд ли. Разве что в самом начале – секунд пяток, не более, к тому же жути всякой и пострашнее навидался. А может, это проявление каких-нибудь побочных эффектов? Вероятность была. Как возможна вероятность и того, что Горыня таким образом со мной связь налаживает, словно подружиться хочет. Или, наоборот, неприязнь выказывает и поскорее от меня жаждет избавиться. Да этих вероятностей может быть уйма, чего гадать-то?! Руку спасать надо! Немедленно!

Жжение нарастало, но я смог отыскать в себе кое-какие силы.

Так, спокойно, Никита. Спокойно. Не думай о боли. Серебан сказал, что от меня все зависит. Вот и укажи ручному Змею Горынычу на его место в эволюционной цепочке. Пусть гадюка знает, что если не подчинится новому хозяину, то будет подвергнут смертной казни через размельчение. Причем предварительно из его брюха будут выдернуты все ворсинки. Очень медленно, одна за другой. Одна за другой…

Смотри-ка, действует! Жжение стало менее болезненным, исходящее из руки свечение ослабло, а электроразряды в кисти и вовсе куда-то исчезли. Если бы еще и все орущие вокруг заткнулись, то радости бы моей не было предела. В такой обстановке нелегко собраться с мыслями да с Горынушкой словом человеческим перемолвиться. Но я попытаюсь, авось братом моим меньшим стать пожелает:

«Слышишь меня, Горыня?! Оболванят тебя, говорю! Есть тут у нас парочка живодеров – не шибко умных, правда, но садистов незаурядных. Они и разбираться не станут, что там у тебя такое: ножки ли, шерстинки или щупальца. Повыдергивают не задумываясь! С удовольствием! На то они и садисты, чтобы страданиями твоими упиваться и тем, как ты от боли корчишься. Что, испугался?! И правильно. Дальше ведь только хуже будет. Им, иродам, только волю дай. Раздробят твою тушку на сотни крохотных кусочков и раскидают по земле цизарбийской. Нравятся тебе такие перспективы? Уверен, что нет. Ты же у нас не мазохист и не самоубийца, верно?»

Горыня сделал правильные выводы.

Жжение резко сменилось покалыванием, а свечение участок за участком стало гаснуть. Прекращали ли электроразряды возобновляться, возвращались ли в мир, из которого пришли, или перетекали в «безразмерное» тело Горыни и там закреплялись – не важно. Главное, что моя рука и жизнь вновь находились в безопасности. А так как Давид и желторотые молотовцы наконец-то заткнулись, то и психическое здоровье, наверное, тоже. Да что там молотовцы, Натали даже притихла. Не полностью, конечно, – теперь она лишь что-то жалобно бурчала под свой чудный носик, – но уши мои это оценили.

Через несколько секунд исчезли последние сантиметры свечения, а вместе с ним и не очень-то приятное покалывание. В руке больше не ощущалось никакого дискомфорта. Она стала прежней, нормальной. Моей! Из плоти, что называется, и крови. Однако радость моя оказалась преждевременной, а капитуляция Горыни – ложной. Нет, я не почувствовал ни малейшей боли и не обнаружил никаких электроразрядов в руке, но новая порция преобразований от «меньшого брата» была налицо. И начались они с вен…

Глава 22

Трансформация

Вены вздулись до такой степени, что земным врачам и не снилось. Втрое или даже вчетверо увеличился их диаметр. Возможно, это был предел растяжения венозных стенок, превысив который вены превратятся в кровавое месиво, а возможно, и четко выверенная величина, без которой невозможен запуск и успешное протекание каких-либо биохимических реакций, задуманных Горыней, – оставалось лишь предполагать, но то, что процесс их расширения уже прекратился, я констатировал, как факт. Правда, по руке теперь можно изучать всю ее венозную систему. Или почти всю.

Чего же добивался Горыня? Наказать меня невиданным доселе варикозом? Вроде не похоже. Вены не выглядели какими-то болезненными и жутко уродливыми. Хотя откуда мне знать-то? Я что, врач? Ага, рядом с ней лежал. И не только лежал, но и некоторые анатомические азы постигал… Опять я не о том думаю! Грош цена моим познаниям в медицине, да и ни к чему они мне, ведь моя докторша все еще рядом.

Я взглянул на нее.

Сложив ладони на груди и покусывая нижнюю губу, Натали озадаченно смотрела на мою руку. Особого ужаса в ее глазах я не увидел, и, что удивительно, она продолжала помалкивать, а это знак благоприятный.

– Ага, давайте постоим, понаблюдаем. Друзья покойничка, наверное, уже в пути, так что не торопитесь, детки, забавляйтесь, – проворчал Серебан. – Чего уж там, все равно нас всех казнят…

– Не ной! – вскрикнул Давид, вынуждая коротышку встрепенуться. – Лучше скажи, что с Никитой творится?! Что с ним дальше будет?!

– Слабоумие у него, разве не видно? И, как понимаешь, дальше только хуже.

Может быть, Давид и заставил бы коротышку забрать слова обратно, но ему внезапно стало не до этого. Тем более что ответ на свой вопрос он получил: то самое пугающее «дальше» ждать себя не заставило.

– Ё-мое, дружище, да ты мутируешь!

– Точно, скоро в какого-нибудь долговязого уродца превратится, вот потеха будет для лысоголовых великанов.

И снова Серебану все сошло с рук. Ему даже замечание никто не сделал, хотя он заработал увесистый подзатыльник. Пора уже списывать нашего предводителя за некомпетентность, а зелененького потом не только подзатыльником и пинком под зад добротным наградить, но и к Дашке на разъяснительную беседу отправить. Она ему такую трепку задаст, что он как шелковый станет.

«Все, сил моих больше нет терпеть твою тупость! Над чем бы ты еще сейчас поразмышлял, хозяин мой, гномами обиженный? Что, ручка уже не беспокоит?» – решил вдруг нарушить обет молчания внутренний голос. Но разве мог он ограничиться лишь парой нелицеприятных фраз в мой адрес после столь продолжительного безмолвия? И проявить по отношению ко мне, к «предателю», такое снисхождение? Ни в коем случае!

Его понесло так, что не остановить: «А то, какое будущее ждет тебя в этой дыре, похоже, тоже не волнует? Да тебя вообще ничего не волнует, кроме этой, как там ее?.. Натасенька, да? Кисонька? Секси-докторша? Тьфу, гадость какая! Когда же у тебя, наконец, ума прибавится и мужское начало проявится?! Бегают тут все вокруг него, понимаешь, нянчатся с ним, а он какие-то коники выкидывает. Это же каким балбесом надо быть, чтобы профукать руководящую должность из-за неуравновешенной старой клячи. От нее бы не убыло. Наташка твоя – девонька бывалая и к сему процессу закаленная. Одним долговязым больше, одним меньше – какая разница? Ты вон с ней порой такое вытворяешь, с ее подачи, естественно, что местным господам даже на ум никогда не приходило…»

Мой внутренний голос можно было заткнуть только одним-единственным способом: послать подальше, надолго и в самой грубой форме. Что, собственно, я и сделал. Но кое в чем паршивец оказался прав. Я и впрямь больше не беспокоился о руке. Откуда-то взялась уверенность, что Горынушка зла мне не желает. Что в планах у него прибавить своему новому владельцу силушки и здоровьишка по максимуму. Хотя я догадываюсь откуда. Не исключено, что он уже и мозгом моим и сознанием завладел, а теперь манипулирует мной как ему вздумается. Поэтому да, уверенность моя может быть следствием его змеиных происков, но разве у меня есть выбор? Очевидно же, что нет. Так чего тогда дергаться?

– Вот тебе и дальше… – Я медленно покрутил перед лицом Давида кистью «мутирующей» руки, при этом то растопыривая пальцы, то сжимая в кулак.

– Да уж, братишка, вижу. И от этого у меня мурашки по коже.

А дальше… Дальше стали вздуваться и мышцы. Плечо увеличилось в обхвате раза в два, не меньше, а предплечье чуть скромнее, но тоже около того. Зато кожу Горыня если и решил задействовать в своем «эксперименте», то очень незначительно. Она не успевала толком вырасти или растянуться за стремительно набухающим бицепсом, трицепсом, дельтовидной мышцей и мышцами предплечья. Казалось, еще немного – и кожа треснет четко по выпирающим венам, как по швам, но ничего подобного так и не случилось. Да и не могло случиться, ведь у Горынушки было просчитано все до мельчайших деталей.

«Верно, рептилушка? – мысленно спросил я. – Эх, показать бы тебя нашим ученым, генным инженерам к примеру. Знаешь, что тогда было бы? Да они тебя с ножками ворсистыми, хвостиком остроконечным и сверхвозможностями невиданными в лучший бы научный центр определили. Идолом бы своим сделали. Стали бы перед тобой на задних лапках бегать, поклоны отбивать и ножки ворсистые расцеловывать. Только бы ты им за это какой-нибудь дивный номер показал».

Что я несу?! Опять бред какой-то! Неужели умом тронулся окончательно и бесповоротно? А вдруг мой мозг мне больше не принадлежит? Как же мне теперь… И снова ты бредишь, Богданцев! Возьми себя в руки, в конце концов! Хватит раскисать! Сосредоточься! На более важных вещах сосредоточься…

Начиная с Натали, я пробежался глазами по всем присутствующим, остановившись на последнем. На Серебане. Все стояли молча, побаиваясь лишний раз пошевелиться, будто это как-то могло навредить мне, повлиять на процесс преобразований. На их лицах отображалось не только удивление, но и сочувствие, тревога за меня. Даже от Назара и бородатого такое исходило, но только не от Серебана. Нет. Этот маленький злобный человечек, сложив руки на груди и переминаясь с ноги на ногу, смотрел на меня как на недоразвитое низшее существо, с неким презрением, что ли, или осуждением.

Помотав головой и поцокав языком, он надменно произнес:

– Все, все, все, даже не смотри на меня. Помогать не стану. Да и нет в этом уже никакого смысла.

– А я и не прошу.

– Правильно, смирись со своей участью, как я смирился. И всем надо смириться.

– Какой же ты мямля! Что ты заладил: надо смириться, смириться. Нас убьют. Казнят. Мы все умрем…

– Да, все мы почти уже трупы! – перебил он. – Просто кому-то повезет, и он умрет сражаясь, быстро и без мучений, а кому-то очень не повезет: выжить в бою и попасть в загребущие лапы сами знаете кого. А эти твари поиздеваться любители, уж поверьте мне на слово.

– Верим, знаем. И что? Может, у тебя решение какое имеется?

– Имеется.

– Так чего сразу не сказал? Зачем жути попусту нагоняешь?

– Потому что вряд ли вам мое решение понравится. – Серебан жалобно посмотрел на Дашку, а она в ответ изобразила еще более жалостливую мину и несколько раз кивнула, словно говоря: «Я с тобой, я за тебя, мой великий муклорнианчик. Я верю, что ты спасешь нас. Так что не молчи, продолжай». И он продолжил, смягчив тон: – Как видишь, процесс сращивания завершен на всех уровнях, и теперь вы с горынизатором единое целое.

– Хм, не просто вижу. Я знаю.

Горыня о том поведал на своем, на «ментальном». И это были не пустые домыслы. Вместе с завершением трансформации пришло четкое осознание, что цветные картинки, возникающие в моей голове, не плод воображения. Их посылает Горыня. Он будто подключился к мозгу, как к компьютеру, с помощью какой-то биологической или телепатической сети и теперь загружал в него все, что ему заблагорассудится. Поэтому нужно было еще разобраться, кто тут кому подвластен: он мне или все-таки я ему?

Исходя из того, что он в любой момент может загадить мой разум всяким шизофреническим бредом, его господство надо мной неопровержимо. Прокрутит киноленту подобного толка нужное количество раз, и все, придется окружающим попрощаться с харизматической личностью Никитой Богданцевым. Мне и представить страшно, кого Горыня явит им в моем обличье. Слетевшего с катушек психопата, жаждущего крови, которому будет абсолютно наплевать, из кого она потечет, пусть даже из любимой девушки и сестры? Или он парализует меня, превратив в «овощ», способный без лишней помощи только опорожняться? Вторая крайность приемлемее, но жизнь близких мне людей все равно усложнит неслабо. А может, змей чего и похуже выкинет, с него станется. Кто ж знает, насколько бурная у него фантазия. Хотя куда еще хуже-то?

Но то ли из-за своего невежества, не позволяющего здраво оценить возможности и осознать свою истинную мощь, то ли благодаря упреждающим мерам его создателя, запрограммировавшего свое чадо на строгое соблюдение завещанных им заповедей, Горыня оставался доброжелательным и покладистым. Без малейшего намека на какую бы то ни было подлость. У меня на душе полегчало. Даже закралась надежда, что для кучки восставших рабов не все еще потеряно. С нами теперь меньшой брат Горыня – силища, с которой долговязой твари придется считаться.

Он говорил со мной, как умел, и я его понимал. Мне уже не приходилось напрягаться, чтобы понять смысл транслируемых им изображений. Все происходило как-то само собой. Быстро, непринужденно. Появлялась картинка и тут же – понимание, картинка – понимание… Причем картинка еще не успевала исчезнуть, как приходило понимание. Но это не значило, что изображение зависало надолго. На все про все уходило одна-две секунды, а порой и меньше.

Если поначалу я старался убедить себя в одушевленности горынизатора и его способности со мной коммуницировать, то теперь даже не сомневался, что он живое существо, способное мыслить, проявлять какие-никакие эмоции, и в том числе общаться. Пусть без слов, посредством мыслей и образов, но тем не менее. Хотя, может, оно и к лучшему? Что без пустых и лживых изречений, нытья и размусоливания, так присущих гомо сапиенсу. Все только по делу, лаконично и доходчиво.

