Book: Большая игра



Большая игра

Александр Валерьевич Горский

Большая игра

Глава 1

Я ухожу

Южная резиденция, три недели до Нового года

Президент смотрел на заходящее в море солнце. Всего четверть часа назад оно слегка касалось горизонта и его лучи, словно зубцы гигантской янтарной расчески, зарывались в упрямые кудри волн. И вот теперь солнце тонуло в море, тонуло без всякой надежды на спасение, и последние отблески света, как крики о помощи, озаряли вечернее небо. «Еще немного, и все будет кончено, — подумал президент, — все когда-то заканчивается. Пора и ему заканчивать. Если уж даже солнцу нужен отдых…» Глоток коньяка, нагретого теплом руки, приятно обжег нёбо. Президент никогда не злоупотреблял алкоголем, считая эту привычку уделом слабаков и неудачников. Но за последние пару лет он стал настоящим ценителем благородного напитка. Коньяк он предпочитал армянский, вкус у него более мягкий, по сравнению с хваленым «Мартелем» или «Камю», да и Францию он недолюбливал. Человек сильной воли, предпочитающий полностью контролировать как себя самого, так и окружающих, президент редко делал более двух-трех глотков, наслаждаясь теплом, разливающимся по телу, и необыкновенным чувством легкости, которое охватывало его в эти минуты. Легкости не только и не столько физической, — куда-то исчезал груз многочисленных проблем, которым постоянно пыталось нагрузить его ближайшее окружение, груз ответственности за страну, за те решения, которые принял он сам, и, самое главное, за те, что были приняты от его имени людьми из его ближайшего окружения, его доверенными лицами.

«Доверенными», — усмехнулся президент. Как можно доверять тем, кого знаешь столько лет? Ты знаешь их, а они знают тебя. Знают слишком хорошо и слишком много. Проблема… решение этой проблемы было придумано много лет назад, и фраза «нет человека — нет проблемы» вызывала у президента искреннее восхищение. Коротко, ясно и, главное, результативно. Но жестоко. Слишком жестоко. Обладая почти абсолютной властью в огромной стране, президент никогда не был жесток. Ему иногда — чаще, чем хотелось бы, — приходилось делать жесткие, даже жестокие вещи, но он никогда не получал от этого удовольствия. Каждый раз, принимая осознанно жесткое решение, он чувствовал, как маленькая ледяная игла вонзается ему в сердце, со временем этих игл становилось все больше и больше, они вытесняли живую плоть, пре вращая сердце в ледяной комок. Первые иглы доставляли мучительную боль, эта боль была разной в зависимости от причины ее возникновения. Порой это была боль стыда за свое бессилие, когда даже его железная воля не могла победить природные и техногенные катастрофы, с пугающей периодичностью обрушивающиеся на огромную страну, боль сомнения в верности принятых решений, а иногда и боль разочарования, когда ближайшие соратники оказывались слишком слабыми или слишком жадными, а порой и то и другое одновременно. Но самой сильной и непрекращающейся была боль одиночества, после того как умерла жена, с которой они прожили душа в душу больше тридцати лет. Всегда тихая, незаметная, терпеливая, но такая любящая и преданная. Готовая бесконечно ждать и соглашаться — неожиданно устала. Устала бороться с болезнью, противостоять которой не смогли лучшие врачи. Не просто частица его жизни, а частица его самого ушла вместе с ней, и эта пустота заполнилась очередным кусочком льда в его сердце. Сыновья президента уже выросли, они жили своей самостоятельной жизнью и виделись с отцом совсем редко. Тот, кто всегда на глазах телекамер был окружен многочисленными помощниками, охранниками и восторженными почитателями, на самом деле был очень одинок.

Предшественникам было проще, промелькнула обида. Один, сволочь, всю страну чуть не пропил, а семья всегда была рядом, всегда тылы прикрывала. Может, конечно, потому, что делал все от души, а не по расчету. Пил от души, оркестром дирижировал, с моста падал, министров за столом пересаживал. Ну да ладно, чего героев прошлого вспоминать? Легкая улыбка чуть тронула уголки губ. Он и сам за эти годы неплохо потрудился. Да и лет этих прошло немало, кто бы мог подумать, что так все сложится. Но когда-то надо уметь остановиться. В этом и проявляется настоящий лидер. В конце концов, что может быть лучше глотка коньяка на закате, а ведь для этого не обязательно быть президентом, хотя, конечно, стоит позаботиться о пожизненном членстве в сенате.

С сожалением президент отставил недопитый бокал на мраморный столик. Вечерняя тьма неумолимо накрывала Черное море — черное, несмотря на утонувшее в нем минуту назад солнце. Президент встал. Настало время ему последовать примеру первого президента и сделать свой выбор, выбор преемника. И здесь было очень важно не ошибиться с расчетом.

В просторном остекленном павильоне президента ожидали четверо. Ожидание было напряженным, все четверо в той или иной степени недолюбливали друг друга, и единственным, что их объединяло, была верность ему. Была ли это верность искренняя, или это был банальный выбор человека, упорно строящего свое благополучие, можно было только гадать. Вероятно, за долгие годы вассальной службы одно смешалось с другим и было уже неразделимо, ибо одно слишком зависело от другого. Глава крупнейшей в стране нефтяной компании Иван Рудин, министр обороны Алексей Тукай, глава президентской администрации Сергей Петров и председатель Конституционного суда, бывший премьер, бывший хранитель престола Николай Оленин.

— Сергеич, а что на повестке дня? — первым перестал изображать безразличие самый молодой из присутствующих, Оленин.

Петров растянул тонкие губы в неком подобии улыбки:

— Вопросов много, обсудить всегда есть что.

— Вот не строй ты из себя серого кардинала! — буркнул Рудин. — Я, когда тебя вижу, сразу Суслова вспоминаю.

Высокий, худой, с вечно недовольным лицом и проницательными темными глазами, Петров и впрямь чем-то неуловимо напоминал знаменитого советского идеолога.

— А ты его сам-то видел, Суслова-то? — ехидно поинтересовался Петров.

— Видел, не видел… не важно, но когда на тебя смотрю, его представляю. Ты прямо скажи: тебе шеф говорил, о чем разговор пойдет?

Петров пожал плечами:

— Скоро узнаем. Я слышал, есть предложение Конституционный суд с Верховным разделить…

— Это чье же такое предложение? — вскинулся Оленин. — У нас тут один любитель все разделить и поглотить потом. — Он бросил быстрый взгляд на Рудина. Газпром даже чуть не разделил, но суд ему точно не нужен. — Ты, Борисыч, похоже, сам воду мутишь. — Маленькие глазки Оленина смотрели зло и недоверчиво.

А ведь он боится, удовлетворенно подумал Петров, боится… Бойся, Коля, бойся, может, и до тебя руки дойдут. Но явно не сегодня. Пет ров недолюбливал Оленина. Невысокий, полненький Оленин, с простодушным лицом и честными детскими глазами пионера, в свое время обошел Петрова в борьбе за кресло вице-премьера. И хотя уже минуло немало лет с того времени и каждый из них продвинулся еще дальше в своем карьерном росте, Петров не мог простить Оленину свое поражение. До сих пор он иногда задавал сам себе вопрос — почему президент сделал именно такой выбор, но не мог найти на него ответ.

— Шеф идет, — промолвил, вставая, единственный из присутствующих не участвовавший в перепалке Тукай.

— Добрый вечер, друзья мои! — приветствовал собравшихся президент. — Ну что, господа министры-капиталисты, рад вас видеть, — президент улыбнулся, мгновенно окинув всех внимательным взглядом, — а то я тут за три дня уже заскучать успел. Петров, правда, не дает расслабиться, бумаги на подпись все время подкладывает. Я поражаюсь, когда их только сочинять успевают… Камин затопили? Ну и славненько! Коленька, капни мне коньячку самую малость для храбрости. Хочу с вами один вопросик обсудить щекотливый.

«Ему уже пятьдесят шесть, а он все Коленька, — Рудин презрительно взглянул на засуетившегося председателя суда, — а вопросик, судя по всему, весьма серьезный. Шеф из-за ерунды всех собирать не стал бы. Интересно, что президент задумал, он уже хоть и не молод, но сил и энергии на десяток сорокалетних хватит».

Президент сделал небольшой глоток коньяка, с явным удовольствием оглядел собравшихся и вымолвил:

— Итак, друзья мои, процитирую классика. Я устал. Я ухожу.

Воцарившуюся в зале тишину нарушало только негромкое потрескивание дров в камине. Собравшиеся соратники президента лишь переглядывались, пытаясь скрыть свои эмоции и понять настроение остальных.

— Сергеич, надеюсь, не в монастырь? — наконец разорвал молчание Рудин. — А то помню, Иван Грозный как-то в монастырь ушел и оттуда наблюдал, чего без него в государстве твориться будет.

— Нет, поближе, в Совет Федерации. Думаю, пожизненное сенаторство меня вполне устроит. О, Кириллову забыл позвать! Ну да ладно, она не обидится, пока обсудим все в узком кругу. Как, чего, когда, а главное — кто?

— А главное, зачем? — подался вперед до этого абсолютно невозмутимый Тукай. — Зачем, Сергеич? Куда уйдешь, какие сенаторы? Зачем нам в эти игры играть, чем мы хуже белорусов? Давно пора снимать эти ограничения на число сроков. Мы суверенное государство и сами решаем, кому сколько лет у власти быть. Чего на Европу коситься? Она этого не оценит. Они как завелись когда-то, так до сих пор половину санкций не сняли. Зачем нам эти рокировки?

Президент вскинул руку, призывая к молчанию.

— Нет, Алексей, это не рокировка. Я устал тянуть этот воз. Я вообще порой жалею, что не сделал этого раньше, ну да что теперь. А сейчас хватит. Я устал от всех этих бумаг, этих приемов, перелетов. От косяков ваших устал. Вы начудите чего, а все за моей подписью, все на благо… хотя у вас этого блага на сто поколений хватит. Вот и я поживу. Пока здоровье позволяет. Высплюсь наконец. Всё, закрыта тема, не злите меня. А будет скучно, буду в Совете Федерации выступать, все, кому скучно, все там кучкуются.

Тукай кивнул, он много лет знал президента и понимал его великолепно, если этот человек принял решение, то изменить его спорами невозможно.

— Я понял, Сергеич. Ты уходишь. Это ясно. Что дальше? Кто на новенького?

— Хороший вопрос, — усмехнулся президент, — актуальный. Было над чем подумать. А может, Алексей, ты кого посоветуешь? Или сам метишь?

В светло-серых, почти голубых глазах Тукая вспыхнули и тут же погасли маленькие угольки.

— Сергеич, ты знаешь, я везде за тобой. Как ты скажешь, так и будет. Скажешь — пойду и в президенты, а скажешь другое — пойду и в Совет Федерации досиживать.

— Не худшее место, чтоб досиживать, — вкрадчиво заметил Петров. — Я бы сам не отказался.

— Придет время, не откажешься, — объявил президент. — А пока о сменщике. Страна у нас большая и, увы, бестолковая. Стране нужна рука. Рука сильная, которая не даст пойти вразнос и всей этой пене либеральной повсплывать опять, а раз сильная, — значит, и молодая. Среди нас такого человека нет. Коля, ты только молчи! Я тут поразмыслил на досуге, перебрал варианты. Вариантов немного. Уж больно все зачистили за последние годы, перестарались малость. Лидеров не видно, одни лизуны. В общем, так. — Президент встал и обвел взглядом присутствующих. Те торопливо поднялись со своих кресел. — На должность будем выдвигать Жамбаева. — Президент с усмешкой поднес палец к губам. — Тихо! Сейчас ничего не говорим. С мыслью надо вам всем переспать, а завтра обсудим детали. В десять жду в кабинете.

Президент быстро вышел из павильона, и стеклянные двери бесшумно закрылись за ним. Тукай молча опустился в кресло и закрыл лицо руками. Петров и Оленин продолжали стоять, глядя вслед удаляющейся фигуре сквозь панорамное остекление павильона.

— Мать вашу, ну как так?! — выдохнул Рудин и, опустошив до дна свой бокал с виски, вновь потянулся к бутылке.

Имя Жамбаева было всем присутствующим хорошо знакомо. Слишком хорошо. Так же, как был известен его жесткий характер и неприятие любых авторитетов, кроме действующего президента. Быть может, именно поэтому решение собравшего их человека настолько ошеломило всех в зале, что они, посидев еще некоторое время молча, так же молча разошлись по приготовленным для них гостевым апартаментам.

Кремль, два месяца спустя. Сорок семь недель до Нового года

— Ну, что скажешь? — Подгорный поставил на стол поднос с бутербродами и соком, добытыми после десятиминутного стояния в очереди делегатов партийного съезда.

— А что сказать? Буфетов могло бы быть и побольше, а в целом неплохо, кормят нормально. — Делегат от одного из восточных регионов Алферов, здоровяк с красным лицом, уже опустошил свою тарелку и прикидывал, стоит ли становиться в длинную очередь по новой.

— Да я не про жрачку, — Подгорный укоризненно вздохнул, — я про Жамбаева. Это ж дичь дикая. Ты представляешь, что он со страной сделает.

— Не, не представляю, — беззаботно ответил Алферов, — потому как ничего он не сделает. Не дадут. Не поддержит никто. Ты ж видел, когда Оленин его кандидатуру зачитывал, они там в президиуме все в столы уткнулись от стыда, а шум в зале какой стоял. Я даже матюки слышал. И это у нас. Мы номенклатура. — Он поднял вверх указательный палец, подчеркивая важность слова. — Мы, можно сказать, люди подневольные. А что там будет? — Алферов махнул рукой куда-то в сторону. — За кремлевским забором? Папа решил уйти, это его выбор, но так чудить напоследок даже ему не дано.

Подгорный нервно оглянулся.

— Ага. Не дано. А кто ему об этом скажет, ты, что ли? Раз на съезд вынесли — значит, в узком кругу уже все порешали и старцы со всем согласились. Да ладно, старцы, они со всем всегда согласны, им лишь бы старость спокойно встретить, остальное по барабану. Но голосовать-то нам… ладно, — он с сожалением посмотрел в сторону буфета, который штурмовали делегаты, — пошли в зал, в перерыве собрания по округам будут, ну а потом и нашего кандидата послушаем. Ты видел? Он даже галстук надел сегодня по такому случаю.

Жамбаев чувствовал неприязнь зала, чувство это было не новым и взаимным. Уже не один год он принимал участие во всех мероприятиях федерального масштаба, но отношение к нему за это время не изменилось. В глазах окружающих он видел в основном страх, иногда ненависть, но, как правило, все эти эмоции были прикрыты прозрачной вуалью искусственной радости или деланого безразличия.

— Уважаемые делегаты, уважаемый Николай Юрьевич! — Характерный акцент, усиленный динамиками, разнесся по залу.

Жамбаев произносил свою речь размеренно, делая паузы почти после каждого предложения, словно желая, чтобы его хорошо поняли и запомнили все сказанное. Подгорный отметил, что речь была написана великолепно. В ней отдавалось должное уходящему президенту и ставились задачи, решение которых было необходимо для страны, для великой Родины и великого многонационального народа. И в авангарде этого великого народа должна стоять великая партия — наша партия, лучшие умы и сердца которой собрались в этом зале. Именно эти люди будут определять судьбу Родины в предстоящие годы, и новый президент будет проводником их мудрых решений.

А ведь он, по сути, обещает переход к парламентской республике, уловил мысль Подгорный.

— Ни одно значащее решение не сможет быть принято без воли всенародно избранного парламента, — развивал мысль Жамбаев, — а это значит, без воли партии, имеющей конституционное большинство в парламенте, без, — он повысил голос, — нашей с вами партии.

Зал впервые за день взорвался аплодисментами.

— А что, все складно говорит, — громко прошептал на ухо Алферов, — но все равно не выберут.

— А если да? — так же шепотом поинтересовался Подгорный, вытирая забрызганное слюной ухо.

— Этого не может быть. Потому что не может быть никогда! Ну, хочешь, замажем! Давай на ужин поспорим.

Сидевший перед ними секретарь средневосточного политсовета неодобрительно оглянулся. Подгорный, дождавшись, когда чиновник отвернется, протянул руку соседу:

— Спорим. На ужин. Ресторан я сам выберу.

Дебаты получились скомканными. В открытую выступить против никто не решился, но выступления сопровождались таким количеством оговорок и предложений по ограничению президентской власти, что было ясно — кандидатура Жамбаева не устраивает делегатов. Оленин объявил получасовой перерыв. В буфеты вновь выстроились очереди. Неизвестно откуда прошел слух, что после перерыва выступит президент, чего не было запланировано, но вскоре, действительно, по увеличившемуся числу сотрудников федеральной службы охраны стало ясно — он приедет. Из-за усилившихся мер безопасности в зал заходили долго. Президент взошел на трибуну, когда стрелки часов уже приближались к девяти вечера. Аплодисменты были долгими и искренними. Это, может, где-то на Диком Западе досиживающий свой срок лидер превращается в хромую утку. У нас не так. У нас неизвестно, чего этот самый лидер выкинет, захочет — уйдет, захочет — вернется, а захочет — посадит на престол какого-нибудь мальчика юриста и будет посмеиваться над всеми. Так и сейчас было до конца непонятно, действительно ли он решил уйти с политического олимпа и передать преемнику реальную власть, а не ее видимость.



После речи президента сомнения развеялись. Он уходит. Членство в Совете Федерации оставляло надежду на то, что при желании он сможет вернуться, но вероятность этого терялась в неопределенности будущего. А в настоящем над страной всходило новое солнце либо, в зависимости от восприятия, страну накрывала мрачная тень нового вождя. Жамбаева.

Президент поправил галстук на шее и обвел взглядом притихший зал.

— Коллеги, друзья, единомышленники! Сегодня мы примем, — он сделал паузу, — уверен, что примем историческое решение. Мы выдвигаем кандидата в президенты страны от нашей партии, человека, который будет нести ответственность за настоящее и будущее нашей великой державы, человека, который сможет претворить в жизнь наши с вами идеи и устремления, сможет превратить ваши законодательные инициативы в реальные дела. Я уверен, что новый президент и наша партия будут действовать как слаженный, неразрывный механизм, сосредотачивающий не только всю полноту власти в государстве, но и ответственность как за принятие решений, так и за их выполнение. И чтобы упрочить единство этого механизма, поступило следующее предложение: провести голосование по кандидатуре Жамбаева Батора Отхоновича в открытом порядке…


Алферов недовольно огрызнулся в телефонную трубку.

— Да! И я голосовал. Если решение при нято единогласно, то, значит, и я голосовал. А что ты хочешь, чтобы я гордо встал и послал всех в жопу? Да? Вместе с ипотекой? Любовь моя, давай дома поговорим, это не телефонный разговор, ты же понимаешь, а теперь особенно. Целую… Наливай. — Он повернулся к Подгорному, бесцельно перебиравшему кнопки на пульте телевизора.

— Да, давай помянем.

— Кого? — недоуменно поднял брови Алферов.

— Нас помянем, как мы, пятьсот мудаков, вместе собрались и Родину профукали. — Подгорный опрокинул в рот рюмку и шумно выдохнул: — Налей еще.

— Ты бы так сильно не заводился, Максим, — неодобрительно заметил Алферов. — Решение принято. Спор ты, кстати, выиграл. А с решением этим нам теперь жить, мало того, — толстый палец уткнулся Подгорному в грудь, — нам, и тебе в том числе, это решение надо довести до широких масс, так сказать, до их сознания или чего у них есть. Выборы должны пройти правильно. Сам знаешь, на процентовку смотреть будут. У кого в регионе проценты слабые, там политсоветы быстро обновляют. А ты из политсовета вылететь хочешь? Пра-а-а-вильно, не хочешь! А лицензии на свой телеканал лишиться хочешь? Тоже нет? Так что, друг мой Максимушка, давай поминки свои заканчивай и выпьем мы с тобой нормально, чокаясь, за нас с тобой, чтобы нам и при новой власти и работы, и почета хватало.

Рюмки звякнули. Выпив, Алферов довольно улыбнулся:

— Водка, Максимушка, она все смывает: и радость, и печаль. Универсально решает все проблемы.

Подгорный угрюмо кивнул:

— Да, как автомат Калашникова.

— Нет, брат, автомат — это не то, — скривился Алферов. — Водка дешевле и не так радикально лечит. — Он захихикал так, что затрясся второй подбородок. — Выпьем, Максимушка, выпьем! А завтра — будет день, будет похмелье.

Наутро похмелье действительно пришло вместе с необходимостью спешить в аэропорт. Всю дорогу до Шереметьево, сидя в такси, Подгорный боролся с накатывавшими приступами тошноты. Наконец, когда до аэропорта осталось совсем немного, он не выдержал.

— Останови, останови машину, — глухо сказал шоферу, сдерживаясь из последних сил.

— Здесь запрещена остановка, — ответил таксист и нажал на тормоз, лишь увидев, как побледневший пассажир на ходу пытается открыть дверь.

Пока Подгорного рвало за отбойник, водитель, невысокий темноволосый крепыш, курил, поглядывая на содрогающуюся спину пассажира, и в который раз философски размышлял о великом пьянстве великого народа, непобедимом и целеустремленном. «До последнего патрона пить будут, — почему-то подумал он, — до последнего».

Под утро столицу накрыл снег, он шел не переставая до самого позднего январского рассвета и сейчас еще не успел почернеть и впитать в себя городскую грязь даже вдоль оживленной трассы. Максим перелез через отбойник. Испачкав пальто, сделал пару шагов в сторону от магистрали и, наклонившись, набрал полную пригоршню снега. Обтер лицо, стало легче. Максим наклонился еще раз, зачерпнул немного снега в ладонь и положил его в рот, затем через пару секунд проглотил холодную воду. Хорошо-то как!

— Ну мы едем, командир? Под знаком ведь встали. — Таксист недовольно развел руками.

Подгорный ничего не ответил и пошел к машине, чувствуя, что набрал полные ботинки снега и что простуды не миновать. Сев в машину, он буркнул, не глядя на таксиста:

— Ну выпил лишка, у тебя не бывает?

— Нет, не бывает, я не пью, — так же не глядя на него, ответил таксист и провел рукой по болтавшимся на зеркале заднего вида четкам. — У нас не принято.

— Не принято у них… — Подгорный заметил характерный акцент таксиста. «У нас, кажется, скоро тоже это не будет принято», — промелькнула мысль. Но вслух говорить этого он не стал.

В аэропорт еле живой Подгорный добрался незадолго до окончания регистрации. В зале вылета бизнес-класса было на удивление многолюдно. Новогодние праздники уже отгремели, время семейных перелетов миновало, и это немного радовало. Хотя бы не будет бесконечных детских криков. Макс едва успел выпить бокал холодного пива и почувствовать небольшое облегчение, как объявили посадку. В самолете, укрывшись полученным от стюардессы пледом, Подгорный проспал все два часа полета.

В родном городе его встречали мороз, пронизывающий насквозь холодный ветер и улыбающаяся Настя. Подгоняемые ледяными порывами, они добежали до ее «мини-купера», припаркованного в дальнем углу стоянки. Настя завела машину, включила обогрев на полную мощность и с улыбкой повернулась к Максу. На морозе щеки ее покраснели. В белом пуховике и вязаной красной шапочке, светловолосая, с огромными голубыми глазами, она напоминала сейчас Снегурочку. Макс потянулся к Насте и крепко поцеловал. Почувствовал, как раскрылись ее губы в ответ, и впился в них еще сильнее, сильным страстным поцелуем, которым и встречают друг друга влюбленные после нескольких дней вынужденной разлуки. Одной рукой он обхватил Настю за шею, другая же пыталась расстегнуть молнию на ее куртке.