Однако посвящать окружающих в то, что такое общение реально, думаю, не стоило. Мало ли чего им в голову взбредет. Бедняги и так натерпелись, а тут я со своими, мягко говоря, странностями. Глядишь, еще сумасшедшим посчитают, запаникуют. Нет уж, ни к чему это. Достаточно того, что я и сам сомневаюсь в своей вменяемости и с трудом сдерживаюсь, чтобы не отчебучить чего-нибудь этакого.

Погружаясь в размышления все глубже и глубже, я даже не заметил, что отрешился от реального мира и застыл на месте, таращась в одну точку. Никак притормаживать начинаем, Богданцев? Старшины Ступина на тебя не хватает. Он бы тебя сейчас мигом вылечил своим универсальным средством. О да, подзатыльники у него были что надо: растормаживали даже самых запущенных индивидуумов. Но о чем это я? Ах да, о точке. Она находилась в центре зеленого лба.

Серебану пришлось не по душе столь пристальное внимание, но, чтобы привести меня в чувства, он не уподобился старшине Ступину. Он прибег к более щадящему способу: щелкнул три раза пальцами перед моим носом.

– Эй, ты тут?!

– Здесь.

– Если все знаешь, то чего тогда медлишь? Стреляй уже!

– Стрельну, не волнуйся. Сказал «а», говори и «б». Что там у тебя за решение?

– Оно напрямую зависит от твоего умения стрелять, поэтому не тупи, действуй.

– М-да, ох и решение, а я-то думал. Ясен пень, что если смогу стрелять, то буду биться до последнего.

– До последнего долговязого! – выкрикнул Назар. По каким-то известным только ему причинам, он решил, что одного раза недостаточно и заорал с еще большим энтузиазмом: – До последнего долговязого!

– Да, до последнего долговязого уродца! – переорав папашу, поддержал бородатый.

Рванув с места, как в атаку на поле боя, со звериным оскалом и воодушевленным ревом, он настиг того, кто, собственно, и убегать-то никуда не собирался. Борис несколько раз пнул бездыханное тело долговязого и молча направился к отцу. Не торопясь, вразвалочку, с серьезным лицом и холодным взглядом, как сын, которым можно гордиться, как победитель. И кто бы мог подумать, что отец действительно им гордился. Расплываясь в довольной улыбке, как Чеширский котяра, он сначала пожал ему руку, а потом, притянув к себе за шею, приложился губами к бородатой щеке.

– Молодец, сынок!

– И так будет с каждым из них! Мы их сделаем, батя! Сделаем! До последнего сучьего потроха!

Мы переглянулись с Серебаном. По его поднятым бровям, выпученным глазам и скривившемуся рту я понял, что наши мнения насчет психического состояния этой семейки совпадали.

– Все, закончили резвиться? – поинтересовался Серебан каким-то странным голосом, одновременно обреченным, вопрошающим и укоряющим. – Может, еще лезгинку на трупе спляшете? А что, он ведь не ответит – топчи не хочу. Только что вы отплясывать будете, когда живые появятся? И какие лозунги скандировать станете?

– Мы бедные-несчастные, мамочка, помоги, – подойдя к коротышке сбоку и ласково проведя ладошкой по его голове, выдала Дашка. – Да, Серебанчик?

У меня чуть челюсть не отвисла. Что вообще происходит?! Здешний воздух как-то не так влияет? Или это я, недалекий, не в состоянии понять простых вещей? Пусть так, но умоляю, верните мне мою прежнюю сестренку! Если раньше меня забавляло такое ее поведение, то сейчас уже стало напрягать. И, вероятно, Кирилла тоже.

Ненавистный взгляд, закушенная нижняя губа и пылающие щеки чуть ли не кричали о его страстном желании разорвать на куски это маленькое, но впечатляюще развитое зеленое тельце. Будь оно только маленьким и зеленым, Кирилл вряд ли бы так забеспокоился. Ему бы и в голову не пришло ревновать Дашку, олицетворяющую собой истинную чистоту и верность, к этому стотридцатилетнему мальчику-с-пальчику. А так да, каждый бы засомневался на его месте.

Дашка снова пожелала прикоснуться к волосам коротышки, но, перехватив ее руку, он резко повернулся и посмотрел ей в глаза. Вызов был принят. Она коварно усмехнулась, не стала вырывать руку и отводить глаза, в которых загорелся огонек азарта, любопытства и чего-то очень скверного. Я догадываюсь чего, но пока даже думать об этом не хотелось, да и некогда было. Если Кирилл как-то держится, значит, и я могу. Но Серебан не мог. Раскрыв ладони и поддерживая ими хрупкую кисть, как бабочку, которая собирается взлететь, он поцеловал ее, дунул на нее и, разведя руки, отпустил к законной владелице.

– Как с языка сняла, моя королева, – подмигнул ей коротышка, а после одарил Назара и бородатого презрительным взглядом. – Только мамочка им не поможет, сколько ни зови. Никто им уже не поможет.

Энтузиазм неадекватной семейки сменился недоумением.

Почесывая затылок, папаша принялся рассматривать скалу, а сынок – кидать виноватые взгляды сначала на Серебана с Дашкой, видимо ожидая очередную порцию насмешек и обвинений, затем на Давида, от которого можно и оплеуху схлопотать. Не забыл Борька и про убиенного. Он глянул на него так, будто это он несчастного порешил и теперь горько раскаивается в содеянном.

– Да ну тебя, какая же я королева? У нас на Земле таких королев через одну.

– Не скажи, прелестная мисалоза, не скажи. Уверяю тебя, что повидать мне довелось немало всяких там королев, цариц, императриц и прочих великосветских дамочек, но ни одна из них и ноготков на мизинчиках твоих стройных ножек не стоит. Ты королева. Ты больше чем королева. И это не обсуждается.

Теперь щеки запылали и у Дашки. Не настолько, конечно, как у рыжего «Отелло», но не заметить было трудно.

– Потом будете разбираться, кто из вас королева, а кто прелестная целлюлоза! – вмешался я. – Как выпутываться собираемся?!

Кирилл кивнул мне благодарственно. В ответ я понимающе моргнул.

– Во-во, – устало пробурчал Давид. – А то развели тут не пойми что, дурдом какой-то.

– Главное – держаться вместе, – спокойно сказала Натали, только зачем она это сказала – загадка, причем и для нее самой, наверное, тоже.

– Вообще-то, я пытался предложить выход, – раздраженно заявил Серебан, – но ты даже слушать не стал.

– Я и так все понял.

– Ничего ты не понял! Суть не в том, чтобы с лантисофурийцами побоища устраивать, а в их недопущении. Никаких перестрелок, ясно тебе?

– Как это?

– Нам нужно умереть до того, как они здесь появятся. И ты нам в этом поможешь. Ты всех нас убьешь, а потом и себя.

– Что?!

– Что?! – почти одновременно со мной воскликнула Натали.

– Наш гном окончательно сбрендил! – провозгласил Давид.

– От гнома слышу!

– Никита, начни с зеленого, а там посмотрим! – воспользовался моментом Кирилл.

– Если тебе от этого станет легче, расист, то я готов быть первым!

На лице Назара и Бориса тоже читалось негодование и желание высказаться, но в этот раз они решили промолчать.

– Как же так, Серебанчик? – жалобно протянула Дашка. – Ты хочешь нас убить? И даже меня?

– Нет, конечно. Как же я могу хотеть убить тебя, прекрасный цветок? Да я бы без колебаний отдал свою жизнь взамен твоей, но лантисофурийцы не пойдут на такую сделку, как бы я их ни умолял. Понимаешь? Я лишь хочу избавить всех нас от неизбежной мучительной смерти.

Глубоко вздохнув и пожав плечами, Дашка ответила:

– Понимаю. И верю тебе, Серебанчик.

– Немыслимо, – бросил Кирилл.

– Вы что, сговорились?! Хорош выход: поголовный суицид! Но заруби на своем зеленому носу, что я и под пытками не стану убивать дорогих мне людей!

– А если кто-нибудь из нас попадет в плен? Предположим, твоя женщина. Знаешь, что они с ней сделают? Знаешь?

– Знаю!

– Ничего ты не знаешь! Для начала ее изнасилуют все кому не лень, кому приглянется. Одному ведь приглянулась, обязательно найдутся и другие. Уж не сомневайся. Всегда находятся. Обычно такие мероприятия быстро не заканчиваются, а уж тем более с такими красотками, как твоя. Она будет терять сознание, истекать кровью, кричать и биться в конвульсиях, но никого это не разжалобит. Только возбудит еще сильнее. Когда она превратится в полумертвый кусок мяса, с трудом шевелящийся и не способный даже стонать, не то что говорить, интерес у них пропадет, и ее ненадолго оставят в покое.

– Ничего нового я не услышал. Ты лишь пересказал мои догадки, да еще и девчонок опять напугал. Мало им досталось, да?

– Они вправе знать правду.

– Ясно, тебе уже на все наплевать. Ты же у нас на суицид настроился.

– Если бы ты эти зверства своими глазами увидел, а не только догадками руководствовался, то говорил бы совсем по-другому.

– Так, все! Я сказал свое слово! Никаких самоубийств во спасение не будет! И точка!

– Дай ему договорить, Никита, – попросила Дашка.

– Да, я тоже хочу знать, – нахмурилась Натали, – что со мной сделают потом.

Махнув правой рукой на всех и вся, я отошел на несколько шагов и стал рассматривать преобразившуюся левую.

– Потом тебя как следует отмоют, побреют везде и специальным снадобьем напоят, после которого ты уже ни тела своего чувствовать не будешь, ни боли. Но останешься в сознании. Мозг будет работать в нормальном режиме. Будешь все видеть, все слышать, все понимать, но при этом не сможешь даже губами пошевелить. Что может быть ужаснее, не правда ли? Особенно если тобой собираются пообедать, сожрать в буквальном смысле.

– Брр, представить даже страшно.

– Согласен. Для них живая человечина – это высококачественное сырье для приготовления множества изысканных блюд. Как ни крути, свежак наисвежайший. Этот свежак вносят в обеденный зал на большущем подносе и ставят на стол, а дальше достопочтенные людоеды решают, кому какой кусочек достанется и в каком виде будет приготовлен. Кто-то любит хорошо прожаренное мяско, кто-то запеченное, а кто-то и сырым не прочь полакомиться.

– Какой кошмар.

– Определившись с меню, главный повар дает команду искусному мяснику, виртуозу своего дела, приступить к разделке туши. Не торопясь, аккуратно, чтобы кровь лилась только на поднос, а не брызгала в уважаемых посетителей. Чем дольше жертва не умирает и находится в сознании, тем больше удовольствия получают посетители. И, соответственно, ценнее становится работа мясника. Поэтому, в первую очередь, он отрезает мышцы, а уж потом извлекает внутренние органы.

– Я буду видеть, как меня режут?!

– Вероятно, да.

– Боже мой! Никитушка, родненький, пожалуйста, лучше убей меня!

– И меня, братик!

– Ты что такое говоришь, Дарья?! – Кирилл обнял ее и оторвал от земли.

– Точно дурдом, – произнес Давид.

Глава 23

Силушка горынизаторская

– Хватит истерить! Тебя, зеленомордый, это тоже касается! Никто не умрет! Слышите меня?! Никто! Я этого не позволю! Защитил от одного, защищу и от других! Скоро вам некого будет бояться, потому что я их всех уничтожу! – Отведя вооруженную руку в сторону, я направил энергоизлучатель на скалу.

Горынизатор засветился. Я снова заорал: «Я их всех уничтожу!» – и легонько сдавил энергоизлучатель. В тот же миг из него вырвался шарообразный сгусток какой-то энергии светло-фиолетового цвета – то ли электрической, то ли плазматической, то ли… А черт его знает еще какой, да и не суть важно, – размером чуть больше теннисного мячика. Пролетев шестьдесят – семьдесят метров за несколько секунд, искрящийся шарик врезался в скалу, но ничего особенного не произошло. Место попадания ознаменовалось лишь слабенькими струйками дыма.

– О да! – вскрикнул я. – Вы это видели?! Получилось!

Вместо радостных возгласов и бурных аплодисментов я услышал только пессимистическое мычание.

– Наконец-то вы соизволили отстреляться, – пробурчал коротышка. – Не прошло и полвека.

– Конечно, не такого эффекта я ожидал, но все равно…

– А чего ты ожидал? Что скала треснет? Она вообще-то состоит из высокопрочного материала, к тому же очень ценного. Не зря же на его добычу столько рабов задействовано. Некоторых избранных даже обучают работать на лазерных буровых установках, с помощью которых добыча и осуществляется. А у них там такие мощности и температуры, что твоему новому другу и не снились. Хотя из него ты выжал самый мизер. Скорость полета энергодозы можно еще увеличивать и увеличивать. И в три раза, и в пять, и даже в десять, когда энергодоза становится уже невидимой для глаз. Также ты можешь повысить ее температуру и увеличить размер. Все в твоей голове: как задумаешь, так и будет.

– Энергодоза? Эта мини-шаровая молния называется энергодозой?

– Вроде того. Будто это имеет какое-то значение.

– Не имеет. Меня волнует другое. Ты все так складно рассказываешь, но разве от больших температур и размеров моя рука не обуглится?

– Нет, не обуглится. Горынизатор защищает руку, к которой прикреплен, невидимым энергетическим полем.

– Эх, как же я сразу не догадался, что и здесь не обойдется без чего-нибудь энергетического.

– Силой мысли ты можешь сколько угодно удерживать энергодозу над своей ладонью, но ты не учел еще один дар, которым тебя наградил горынизатор.