— Макс, ну не здесь же! — Девушка с трудом освободилась из его объятий. — Здесь люди ходят и тесно в машине, все равно не получится. Потерпи до дома.

Подгорный всем своим видом выражал страдание. Настя озорно улыбнулась ему, изобразила губами воздушный поцелуй и, опустив козырек на ветровом стекле, стала быстро стирать остатки наполовину съеденной Максом алой губной помады. До города они добрались быстро, всю дорогу болтая о разных пустяках, перескакивая с одной темы на другую. Подгорный только начал рассказывать подробности своей столичной командировки, когда их оранжевый автомобильчик замер у подъезда типовой девятиэтажки, построенной еще в начале восьмидесятых. Ветер не стихал, и они все так же бегом бросились в подъезд. Макс начал раздевать Настю еще в лифте. Войдя в квартиру и скинув обувь, он повлек ее в спальню. По случаю необыкновенно холодной погоды девушка как следует утеплилась и чем-то напоминала шерстяную капусту, и теперь Макс с азартом стягивал с нее один предмет гардероба за другим. С таким же нетерпеливым азартом помогала ему раздеться и Настя. Добравшись наконец до белья, Макс рывком повернул девушку спиной к себе и изо всех сил прижался к ней всем телом. Она чувствовала его возбуждение, чувствовала его руки, скользящие по ее телу и ласкающие грудь, живот, бедра… В ее ягодицы все сильнее упиралась вздыбленная мужская плоть, настойчиво требующая плоти женской. Настя завела руку за спину и взяла в ладонь эту страстную, горячую плоть. Уже и так достаточно возбужденная, она больше была не в силах терпеть и, потянувшись вперед, увлекла за собой Макса на незаправленную кровать.

Насытившись друг другом, они оба почувствовали явную потребность просто поесть. Накинув легкий халат, Настя убежала сначала в ванную, а потом на кухню, откуда вскоре донеслись манящие запахи свежесваренного кофе и немного подгоревшей яичницы. Выйдя из душа, Макс вспомнил, что уже несколько раз обещал купить новую сковороду, вновь сам себе пообещал это сделать непременно в этом году, вздохнул и, как был в одном полотенце на бедрах, отправился на кухню, навстречу манящим запахам.

Перекусивший яичницей и напившийся кофе организм недвусмысленно намекал на то, что можно вновь вернуться в спальню и еще раз заняться сексом, может быть уже не таким страстным, но зато более неторопливым и обстоятельным. Уверенная рука скользнула под халат, начала ласкать грудь, мгновенно откликнувшуюся на прикосновения. Макс почувствовал, как от касаний его пальцев твердеют соски, как Настя вздрогнула и подалась всем телом к нему.

В это мгновение заголосил телефон. Судя по мелодии, звонок был важный. Макс тихо чертыхнулся. Отвечать не хотелось, Подгорный посмотрел на экран, увидел имя звонящего ему человека и, чертыхнувшись еще раз, поднес телефон к уху. Несколько раз угукнув в трубку, Подгорный быстро завершил разговор коротким обещанием «скоро буду» и расстроенно посмотрел на Настю. Та, уже поняв, что Максу нужно уехать, тоже расстроилась и теперь, плотно запахнув халат и поджав красивые губки, всем видом демонстрировала свое недовольство.

— Ну не дуйся, малыш, — Макс наклонился и поцеловал Настю в щеку, — делать нечего, мне ведь надо отчитаться о своей поездке, в администрации ждут.

Настя разочарованно вздохнула и, схватив со стола свой мобильник, вызывала ему такси.

Макс не покривил душой, ему действительно звонили из областной администрации и там его действительно ждали. Вот только его еще очень ждали дома. Ждала Марина, его жена, и дети, уже, наверное, вернувшиеся из школы. Но этого он Насте говорить не стал. Настя это и так знала.

Глава 2

Непонимание

Семья Подгорных имела огромное влияние в своем регионе. Разные блогеры и прочие многочисленные завистники писали и говорили не иначе как о клане Подгорных. Вождем этого клана, пользовавшимся беспрекословным авторитетом не только в семье, но и во всей области, был отец Максима — экс-губернатор Среднегорской области, а ныне ее представитель в Совете Федерации Сергей Николаевич Подгорный. Отсидев почти два срока в кресле губернатора, в конце концов, обладая тонким политическим чутьем, он уловил взятый президентом курс на замену старых кадров в губернаторском эшелоне. Не дожидаясь, когда и его попросят на выход, да еще, упаси бог, сделают это с помощью Следственного комитета или ФСБ, он сам сначала лег на длительное обследование в Центральную кремлевскую больницу, а после, вооружившись заключениями врачей, отправился прямиком в администрацию президента. Посетовав на многочисленные болячки, которые всегда найдутся у шестидесятилетнего мужчины, и высказав сожаление о том, что в молодости мало занимался спортом, Сергей Николаевич выразил желание освободить дорогу для молодых и ярких политиков, имеющихся на примете у федерального руководства, при этом изъявил готовность быть наставником и помощником нового регионального лидера, заняв скромную должность сенатора от своей области. Собеседник Подгорного — замглавы администрации, подтянутый лысый мужчина в очках, умное лицо которого несколько портил слишком маленький подбородок, — внимательно выслушал Сергея Николаевича и иронично улыбнулся.

— Вы, надеюсь, понимаете, что это, по сути, заявление на пенсию? Причем с этой работы вы уйдете точно, а вот насчет пенсии пока не ясно… В сенате и так тесно, он не резиновый. От вашей области там Мамаев, он, конечно, засиделся, но все не так просто, — человек в очках выдержал весомую паузу, — в любом случае решение будет принято не сейчас и не в этом кабинете.

Подгорный понимающе кивнул.

— О вашем заявлении президенту будет доложено в ближайшее время. Возможно, он вас захочет принять, так что будьте на связи. — Собеседник встал, давая понять, что разговор окончен, протянул руку Подгорному. — Но думаю, перспектива есть. — И еще раз улыбнулся.

И действительно, месяц спустя было объявлено о досрочной отставке Сергея Подгорного с должности губернатора Среднегорской области. Был назначен исполняющий обязанности, выходец из региона. Это был человек энергичный, на целых двадцать лет моложе Сергея Николаевича и имел опыт работы вицемэром в столичном правительстве. Сергей Николаевич стал советником исполняющего обязанности губернатора, а спустя полгода, после успешного прохождения выборов в области, освободилось и кресло сенатора. Мамаев был, конечно, очень недоволен, но ему было уже за семьдесят, и в администрации президента с ним не особо церемонились.

Перекочевав в Совет Федерации, Подгорный, несомненно, потерял значительную часть своих полномочий, но и снял с себя тяжелый груз ответственности, сохранив при этом авторитет и влияние в своем родном регионе. С новым губернатором он сумел выстроить неплохие отношения. Будучи человеком, любящим деньги искренне и энергично, но не потерявшим здравый смысл, он уступил преемнику контроль над крупнейшими застройщиками жилой недвижимости региона, справедливо посчитав, что и своего собственного бизнеса, много лет назад зарегистрированного на сына, ему и семье будет вполне достаточно для безбедного существования. Отстроенные в годы его губернаторства два крупных торговых центра приносили стабильный доход, а завод «Стальконструкция» был основным поставщиком всех строек не только Среднегорской области, но и соседних регионов.

В бизнес-коллекцию Подгорного входила и региональная телерадиокомпания. Она не приносила большого дохода, но добавляла весомости на местной политической арене и тешила самолюбие Сергея Николаевича. Он любил изредка приезжать в офис компании, понаблюдать за работой в студии, пообщаться с журналистами. Это отвлекало его от повседневной суеты и даже позволяло почувствовать себя моложе. Однако подобные визиты были не слишком частыми, не чаще трех-четырех раз в год. Сергей Николаевич не хотел смущать ни сотрудников, ни директора компании. Ведь директором был не кто-либо, а его единственный сын Максим. Еще десять лет назад Максим стал и полноправным владельцем «Среднегорской информационной компании». Компания была перерегистрирована на его имя, и отец предоставил ему полную свободу действий, обозначив всего два принципиальных условия.

— Первое — компания должна быть прибыльной. Запомни, Максим. Это бизнес. А уже потом это новости, музыка и прочая дребедень. Бизнес обязан приносить прибыль. Не сможешь сам, поставь наемного директора, прибыль останется тебе. Но прибыль должна быть, вливаний из других проектов не будет.

Второе правило, которое было четко обозначено: работа компании не должна создавать проблем для остальных направлений работы и для семьи в целом.

— Показывайте что хотите, но, сынок, помни, у нас в стране и сын за отца и отец за сына отвечали и отвечают всегда. Отношения испортить легко, укусить можно кого угодно. Только и в ответ могут взять палку и прибить тебя, как собаку бешеную. Надеюсь, ты меня понимаешь? На местном уровне, в принципе, почти все можно разрулить, но и тут не надо в крайности кидаться. Мы здесь большой кусок закваски, но не самый уже огромный, пожрать могут и нас.

Максим улыбнулся. Отец, с детства обожавший Джека Лондона, частенько любил приводить примеры из его книг.

— А центр вообще не трогай. Большая политика не для местной прессы. Если уж совсем попа чешется, ну покритикуйте чего, но только не главного! Если хоть одно слово о нем напишете, я вас сам закрою раньше всякого госкомнадзора.

— Да понял я. — Максим нетерпеливо ерзал в кресле.

Подгорный-старший вздохнул:

— Надеюсь, что понял. Время покажет. Не подведи меня, сынок!

Максим и не подводил. Переименованная им на английский манер в «Middle-медиа» компания приносила неплохой доход и уже не первый год имела отличный для региональной компании рейтинг. Запущенный чуть позже сайт «Миддл-лайф» балансировал на самой грани дозволенной оппозиционности, чем привлекал молодежь и сетевую рекламу, а телевидение и радио работали в более сдержанном формате с претензией на отстраненную объективность. Эдакий взгляд со стороны. Стороной этой, правда, был Максим Подгорный. Он ежедневно вычитывал шедшие в эфир сводки новостей и просматривал сценарии и заготовки вопросов к авторским программам на телевидении с приглашенными гостями. Благодаря Подгорному бренд «Миддл» стал известен даже за пределами области. Еще Максим раз в месяц вел программу «Мина у камина», где в непринужденной обстановке гостиной одного из закрытых загородных клубов города общался с приглашенными гостями — людьми хорошо известными в городе и области. Общение, как правило, было достаточно неформальным, формат был почерпнут из старой программы четвертого канала «Герой дня без галстука».



На канале программу давно закрыли, в стране был только один герой, все остальные были просто исполнителями, и формат передачи не мог отвечать запросам центра. В регионе со съемками передачи тоже все было не так просто, как хотелось бы Максиму. Изначально он предполагал выходить в эфир еженедельно, и так оно и было некоторое время. К сожалению, выяснилось, что, во-первых, в области не так много персонажей, интересных зрителям, и вскоре придется повторяться, а во-вторых, оказалось, что не так много героев, готовых перед камерой отвечать на вопросы. Среди которых рано или поздно оказывался и «пельмень с сюрпризом», как говорил Максим, или та самая мина.

Журналисты телеканала вместе с Подгорным заранее готовили соответствующий материал к центральному вопросу программы. И порой этот материал заставлял гостя передачи краснеть, потеть и заикаться. Передачу пришлось сделать ежемесячной. Однажды не удалось договориться ни с одним потенциальным кандидатом, и тогда Максим поступил жестко. Он подготовил и выпустил в эфир сюжет о министре дорожного строительства региона, снабдив его такими материалами и такими комментариями, что дело кончилось громким скандалом и отставкой министра. После этого выпуска приглашенные гости уже предпочитали не отказываться от участия в программе, хотя не раз обращались к Подгорному-старшему с просьбой смягчить подачу материала. Тот в ответ лишь разводил руками, мол, все по-честному, в работу журналистов никто не вмешивается.

Сергей Николаевич обожал сына, ценил его энергию и деловую хватку. Он был одним из тех счастливых отцов, которым повезло увидеть в сыне молодую, улучшенную копию самого себя. Максим был так же высок и широкоплеч, как отец, однако, в отличие от Подгорного-старшего, уже облысевшего полностью к сорока годам, Макс в свои тридцать восемь сохранил густую шевелюру. Несмотря на то что Подгорный-младший любил в пятницу вечером уйти в хороший загул, на протяжении всей рабочей недели он не злоупотреблял алкоголем и не забывал посещать фитнес-клуб, где, с удовольствием потягав железо, с еще большим удовольствием перемещался в зону единоборств. Еще будучи подростком, а затем студентом, Макс увлекался боксом и, победив на областном первенстве, даже получил заветный первый разряд. В голове уже были честолюбивые планы на чемпионат в столице, однако на следующее утро после своей победы, которая далась ему нелегко, Максим проснулся и понял, что мир вокруг него изменился. Все предметы были расплывчатыми, он ни на чем не мог сфокусироваться, перед глазами мелькали светящиеся точки. С трудом дойдя до ванной комнаты, Подгорный-младший уставился в зеркало. Чтобы лучше увидеть себя, он наклонился вперед и уткнулся носом в стекло. Максим смотрел в мутное стекло, в свои широко раскрытые, испуганные глаза и постепенно понимал, что изменился не мир вокруг него, изменился он сам. У него были явные проблемы со зрением. Визит к окулисту и диагноз отслоение сетчатки поставили крест на дальнейших профессиональных занятиях боксом. После проведенной операции Макс больше года вообще не посещал спортзал, но потом понемногу вновь вернулся к тренировкам. Однако в боях он больше не участвовал. Пропустить хотя бы один удар в голову для него теперь было слишком опасно, окончательно ослепнуть Макс не хотел.

Сергей Николаевич был уверен, что со временем управление всей семейной бизнес-империей перейдет к сыну, а пока Максим был лишь формальным владельцем акций всех семейных предприятий, получая в свое личное распоряжение четверть от чистой прибыли. Ежемесячно это приносило Максиму немалую сумму, но и одного только основного дохода, получаемого от медиакомпании, хватало на то, чтобы сделать семью Подгорных любимыми клиентами дилера «Мерседес» во всем Среднегорском регионе. Последние два года жена Макса Марина перемещалась в городском пространстве на ярко-красном купе Е-класса и с нетерпением ожидала появления в салоне обновленной модели, которая уже была презентована на автосалоне во Франкфурте. Максим же был обладателем «гелендвагена» индивидуальной сборки. Машина была бронирована, оснащена системой спутниковой связи и тревожной кнопкой вызова группы быстрого реагирования, которые могли найти машину по сигналу GPS. Черный матовый куб, украшенный номерами с тремя тройками, был любимой игрушкой и лучшим другом Подгорного.

Эту почти идеальную, как могло показаться со стороны, картину счастливой семейной жизни омрачало лишь одно обстоятельство. Макс слишком нравился женщинам, а женщины слишком нравились ему. В общем, Максим Подгорный был кобель.

Жизнь — это синоним неравенства. Неравенство — это то, с чем мы сталкиваемся с самого рождения и до самой смерти. Кто-то появляется на свет в комфортных условиях, в окружении нескольких суетящихся людей в халатах, под присмотром видеокамеры, которую держат дрожащие руки теряющего сознание отца. Кто-то же вылупляется в обшарпанном помещении районной больницы, и первое, что слышит в своей жизни, это раздраженное высказывание о том, что дежурный врач тоже человек и хочет спать и что с родами можно было и потерпеть до утра, когда придет новая смена. А дальше все только хуже. Человек взрослеет, и он начинает осознавать это неравенство. Не все упирается только в деньги. Это понимает каждый мальчишка, которого первый раз отлупил за школой местный качок, и каждая девчонка, когда на медленный танец на выпускном пригласят не ее, а более симпатичную подружку. Ведь у нее такой милый носик! Да, жизнь не равна, причем неравенство бывает как индивидуальное, так и коллективное, или, можно даже сказать, групповое. Счастливчики, имеющие в своем институте военную кафедру, не идут в армию, а если вы, к примеру, работаете в силовых органах или военный, то пойдете на пенсию уверенным строевым шагом гораздо раньше того бедолаги, который всю жизнь проработал на стройке.

Существует и ярко выраженное неравенство между мужчинами и женщинами. За последние сто лет оно, несомненно, сократилось при явном попустительстве мужчин и настойчивости женщин. К примеру, дамы стали носить брюки, хотя мода на юбки до мужчин так пока и не добралась. Женщины стали играть в футбол, заниматься боксом и боями без правил. Однако в этих видах спорта все признают значение полового признака, и прекрасные амазонки избивают на ринге только своих соплеменниц, не пытаясь сразиться с небритыми самцами. Несколько странным кажется, что на фоне всеобщей эмансипации сохраняются раздельные чемпионаты по шахматам. Очевидно, мозг — это все-таки мышца, и, как считают организаторы шахматных турниров, эта мышца развита сильнее у мужчин.

Сохранилось неравенство и в такой важной для каждого половозрелого человека сфере, как секс. Самим сексом заниматься, конечно, могли и могут и те и другие. Велика разница в общественном восприятии этого замечательного явления. К примеру, после прекрасной бурной ночи, полной шампанского и смятых простыней, некая дама приходит в полицию и заявляет, что ее опоили и, воспользовавшись слабостью, совершили с ней развратные действия. Что произойдет с ее незадачливым кавалером? Скорее всего, его потащат в кутузку, где он может с успехом провести несколько месяцев, а то и лет в ожидании справедливого суда. Вообразим себе и совершенно, извините, невообразимую ситуацию, когда наутро с таким же заявлением в полицию приходит молодой человек. И пусть даже в качестве улик он предъявит пустую бутылку шампанского и мятую простыню, результат для него будет, скорее всего, печален. В основном варианте развития событий его просто поднимут на смех и выкинут вон из отделения. Но может быть гораздо хуже, когда для уточнения фактов доставят ночную партнершу несчастного, а та, не будь дурой, заявит, что все было с точностью до наоборот и она сама жертва. И что ждет парня? Правильно — наручники, кутузка, справедливый суд.

Суд, кстати, у нас всегда, несомненно, справедливый, об этом явно говорит один лишь факт того, что число оправдательных приговоров составляет порядка ноль целых две десятых процента от общего числа. Это значит, что в вашем деле, по какой бы причине оно ни возникло, суд будет разбираться тщательно до тех пор, пока не найдут, за что вас все же можно на несколько лет изолировать от остального общества.

Но есть в общественном восприятии секса и такой аспект, где мужчины явно выигрывают, во всяком случае они сами так считают. С молодых лет, покорив, как говорят, очередную вершину, — хотя неясно, какое отношение имеет секс к скалолазанию, скорее это из сферы неглубокого бурения, мужчина вешал некий виртуальный трофей на свою столь же виртуальную доску почета. Чем больше этих трофеев, тем лучше, и в любом случае у каждого уважающего себя самца их должно быть не менее десятка. Мужчины любят собираться в компании, выпить пива или чего покрепче и похвастать друг перед другом этими своими призовыми досками, поделиться воспоминаниями об особо сложных победах. Особым шиком всегда считалось добыть два, а лучше даже три трофея за один день. Такого самца обычно завистливо окружали остальные, похлопывали по плечу и с придыханием восторженно говорили: «Ну ты красавчик!»

С женщинами все обстоит с точностью до наоборот. Трудно представить себе трех подружек, пьющих кофе в «Шоколаднице» и хвастающихся друг перед другом числом кавалеров за неделю. А уж фраза «Я вчера Серегу из юротдела, потом Митю из транспортного, а вечерком с Гришей на складе, жаль Серега не пришел, а то бы втроем замутили» может быть только цитатой из ненаучно-фантастического фильма ужасов или немецкого порно, что, в принципе, одно и то же.

Общество смирилось с подобным противоречивым отношением к одному и тому же проявлению сексуального недержания. Мы можем купить в аптеке таблеточки с милым названием «Ловелас» или презервативы «Дон Жуан», но ведь никто не назовет средство женской контрацепции «Шлюха». Потому что «шлюха» звучит унизительно, а «ловелас» — это красиво. Кому интересно копаться в толковом словаре, ну, или, на худой конец, в Википедии, чтобы узнать, что «ловелас» и «шлюха» — это, в общем-то, синонимы, ведь, как утверждают словари, «ловелас» — это «распутник, волокита», а говоря по-простому — кобель.

Так вот, Макс был заядлый ловелас. К тридцати восьми годам его «доска почета» ломилась от немыслимого количества добытых им призов. Однако то время, когда эти трофеи были предметом его если не гордости, то хотя бы мужского тщеславия, уже давно прошло. Подгорный уже одиннадцать лет как был женат. Марина, его жена, с интервалом в два года родила ему двух сыновей, которые уже ходили в школу. В общем, все было за то, что пора бы остепениться, да и возраст, медленно, но верно приближавшийся к сорока, намекал на то же самое. И Макс был с этим абсолютно согласен, он и сам уже не получал былого удовольствия от новых приключений, которые к тому же могли разрушить его семью. Но как старый охотничий пес, почуявший добычу, делает стойку, так и Макс при любом случайном знакомстве с симпатичной представительницей прекрасного пола на мгновение замирал и, успев за это мгновение оценить все последующие перспективы развития событий, устремлялся на абордаж. За редким исключением, которым и была Настя, все увлечения Макса были крайне недолгими, порой он прерывал знакомство на следующее утро после удачно проведенного вечера. Иногда Подгорный сам не понимал, зачем он все это делает, и как пробудившийся с тяжким похмельем алкоголик зарекается пить, тоже давал себе обещания начать жизнь примерного семьянина. Но как и алкоголик при виде спиртного забывает свои недавние обещания, так и Макс при виде очередной красотки забывал обо всем.

Среднегорская область. Сорок три недели до Нового года

Люди, сидевшие в кабинете губернатора Среднегорской области, чувствовали себя в нем более уверенно, чем хозяин кабинета. Во всяком случае, тему разговора задавали они, и условия собеседнику озвучивали тоже они. Представителями Жамбаева были два крепыша, каждому из которых не было еще и тридцати. С типичной восточной внешностью, широкими скулами, темноволосые. Оба в дорогих черных костюмах и лакированных туфлях, у обоих аккуратно подстриженные небольшие бородки. Они внешне походили на успешных банкиров или юристов, однако манеры речи и поведения выдавали в них людей, проводящих больше времени в тренажерном зале или на борцовском ковре, чем в рабочем кабинете. Губернатор, сам мужчина не робкого десятка и крепкого телосложения, физически ощущал исходящую от его визитеров силу и слабо прикрытую вежливым обращением агрессию. Сидящие напротив него люди не любили слышать слово «нет», а тот, кто их послал, и вовсе уже давно такого слова не слышал.

— Итак, уважаемый, — обратился один из визитеров, представившийся Тагаром, к губернатору. — По рекламе мы все решили. Баннеры вешаете по всей области, ролики запускаете… На, держи флешку. — Он неожиданно повернулся к помощнику Сергиевича и бросил ему в руки маленький блестящий предмет.

Худощавый юноша неловко вскочил с кресла, пытаясь поймать флешку, но не сумел и, покраснев, поднял ее с пола.

— Ты что, криворукий? — прикрикнул на него Тагар. — Иван Юрьевич, кого ты себе набрал? Он же беспомощный.