– И какой же?

– Мышцы. Они…

– Почему же не учел – учел, еще как учел! – перебил я. – Они просто загляденье!

Проливая пот в тренажерном зале, я и мечтать не мог о таких мышечных объемах и настолько безукоризненной их сепарации. И вот наконец мечта идиота сбылась. Пусть не все тело преобразилось – одна лишь рука, но все-таки. Чего только бицепс стоил, который даже при расслабленной выпрямленной руке очень заметно выделялся. А трицепс? А дельтовидные мышцы? А мышцы предплечья?

А если их немного поднапрячь?..

– Что правда, то правда. Твоей бицухе сейчас бы и Шварценеггер позавидовал. – Подмигнув, Давид показал большой палец.

– И не говори! – надменно бросил я и сделал то, что сделал бы каждый уважающий себя качок. Я согнул руку в локте и продемонстрировал двуглавую мышцу плеча во всей красе. Зрелище изумило не только зрителей, но и меня самого.

«Ух ты! Вот это да! Не верю глазам! Красавчик!» – понеслось отовсюду.

На мгновение мне показалось, что даже убиенный восхитился на своем тарабарском языке. Не восхитилась только Натали. Она смотрела на руку с таким видом, будто перед ней и не рука вовсе, а жутко уродливая клешня, пораженная проказой. И напрасно. Рука находилась в сверхидеальной форме и поистине блистала здоровьем. Если бы так выглядело все тело, то я бы, наверное, почувствовал себя богом.

Да, Давид, мой бицепс, натянувший кожу до предела, под которой не осталось и намека на жирок, божественен. Аж дух захватывает! Шварценеггер, говоришь? Ха! Да этот чахлый смертный нервно покуривает в сторонке! Поэтому свои последующие слова я адресовал обоим – и Давиду, и Шварценеггеру:

– Смотри, любуйся и завидуй, доходяга!

– Но-но! Будь скромнее, звезда Олимпа, а то лопнешь от самодовольства.

– Вот именно. Все, покрасовался? – ухмыляясь, похлопал в ладоши Серебан. – Я имел в виду не рельеф и массу мышц, что, несомненно, является приятным бонусом. А их силу.

– Силу? Хм, это в принципе логично при таких-то мышцах.

– Снова думаешь, что все знаешь и понимаешь? А подойди-ка ты, логик наш, вон к тому деревцу, – коротышка указал на то, под которым Давид устраивал сходку, – и стукни ребром ладони по одной из его веток.

– Зачем?

– Увидишь. Тебе понравится. Только не повреди горынизатор.

Быстрым шагом я подошел к дереву и из трех веток, до которых легко мог дотянуться, выбрал наитончайшую. Сантиметров пять в диаметре. Подпрыгнув, я с размаха ударил по ветке почти у самого основания, и, к моему удивлению, она сломалась словно спичка.

«Ого!» – мысленно воскликнул я и положил глаз на следующую. Она была толще раза в два, но такое преимущество не оказалось для нее спасением. Повторив в точности судьбу предыдущей, она очутилась на земле после первого же удара.

Вот это сила, вот это мощь! Так и прет из меня! Ох, не завидую я вам, отрепье долговязое, ох, не завидую! Погоди, Богданцев, сила силушкой, но как же…

Я осмотрел кисть. Странно. Ни увечий, ни боли. Горыня что, в состав моих костей титан подмешал? Или упаковал их в очередную энергетическую «тару»? А тебе не все ли равно? Пусть хоть экскременты свои подмешивает – главное, чтобы это работало.

– Чего ждешь, сверхчеловек, смети и третью! – вынудил меня обернуться Давид.

Я не заметил, как они подкрались, зато догадываюсь, какие мотивы их на это подвигли. Давид пришел лишний раз удостовериться, что я ни на что не способен. Натали – потому что любит меня до беспамятства и пытается опекать. А маленький зловредный человечек – чтобы чуток надо мной поглумиться.

Будто сговорившись, все трое выстроились в шеренгу по росту и сложили руки на груди.

– Может, сам попробуешь, сверхзануда?

– Думаешь, не справишься? – влез коротышка.

Как же он меня бесит, когда строит из себя Серебана премудрого. Этакого безбородого старца-наставника, сующегося со своими наставлениями куда надо и куда не надо. Стоило мне только заикнуться, что сомневаюсь в своих возможностях, как он тотчас приступил к проповеди. Дескать, давай, ученик мой Никита, очисти разум от грязных помыслов и уверуй в силу свою беспредельную, и тогда сокрушишь ты ветку легче легкого. Ага, я ж не против, только ветку оную и веткой-то называть язык не поворачивается. Она была еще толще предыдущей, а это уже целое дерево, просто растущее из более крупного дерева.

Ну и кто бы тут не засомневался? То-то же и оно, что никто. Разве только этот «кто» страдает глубокой степенью олигофрении. Но, дабы не вызвать новую порцию нравоучений от зеленого гуру, я вознамерился попробовать.

– Справлюсь, только не галди!

– Не иди у них на поводу, Никитушка. Лучше откажись от этой безумной затеи, – волнительно протараторила Натали.

– Не за меня переживай, а за дерево. Бедное и так сегодня натерпелось. Но я не смогу вас защитить, если не буду знать, на что способен. – Дождавшись одобряющего кивка, я приложил к дереву ладони: – Прости, деревце, в последний раз боль тебе причиняю.

Велев троице покинуть зону вероятного падения, я, недолго думая, без всяких очищений сознания и задушевных бесед с горынизатором, подпрыгнул и ударил по ветке. Ее здорово тряхнуло, посыпались листья и сухие веточки. И все. Ветка даже не треснула.

– В принципе, этого следовало ожидать. Должен же быть какой-то предел твоей суперсилы, – сказал Давид.

– Слышь, кончай профессора из себя корчить!

– Правильно, до предела еще далеко, – поддержал Серебан. – Безграничная энергия, помнишь? Пропусти ее через себя и обрушь на ветку. На эту хрупкую веточку…

А вот и душераздирающие менторские проповеди подоспели. Нет уж, спасибо, пусть он их «профессору» скармливает, а мы-с накушались! Мы-с и без сопливых муклорнианцев разберемся!

Я отбежал на десяток метров, надеясь одолеть громадину с разбега, а муклорнианец заткнулся, вытаращившись на меня, как на сумасшедшего. Честно говоря, все трое на меня так вытаращились.

Ну что, Богданцев, готов? Готов! Как никогда готов! Целую армию долговязых истребить готов, не то что какую-то безобидную ветку!

– А братец мой меньший готов? – прошептал я. Горыня продемонстрировал несколько кадров моего сокрушительного удара. Только сокрушал он не ветку, а все дерево. Такого ответа я уж точно не ожидал. Причем не ожидал настолько, что даже вскрикнул: – Ты что это, серьезно?!

«Серьезней некуда!» – заявил Горыня, промотав те же кадры три раза подряд.

Ох уж эти змеиные амбиции! Я из-за них скоро поседею, хотя и без них, как выяснялось, не обойтись. Благодаря им во мне зародилась уверенность, что я смогу и сотню таких деревьев завалить, если потребуется. Однако же пока не требуется, ведь так? Ни одного не требуется. Так чего тогда распыляться, чего зазря местную флору портить? Разговор только о ветке был, вот ею я сейчас и займусь. Тем более что теперь она не такой уж и громадной кажется.

Такие мои мысли Горыня воспринял в штыки, прокрутив те же кадры еще три раза. Нет, четыре, пять, шесть…

– Да понял уже, хорош! Как заклинило! У тебя там что, какие-то личные счеты с этим несчастным деревом?! Чего ты к нему прицепился?! Что оно тебе сделало?! – подняв ладонь до уровня глаз и растопырив пальцы, заорал я, вглядываясь в энергоизлучатель. – Отвечай! Отвечай мне, рыло змеиное!

И рыло ответило. Оставив в покое дерево, оно показало мне, как лихо я расправляюсь с веткой.

– Совсем другое дело! Если бы сразу так, то и ругани бы никакой не было. Только похвала. Хотя, конечно, подозрительно, почему ты так быстро заднюю включил. Неужто совесть проснулась? Или жалость к деревцу безвредному? А может, ты жуть как гнева моего испугался?

Я вдруг опомнился. Поймал себя на том, что разговариваю с выдуманным другом вслух. Опустив руку и посчитав, что искать понимания в глазах троицы бессмысленно, ибо диагноз они мне уже, вероятно, поставили, я зачем-то обернулся ко второй группе «болельщиков». Но и здесь особой поддержки не увидел. Кирилл продолжал обнимать Дашку. Их лица ничего, кроме обреченности и усталости, не выказывали. А папаша и его отпрыск, сидя на корточках, что-то усиленно обсуждали. Или кого-то. Сто процентов, что кого-то! И, судя по тому, как они на меня пялились, нетрудно догадаться, кого именно.

– А, будь что будет! – Повернувшись к дереву, я перекрестился и на всякий случай перекрестил и его. – Клянусь тебе, деревина, что этот раз – последний, даже если не справлюсь.

Но я справился. Ампутация прошла как по маслу. Практически точь-в-точь как показал Горыня, только в реальности сценка сопровождалась звуком. Разбег, прыжок, удар ребром ладони у основания, громогласный хруст, мое приземление на правое колено и приземление ветки, с треском и неслабым шорохом в нескольких метрах от меня.

Я еще не успел встать с колена, а троица уже была тут как тут.

– Ха-ха! Вот это ты выдал! Ты все-таки это сделал! – хлопнув меня по левому плечу, когда я поднялся, волнительно провозгласил Давид. – Да ты же теперь как супергерой из супергеройских блокбастеров! Как Супермен, Росомаха или Человек-паук!

Давид говорил с таким воодушевлением, что поди пойми его, шутит он или всерьез. А если и всерьез, то я бы не удивился. Он, бывало, такое выкидывал, что у меня возникал вопрос: а не остановилось ли его умственное развитие еще в подростковом возрасте?

– Ага, Человек-секира. Рублю все, что под руку попадается.

– Человек-секира? Хм, неплохо. В этом определенно что-то есть…

Ничего другого я от него и не ожидал. Говорю же, как ребенок.

– Если бы сама не увидела, то в жизни не поверила бы. Ты хоть ничего себе не повредил? – Осмотрев с ног до головы, Натали чмокнула меня в щеку и взяла за руку.

Когда я встретился с ней взглядом, показалось, что она немного боится меня. Смотрит как на психически неуравновешенного головореза, от которого можно ожидать чего угодно. Только нечему тут удивляться и уж тем более возмущаться. На ее месте я смотрел бы так же.

– Не переживай, я в порядке.

Сдув два красных листочка с ее волос, я чмокнул ее в лоб, в нос, а затем поцеловал в губы.

– Началось, – проворчал коротышка. – Кто бы меня утешил?

– Пусть тебя Давид утешит. Он у нас любит обнимашки, как по причине, так и без.

Давид подыграл. Недобро улыбнувшись, он наклонился к коротышке и расставил руки для объятий. Выглядело это, конечно, комично, но никому из нас смеяться не хотелось.

– Фу, какие же вы отвратительные! Нам жить осталось считаные минуты, а вы все шуточки травите!

– Ага, наша песня хороша. Летят-летят гуси долговязые, никак не долетят. А если долетят, то найдут здесь свою смерть!

– Ох, надеюсь, ты прав.

– Вы бы еще на костях и потрохах долговязого погадали, что там будет и чего не будет, – не стерпел Давид. – Только хочу вам напомнить, что часики-то тикают, а воз и ныне там. Когда сдвигать собираемся? И собираемся ли вообще? Между прочим, кто-то очень умный когда-то сказал, что проблемы нужно решать по мере их поступления. И вам, то есть нам, не помешало бы этим советом воспользоваться. Да-да, друзья мои, и для начала нужно решить проблемку с трупом, вам не кажется?

Давид и так долго ждал, когда же снова подвернется возможность продемонстрировать свои «незаурядные» лидерские качества. А тут вдруг на него снизошло благословение: такая возможность подвернулась. Однако то, что им трактовалось как благословение, мной воспринималось как кара, ибо слушать его нудные бредни – невыносимая пытка. Безусловно, я не был бы столь категоричен, если бы он знал меру и ограничивался лишь парочкой предложений. Но он не знал! Давид у нас максималист. Если уж начал выносить мозг, то уже не остановится, пока весь без остатка не вынесет.

Я хотел ему возразить, но меня опередил Серебан. Как оказалось, нервы у него послабее моих будут.

– Чего-чего?! Тебя, случайно, веткой не задело по самому темечку? Часики тикают, говоришь? А про что я, по-твоему, твержу не переставая?!

– Ты голосок-то свой не повышай. Ни я, ни кто-либо из здесь присутствующих больше тебе не раб. Так что давай завязывай уже с этими рабовладельческими замашками.

– Не понял, какие еще замашки? Да если бы не я, то вы…

– Не доводи до греха, лучше помалкивай. Тебе еще нужно постараться, чтобы заслужить право голоса в нашем отряде. Откуда нам знать, может, ты что-то замышляешь?

Отряд? Мне не послышалось? Он на полном серьезе заявил, что мы – отряд? Две напуганные девчонки и пятеро непутевых «гастарбайтеров» из тридевятого зарубежья – это отряд?

Серебан растерянно взглянул на меня:

– Что я могу замышлять?

Изобразив сочувственную мину, я пожал плечами. По крайней мере, постарался изобразить, а что там вышло в действительности – судить коротышке. Но мне и впрямь его стало жаль.

– Много чего, – прищурился Давид, когда тот снова на него посмотрел.

– Ты уже загоняешься! Оставь в покое зелененького, он на нашей стороне. Причем доказал это уже неоднократно. – Я указал на бездыханное тело.

Теперь Давид примерял маску обиженного и отвергнутого. Еще бы, для него это удар ниже пояса. Тот, кого он считал своим верным сподвижником, не помог ему загнать маленького, пусть и вредного, зеленого человечка под его каблук. Но если у Серебана получилось меня разжалобить, то у Давида как-то не очень.

Прошептав докторше на ухо: «Пойдем», я потянул ее за руку, и мы направились к остальным. Давид и Серебан поплелись следом.

– Вы так и не ответили, что с трупом делать будем?

– А что с ним делать? – повеселел коротышка. – Лежит себе, никого не трогает. Родовой горынизатор отобрали, жизни лишили, чего с него еще взять-то? Разве что на честь позариться в отместку за девчонок, но тут, ребята, без меня. У меня к содомии особое отношение: я ее на дух не выношу, в любых проявлениях. А с таким страшилой и подавно.

– Очень смешно, просто оборжаться.

Мне было не смешно, но я хохотнул:

– У меня к ней тоже особое отношение, Серебаныч, то есть никакое. А ты как к ней относишься, а, Давид?

Натали поддержала стеб хихиканьем. Хотя назвать хихиканьем изданные ею звуки можно было с большой натяжкой. Они скорее походили на скрипучее повизгивание новорожденного поросенка. Ох, если бы она умела читать мои мысли, то, не раздумывая, исцарапала бы мне лицо за такое сравнение.

Коротышка никак не отреагировал. Видимо, решил, что лучше не дразнить того, кто при первой же возможности отомстит, да так, что костей не соберешь. И правильно. Давид у нас злопамятный, гордый, он ни малейшей колкости в свой адрес не прощает. Никому и никогда! Разве что только мне, и то по праздникам.

– Вы что, смеетесь надо мной?!

– И в мыслях не было, командор! – Остановившись, я подмигнул Дашке.

– Браво, братик! – Она похлопала в ладоши. – Как тебе удалось такую большущую деревяшку поломать?

– Честно говоря, и сам не знаю.

Я взглянул на покойника и в очередной раз ужаснулся собственным деяниям. Затем мое внимание привлекли Назар с сыном. Встав, как по стойке смирно, плечо к плечу, они смотрели на меня так, словно перед ними какая-то высокопоставленная шишка. Интересно, что бы это значило и стоит ли мне по этому поводу беспокоиться? Смотри-ка, они еще и заискивающе улыбаться начали. Тьфу, до чего же гадкая картина! Все, мой интерес к их поведению куда-то улетучился.

– Ты не перестаешь меня удивлять, дружище. Откуда в тебе столько храбрости? Сперва этот, – Кирилл кивнул в сторону мертвеца, – потом не побоялся инопланетное оружие на себя нацепить и сразу же опробовать. Трюк с деревом – это, конечно, что-то с чем-то. Ты показал нам всем, что предела человеческим возможностям не существует. А представь, если б у каждого из нас было такое оружие.

– Представляю. Будет еще. Правда, насчет предела я бы поспорил.

– Ага, будет! Барбекю из нас скоро будет! Размечтались тут! А труп и ныне там! – рассвирепел Давид.

– Ты прав, эта дохлятина может привлечь немало внимания. Долговязые слетятся на нее, как мухи на дерьмо, со всей округи. Что для нас весьма и весьма нежелательно.

– Дошло наконец-то.

– Парни, если требуется помощь, то две пары крепких рук в вашем распоряжении. Мы с Бориской в два счета оттянем мертвяка, куда скажете. А если надо, то и могилку выроем. – Назар искоса глянул на сына и, получив ответ в виде нескольких кивков, которые легко можно было принять за нервные подергивания, продемонстрировал нам свои ладони. – До кровавых мозолей рыть будем, только бы эту гниль схоронить побыстрее! Ведь так, сынуля? Говори, не молчи, здесь все свои.

– Конечно, батя! Схороним так, что ни одна долговязая псина не найдет.

– Вот с кого надо брать пример! Молодцы, ребятки! Я уже давно не видел такой сплоченности и воли к победе! – Давид похлопал бородатого по плечу.

Благодарность за столь щедрую похвалу на их лицах отобразилась как-то коряво, хотя видно было, что старались. Их рты, начинавшие расплываться в улыбке, почему-то в итоге состроили недовольный оскал, а смотревшие с благоговением глаза вдруг забегали по всем окружающим, не минуя и покойника. Смею предположить, что «молодцы» озадачились вопросом: а не заставят ли нас и в самом деле рыть могилу?

– Молодцы-то они молодцы, только рыть ничего не надо, – ухмыльнулся я и подошел чуть ближе к трупу.

– Верно! Лучше под ветками спрячем, благо у нас этого добра предостаточно. А ну-ка, взяли, ребятки! Я с Кириллом за ноги, вы за руки!..

– Э, э, притормози, Давид! Не надо его никуда тащить. И прятать тоже никуда не надо. Есть вариант попроще.

– Какой?

– А вот какой!

Я направил энергоизлучатель на вспоротое брюхо и произвел целую очередь энергодоз, размером с кулак. Результат оказался более чем удовлетворительным. Грудная клетка со всем содержимым, хребет от копчика до шейного отдела, живот, часть таза и то, чем так гордился долговязый, превратилось в пепел.

– Фу! – вскрикнула Дашка. – Какой отвратительный запах!

– Да уж, вонища отборнейшая! – поддержал Назар, зажимая нос.

– И не говори, батя! Аж очи выедает!

– Видать, дерьма в нем было немало!

– Ага, просто немерено!

– А чего вы ждали от горелой дохлятины?! Благоухания?! – Я плюнул на нижние конечности долговязого и прикрыл нос ладонью. – Это запах победы! Правильно говорю, Давид?!

– На все сто. Только почему я сразу не догадался, что его можно сжечь?

– Вот именно, почему? Притом что я уже об этом упоминал, – с опаской поглядывая на Давида, пробубнил Серебан.

– Насколько я помню, ты предлагал сжечь всех нас.

– Да, и мое предложение до сих пор в силе.

– Стареешь, Давид, стареешь! – воскликнул я и принялся избавляться от останков.

Первым делом я испепелил голени, обойдясь всего двумя энергодозами. Их размеры вынудили девушек заахать. Я сам удивился, как у меня получилось их сгенерировать. Каждая была не меньше головы долговязого, а то и больше.

Решив на достигнутом не останавливаться, я замахнулся на энергодозу покрупнее, раза в два. И снова получилось! Стоило лишь представить нужный сгусток энергии над своей ладонью, как он тотчас появился. Им я сжег бедра и то, что оставалось от таза.

Четвертая энергодоза была подобна третьей, а пятая, шестая и седьмая – первым двум, но не потому, что силы поиссякли или наступил предел каких-то величин. А из-за отсутствия необходимости. Для того чтобы избавиться от остатков верха тела, этих энергодоз мне хватило с лихвой.

– Похоже, старость и тебя настигает! Кому стопы-то оставил? Червям? Или стервятникам?

– Тебе, Давидушка, тебе, родимый! Думал, ты проголодался, но если нет, тогда пусть прахом они станут…


По наши души так никто и не явился, хотя долговязый, развеянный мной по ветру, принадлежал к привилегированному роду. Он был, как рассказал Серебан, один из трех сыновей куратора Цизарбии. Жестокого бескомпромиссного правителя, в разы перещеголявшего по кровожадности двух своих предшественников.

Покойный сынуля был самым младшеньким, самым любимым, но и самым непутевым. Куда его только не пытался приткнуть папаша – все насмарку. И никто ему был не указ: ни родители, ни преподаватели, ни даже друзья.

Из элитной военно-космической академии, как и из всех последующих не элитных – а их было семь, – его выгнали с позором за неуспеваемость, тунеядство и дебоширство. На мелких чиновничьих местах, на которые батенька пристраивал с большим трудом, он также долго не задерживался. Желание покуролесить всегда брало верх над честолюбием и здравым смыслом.

Когда же чаша папенькиного терпения переполнилась, сынуля был лишен всех привилегий и отправлен перевоспитываться в рабонадзирающее ведомство на должность рабоперевозчика. И в итоге доперевозился.

Вот чего ему не хватало?! Заморился штурвал держать и на кнопки нажимать? Ни за что не поверю! Пилотировать зазуаркас дело плевое и лично мною опробованное…

От покойника-то я избавился и даже кровушку голубую на земельке выжег, а с аэромобилем вопрос оставался нерешенным, тем более что «палевом», как выразился Давид, он был не меньшим. Решение подсказал Серебан. Он предложил Давиду отогнать зазуаркас в более-менее укромное местечко: под одну из самых раскидистых и густых крон, находящихся в зоне видимости. Мастер-класс по управлению воздухоплавающим транспортным средством от зеленого аэроинструктора прилагался.

Давид отклонил предложение, сославшись на свое прошлое, в котором ему долго не удавалось овладеть элементарными навыками вождения автомобиля. Даже зачем-то причины перечислил. Синдром рассеянного внимания приплел. В общем, ни о каком пилотировании им зазуаркаса не могло идти и речи, во всяком случае, пока. У меня же таких предрассудков не было. Недолго думая, я запрыгнул в аэромобиль и, усевшись в кресло пилота, воскликнул: «Учи, крепыш! Показывай! На все про все у нас пять минут, не больше!»

Держу пари, что мы уложились в это время.

Всего несколько секунд Серебану понадобилось, чтобы примоститься на сиденье рядом. Полторы-две минуты на разъяснение принципа полета. А остальное время он объяснял: зачем, куда и что нажимать, держать, тянуть и поворачивать. И после приободряющих напутственных слов: «Как видишь, чтобы управлять этим корытом много ума не надо. Так что не робей, боец, вперед! У тебя все получится!» – я потянул штурвал на себя. На удивление зазуаркас тронулся с места легко и плавно, причем такой стиль сохранялся в течение всего полета, даже когда я прибавил газу. На перелет и парковку в общей сложности ушло секунд тридцать, а это означало, что темп я сохранил и своего инструктора не подвел.

Под предводительством Давида все подтянулись к нам под крону.

Устало сев наземь и вытянув ноги, Назар и бородатый оперлись спинами о ствол дерева. Дашка и Кирилл последовали примеру коротышки, присев на корточки рядом с ним. А Давид, как всегда, должен был находиться в центре внимания, поэтому встал в середине сформированного нами круга.

Не поднимаясь с кресла, я развернулся к дверному проему, поставив ноги на порожек. И Натали этим без промедлений воспользовалась, забравшись ко мне на колени.

– Итак, асы воздухоплавания, какой у нас план дальнейших действий? – одарив коротышку презрительным взглядом, а меня недовольным, поинтересовался Давид.

– Ты у нас главный, вот и скажи нам, – проведя рукой по волосам Натали, вяло произнес я.

– Добро. Но для начала надо определиться с вариантами.

– Давай попробуем.

– Далеко мы на этой аэрозазде не улетим, так?

– Так.

– Да и бежать особо некуда, так?

– Так.

– Сдаваться тоже нельзя ни под каким предлогом, потому что убивать они нас будут долго и мучительно, так?

– Не то слово. За кураторского сыночка они нам такие пытки устроят, которых еще ни одна их жертва не видывала. Вколют или вольют лошадиную дозу специальной бодяги, чтобы как можно дольше в сознании находились и не могли пошевелиться, и даже застонать, а потом приступят к разделу наших тушек. Очень и очень медленно, скрупулезно, кусочек за кусочком, крупинка за крупинкой, пока от нас одно название не останется. Они нас на молекулы и атомы разберут, а в остальном да, все так.

– Вот именно. Поэтому нам остается только одно – сражаться!

Так и знал, что он это скажет. Правда, энтузиазма в голосе я ожидал побольше. Ладно, спишем все на усталость. Пусть «полководец» позабавится, поруководит, а то вон до сих пор губы дует из-за… Ой, да из-за чего он их только не дует!

– Согласен. Что ты предлагаешь?

– Серебан, сколько долговязых в ущелье? – спросил Давид.

– Думаю, душ сто пятьдесят, не меньше.

– Неслабо. А рабов?

– Около полутора тысяч.

– Вот это да! Как полторы сотни манерных шкуродеров умудряются сдерживать целую армию голодных и доведенных до отчаяния людей? – решил поучаствовать в разговоре Кирилл.

– Если под «людьми» ты подразумеваешь землян, то их там не так и много. Треть от силы. Остальные – это…

– Нет, под людьми я подразумеваю всех рабов без исключения. С какой бы планеты и галактики они ни были и как бы ни выглядели. Каждый хочет нормально жить и быть свободным.

– Ага, но не каждому дано, как видишь. Далеко не каждому.

– А чему ты удивляешься, Кирилл? И что тут может быть непонятного? – Давид причесал пальцами волосы, расстегнул молнию, ту, что от пупка до горла, и, стягивая с себя верх комбинезона, продолжил говорить, чуть повысив тон: – Все упирается в страх. В дикий, животный страх. И в дрессировку страхом. На глазах у этих несчастных, как ты говоришь – людей, долговязые с чудовищной жестокостью убивали и мучили им подобных, среди которых могли быть их родные и друзья. Ты только вдумайся в это.

Давид оголил торс, чем вызвал недоумение у всех присутствующих.

Дашка смутилась, опустив глаза, как и пристало скромной целомудренной барышне, а Натали и не думала конфузиться. Более того, она проявила заинтересованность, прикипев взглядом к жилистому стройному телу. Только с чем именно была связана эта заинтересованность: с профессиональной докторской привычкой или с бесстыжей женской похотью – вопрос, но, так или иначе, она выглядела неподобающе.