Помощник губернатора еще больше покраснел и уставился в пол, избегая смотреть на неприятных посетителей.

— Ну ничего, придет время, мы из него мужчину сделаем, — Тагар бросил презрительный взгляд на молодого человека и ухмыльнулся, — а не получится, так, значит, к женщинам его отправим, пусть посуду моет.

— Давайте вернемся к теме разговора, — сухо перебил Сергиевич.

— Давай вернемся, уважаемый. — Тагар медленно перевел взгляд на губернатора, причмокнул губами и медленно, словно подчеркивая важность каждого слова, произнес: — Батор Отхонович ожидает получить в вашей области не менее семидесяти процентов голосов.

— Ожидать-то, конечно, можно, — губернатор старался держаться как можно увереннее, — но опросы таких цифр не показывают. Через половину бы перевалить, все только на авторитете президента держится.

— А где твой авторитет? — подался вперед Азамат, второй из визитеров. — Ты что, ничего не можешь? Зачем ты здесь сидишь тогда?

— Почему вы мне тыкаете? Не в своем ауле, — повысил голос Сергиевич.

— А ты радуйся, что ты не в нашем ауле… пока, — агрессивно отозвался Тагар. Все условности в мгновение были отброшены, и напротив губернатора сидели два хищника. — Мы к тебе от такого человека приехали, что можем и тыкать, и мыкать, и чего нам надо делать. Если ты здесь хоть что-то представляешь, то результат выборов обеспечишь, и тогда, — он сделал паузу, — будем решать, останется здесь губернатор Сергиевич или к нам в аул поедет.

Губернатор и его помощник ошеломленно молчали. Таких неприкрытых угроз никто не ожидал, но не приходилось и сомневаться в реальности этих угроз. На что способны люди Жамбаева, знали все. Удовлетворенный реакцией губернатора, Тагар пригладил свою и без того идеальную бородку и вальяжно откинулся на спинку кресла.

— А теперь, губернатор, когда ты все понял, поговорим о другом вопросе. В августе Батор Отхонович выиграет выборы, а в октябре будет инаугурация. Это понятно?

Сергиевич молча кивнул.

— Так вот, в день инау… ну до чего слово сложное! — пожаловался он. — В день ина-у-гу-рации по всей стране, во всех крупнейших областных городах будут заложены новые мечети. Сейчас уже начали прорабатывать проекты, как только Батор Отхонович утвердит эскизы, их сразу пришлют. Так что тебе надо подумать о месте под строительство.

— Но в городе есть мечеть, причем не одна, — возразил губернатор, — а доля мусульманского населения совсем не велика в нашем регионе.

Тагар насмешливо посмотрел на Сергиевича.

— Губернатор, ты же должен думать о будущем. Не только своем будущем, о будущем детей. Я не о твоих детях сейчас говорю, не бычься. Я говорю обо всех детях. Сколько рождается детей в средней семье? Я тебе отвечу — один и две десятых. Это по стране. А сколько надо для полноценного воспроизводства нации? Минимум два! Два ребенка в средней семье. Вы вырождаетесь. А в нашем крае в средней семье рождается три-четыре ребенка. Да и почти в каждой мусульманской семье в любой стране мира вне зависимости от национальности рождаемость втрое выше, чем у христиан. Это простые факты, губернатор, но на них строится будущее, будущее всей страны. И даже не только этой страны. Ты удивлен, что я все это знаю? Ну так ведь и мы не дикие люди. Не надо нас недооценивать.

Тагар довольно улыбнулся, неожиданно подмигнул Сергиевичу.

— Возвращаясь к мечети. Место должно быть хорошее, центр города, и сразу говорю, площадь застройки планируется большая, участок ищи не меньше чем три гектара, а лучше все пять выделяй.

— Да как вы себе это представляете, — возмутился Сергиевич, но Тагар, встав, заставил его замолчать. Азамат тоже легким стремительным движением вскочил на ноги. На мгновение Сергиевич подумал, что сейчас его ударят прямо в собственном кабинете. Но стоящий перед ним мужчина, внимательно посмотрев на собеседника, лишь произнес:

— На все воля Аллаха. Постараешься и найдешь, Иван Юрьевич. — Тагар усмехнулся. — Ты же губернатор… пока. Вот и рассмотри варианты.

На этом разговор был закончен. Эмиссары Жамбаева молча вышли из кабинета губернатора, а тот еще долгое время сидел в оцепенении, крепко сжимая кулаки и пытаясь прийти в себя от пережитого страха и унижения. Помощник так же тихо сидел в своем кресле, мечтая о том, как бы сделаться невидимым, а еще лучше оказаться где-то далеко и от этого кабинета, и от его неожиданных посетителей.


Разъяренный медведь, выпучив глаза, неотрывно смотрел на огромного кабана. Тот, тоже не мигая, уставился на своего противника. Огромные клыки вепря выглядели устрашающе, однако хозяин тайги был, несомненно, сильнее. Со стороны за этой схваткой, которая вот уже пару лет не могла ни начаться, ни кончиться, наблюдала голова огромного лося. Ее стеклянные глаза безучастно смотрели на противостояние таких некогда грозных и таких беспомощных теперь противников.

Сергей Николаевич Подгорный отправил в рот последний кусок стейка и с явным сожалением оглядел пустую тарелку. Всегда любивший вкусно и плотно поесть, с возрастом он постепенно начал все больше злоупотреблять этим пристрастием. И только ласковое похлопывание любящей жены по его округлившемуся животику сдерживало его от того, чтобы окончательно скатиться в пропасть обжорства. Но сейчас жены рядом не было. По другую сторону стола сидел его сын Максим и также с большим удовольствием расправлялся со своей порцией. Они находились на втором этаже клуба-ресторана «Гризли», открытого Подгорным-старшим несколько лет назад. Как и многие подобные заведения, открываемые в пусть и крупных, но провинциальных городах представителями местной элиты, «Гризли» не приносил большой прибыли, а был одной из дорогих игрушек, тешащих самолюбие владельца. Задачу управляющему клуба Сергей Николаевич сформулировал кратко — чтобы все было на высшем уровне. И управляющий, высокий худощавый брюнет с изящными чертами лица и тонкими нервными губами, с поставленной задачей справлялся на отлично. Кухня заведения была просто великолепна, а персонал он лично школил изо дня в день. Все это одновременно приносило и славу отличного заведения, но и служило источником огромных расходов, пожиравших фактически всю, пусть и немалую, выручку. Подгорный был управляющим доволен. Считая, что внешность его чем-то напоминает испанца, он переименовал его из Михаила в Мигеля, и теперь так к нему обращались и сотрудники заведения, и посетители ресторана, успевшие познакомиться с расторопным «испанцем». Однажды, находясь в изрядном подпитии, Сергей Николаевич даже пообещал Мигелю оставить ему ресторан в наследство и с тех пор иногда, находясь в особо благодушном настроении, звал его не иначе как «наследничек».

Закончив с обедом, Подгорный промокнул губы салфеткой и протянул руку к бокалу с красным сухим вином. Подняв бокал на уровень глаз, он пару секунд разглядывал что-то видимое лишь ему, затем сделал большой глоток и с удовольствием причмокнул губами.

— Вино отличное, попробуй хоть немного.

— Батя, ты же знаешь, я по будням стараюсь не пить, за выходные успеваю накачаться. — Максим взял в руку бокал, покрутил в пальцах его тонкую ножку и поставил на место.

— А ты попробуй хоть раз выпить, но не нажраться. — Лицо старшего Подгорного посуровело. — Да и что за хрень ты пьешь постоянно, виски, кола, это же надо додуматься! Ты ведь этой гадостью и желудок себе убьешь, и мозги, если там чего и было.

— Спасибо, папа, — буркнул Макс и раздраженно откинулся на спинку кресла, словно стараясь быть подальше от родителя.

— Да всегда пожалуйста, сынку. — Губы отца растянулись в холодной улыбке. — Ты своим вискарем, намешанным, себе все нутро прогазировал, у тебя ж небось вся голова в пузырьках.

— Может, сменим тему? — Раздражение Максима нарастало, но просто встать и уйти он не решался.

— Может, и сменим. Но ты меня постарайся услышать, твои пятничные забеги в ширину меня расстраивают. И мать, кстати, тоже. — Подгорный помолчал. — Маринку хоть немного пожалей.

— А ей-то чем плохо живется? — Возмущенный Максим подался вперед, заглянул в глаза отцу. — Живет как в раю, ничего не делает, могла бы хоть ради интереса каким-то делом заняться!

Максим почувствовал, что от раздражения у него пересохло во рту, и залпом выпил почти все вино в бокале. Вкуса он не почувствовал, и от этого раздражение только усилилось. Отец молча смотрел на него, потом глубоко и медленно вздохнул, сел поудобнее в кресле.

— Как ты думаешь, сынок, а она тебя еще любит?

От неожиданного вопроса Максим замер.

— Заметь, я не спрашиваю, любишь ли ты ее. Мне кажется, ты уже утонул в своем эгоизме, — отец вскинул руку, не давая Максиму перебить себя, — но она ведь любила тебя когда-то, она ведь замуж за тебя по любви пошла, а не за всей этой позолотой. И к жизни этой, как ты говоришь, райской, ты сам ее приучил. Только кто в итоге стал счастлив от этого?

— Я не пойму, — Максим обернулся убедиться, что официант стоит достаточно далеко, — ты хочешь сказать, что Маринка изменяет мне?

Подгорный-старший удивленно посмотрел на сына и постучал по столу костяшками пальцев.

— Кто там? Я вырастил идиота? Насколько я знаю, из вас двоих на сторону гуляешь только ты, причем с завидной регулярностью. А Марина все это терпит… пока. Как думаешь, надолго у нее терпения еще хватит? Ты думаешь, ей еще есть зачем это все терпеть? Ради детей? Ваши дети не так уж малы. Скажи, что ты сможешь им ответить, когда они тебя спросят, где ты торчишь вечерами?

Максим решительно поднялся из-за стола.

— Я, пожалуй, поеду. Спасибо, папа, за угощение.

Подгорный-старший раздраженно махнул рукой.

— Сядь, мы настоящий разговор еще не начинали. Это так было, лирическое отступление.

Максим опустился в кресло. Он понял, что сейчас тема разговора переменится, и это его успокаивало.

— Поговорим о деле. — Сергей Николаевич уже был абсолютно спокоен. — Я сегодня утром был у губера. На носу выборы, ты в курсе?

Макс только усмехнулся в ответ.

— А чего ты улыбаешься? Смешно? Ну, считай, мне тоже смешно, — отец холодно смотрел на сына, — по всей стране будет большая рекламная кампания этого вашего бородача.

— Да не мой он, отец!

— Раз голосовал, значит, уже твой… и всех ваших партийных жополизов, — Подгорный-старший мрачно усмехнулся, — значит, теперь и мой тоже. Продвигать его будут очень активно. По области тоже реклама будет везде. Мне вот копию флешки сделали, там ролики для радио и информационные материалы для телепередачи. Губернатор попросил, — Сергей Николаевич выделил голосом слово «попросил», давая понять, что в этой просьбе отказывать нельзя, — чтобы ты лично проконтролировал весь сюжет, монтаж и чего там еще у вас есть. Их герой должен стать нашим героем. Так что действуй, сынку.

— А что ж мне напрямую не передали? — осторожно поинтересовался Максим.

— Ну так и я не на кривую, наверное, к этому делу отношение имею, — возмутился отец. — Был я у губера по другим вопросам. Ну и это заодно обсудили. Установка дана жесткая, — уже спокойнее продолжил он, — за отклонения от нужной политики грозят всеми карами, причем больше земными. Так что еще раз повторю — все сделай, как просят, и действуй аккуратно, не побрезгуй, если в чем сомневаешься, и папке позвонить. Папка, он ведь всегда тебе подсказывал, как уроки правильно делать.