Произнеся на ухо «Не стыдно тебе?», я ущипнул ее за попку. Натали вздрогнула и приглушенно пискнула. Повернув голову ко мне, она игриво улыбнулась и, потершись лбом о мою шею, чувственным голосом прошептала: «Он, может, и неплох, и желанен для каких-то девушек, но уж точно не для меня. У меня есть свой объект вожделения и в других не нуждаюсь. Ясно? А если ты еще раз позволишь себе так больно меня ущипнуть, то горько об этом пожалеешь». Я ответил поцелуем, давая понять, что отныне ее соблазнительным выпуклым ягодицам ничего не угрожает.

Давид приблизился и окинул нас недовольным взглядом.

– Что? – насупился я.

– А ты что, переодеваться не собираешься?

– В смысле?

– Может, ты и прав, – раздраженно напомнил о себе Кирилл.

– Так, Кирилл, закрыли тему! Нашел время тоже! – повысил голос Давид. Получив в ответ молчание и опущенные глаза, он вновь посмотрел на меня: – Робой нам с тобой обменяться надо.

– Зачем?

– Чтобы наш план по захвату ущелья удался.

– Вот как? Наш, говоришь?

– Уже и ваш.

– И где тут связь?

– Мы ведь не можем на аэрозазде в ущелье ворваться, правильно? Долговязые сразу же неладное заподозрят и доложат вышестоящему руководству, что на корню угробит наш хитроумный план. Или тупо взорвут нас, как только мы туда заявимся. Поэтому делать все нужно по местному статуту.

– Это как?

– Пройдем через контрольно-пропускной пункт как положено: строем, в наручниках и под управлением нашего зеленого друга. Серебаня, сколько долговязых встретят нас на проходной?

Настороженность на лице коротышки сменилась заинтересованностью и почитанием. Все ясно: предводитель «молота и наковальни» прибегнул к проверенному веками воспитательному методу. До этого Давид отходил коротышку кнутом, теперь вот пряничком задабривает.

Серебан показал четыре пальца.

– Так при чем тут переодевания?

– Неужели не догадываешься? – Давид покосился на горынизатор. – Перед тем как рукав отрывать, надо было хотя бы чуточку подумать.

– Теперь дошло. Они же нас и на пушечный выстрел не подпустят, когда заприметят мою новую игрушку.

– Точно. Поэтому скидывай свою вонючую робу, пока не передумал.

– Ага, моя вонючая, а твоя, наверное, розами пахнет?

Натали неохотно с меня слезла и, подойдя к Дашке, протянула руку:

– Отойдем в сторонку, дорогая, пусть мальчики переоденутся. Да и нам не помешало бы носик попудрить, как считаешь?

Ухватившись за руку, Дашка резво встала и потянула докторшу за собой к ближайшему дереву. А мы с Давидом в быстром темпе обменялись комбинезонами в салоне зазуаркаса.

Глава 24

Суть пророчества

Вот уже несколько минут все помалкивали, наблюдая за предводителем, в том числе и я. Сначала Давид ходил перед нами из стороны в сторону и напряженно что-то обдумывал, затем, выйдя из-под кроны и остановившись, окинул взором вход в ущелье, небо, город, забор, зазуаркас, нас и чурбан. Зафиксировав внимание на последнем, подошел к нему, поднял, осмотрел и, покрутив в руках, бережно поставил, словно сожалея о пинке.

У меня это вызвало улыбку и желание сострить, но я сдержался, дабы не спугнуть нагрянувшую к нему музу. Мало ли, а вдруг что-нибудь дельное подскажет? Хотя с каждой минутой моя надежда становилась все слабее. Кроме того, чтобы усесться на чурбан, отыскать рядом засохший прутик и начать ковырять им рыхлый грунт, вдохновительница пока больше ничего ему не подсказала.

Начертив несколько геометрических фигур, Давид посмотрел на Бориса и наконец-то нарушил молчание:

– Тебе задание: отыскать все наши наручники и притащить сюда. Вопросы есть?

– Нет. Мигом все сделаю.

– Тогда выполняй.

– Я помогу, вдвоем быстрее будет! – Получив от Давида одобрительный кивок, Назар встал и побежал вслед за сыном.

– Так, если на руднике сто пятьдесят долговязых рыл, значит, когда мы их истребим, у нас появится еще сто пятьдесят горынизаторов? – поломав прутик и бросив себе под ноги, обратился к коротышке Давид.

– Один, в лучшем случае два.

– Как так?! Я думал, что каждый воин долговязой армии вооружен горынизатором.

– Нет. В основном они вооружены креплатерами, а горынизатор – прерогатива выходцев из очень влиятельных кланов, который передается из поколения в поколение, от отца к сыну. В семье скоропостижно выпотрошенного дитяти их было четыре, но не спрашивай почему – я сам не знаю.

– А что тут знать-то? Коррупция, отжим, превышение полномочий, безнаказанность срантисофурийской аристократии. Можно до утра перечислять, но суть одна: если я сильнее, круче и богаче, то запросто заполучу любую побрякушку, которая мне приглянется, – зачем-то всунулся я.

– Возможно, но это сейчас малозначимо, – продолжая смотреть на коротышку, сказал Давид. – Почему перестали производить горынизаторы? И что за креплатеры такие? Они хуже, лучше? Или являются упрощенной версией горынизатора?

– Хуже? Ха! Да не то слово! В сравнении с горынизатором, креплатер – ничто. Это два абсолютно разных оружия, разработанных и изготовленных разными народностями, в разных галактиках и в разные эпохи. Креплатер заправляется специальным веществом. При выстреле оно преобразуется в комочек энергии, летящий с определенной скоростью и не превышающий в диаметре обручальное кольцо, а горынизатор заимствует энергию из окружающего пространства. К тому же он не имеет ограничений в скоростях, размерах и ресурсах. Не говоря уже о бонусах, которые тебе довелось увидеть.

– Хм, даже и не знаю… Хотя, возможно, нам это и на руку.

– Что?

– Да это я о своем. Не важно.

– Понять устройство креплатера и его действие при желании сможет каждый, как и не обязательно быть умственно одаренным, чтобы разобраться в вашем земном оружии: в пистолете, к примеру, или автомате, но вот что такое горынизатор – никому досконально не известно. Одни только гипотезы. Их не изготавливают больше потому, что создателей горынизаторов больше нет, а воспроизвести этот шедевр никому так и не удалось во всех девяти галактиках.

– Но кто-то же их когда-то создавал? – спросила Дашка, заправляя прядь за ухо.

– Естественно, прекрасная Дарина.

Она слегка засмущалась.

– И что случилось с создателями?

– Их постигла та же участь, что и мой народ. Это, конечно, легенда, но, исходя из своего печального опыта, я ей склонен верить. Повествует она о том, как много веков назад лантисофурийцы напали на небольшую планету, на которой правили удивительные высокодуховные существа. Ростом они были повыше лантисофурийцев, но обладали очень худощавым телосложением. Они никогда не подстригали свои белоснежные волосы, считая те проводниками вселенского разума, и умели общаться с помощью телепатии. Но что самое интересное – их кожа немного просвечивалась.

– Фу! Меня бы от их вида стошнило.

– А когда ты впервые увидела лантисофурийца, тебя стошнило?

– Нет.

– Значит, и при виде их бы не стошнило.

– Почему?

– Потому что не существует более уродливых и отвратительных созданий, чем лантисофурийцы.

– Во-во, что есть, то есть, – пробурчал я.

– У каждого народа свое видение физической привлекательности, маленькая принцесса, и ты тоже кому-то можешь показаться «фу». Но если опираться на подобные предрассудки, то никакого взаимовыгодного сотрудничества не получится. И наш создатель это, конечно же, предусмотрел. Он не только наделил нас разумом, кожей, мясом с костями и кровью с потрохами, но и чувствами, душой. Позволяющими распознавать и добропорядочную сущность под муторной внешней оболочкой, и мерзкую под смазливой. Вот чем следует руководствоваться и на что полагаться. Во Вселенной масса всяких диковинных существ, моя королева, и судить о них стоит по их внутреннему миру.

– Закругляйся уже со своим морализаторством, на которое всем начхать, – сердито произнес Кирилл и посмотрел на подошедшего Бориса.

Бросив пять пар наручников под ноги Давиду, тот гордо заявил:

– Задание выполнено.

– И без промедлений. – Назар прибавил еще двое наручников.

– Никого не видели? – спросил Давид.

Те помотали головой.

– Хорошо, молодцы ребятки. Присядьте пока, передохните.

Борис сел там, где стоял: на голую землю рядом с «добычей», а папаша – в зазуаркас, облюбовав кресло за водительским.

– Без морали, так без морали. – Подбрасывая в руке блокиратор, Серебан подошел к наручникам и некоторые из них пошевелил ногой. – Как и великая раса муклорнианцев, они сдаваться не собирались. Только что мог противопоставить миролюбивый народец, ранее не участвовавший ни в каких войнах, матерым убийцам, которые кровь вместо воды хлещут и с удовольствием применяют оружие массового поражения? Бесстрашие? Самоотверженность? Готовность умереть за свои семьи и свою планету? Или несколько сотен воинов, вооруженных горынизаторами, которые только и умели хищников от своих поселений отпугивать?

Расправив воротник, Давид сложил руки на груди и, потирая ладонью оголенное плечо, кисло протянул:

– Серебаня, хватит размусоливать. Мы уже поняли, что они проигрывали по всем показателям, как и твои великие предки. Как, собственно, и мы. Но эта информация нам не поможет захватить ущелье. У тебя есть та, что поможет?

– Знаю только, что не прошло и дня, как их сопротивление было подавлено. Две трети населения погибло, а это около ста тысяч душ, остальные попали в плен и тоже долго не протянули. Как оказалось, рабы из них вышли никудышные. То мозги запудрят надзирателям с помощью телепатии и побег устроят, то представителя богоподобной расы до самоубийства доведут, то на колени становиться отказываются. Да и самки их особой покорностью не отличались, предпочитая умереть, чем лечь под долговязого. Короче говоря, не хотели они становиться правильными рабами. Рабами любезными и послушными. Ни в какую не хотели. А с непослушными рабами у лантисофурийцев разговор короткий: всех в расход. Одних замучить до смерти забавы ради, других вкусно приготовить и сожрать. Чтобы извести расу беловолосых подчистую, им много времени не понадобилось. Всего-то пять-шесть земных месяцев.

– Да, а нас они изведут в течение ближайшего часа, если не пошевелимся. Спасибо за наиценнейшую информацию.

– Ты горынизаторами интересовался… так вот, их триста двадцать девять штук.

– На этой планете?

– Во всей Вселенной. На Цизарбии их плюс-минус двадцать, в зависимости от некоторых убывших и прибывших. А на Земле не больше дюжины.

– Всего-то чуть больше трех сотен? Почему так мало?

– Я же говорил, что не существует мастеров, способных сотворить горынизатор…

– Да-да, я помню. Но еще ты говорил, что в плену у долговязых находилось около пятидесяти тысяч беловолосых. Неужели ни один из них не раскололся?

– Да все они раскололись, не считая тех, кого не успели подвергнуть пыткам. А это либо самоубийцы, либо убитые при различных непредвиденных ситуациях: при побеге, при оказании сопротивления, при жестком отказе быть изнасилованной и так далее. Таких счастливчиков, не доживших до пыток, было немного. Процентов десять, хотя летописцы могли и приврать.

– Так в чем проблема тогда? Не смогли применить полученные знания и поторопились убить всех, кто способен был их применить?

– Как можно применить то, чего нет?

– Ох, не советую тебе испытывать мои нервы, Серебаня. Ты уже и меня, и всех тут в край запутал. К чему это пустословие? Может, специально время тянешь, рассчитывая заслужить помилование у своих работодателей?

– Нет, что ты, командир, – насторожился коротышка. – Ни в коем случае, мой командир.

Давид приободрился. Его глаза засверкали. В них и намека больше не осталось на неприязнь и недоверие к последнему из муклорнианцев. Теперь они излучали благосклонность, а еще озабоченность. Нездоровую. Маниакальную. Приводящую меня просто в бешенство. Ту самую, которую Давид неустанно в себе культивировал, холил и лелеял, да напоказ выставляет. Ее, чертовку, ее, родимую, – озабоченность собственной персоной. Порой мне казалось, что нет для него ничего милее лести, сладкой и умелой.

– Не знаю, не знаю.

– Мне даже мысль такая в голову не приходила. Назад пути нет и быть не может, а если бы и был, то я бы ни за что на него не ступил. Ни за какие награды и привилегии. Даже если бы мне предложили трон куратора Цизарбии или сотню самых соблазнительных самок во Вселенной. Поверь мне, главнокомандующий, я никогда не предам. Я с вами. Я за вас.

– Хорошо-хорошо, убедил, верю. Просто старайся на понятном языке изъясняться, ладно? И покороче, в двух словах. Сам понимаешь, времени в обрез.

– Среди них не было знающих, ведь так, Серебан? – уверенно спросила Натали.

Тот кивнул.

– Вы клоните к тому, что…

– Да. Среди пленных не оказалось ни единого посвященного в эти знания. Они все и понятия не имели, как изготовить эту штучку. Пленники не смогли бы его сделать, даже если бы очень захотели. Они…

– Спасибо, я уже понял. Уточнения ни к чему, – сквозь зубы процедил Давид и хмуро покосился на коротышку.

– Все мастера горынизаторского дела, в том числе и те, кто имел к нему косвенное отношение, погибли еще при первых атаках лантисофурийцев, – протараторил Серебан. Но видя, что от такого объяснения Давиду легче не стало, он переключился на другую тему: – Пришло время открыться вам. Позволь мне это сделать, величайший из полководцев.

– Ух ты! Давай, самое время для важных откровений. Мы все во внимании.

– Я долгие годы ждал вашего появления. Да-да, именно вашего, и не только я. Все мы. А нас легион! Нас тьма-тьмущая! Хотя и разбросаны мы по разным планетам и галактикам. Мы те, кто мечтают скинуть оковы и жаждут возмездия. Мы – рабы, которые верят в пророчество и каждый день молятся о его свершении. И вот оно свершилось!

– Опять ты о своем пророчестве.

– Это важно, командир, послушай. Раньше я сомневался и даже убить нас всех предлагал, но уже не сомневаюсь. Теперь в моей голове все прояснилось, теперь я узрел и поверил.

– Вот прям сейчас взяло и прояснилось, – усмехнулся я.

– Не совсем. Проясняться начало еще тогда, когда я избавил тебя от пут, когда нож вручил, когда огонь в твоих глазах увидел. Но меня одолел страх. Он затмил мой разум и не позволил узреть в происходящем сбывающиеся одно за другим предсказания.

От улыбки на моем лице не осталось и следа.

– Какие еще предсказания?

– Многое из того, что с нами сегодня случилось, было предсказано еще задолго до вашего рождения.

– Кем предсказано? – спросил Давид.

– Старцем Изратиконом.

– Для полного счастья нам только и не хватало ясновидящего старичка-маразматика.

– Он не ясновидящий, он яснослышащий. И в свои шестьсот с гаком лет не только здраво мыслит и обладает отличной памятью, но и физически очень крепок. Он всех нас, вместе взятых, без особых натуг уделать сможет. Мы ему не ровня, ни в чем. Ни в силе, ни в уме, ни в мудрости и уж тем более ни в постижении основ мироздания. Вы поймете, о чем я, когда с ним познакомитесь.

– Шестьсот лет? – приподняла брови Дашка. – Он что, бессмертный?

– Все мы смертны. И сердце Изратикона тоже когда-нибудь перестанет биться, как в свое время перестали биться сердца всех его родных. Всего его народа.

– Ясно, еще один последний выживший. – Зевая, Давид сбил щелчком с оголенного плеча букашку, приползшую откуда-то со спины. – И где же мы с ним познакомимся?

– Он ближе, чем ты думаешь. – Коротышка кивнул в сторону ущелья.

– Даже прорицателя на рудник загнали? Не повезло ему. Проповедники его уровня только и могут, что языком чесать, а от физического труда шугаются, как черт от ладана.

– Зато нам повезло, что он сейчас именно там находится. Очень повезло.

– Ага, просто несказанно.

– Его уважают. К нему прислушиваются. Он соберет рабов и укажет им на спасителя. На того, кому судьбою предначертано возглавить их и повести в бой. На избранного, благословленного самой Вселенной. И я уверен, что Изратикон укажет, – Серебан посмотрел на меня, затем снова на Давида, – на одного из вас.

Да что с ними творится?! Сперва Давид разглагольствовал об избавлении от оков и о приходе вождя-спасителя, то есть о своем приходе, а теперь коротышка принялся обмусоливать ту же тему. Еще и меня туда приплел. Спасителя межгалактического во мне увидел. Избранного. Все это, конечно, лестно, но манипулировать мной через самолюбие не получится. В отличие от некоторых эго у меня весьма скромных размеров, и, чтобы на него как-то повлиять, его для начала еще нужно отыскать. А это трата сил, времени и энергии. Оно ему надо? Не думаю. Коротышке лучше сфокусироваться на более солидном эго, которое и искать-то не придется: оно само его найдет, само навяжется.

– Откуда такая уверенность? А может, он на Назара укажет, на Бориса или на одну из наших девчонок? Да и шанс того, что это пророчество как-то с нами связано, – один на миллиард. Если оно вообще правдиво и имеет какую-либо силу, а не является лишь больной фантазией натерпевшегося дедушки.

– А я верю в пророчество, – тихо сказала Дашка.

– И правильно, принцесса. Многие предсказания Изратикона сбылись…

– А те, что не сбылись? – перебил Давид. – Наши гадалки, колдуны и экстрасенсы работают по принципу «пятьдесят на пятьдесят». Если их предсказания вдруг сбываются, что происходит по случайному стечению обстоятельств, то восхищенные удивительным даром клиенты начинают прославлять прохиндеев налево и направо. Советуют их своим родственникам и знакомым. А если не сбываются, то морально раздавленные клиенты, осознавшие, что их облапошили, чаще всего помалкивают, боясь порицания и насмешек от окружающих. Что также на руку этим прорицателям в кавычках. Они в любом случае остаются в выигрыше. Здравствуют и обогащаются за счет таких, как вы, искренне верящих в их россказни.

– О таком принципе я знаю, но к Изратикону он не имеет никакого отношения. Изратикон величайший и наичестнейший из всех известных мне провидцев. Да и какой смысл ему врать, если он даже еду не принимает в качестве оплаты за предсказания? Изратикон единственный во Вселенной, кто слышит голос…

– И я догадываюсь чей. Вездесущего разума, создавшего все вокруг?

– Не совсем уместная формулировка, но для общего понимания вполне применима.

– Что и следовало доказать. Если бы ты знал, сколько у нас таких слышащих, то не утверждал бы о его уникальности. Причем слышащих не только божественные голоса, но и дьявольские. На любой вкус, в общем. А то, что плату не берет… так выгода в другом, значит. Во влиянии на вас. В славе вселенских масштабов. Чтобы вы чтили, прославляли и даже поклонялись ему. Может, у деда на старости лет комплекс власти проявился. Раб возжелал господствовать над такими же рабами.

Это просто верх цинизма! Кто бы тут еще порассуждал о комплексе власти и о стремлении к господству, как не Давид?!

– Ни о чем таком Изратикон даже не помышляет. Его разум чист от всякой скверны, иначе бы он не был пророком. Священный голос не услышит тот, кто темными мыслями терзается. – Серебан вопрошающе посмотрел на Дашку, и та, насупившись, кивнула. – Изратикон еще ни разу не ошибался в своих пророчествах, и я тому живой свидетель.

– Ты же говорил, что многие сбылись?

– Да.

– А многие – это не все. Стало быть, все-таки ошибался твой пророк?

– Нет. Ты меня неправильно понял, командующий. Я имел в виду, что многие предсказания уже сбылись, а те, что не сбылись, просто еще не успели сбыться. Но рано или поздно сбудутся, обязательно сбудутся. Если самое важное пророчество начало сбываться, то что уж говорить о малозначимых. Разве не так, мудрейший из стратегов?

Давид замешкался с ответом, и Дашка этим воспользовалась:

– Расскажи поподробнее о пророчестве, Серебанчик. Какие предсказания с нами уже сбылись и какие еще должны сбыться?

– Как с языка сняла, сестренка, – вздохнув, протянул я. – У самого уже терпения не хватает на этих пустозвонов.

Пустозвон, что повыше, бросил на меня недовольный взгляд, а тот, что пониже, даже не глянул в мою сторону. Все его внимание было занято более значимым объектом. Объектом его обожания.

– Священный голос оповестил Изратикона, что на одной из оккупированных лантисофурийцами планет родится уникальное дитя. И теперь я знаю, на какой именно. На вашей. На Земле…

– Эй, эй, пустозвон! – Я несколько раз щелкнул пальцами. Сработало. Серебан удостоил и меня своим вниманием. – Это мы уже поняли. В чем уникальность-то ребеночка?

– В его предназначении. На него возложена миссия: очистить миры Вселенной от долговязых паразитов. Для этого создатель наделил его невероятной внутренней силой.

– Создатель? – Дашка снова опередила Давида, успевшего только рот открыть.

– Он самый, принцесса.

– То есть Бог?

– Называть можешь как угодно. Богом, вездесущим разумом, духом Вселенной или самой Вселенной – не важно, суть от того не поменяется.

– Тогда Бог!

– Хорошо, пусть будет Бог.

– На твоем месте я бы не был столь категоричен, Дарья. Бог – это весьма абстрактное понятие и… – Давид попытался быть обходительным, но у него не получилось. Высокомерно-поучительные нотки в его голосе не распознал бы только глухой.

– Может, еще и Святое Писание вспомним? Притчи разберем? – Мне хотелось прокричать эти слова, и я бы прокричал всенепременно, если бы в беседе не участвовала моя названая сестренка. А на нее никто не смеет голос повышать: ни суженый, ни предводитель-избранный, ни даже я. – Давидушка, братка, пусть зелененький сказ свой досказывает, да делом наконец займемся. Разговоры задушевно-философские после вести будем, когда нечисть долговязую в край родной отправим. То бишь в ад!

– Дело говоришь, братец, нас и впрямь куда-то не туда понесло.

– Признание проблемы – это уже половина успеха в ее разрешении, как сказала мне однажды одна очень мудрая лекарша.

Я подмигнул Натали, и та нервно улыбнулась.

– Итак, муклорнианец, тебе слово.

– Благодарю. Так о чем это я?..

– О силе, о внутренней.

– Ах да. Но не думайте, что эта сила связана с какими-то фантастическими суперспособностями. Как умение летать, становиться невидимым, вызывать ураганы и разжижать мозги врагов с помощью телепатии. Что в нашем положении очень бы пригодилось, но чего нет, того нет. Все куда прозаичнее. Тот, за кем пойдут миллионы рабов, должен обладать незаурядными лидерскими качествами, сильным характером, ясным разумом и красноречием. Еще бы, ораву такую организовать и вдохновить на смертный бой с великанами-людоедами.

– Не такие уж они и великаны. Хотя, наверное, мы тоже кажемся тебе великанами.

– Нет, не кажетесь, – помрачнел коротышка.

– Только без обид, ладно?

– Да я и не думал обиж…

– Добро, что там еще по пророчеству?

– В общем, именно этими качествами Бог и наделил своего поверенного, благословив на самую значимую миссию в истории девяти галактик.

– Так уж и за всю историю?

– За всю, конечно, утверждать не могу, но за несколько последних тысячелетий готов поручиться.

– Не стоит, верю. Тебе Дарья вопрос задала, вот и отвечай. Что конкретно сбылось?

– Убийство лантисофурийца. Приход спасителя должен ознаменоваться таким событием. В пророчестве говорится, что один из рабов не станет мириться со своей участью и, вооружившись кинжалом, сразится с представителем знатного лантисофурийского рода. Ему удастся совершить то, о чем мечтают многие рабы, но не осмеливаются даже попробовать, то, что никому и никогда не удавалось, – он выйдет с лантисофурийцем один на один и одержит победу. Над тем, кто гораздо больше его и сильнее. Как твой тезка над Голиафом, командующий. Он омоет клинок голубой кровью и положит начало грандиозному освободительному движению. Таково пророчество Изратикона, и, как видите, оно сбылось.

– Но все было не совсем так, – сказал я, отмахнув насекомое, не спеша летевшее мне прямо в глаз. – Да и рассказик библейский попридержи для другого случая, не к месту он. Не много ли чести для долговязого слизняка – ставить его в один ряд со знаменитым Голиафом?

– Незначительные погрешности допустимы, но суть остается сутью: лантисофуриец издох и способ его умерщвления идентичен пророческому. Разве этого недостаточно, чтобы поверить словам Изратикона?

– Недостаточно. По-моему, налицо простое совпадение, но… – задумчиво протянул Давид и указал на меня пальцем, – если предположить, что пророчество все-таки работает, тогда спасителем Вселенной должен стать Никита. Он долговязого порешил, значит, он и есть главный герой пророчества. То есть богоизбранный, вождь восставших рабов и формирователь нового галактического порядка. Я это понимаю, и ты это отлично понимаешь, но все равно меня сюда припутываешь. Зачем?

Не понял, к чему эта язвительная ирония в мой адрес? Намекает, что заслужил долю в моей галактической империи? Так пусть нормально скажет, по-человечески, как мужчина мужчине, а не как истеричная баба, которую сможет понять только такая же истеричная баба. И тогда не то что долю, я всю ее отдам с превеликой радостью.

– Со спасением целой Вселенной, ты, брат, конечно, погорячился. Разговор был только о девяти галактиках, так что нечего взваливать на богоизбранного лишние рты. Своих вон спасать не переспасать.

– Угу. – Играя желваками, Давид продолжал смотреть на коротышку прищуренным взглядом.

– Серебан, похоже, только ты сможешь развеять заблуждения этого законченного карьериста.

– В пророчестве ясно говорится, что пролитая голубая кровь послужит знамением великого начала и появления поводыря душ рабских. Но в нем ни слова не сказано о том, что проливший эту кровь и есть тот самый поводырь. Я вижу колоссальный потенциал в вас обоих и пока даже предположить не могу, кто именно из вас станет им. Только время и Изратикон все расставят на свои места.

Опустив взгляд на наручники, Давид призадумался.

Дашка хотела что-то сказать, но я шикнул на нее и помотал головой, дав понять, что предводителю сейчас мешать нельзя. Таким же образом я приструнил и коротышку, запретив ему не только говорить, но и прохаживаться. Им невдомек, а мне было очевидно, что Давид потерял интерес к предсказаниям яснослышащего и наконец-то вновь задумался о теперешних реалиях. О том, как не подохнуть нам в ближайшее время, он задумался!

Глава 25

Заваруха в ущелье

Как образцово-показательные рабы, мы вошли в ущелье колонной, с надетыми спереди наручниками и опущенными головами. Давид продумал все до мельчайших деталей, и даже последовательность размещения нас в строю была выбрана им не случайно.