Максим вышел из ресторана недовольный ни собой, ни разговором с отцом. Несмотря на то что младший Подгорный был в числе делегатов партийного съезда от области, губернатор, передав материалы к выборам через отца, показал ему дистанцию, которая пока отделяет его от узкого круга региональной элиты. Но больше всего Макса разозлило то, что отец коснулся их отношений с Мариной. Это было впервые, и Максима вывело из равновесия. Раздраженный, он сел за руль «гелендвагена», и черный автомобиль, взревев мощным мотором, резко вклинился в поток транспорта. Сзади кто-то недовольный засигналил, но Макса это абсолютно не интересовало. Проскочив на желтый сигнал светофора, он за несколько минут домчался до центра города и там уперся в хвост традиционной обеденной пробки, растянувшейся на несколько кварталов.

В итоге, когда Подгорный-младший добрался до парковки названного именем знаменитого барда бизнес-центра, где находился офис его медиакомпании, настроение его было еще хуже. Расстояние, которое можно покрыть за десять минут, он преодолевал почти час, успев за это время не раз обматерить и губернатора, и обеденные пробки, и вечный ремонт и без того не самых широких улиц родного города. Заняв свое место на парковке, Макс некоторое время еще сидел в машине, тщетно пытаясь успокоиться. Но раздражение не проходило. Поняв, что ему необходимо выпустить свою злость на кого-то из посторонних, Подгорный направился к лифтам. Поднявшись на тридцать третий этаж небоскреба, Максим быстрым шагом прошел в свой офис, сухо кивая здоровающимся с ним сотрудникам. Лена, его секретарша, маленькая стройная блондинка, работающая у него всего три месяца и с которой он переспал еще в день ее приема на работу, радостно вскочила, увидев шефа. Ее он не удостоил даже кивком.

— Кофе, — коротко бросил Максим и с силой захлопнул за собой дверь кабинета.

Разблокировав компьютер, Подгорный вставил флешку в гнездо и начал просматривать загруженные на нее файлы. Через несколько минут Лена принесла кофе, Подгорный кивнул ей, показывая, чтобы она поставила чашку на стол, и вновь погрузился в работу. Лена тихо вышла из кабинета. Просматривая материалы, Максим несколько раз презрительно фыркнул. Иногда он отвлекался на то, чтобы сделать глоток-другой кофе. В очередной раз потянувшись за чашкой и обнаружив, что она уже пуста, он нажал кнопку селектора.

— Да, Максим Сергеевич. — Тоненький Ленин голосок был, как всегда, ласков и предупредителен, но Максима в данный момент это только злило.

— Что «да», Лена? Где кофе? Чашка пустая уже давно!

Покрасневшая Лена мгновенно вошла в кабинет, чтобы забрать посуду.

— И вызови ко мне быстренько обоих редакторов и Шевцову, только быстренько, Лена, шевели юбкой! — Максим не скрывал своего раздражения.

Через несколько минут Лена вновь подала кофе, а выходя из кабинета, ей пришлось посторониться и уступить дорогу входящим. Их было трое. Первой в кабинет быстрым шагом вошла основной репортер медиахолдинга и главная звезда телеканала Настя Шевцова, за ней следовал главный радиоредактор Сергей Поспелов. Последним в кабинет неторопливо, с достоинством, буквально внес свое дородное тело главный редактор телевизионного канала Юрий Борисович Сокольский. Старше Максима почти на двадцать пять лет, он был одним из немногих сотрудников медиахолдинга, работавших в нем со дня основания. Возглавив холдинг и получив от отца карт-бланш на управление, Максим хотел уволить вечно неопрятного, постоянно потирающего потные руки Сокольского в первый же месяц, однако, выполняя обещание отцу в течение пары месяцев присмотреться к людям, не стал торопить события. И не пожалел. Юрий Борисович оказался не только профессионалом, в чем и так не приходилось сомневаться, он обладал удивительной способностью находить взаимопонимание даже с теми людьми, которых в принципе, казалось, понять невозможно, и компромисс там, где его и вовсе не могло быть. Он никогда не пытался давить на Максима ни своим возрастом, ни богатым опытом, соглашался с ним по большинству спорных вопросов, но иногда Максим, глядя в спину выходящему из кабинета редактору, понимал, что принял то решение, за которое изначально и выступал Сокольский.

Сейчас Сокольский неторопливо прошествовал к своему любимому креслу, которое в его присутствии никто не смел занимать, и опустился в него с таким выражением лица, что сразу становилось понятно: этот человек точно знает, что сидеть гораздо лучше, чем стоять. Остальные также заняли свободные места и, ожидая начала разговора, смотрели на шефа. Максим на мгновение задержал взгляд на коленях Анастасии, которые были видны из-под короткой юбки, вздохнул, заметил ответный недовольный взгляд и широко улыбнулся всем присутствующим.

После просмотра материала первым нарушил молчание Поспелов:

— Ну что тут скажешь, материальчик, конечно, тухленький, персонаж мрачненький, радиоролик бодренький. Так что мне проще всех. Поставим, покрутим. Хотя, конечно, — тут он немного замешкался, — хотя, конечно, брезгливенько.

— Ну да, мы же не Первый канал, так искренне врать не научились пока, — бросила Анастасия, — хотя, может, кому-то это и проще простого. — Она возмущенно посмотрела на Подгорного.

Максим промолчал. Настя целых три года была его любовницей, до тех пор, пока всего две недели назад не застала его поздним вечером в своем кабинете. Макс задумчиво сидел в мягком кресле и что-то разглядывал в темном вечернем небе за окном. В этом в принципе не было ничего необычного и зазорного, за исключением маленькой детали, которую звали Лена и которая стояла на коленях прямо между раздвинутых ног своего шефа. С тех пор отношения бывших любовников были близки к состоянию холодной войны, которая в любой момент могла перейти в стадию открытых бое столкновений. И, похоже, этот момент настал.

— Настя… Анастасия, — поправился Максим, — мы тут работу работаем, конкурса «Мисс Принципиальность» у нас тут нет. И не будет, знаешь ли.

— А жаль, хоть вспомнили бы, что такое принципиальность, — огрызнулась Анастасия, — это не вредно было бы.

— Давай ближе к делу. — Максим нервно теребил в руках карандаш.

— А ближе к делу, то это просто позор для журналиста — делать такой материал с таким персонажем. Радиоролик тоже позор, но это как бы на правах рекламы, к журналистике отношения не имеет. А сюжет на ТВ — это авторский материал, и делать такую работу ни один уважающий себя журналист не будет!

— Да сейчас по всей стране в каждом регионе сидят уважающие себя люди и делают такие материалы, — вспыхнул Подгорный.

— Лично я и не сомневалась, что порядочных людей маловато осталось, в журналистике и подавно, — парировала Анастасия, — а среди начальства, наверное, и вовсе все вывелись.

Сокольский и Поспелов переглянулись, но в дискуссию вступать не спешили. Максим, сдержавшись, глубоко вздохнул и, пристально глядя на Анастасию, произнес:

— Мы должны подготовить этот сюжет. Я на вас стараюсь не давить, но это задание напрямую от губернатора, а он его получил из столицы.

— Да уж, все зло в страну приходит из столицы, — пробормотал Сокольский, по привычке потирая потные руки.

— А им из Северной столицы надувает, — хохотнул в ответ Поспелов, но быстро осекся под ледяным взглядом Максима.

— Вы что хотите делайте, а я в этом позоре принимать участие не буду. — Анастасия явно не собиралась идти на уступки.

Подгорному ничего не оставалось делать, и он обратился к Сокольскому:

— Юрий Борисович, наша уважаемая Анастасия… Сергеевна никак не может понять, что мы все вместе работаем в команде. Поэтому я прошу вас до конца рабочего дня либо убедить нашего прекрасного журналиста изменить свое мнение, либо решить, кто из менее прекрасных, но более адекватных сотрудников будет работать на этом проекте… — он немного помолчал, бросив взгляд на Настю, — а заодно и в эфире вечерних новостей.

Сокольский удивленно посмотрел на Максима, его бровь дернулась, а губы сложились трубочкой, словно он собирался надуть невидимый шарик. Но ответить Юрий Борисович так ничего и не успел. Настя, оттолкнув стул, стремительно вскочила на ноги. От возмущения она покраснела и судорожно сжимала в руках телефон, который должен был уже вот-вот треснуть от такого напряжения.

— Ну ты и подлец, — процедила журналистка. — Что же, я уйду, может, тогда твоя соска и эфиры вести будет.

Все ошарашенно молчали. Настя, не глядя ни на кого, выскочила из кабинета. Раздался оглушительный грохот ударившейся о косяк двери. Сокольский, очевидно, закончил надувать свой виртуальный шарик. Он грустно посмотрел на Максима и не менее грустно произнес:

— Знаете, Максим, а я ее понимаю.

— Я ее тоже понимаю… в какой-то степени, — огрызнулся Подгорный, — но ведь работать надо. Есть задание, и его надо выполнить. Уж вы-то взрослый человек. Вы должны понимать.

— Да, Максим, вы правы, я взрослый человек. Мне ведь уже шестьдесят два. Но силы еще остались на несколько лет, и хотелось бы доработать эти годы в этой редакции.

— Ну уж вам-то, Юрий Борисович, точно ничего не угрожает, — нахмурился Максим.

— Разрешите, я договорю, немного терпения. — Сокольский достал платок, чтобы протереть очки, и сейчас его круглое белое лицо с часто моргающими глазами обрело какую-то детскую беззащитность. — Мы с вами живем в эпоху компромиссов. Мы спорим, приходим к согласию. Несогласных сейчас не сжигают на костре, ну разве что поливают зеленкой. Это замечательно. Гуманизма стало явно больше, чем сто или двести лет назад. Но что мне не нравится, так это то, как мы легко стали приходить к этим компромиссам. Мы слишком легко соглашаемся с тем, с чем внутренне не согласны. Лишь бы идти по пути карьерного или финансового роста. Порой еще мы спотыкаемся о свои принципы, но обычно быстро вскакиваем и продолжаем идти вперед.

Сокольский водрузил очки на их постоянное место и стал более уверенно смотреть на окружающий его мир.

— В девяносто первом году, в августе, я был по работе в столице и совершенно случайно оказался возле Дома Правительства во время путча. Я даже видел Бориса на танке. Правда, я стоял довольно далеко, большого Бориса видно было плохо, но зато знаете, что я увидел? Я увидел в людях надежду. Что их жизнь изменится. В тот момент слова «свобода» и «демократия» не были ругательными, тогда они пьянили нас всех. Только вот пьянили они не долго, а потом вся страна стала жить в каком-то угрюмом похмелье, и похмелье это никак не проходит. Ушли бандиты, ушли дефолты, а похмелье от этой свободы, которую мы так толком и не попробовали, оно осталось. И нам всем активно внушают, что все, что есть от этой свободы, — это только долгое и мучительное похмелье. И теперь мы этой свободы уже и сами то ли не хотим, то ли боимся. Уже целое поколение выросло, которое, кроме нынешней серости, ничего и не видело, но я ведь помню, что тогда, в девяносто первом, мы хотели чего-то другого. Не того, что имеем сейчас и что, простите меня, имеет нас.

— Знаете, Юрий Борисович, — Максим нетерпеливо перебил Сокольского, — это все очень интересно, но, может быть, не сейчас? Работа. Она ведь не ждет. Точнее, она как раз ждет всех нас!