Считая, что основное внимание привлечет впереди идущий, он поставил первым Назара. Папаша послужит ширмой для драного комбинезона, забрызганного породистой кровью, и слегка выпирающего сквозь рукав горынизатора. А когда мы пересечем пункт пропуска и займемся устранением постовых, он будет отслеживать непрошеных долговязых.

Обязанности бородатого, шагающего следом, такие же: прикрывать, наблюдать и докладывать. Хотя, не считая папашу, особых надежд на него никто не возлагал. На инструктаже он так разнервничался, что не в состоянии был повторить за Давидом пару коротеньких предложений, четко описывающих его действия в предстоящей авантюре. После пятой попытки, которую Бориска провалил с еще большим треском, чем предыдущие, Давид сделал то, что сделал бы на его месте каждый вменяемый предводитель. Он предложил не брать с собой малодушного бойца, способного невольно рассекретить и угробить нашу команду при первом же контакте с долговязыми.

Большинство поддержало, но ненадолго. У коротышки нашлись более весомые аргументы в пользу обратного. Ему удалось убедить всех и в первую очередь Давида, что отсутствие бородатого вызовет еще больше подозрений, чем его «странноватое» присутствие. Если постовые проинформированы о количестве направленных к ним рабов, то недочет хотя бы одного может привести к нежелательной шумихе. А уж та к чему приведет – страшно и представить.

Давид вернул Бориску в строй, но только после того, как он немного успокоился и с горем пополам перечислил свои обязанности.

На третье место в колонне предводитель поставил себя. Якобы оттуда ему проще управлять операцией «Захват ущелья» и координировать действия всех подопечных. Меня – на четвертое, для удобства выполнения самой грязной работенки. По его команде мне предстоит как можно быстрее, тише и незаметнее расправляться с долговязыми. На вопрос Давида: «Ты готов безоговорочно выполнять мои команды и превращать этих тварей в пепел?» – я без колебаний ответил, что готов.

Кирилл – замыкающий. В его обязанности входило прикрывать мой тыл и, если потребуется, помогать с утилизацией вражеских туш. В общем, на подхвате он у меня.

Серебану, как и положено, была отведена роль конвоира и по совместительству «ключника», который по сигналу Давида должен был освободить меня от наручников. Но идя сейчас рядом с Назаром, важно переваливаясь с ноги на ногу, держа голову гордо и перекидывая блокиратор из одной руки в другую, он явно переигрывал. Коротышка скорее играл роль тренера сборной России по футболу, каким-то чудом выигравшей чемпионат, а не преданного слугу рабовладельцев, конвоирующего свежее мясцо для своих хозяев.

Хотя какое мне до этого дело? Зелененький на смерть идет, так пусть напоследок позабавится. Его право. Меня больше волновало другое: как там девчата без нас держатся? Долго ли они останутся незамеченными? И что будут делать, если мы за ними не вернемся?

Давид подыскал им пристанище поукромнее – метрах в пятидесяти от зазуаркаса, – в ягодных кустарниках, забраться вглубь которых оказалось не таким уж и простым делом. Но девушки справились. Прослушивая по ходу продвижения лекцию коротышки о смертоносном яде, содержащемся в плодах этих кустарников, они добрались до более-менее сносного для привала места. Вряд ли кто-нибудь из нас не догадался, что Серебан не только предостерег их от токсичных ягод, которые Дашка назвала «абрикосовыми жемчужинами», но и предложил те как выход в случае угрозы насильственной смерти…

– Ничего себе воротища, – вполголоса протянул Давид и оглянулся на меня.

Воротища располагались почти по центру стены и имели прямоугольную форму с закругленными краями, метров пятнадцать в высоту и десять в ширину. Если бы не тусклая синеватая подсветка, непрерывно окаймляющая их контур, то они вообще бы никак не выделялись, сливаясь воедино со стеной.

– Да уж, долговязые еще те параноики, страдающие гигантоманией. Если уж возводят ограждения, то чуть ли не под облака. Интересно, кто, по их мнению, нападать на них собирается? Динозавры?

Давид не поддержал мой сарказм. Похоже, он меня даже не слушал. И, думаю, я знал, куда именно направлено его внимание. Сам туда, не переставая, поглядывал. На большое круглое окно, размещенное слева от ворот, но чуть выше их уровня. В нем горел свет и стояли двое долговязых, пристально наблюдающих за нами.

Серебан говорил, что это единственное окно в сторожевой вышке. В ней смена отдыхала, принимала пищу, поддерживала связь с остальными постами и штабом рудника и вела видеонаблюдение: как за тем, что происходило снаружи, так и за частью территории внутри охраняемого объекта.

– Смотри-ка, зашевелились, черти.

Один из долговязых куда-то удалился, а другой отлучился на пару секунд, но теперь снова стоял у окна, держа в руке прозрачный планшетный компьютер. Он водил по нему пальцами и взирал на нас. До ворот нам оставалось еще каких-то два десятка шагов, но у меня уже появилось желание повернуть обратно.

– Ага, нам обрадовались. Готовят радушный прием.

– И мы им тоже. Серебаныч.

Коротышка не отозвался, и Давид чуть повысил голос:

– Серебан, мать твою муклорнианскую! Что там у них происходит?!

– Ничего особенного, просто чуточку отошли от устава, – немного нервно ответил он, поравнявшись с бородатым. – Этот вот – старший смены на воротах, мнящий себя генералом. Персона в округе известная и уважаемая, но при мне он всего раз спускался, чтобы лично принять рабов. Да и то только из-за нагрянувшей на объект проверки.

– Ничего особенного? Чуточку отошли? Ты же говорил, что все спускаются?!

– Он один такой на пять смен, и я не думал, что на него попадем. Ведь вероятность того…

– Не думал он! А тебя никто и не просил думать! Здесь только я вправе думать за всех и решать, что важно, а что нет! Тебе ясно?!

– Да, командующий.

Оставив позади не менее сотни метров отшлифованной скалистой дороги, мы остановились у ворот.

– Ладно, а что не так с этим упырем? Считает, что не генеральское это дело – возиться с грязными рабами? Или просто банальная лень?

– И то и другое.

– Хм, как бы боком нам не вышли его невинные недостатки. Бойца-то он вместо себя отправил руководить, но сам-то небось в мониторы видеонаблюдения на нас будет пялиться, на убийц его подчиненных. Улавливаешь мысль?

– Да, я все понимаю. Если он не спустится, то мы все обречены.

– К черту твое понимание! Как нам выкурить его из этого аквариума?!

– Не переживай, я об этом позабочусь.

– Позаботишься? Как?! Объясни!

Ворота выдвинулись вперед на метр, застыли на мгновение, а затем продвинулись вбок почти на столько же, на сколько и выдвигались.

– Некогда, но, клянусь памятью своих предков, он спустится! – заявил коротышка и прошмыгнул внутрь. – Чего застыли там, человечишки, ждете, когда они самоустранятся?!

– Смотри не перестарайся, юморист.

Войдя размеренным шагом, мы встали на колено и склонили голову перед тремя долговязыми. Двое из них были вооружены креплатерами, которые я себе, честно говоря, представлял совсем по-другому. Как что-то хотя бы отдаленно напоминающее наши винтовки, пистолеты, автоматы или, на худой конец, электрошокеры, но уж точно не эти «бойлерные тэны», прикрепленные к руке. Они состояли из нескольких переплетающихся и параллельных трубок, сливающихся воедино в двух концах. Один находился над локтевым суставом, соединяясь с яйцеобразным прозрачным сосудом, заполненным фиолетовой жидкостью, а другой – над кистью, являясь стволом оружия.

Вся конструкция держалась на двух плотных белых браслетах, опоясывающих руку возле запястья и локтя. В ширину они были не менее десяти сантиметров и, вероятно, изготовлены из кожи.

– Урп-мор-крпт-ептарпт… – обратившись к безоружному долговязому, стоявшему между двумя вооруженными собратьями, Серебан указал рукой на сторожевую вышку.

Прищурившись, долговязый окинул нас взглядом. Затем снова посмотрел на коротышку, облизался и широким шагом, переступая через две-три ступеньки, помчался по лестнице. Но не успел он подняться и до половины, как дверь вышки отъехала в сторону и на мостик вышел старший.

«Вооруженный» лишь костью какого-то животного, на которой еще немного оставалось мяса, он повернулся к нам и облокотился о перила. На правом рукаве заблестела на солнце золотистая нашивка, наверняка указывающая на его принадлежность к старшинскому составу. Ее рисунок я не смог рассмотреть, зато рассмотрел кое-что еще поблескивающее: жир и красный соус вокруг рта.

Не сводя глаз с помощника, застывшего на середине лестницы, старший откусил кусок мяса и, медленно пережевывая, пробормотал:

– Нюм-друпт…

Помощник слегка осунулся, упер взгляд в ноги старшего и принялся что-то тараторить себе под нос.

Серебан выполнил обещание, а это означало: Богданцев, приготовься! Что я и сделал, хотя команды последовали быстрее, чем ожидал:

– Серебан, наручники. Никита, сразу устрани главаря, потом займись стрелками и тем недоноском. Всех старайся порешить с одного выстрела. Особенно главного. Учти, что он в шаге от убежища и второго шанса тебе не даст. Остальным даже не рыпаться и ждать моих указаний.

Коротышка резво подошел к Кириллу и ударил его ладошкой по голове, заорав:

– Ниже кланяйся, раб! Ниже, я сказал! Япр-трунт-южр!

Я не заметил, когда Серебан успел поорудовать блокиратором, но наручники больше не сковывали мои руки. Хотя, наверное, я смог бы стрелять и в них. Но предводитель настоял, а ему, как говорится, виднее. Коротышка заорал еще сильнее и в прыжке ударил Кирилла ногой в плечо.

Долговязым представление показалось крайне забавным. Сперва зареготали рядовые бойцы, затем старший, машинально выплюнувший часть пережеванного, а после и его помощник.

Браво, зелененький! Лучшего момента для их устранения и не придумаешь.

Я резко встал, направил руку в сторону старшего и метнул энергодозу размером с кулак. Попав четко промеж глаз – собственно туда, куда я целился, – она прожгла в голове сквозную дыру. И пока бездыханное тело клонилось вперед, переваливаясь через перила, мне удалось прожечь аналогичные дыры в головах вооруженных долговязых. Они не то что опомниться, они даже прекратить смеяться не успели. Так и померли с омерзительными улыбками на рожах.

А вот и старший подоспел, рухнув на спину рядом с их телами.

– Никита, лестница! – вскрикнул Давид.

– Знаю!

Помощник оказался весьма прытким долговязым. До мостика ему оставалось всего ничего – каких-то пару метров. Я торопливо навел энергоизлучатель и пальнул, но промахнулся. Энергодоза пронеслась в нескольких сантиметрах от его затылка. Бросив на меня испуганный взгляд, он споткнулся на стыке лестницы и мостика и с грохотом распластался на последнем.

– Уйдет, падаль! Уйдет!

Долговязый вскочил на ноги и ринулся к входу.

– Не уйдет! – заявил я, запуская энергодозу размером с футбольный мяч.

Почему я сгенерировал именно такую? Не знаю. Может, вирус гигантомании от долговязых подхватил, а может, и Горыня подсобил, поняв, что в стрельбе по движущимся мишеням его хозяин полный профан. Корректировать направление руки он был не в силах, зато вносить поправки в формирование энергодоз вполне даже способен, кто знает. Может, и внес, полагая, что, чем крупнее энергодоза, тем выше вероятность попадания.

Так или иначе, цель была поражена. Придясь в бок, чуть выше поясницы, энергодоза прошла по косой вверх, едва не разделяя туловище надвое, и, столкнувшись с плечом, сожгла его подчистую. То, что осталось от руки, глухо упало на мостик.

Помощник по инерции сделал еще шаг и остановился в полуметре от дверного проема. В тот же момент верхняя часть туловища, державшаяся на брюшной стенке, подалась вперед и стукнулась о ноги. Тело повалилось на перила, немного повернулось и рухнуло.

– Фух, – выдохнул Давид, – успел-таки.

– Лихо мы их убаюкали!

– Да, но не мы, а ты. Будь ты менее расторопным…

– Он прав, – взволнованно произнес Кирилл. – Спасибо, что уберег наши задницы.

– Точно, еще немного – и они бы их поджарили, – подойдя с Серебаном и сыном к телам долговязых, прогнусавил Назар.

– Чисто сработано, просто виртуозно! – воскликнул коротышка, снимая с одного из трупов креплатер. – Эх, теперь заживем!

– Как тебе удалось его выманить, мародерище? – спросил я, вытирая пот со лба.

– Сказал, что у меня весть от его единственного сына, возглавляющего группу ученых на Земле.

– Случайно не тех ученых, которые внутренности человеческие изучают, пытки практикуют и иглы полуметровые в людей втыкают?

– Тех, тех…

* * *

На кремацию трупов у меня ушло от силы минут десять, с учетом времени, затраченного на подъем и спуск по лестнице. Еще два раза по столько же нам потребовалось, чтобы обсудить последующие действия, опробовать креплатеры и быстрым шагом дойти до первого поворота ущелья. И минут пять до второго, за которым простирался прямоугольный пустырь, способный вместить в себя два футбольных поля.

К нему вели ступеньки, выдолбленные в скале, но мы не стали по ним спускаться. Коротышка повел нас по тротуару – так он назвал скальный выступ, ведущий в самое логово управленцев рудника.