— Максим, я сейчас договорю, — неожиданно заупрямился Сокольский. Было видно, что нахлынувшие воспоминания что-то разбередили в его душе, и это что-то рвалось наружу, и удержать это Сокольский и не мог, и не хотел. — Так вот, после девяносто первого года прошло еще некоторое время, и началась первая война на Кавказе. Столько лет уже прошло с того времени, что многие уже не помнят, да и не хотят особо вспоминать, что и как там было. И я бы тоже, может быть, не вспоминал, но, видите ли, Максим, — голос Сокольского задрожал, — у меня был сын от первого брака, Егор. Егор Юрьевич Сокольский. У меня к тому времени уже был новый брак, и я Егору уделял очень мало внимания, очень мало, и он рос абсолютным шалопаем. И после школы он не поступил в вуз, а ушел в армию. Это был девяносто четвертый год. В девяносто пятом его отправили в горы. А в девяносто шестом, за два месяца до демобилизации, он погиб. Я не знаю, как это произошло, добиться чего-либо от военных было невозможно. По времени это совпало с самыми ожесточенными боевыми действиями. Никто из вас, наверное, и не помнит, когда это было, верно? И за это никто, слышите меня, никто не ответил. А этот человек, которого вы сейчас собрались рекламировать, только спустя годы вместе со своим многомудрым папенькой переметнулся на сторону победителей. А теперь вы делаете из него героя? Теперь вы делаете из него президента? И это правильно? А мой сын не стал героем, и никогда не станет. Он стал никем. Он стал телом в гробу! — На последней фразе голос Сокольского перешел на визг, обратившийся в рыдания. Старый толстый главред рыдал во весь голос, растирая слезы толстыми пальцами и громко шмыгая носом.

Стоявшая в дверях Лена бросилась в приемную и через несколько мгновений вернулась со стаканом воды и пачкой салфеток. Сокольский молча взял салфетки и, не стесняясь, высморкался.

— Вы меня извините, Максим, но здесь я вам не помощник. Поищите другого.

— Хорошо, значит, поищем, — неожиданно для себя самого огрызнулся Максим. — Вы, Юрий Борисович, придите в себя. А потом мы продолжим наше общение в более конструктивной, так сказать, форме. А если не захотите, то не продолжим, это касается, кстати, и всех остальных. Сидеть здесь уговаривать я никого не буду. Через полчаса жду вас всех по новой. И будем общаться только по делу. Кстати, дорогой мой Юрий Борисович, я, конечно, помоложе вас буду, но знаю, что время идет и люди меняются. Если начать ковыряться в истории, кто там и чем раньше занимался, так такого наковырять можно, что лагеря охранять некому будет — все внутри окажутся. И вы все это знаете. Всё! Вечер воспоминаний объявляю закрытым. Время пошло.

Сокольский с трудом поднялся из кресла. Подскочивший Поспелов помог ему встать. Главред глубоко вздохнул и негромко произнес:

— Жаль, что все так сложилось… и тогда, и сейчас… Жаль. Но ничего не изменить в прошлом, а свое будущее вы можете уродовать без меня. Прощайте, Максим, и всего вам доброго.

Максим молча проводил взглядом сутулую спину выходящего из кабинета Сокольского.

— Может, еще кто желает примкнуть к беженцам? — громко крикнул Подгорный.

Поспелов молча взглянул на часы, словно отмечая начало получасового перерыва, и, не сказав ни слова, последовал за остальными.

— Потому что нельзя, трам-пампам, потому что нельзя, трам-пампам, потому что нельзя быть на свете уродом таким, — пропел Макс и, подойдя к распахнутой двери кабинета, с силой захлопнул ее. Гулкий грохот разнесся по всему офису.

Вернувшись домой, Подгорный долго бесцельно слонялся по расчищенным дорожкам огромного, с полгектара, участка. Чувство душевного опустошения, охватившее его сразу после разговора в редакции, упорно не уходило. В голове словно кипел котел с черной тугой вязкой жидкостью, которая поднималась пузырями мыслей, а те лопались, обдавая Максима невидимыми черными брызгами грязи. И грязь эту было никак не смыть, так как она была внутри.

Оказывается, изменять самому себе — это больно. Наверное, так же больно, когда тебе изменяет любимый человек. А что бы почувствовала Марина, если бы узнала обо всех его похождениях? К чувству досады и разочарования после конфликта с сотрудниками теперь прибавилось и неожиданное чувство вины перед женой. Максим никогда не был сторонником самокопания. «Наш паровоз вперед летит!» — любил приговаривать он, предпочитая оставлять за бортом весь тяжелый груз своих обид и разочарований и еще больший груз обид и разочарований тех, кто не успел увернуться от его паровоза. Однако сейчас в голове Максима словно прорвало невидимую плотину, и сквозь образовавшуюся промоину на него ринулся тяжелый поток сомнений и переживаний.

Подгорный понимал, что сегодня он попросту сломал об колено весь сложившийся коллектив своей редакции. Вряд ли эти люди уволятся, в городе не так просто найти вакансию, связанную с журналистикой, а в столицу мало кто решится поехать. Но прежней редакции уже не будет, это было очевидно. Не будет ни взаимного понимания, ни взаимного доверия. Все это он разрушил в один день. Его паровоз промчался вперед, вот только Максим сам очень сомневался в правильности выбранного им пути. От досады он пнул изо всех сил валявшуюся на дорожке сосновую шишку, но легче от этого не стало ни на секунду.

«Мы сами себя в говно макаем и хотим, чтоб все радовались, — угрюмо подумал Максим, — а я впереди всех бегу с мегафоном и дорогу показываю… ну не идиот ли?!»

На высокую сосну рядом с ним сели две сороки, и их крики наполнили собой всю округу. Птицы возбужденно перепрыгивали с ветки на ветку, то сближаясь, то вновь несколько отдаляясь друг от друга, а их болтовня становилась все громче.

— Я реально глупее сороки, — Макс смотрел на прыгающих птиц, и ему стало немного легче, — те просто живут и радуются. И никого в дерьмо не макают… Сороки, а вы ложки тырите? — вдруг крикнул Макс, но птицы не обратили на него никакого внимания. Он был слишком далеко внизу, а они были слишком поглощены собою, чтобы отвлекаться на какого-то человечишку. — Вот ведь наверняка тырят, — с усмешкой пробормотал Максим. Он, конечно, никогда в жизни не видел сороки, летящей с ложкой в клюве, но сказка, услышанная в раннем детстве, неожиданно всплыла в голове.

Подгорный-младший наклонился, поднял с земли еще одну сосновую шишку и, сильно размахнувшись, кинул ее в сторону расшумевшихся птиц. До сорок он, конечно же, не добросил, зато потянул плечо, а шишка, ударившись о ствол дерева, упала вниз, обратно ему под ноги. Среагировав на шум, обе птицы улетели, а Макс остался стоять один посреди двора, потирая разболевшееся плечо.

Постояв немного в задумчивости, он достал из кармана мобильный и позвонил жене. Марина ответила не сразу. Максим уже хотел отключить телефон, когда гудки в трубке сменило молчание, потом послышалось сухое «Да?».

Макс почувствовал, что раздражение с новой силой охватывает его, голова становится тяжелой от обилия комбинаций обидных и резких слов, которые он мог бы сейчас сказать Марине, хотя она была ни в чем не виновата. Что означает вот это неласковое, неприветливое «Да?»? Она не рада его звонку? Учитывая, что они не разговаривали уже три дня после его последнего пьяного загула, это было вполне естественно. Хотя неужели за три дня она не соскучилась? А если вдруг Маринка на самом деле завела себе хахаля? Поубиваю обоих. А что, если она про моих девок знает? Надеюсь, не обо всех. А о ком? Отец явно в курсе. Хотя откуда он может знать? Но он может, он все может. Да что ж так все сложно?!

— Привет, Маринка! — как можно жизнерадостнее произнес Макс.

Глава 3

Жертва фигуры

Столица, сорок две недели до Нового года

Тукай внимательно слушал президента, иногда делал пометки в блокноте.

— Послушай, Алексей, мы тут говорили с Батором по поводу предстоящей инаугурации…

— Не рано?

Президент недовольно сжал тонкие губы, нахмурился:

— Не рано. В будущее смотреть никогда не рано. — Он протянул руку к фарфоровой чашке с чаем, сделал глоток. — Вся процедура расписана уже давно, там нет ничего необычного. Но, знаешь, Батор предложил провести это все дело не в Кремле взаперти, как обычно, а на Красной площади. А что, лето, тучи разгоним, будет, так сказать, праздник всенародного единения вокруг нового лидера. Как тебе?

— Как мне новый лидер? — усмехнулся Тукай. — Или эта идея? Лично мне ни первое, ни второе не нравятся, но, Сергеич, хочешь на Красной площади, значит, так и сделаем. А что, Кремлевский полк красиво пройдет, барабанщики.

— Вот! Хорошо, что ты меня понимаешь, как обычно! — оживился президент. — Так вот самое интересное, Батор предложил такую штуку — он по площади проедет на коне, — президент поднял руку — не перебивай, — как Рокоссовский в сорок пятом. Красиво будет! С шашкой, в бурке.

— С зеленым флагом, — буркнул Тукай.

Президент поставил чашку на стол. Пристально посмотрел на своего давнего соратника, холодно улыбнулся.

— Ну почему с зеленым, с нашим родным флагом и поедет. Хотя флаг, я думаю, уже лишнее. Ты брови-то не хмурь, тебе с ним еще работать и работать. Алексей, человека еще многому научить надо…

— Галстук надевать? Чему я его на старости лет научить могу? — вспыхнул Тукай.

— А хоть бы и галстук! Надо будет, и галстук сам ему завяжешь, и шнурки на ботинках. — Президент окончательно рассердился. — Не вышло у нас с тобой разговора по душам, Алексей. Разочаровывать ты меня стал последнее время. Ладно, иди, времени и впрямь еще много впереди, глядишь, к августу и ты поумнеть успеешь.

Тукай поднялся, застегнул пиджак, поправил галстук.

— Сергеич, ты меня знаешь.

— Вот именно, что я вас всех знаю, иди! — Президент вновь потянулся к чаю, не глядя на выходящего из кабинета министра.

Выйдя на крыльцо загородной резиденции президента, Тукай остановился на ступеньках, поднял голову навстречу мартовскому солнцу, глубоко вздохнул. Сверху раздалось негромкое цоканье — по огромной сосне, росшей прямо у входа в резиденцию, пробежала белка. Тукай улыбнулся — хорошо-то как, тепло, сейчас бы с внуками да на охоту, — и шагнул к распахнутой двери лимузина. Когда он садился в машину, на лице его не оставалось и тени той мелькнувшей улыбки — это вновь был тот, всегда невозмутимый, Тукай, которого так боялись подчиненные и так ценил президент. Вот только ценил ли его президент уже в прошлом или продолжал делать это в настоящем, Тукай уже уверен не был.

Сев в машину, он приказал ехать в «Первую нефтерудную компанию». Выехав на шоссе, водитель включил мигалку, и через полчаса лимузин уже въезжал в служебные ворота «Нефтерудной» — нефтяной компании с государственным участием, которая добывала почти половину нефти в стране. Еще спустя десять минут Тукай уже пил кофе в кабинете Рудина. Сняв пиджак и ослабив узел галстука, он с удовольствием сделал глоток отличного свежесваренного кофе и причмокнул губами. Рудин, хорошо зная своего старого товарища, нажал кнопку селектора, и буквально через минуту помощница внесла поднос с двумя бокалами коньяка. Рудин сделал небольшой глоток и с интересом молча смотрел на своего гостя. Вопросы задавать не было смысла, он знал, что Тукай и так ему расскажет все подробности встречи с президентом, иначе и смысла не было ему приезжать.

Через несколько минут, когда министр закончил свой рассказ, Рудин все так же стоял, опершись на письменный стол, и внимательно смотрел на своего приятеля, не произнося ни слова. Потом глубоко вздохнул и, наклонившись к селектору, приказал принести еще коньяку. Когда дверь за помощницей закрылась, он сел в кресло напротив Тукая и, глядя ему в глаза, произнес.