На пустыре вовсю кипела деятельность. От количества и разнообразия рабов рябило в глазах. Высокие, некоторые повыше долговязых, и низкие, как Серебан. Мощные, с хорошо развитой мускулатурой, и тощие, как узники фашистских концлагерей. Горбатые и стройные, волосатые и лысые. С большими трапециевидными головами и маленькими круглыми; с толстенными ногами при узкой грудной клетке и худыми при широкой; с острыми длинными ушами и короткими квадратными; с мясистыми четырехноздревыми носами и вообще безносые. Да и цветов кожи и волос столько, что сразу не счесть.

Одни рабы куда-то спешили, передвигаясь перебежками, другие занимались ремонтом лазерной буровой установки – Серебан просветил, хотя его об этом никто не просил, – по габаритам превышающей дальнобойную фуру. Третьи контролировали, наставляли и подгоняли четвертых, тянувших, перекатывавших и переносивших разнообразные громоздкие детали.

Пятые обхаживали восьмерых долговязых, вооруженных креплатерами и восседавших в креслах, рассредоточенных по всему периметру. Они им и мясцо с питьем подносили, и ботинки начищали, и любые части тела массировали. Говоря «любые», я ничуть не преувеличиваю. Долговязому, «несшему службу» у подножия выступа с нашей стороны, два раба с усердием разминали внутреннюю часть бедер и паховую область, а когда их руки добирались до детородного органа, выпирающего сквозь комбинезон, они замедлялись, переключаясь на поглаживания. Расставив ноги и откинув голову, тот кряхтел от удовольствия, облизывая языком подбородок.

Причем ублажали его не какие-нибудь экзотические существа из Большой Медведицы или альфы Центавра, а самые что ни на есть обычные представители человеческой расы. Крепкий чернокожий парень лет двадцати и тощий белый мужчина преклонного возраста. Конечно, рас, подобных нашей, в девяти галактиках могло быть немало, но что-то мне подсказывало, что эти голубчики с Земли.

Словами не передать, как сильно мне захотелось превратить их постыдную оргию в горку пепла, но нынешнее положение вещей обязывало довольствоваться малым. Я лишь плюнул в их сторону и отвернулся.

Впереди нас ждал еще один поворот, за ним через несколько десятков метров начинался тоннель, который был очень широкий и длинный и подсвечивался зеленоватым светом, исходившим из светильников, тянущихся по потолку несколькими рядами. И мы его успешно миновали. Не так быстро, как хотелось бы, – коротышке и так пришлось бежать всю дистанцию, – зато без эксцессов.

Выйдя из тоннеля, мы вновь оказались на скальном выступе. Внизу слева расстилался пустырь, только вдвое длиннее предыдущего. На нем также копошились рабы и, как на тронах, восседали пятнадцать долговязых. А впереди возвышалось здание капельного типа – то самое логово долговязых руководителей, которое по совместительству еще являлось конторой и казармой.

Оно было значительно меньше городских, где-то на две трети, но все равно смотрелось впечатляюще. Окрашенное продольными волнообразными полосами в салатный, желтый, бурый, золотистый, фиолетовый и белый цвета, здание состояло примерно из трех десятков капель, не считая заметно выступающей крыши. Не доходя до него полета метров, мы остановились у ступеней, высеченных в скалистом выступе и ведущих на пустырь.

– Все, ждите меня здесь. – Коротышка прыгнул на первую ступень, сделал несколько шажков и, соскочив на вторую, добавил не оборачиваясь: – Я мигом! Как и договаривались!

Насчет того, что «мигом», он погорячился – эта лестница была для него, как Джомолунгма для опытных альпинистов. Но если ему удалось бы оповестить пророка о прибытии «избранных» и о начале революции, то нам предстояло только уничтожить всех заседающих в штабе, а остальных долговязых в ущелье Изратикон возьмет на себя.

Если верить коротышке, то у него есть для этого все необходимое. Последние десятилетия старец не сидел сложа руки. Выбирая из рабов потенциальных воинов и тренируя их, он сколотил целое мини-войско. Со своим уставом, рангами и вооружением, состоящим как из креплатеров, которые Изратикон умудрялся где-то доставать, так и оружия собственного производства: мечей, арбалетов и луков.

– Черт, встали тут, как барышни на выданье, – пробурчал я. – Как бы долговязые чего не заподозрили.

– Не заподозрят, – заявил Давид. – Посмотри вон на этих увальней: они настолько уверены в своей неприкосновенности и несокрушимости, что даже глазом не повели в нашу сторону. Нет им до нас никакого дела.

Коротышка спустился быстрее, чем я предполагал. Будто кубарем скатился с лестницы, пока мы с Давидом разглядывали долговязых. Корча из себя знатного господина, он вальяжной походкой прошел мимо долговязого, дремавшего в кресле, и пнул под зад раба, ползающего на четвереньках и что-то скрупулезно выискивающего в скальном грунте. Тот лишь бросил презрительный взгляд в спину обидчика и продолжил поиски.

– Артист, блин.

– Кстати, неплохой.

– Ага, и я о том же.

Ускорив шаг, коротышка махнул рукой белокожему землянину, толкавшему два корытообразных контейнера, до краев наполненные рудой. Те не имели никакой сцепки между собой и передвигались по воздуху параллельно друг другу. Окинув взором трех долговязых, находящихся в зоне его видимости, рослый кучерявый парень остановился и, перекинувшись несколькими словами с Серебаном, взглянул на нас и принялся толкать контейнеры с удвоенной силой…

На обратном пути коротышка снова пнул ползающего, чем повеселил уже не дремлющего долговязого. А нас просто ошеломил своим подъемом по лестнице. Спуск был лишь легкой разминкой. Разбежавшись, он заскочил на первую ступень, сделал три широких быстрых шага и запрыгнул на вторую, затем в том же темпе на третью и на каждую последующую.

– Через пару минут Изратикон будет в курсе, а еще через пятнадцать – двадцать больше сотни лантисофурийцев отправятся к праотцам, – запрыгнув на последнюю ступень, сообщил Серебан.

– Отлично. Скольких предстоит отправить нам? – спросил Давид.

– Около сорока.

– Сорока?!

– Половина из них почивает в комнатах отдыха. Если сделать все по-тихому, то они и проснуться не успеют, как мы обратим их в прах. А остальных…

– Остальных – как придется! – перебил я.

В здании находилось сорок четыре долговязых – у коротышки не было причин не доверять прислуге, которую он знал уже не один цизарбийский год, – и большая часть из них померла во сне, как и рассчитывал Серебан. В комнатах отдыха, находящихся на нескольких этажах, они почивали по двое-трое, чем только упростили «зачистку». Однако чтобы пробиться к ним, нам пришлось повозиться минут десять с дюжиной долговязых, занимавших кабинеты на первом этаже. В одном из которых, согласно правилам, нас должны были освободить от наручников и распределить по рабочим местам.

Да только наручники мы скинули еще при входе в здание, а что касается распределения, то под него теперь попадут сами «распределители». С помощью четырех креплатеров и горынизатора мы успешно сопроводили их в загробный мир к «распределителям» посолиднее. Особенно в этом деле отличился бородатый, проделавший немало дыр в четырех долговязых.

В левом крыле одиннадцатого этажа, в самой просторной столовой из всех нами увиденных, мы расправились еще с четырьмя, сидевшими за обеденным столом и пожиравшими подкопченный труп плотного белого мужчины. А в правом – с двумя долговязыми поварами старческого возраста. Их рожи были усыпаны глубокими морщинами, руки доставали до пола из-за деформированной сутулой спины, а глаза будто застилала бледно-голубая пелена, не затронувшая лишь зрачки. Занятые обжаркой шести человеческих бедер и четырех голеней на гигантской сковороде, на которой при желании можно уместить двух землян, они даже не заметили, как мы вошли и направили на них оружие.

Двадцать четвертый этаж – резиденция руководящего состава, состоящего из начальника рудника и двух его заместителей. Пока мы туда поднимались, коротышка открылся нам. Оказалось, что у него личные счеты в отношении этих упырей. В свое время те жестоко поглумились над ним. Приказав раздеться догола, они отстегали его до полусмерти плетьми, а после еще и помочились на него.

Что мог чувствовать Серебан за секунды до штурма их апартаментов? Ненависть? Страх? Уныние из-за нахлынувших воспоминаний о пережитых унижениях? Или радость в предвкушении вернуть должок? Наверное, всего понемногу, но, судя по горящим глазам, злобной улыбке и дрожащей руке, державшей раритетный ножичек лезвием вниз, он по большей части испытывал последнее.

Одному из заместителей я специально отстрелил ноги по колено и на всякий случай правую руку по локоть, дабы он не навредил коротышке, пока тот будет извращаться над его высокопородистым телом. А начальнику, выходившему из уборной и застегивающему нижнюю молнию на полосатом золотисто-красном комбинезоне, я нанес трансформировавшейся рукой удар в чересчур выпирающее брюхо. Тот улетел обратно в уборную и, рухнув на пол, завизжал во всю глотку.

Да только не знал бедолага, что помощи ждать неоткуда. Все, на кого он мог положиться в здании, были мертвы, включая и второго заместителя, которого ребятки застали купающимся голышом в бассейне. Тот лишь успел из него вылезти, но, ступив на дорожку, был мгновенно изрешечен из четырех креплатеров.

Начальник заткнулся, когда я направил на него горынизатор. Он даже встал на четвереньки и склонил голову. Неожиданно, конечно, лестно, но мне в ту минуту было как-то не до «реверансов». Я легонько стукнул его по темени, и тот без чувств распластался у моих ног.

Глава 26

Помазанник Изратикона

Заведя долговязому начальнику руки за спину, бородатый и Кирилл надели на них двое наручников, но Давиду показалось этого недостаточно. Приказав заковать ноги, он собственноручно согнул их в коленях и сцепил между собой оковы на ногах и руках еще одними наручниками. В этот момент долговязый очнулся. Злобно оскалившись и окинув нас прищуренным взглядом, он судорожно задергался, пытаясь высвободиться.

– Утихомирься, тварь! – заорал Давид и нанес несколько ударов ногой в область груди и живота. – Утихомирься! Или я из тебя сейчас все дерьмо выбью!

Тварь утихомирилась, пустила слезу и что-то прошептала.

– А где это наш переводчик запропастился? – Кирилл посмотрел по сторонам. – Было бы неплохо узнать, что он там бормочет.

– Верно. Серебан, бегом сюда!

Держа в одной руке нож, испачканный голубой кровью, а в другой горынизатор, коротышка прибежал через пару секунд.

– Тьфу ты, перепугали! Думал уже, что неладное что-то случилось. – Вытирая рукавом пятнышки крови на щеке и шее, Серебан протянул Давиду горынизатор: – Оружие достойное командующего.

– Ух ты! Где нашел?

– У него в кабинете. – Серебан врезал носком ботинка по колену долговязого. Тот дернулся и застонал. – В ящике стола.

Давид прикоснулся пальцами к горынизатору, но тут же отдернул руку.

– Пусть пока у тебя побудет. Позже примерю.

– Как скажешь, командующий.

– Серебаныч, дружище, мы хотели, чтобы ты перевел скулеж этого поганца. Сделаешь?

– Да запросто! – Теперь у того пострадало второе колено. – Норс-япу-руп!..

Долговязый завизжал, задергался, но, поймав на себе грозный взгляд Давида, сразу же угомонился и, не сдерживая слез, жалобно протянул:

– Ширт-тян-сун-тунтун-сии…

– Умоляет не убивать его. Говорит, что располагает ценной информацией для нас, для мятежников, и безвозмездно готов ею поделиться.

– Даже так? – ухмыльнулся Давид. – Ладно, поверим на слово и пока повременим с линчеванием. Но передай этой твари, что если он попытается нас одурачить, то я лично вырву ему язык, выколю глаза, отрежу ноги, руки, а напоследок вспорю брюхо и налью туда кислоты.

В ответ на громогласную речь коротышки, долговязый нервно задергал головой и заверил, что даже не помышляет об обмане. После чего мы пинками затолкали его в лифт и, спустившись на первый этаж, вытащили на улицу.

– Изратикон! – радостно вскрикнул Серебан и бросился навстречу существу, поднимавшемуся по ступеням на скальную площадку.

По моему телу пробежала дрожь.

«Дьявол поднимается к нам из преисподней!» – первое, что пришло мне в голову, как только я его увидел.

При росте в четыре с лишним метра и весе не менее двух с половиной центнеров, Изратикон находился в отличной физической форме. Широкие плечи, узкая талия, невысокий процент подкожного жира и впечатляющие мышечные объемы. По телосложению – копия Серебана, только многократно увеличенная.

У него была ярко-красная кожа, которая для шестисотлетнего старца тоже неплохо сохранилась. По крайней мере, на его продолговатом лице, не особо отличающемся от человеческого, обилия морщин не наблюдалось. Сбрей он желтую пышную бороду, достающую до груди, выглядел бы не старше Давида.

Из головы, покрытой короткими густыми волосами того же цвета, что и борода, торчали три черных рога: два ближе ко лбу, третий к макушке. Загибаясь слегка назад, они были около двадцати сантиметров в длину и десяти в обхвате у снования.

– Матерь Божья! – как-то само по себе вырвалось у меня.

Назар и бородатый промямлили что-то невнятное, а Кирилл положил мне руку на плечо и изрек пару матерных словечек на английском.

– Ё-моё… – прошептал Давид, отступая на шаг. – Это что, и есть тот самый старец?

Взойдя на площадку, Изратикон наклонился к коротышке и погладил его по голове.

Ко мне вдруг пришло осознание, что вокруг стоит гробовая тишина, и я невольно перевел взгляд на пустырь. Трудяг на нем прибавилось в разы, но ни один из них больше не гнул спину на благо лантисофурийской империи. Все они поверили в пришествие мессии и в возможность