— Алексей, ты знаешь, этот кабинет не прослушивается. Час назад его проверяли специально перед твоим приездом. Но я тебе так скажу, если он, — Рудин показал пальцем вверх, — если он так решил, если решение уже принято, то уже его не изменить. Он свои решения не отменяет. А наша с тобой обязанность эти решения выполнять, причем выполнять так, чтобы он остался доволен. А то ведь сам знаешь, — Рудин улыбнулся и глотнул коньяка, — сколько желающих послужить Отчизне, особенно на высоких должностях. А у нас с тобой, друг мой, возраст уже пенсионный. А вот запросы у нас с тобой отнюдь не пенсионерские, так ведь, дорогой товарищ министр?

— Я думаю, друг мой, что деньгами ты не только свои запросы до конца жизни обеспечил, но еще всю семью на три поколения вперед, — огрызнулся Тукай.

Рудин усмехнулся, потер пальцами кончик носа.

— Не в деньгах дело. Денег — да, лет на сто хватит. Дело в статусе, дело в уважении. Не успеешь ты выйти на пенсию, тебя на второй день забудут. Это он, — Рудин махнул рукой в сторону висящего на стене портрета, — будет всегда отцом нации, у него статус от должности уже давно не зависит, уж лет десять точно, если не двадцать. А нам с тобой в лучшем случае место в Совете Федерации, где все почетные пердуны собраны.

— А в худшем? — Тукай подался вперед.

— А в худшем — просто тихая, сытая, богатая старость в окружении внуков и правнуков. Ты не представляешь, какая это тоска. — Рудин залпом допил коньяк. — Расскажу тебе одну историю. Я давно, еще в начале двухтысячных, был на даче у Ивана Вершинина, ты если помнишь, это был первый председатель совета директоров в Национальном газовом холдинге. Его за полгода до этого тогдашний шеф выставил на пенсию. Правда, внешне скандала не было, убрали его с почетом, с медалькой, однако отрезали его от всех дел. Я тогда еще в правительстве работал, и понадобилась нам, уже не помню, по какому вопросу, консультация Вершинина. А я тебе так скажу: он еще тот карась был, и многие схемы, им выстроенные, никто до конца понять не мог, а с новым руководством холдинга он общаться отказывался. Так вот, приехали мы к нему на дачу, по тем временам все очень даже неплохо было, такое, знаешь ли, поместье на берегу озера. Рыбалка у него там была. Чуть ли не рыбу ему на крючок подсаживал аквалангист, чтобы старика порадовать… — Рудин немного помассировал веки, словно стирая нахлынувшие воспоминания. Тукай не перебивал. — Так вот, он с нами вначале вообще говорить ни о чем не хотел. Такой, понимаешь, старикан вздорный был, чуть пса на меня не натравил. А потом понемногу разговорились. Он и не сильно желал нам помочь, но ему очень хотелось, чтобы кто-то оценил красоту его схемы. Там действительно все было красиво придумано, он пионер по части офшоров был тогда. И когда он увидел, что схема нам самим понравилась, что мы ее оценили, у него глаза загорелись. Он как будто сам лет на десять моложе стал. Он нам до вечера такого нарассказывал, что новое руководство само за полгода во всем этом не разобралось бы.

— Старики много знают, на то они и старики, — усмехнулся Тукай.

— Они… это уже мы! Мы с тобой старики эти. — Лицо Рудина от возбуждения покраснело. — Когда я сказал Вершинину, что нам надо уезжать, он за мгновение постарел обратно. Пошел с нами до машины и все повторял, что ежели что нам еще понадобится, любая консультация, то он всегда ждет нас в гости, а если понадобится, то и сам к нам приедет. Руку долго тряс на прощанье… Ты понимаешь, о чем я? Жить он не мог без своей работы, без холдинга своего. Скучно ему было и тоскливо. Для кого-то за счастье такая старость, в покое и при деньгах, но не для нас с тобой. И не для него. Мы к нему больше не ездили, нужды особой не было, новый директор потихоньку освоился. А Вершинин умер всего через год после нашей встречи, хотя бодрый старик был. Так его с удочкой на пирсе охрана и нашла. Сердце не выдержало такой спокойной жизни. Сердце, оно привыкает биться чаще, а иначе оно ломается, вот как!

Рудин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Через несколько секунд он успокоился, потер переносицу и улыбнулся собеседнику. Министр задумчиво смотрел на старого приятеля, потирая палец о палец на правой руке, словно перебирая невидимые четки.

— Да, ты прав, об отставке думать не хочется. Так что же, Иван, смириться?

Рудин молча развел руками, оттопырил нижнюю губу, от чего лицо его сделалось глупосмешным.

— А что, есть варианты?

— Да вроде и нет особо… Только понимаешь, одно дело на шефа работать и совсем другое на этого… горца. Ему мы ничем не обязаны.

Тукай сделал паузу, не зная, стоит ли продолжать опасный разговор. Рудин неожиданно засмеялся и озорно подмигнул министру.

— И что ты сделаешь? Пугачевское восстание поднимешь? Или, как там его, стрелецкий бунт?

Тукай вздрогнул и уставился на Рудина. Тот неожиданно легко для своего возраста вскочил с кресла и заходил по кабинету широким шагом. Сделав несколько кругов, он подошел совсем близко к министру и медленно, делая большие паузы между словами, произнес:

— Леша, запомни, если ты только где-то хотя бы затронешь эту тему за пределами этого кабинета, то уже через сутки либо окажешься в Лефортово, либо с тобой приключится сердечный приступ.

Кадык министра судорожно дернулся.

— Да, в твоем возрасте сердечко может и пошаливать. Я бы даже сказал, должно оно уже пошаливать. Я вот прям слышу, как оно у тебя неровно бьется! Как бы вдруг внезапно не остановилось.

Тишина воцарилась в кабинете. Два собеседника молча пристально смотрели друг другу в глаза. Наконец Рудин вздохнул и положил руку на плечо Тукая.

— Пойми, мы с тобой двадцать лет уже дружим. И дружим мы с тобой потому, что друг другу не завидуем. Мы вот шли, шли и пришли с тобой, на самый верх пришли, друг мой. Каждый своим путем, где-то помогали друг другу, так? — Не дожидаясь ответа, Рудин продолжил: — Наши интересы с тобой никогда по-крупному не пересекались. У каждого своя пашня. И это замечательно. Но больше так ни с кем быть не может. Это пирамида. Там, наверху, он. Он там один, под ним нас человек от силы десять, у нас все есть, так ведь?

Министр кивнул, но Рудин даже не смотрел на собеседника.

— Есть все, но мы все равно друг друга почти все покусываем, следим, чтобы никто выше других не оказался либо новых чтоб не занесло. — Рудин опять привычным жестом потер переносицу. — А что говорить про остальных? Они там, где-то внизу. И их уже сотни, а под ними тысячи. И все смотрят наверх, все хотят выше, ближе к нему, ближе к власти, к солнцу, мать его… Если ты хоть с кем-то своими идейками поделишься, то тебя тут же сольют. Знатное место освободится, — он усмехнулся, — жаль, у меня зять не по этой части, а то можно было бы пристроить.

Посмотрев на опешившего Тукая, Рудин захохотал. Тукай несколько мгновений внимательно смотрел на него, пытаясь понять степень искренности этого веселья, а потом встал и протянул Рудину руку.

— Спасибо, Ваня. Спасибо, что выслушал. И спасибо, что ответил. Я тебя понял, похоже, выбора особого у нас нет.

— Ну, Алексей, у нас в стране уже давно выбора нет. Правда, и мы с тобой к этому делу руку тоже приложили. Так что грустить теперь поздно, поезжай-ка ты отдохни…

Иван Андреевич проводил своего приятеля до самой двери, крепко пожал протянутую на прощание руку. Когда дверь за министром захлопнулась, Рудин некоторое время стоял посреди огромного кабинета, раскачиваясь с пятки на носок, потом повернулся к своему рабочему столу и долго пристально смотрел на портрет президента, висевший прямо над его креслом. Лицо Рудина неожиданно погрустнело, стало задумчивым и печальным. В конце концов он горестно вздохнул и, вызвав секретаря, попросил принести ему еще кофе.

Самолет министра обороны быстро набирал высоту. Тукай мрачно смотрел в иллюминатор на стремительно удаляющуюся землю. Из-за горизонта показались вечно белые заснеженные вершины родных ему с детства Восточных Саян. Формально министр прилетал на свою малую родину, чтобы проконтролировать проведение учений «Снежный барс — 2020», учения прошли, как и было положено, без нареканий. Условный противник был вероломен, условные наши были быстры и тактически грамотны. В общем, каждый достойно выполнил свою миссию, извалявшись по уши в грязи и расстреляв тысячи холостых патронов. Если бы успешность проведения учений можно было повторить в настоящей войне, то и проигранных войн бы не было, ведь в каждой армии мира «наши» всегда должны победить. Но если не будет проигравших, то кто же тогда выиграет? Ведь у тех, кто окажется по другую сторону фронта, у них тоже будут свои «наши». «Что за бред в голову лезет?» — Тукай поудобнее устроился в широком кресле, он никогда не любил абстрактных размышлений на неопределенные темы. Долгие годы руководства Министерством обороны и работы под началом президента позволили ему принять за основу одно очень простое правило, знакомое любому человеку в погонах. Этому правилу он всегда следовал и старался не усложнять жизнь поиском чего-то нового.

Приказ командира должен выполняться беспрекословно. Так всегда действовал сам Тукай, такого же отношения он требовал от подчиненных. Командир был у него уже много лет один, какую бы он сам должность ни занимал, других авторитетов, кроме нынешнего президента, Тукай не признавал. И вот впервые за долгие годы, более того, впервые в жизни он был не согласен с президентом, но хуже всего, что это несогласие не позволяло ему, как прежде, выполнять все приказы своего командира. Быстро, решительно. Без долгих размышлений до и после выполнения. Именно за это президент ценил Тукая, и именно поэтому Тукай был в ближайшем окружении президента уже столько лет.

Но теперь командир вдруг решил уйти на покой, и приказы будет отдавать кто-то другой, причем этот кто-то никаких симпатий не вызывал. Ни один премьер, ни один глава президентской администрации никогда не смел вмешиваться в дела Тукая. Все знали о его доверительных отношениях с президентом. Жамбаев же церемониться наверняка не станет, не тот человек, не тот характер.

— Бросить все к чертям собачьим да уйти на покой. — Министр задумчиво потер гладко выбритый подбородок.

Охота, рыбалка, внуки, может, и не так скучно будет, как Рудин пугает? Все уже в жизни сделано, все достигнуто, а выше головы не прыгнешь. Когда-то где-то в глубине души теплилась маленькая надежда, что именно его, Тукая, верного соратника президента, тот сделает своим преемником. Но ей не суждено было сбыться. А жаль… ведь преемником он был бы неплохим. И именно преемником, а не новым, непонятно откуда появившимся лидером, который еще неясно, куда направит страну.

— Эх, Сергеич, — вслух пробормотал министр и машинально оглянулся.

Конечно, в ВИП-отсеке никого больше не было, он отослал помощников. Но это не очень успокоило министра. Уж кому, как не ему, знать, что глаза и уши сопровождают его всегда и везде. Тукай нахмурился, ему почему-то было неспокойно. Он привык доверять своей интуиции, и сейчас какое-то нехорошее предчувствие разрасталось в нем, словно грозовая туча на бесконечно синем июньском небе, постепенно затягивая весь горизонт от края до края, закрывая черным и синее небо, и само солнце.

«Быть грозе, — подумал Тукай и мысленно добавил: — Ну чему бывать, того не миновать». — И, нажав кнопку связи, потребовал принести ему зеленый чай.

Через четыре часа, благополучно преодолев грозовой фронт, самолет министра подлетал к столице, а еще через час лимузин Тукая уже въезжал в загородную резиденцию президента. Быстро пройдя пост внешнего контроля, машина остановилась у парадного входа в особняк. Охранник распахнул тяжелую бронированную дверь.

Входя в двери резиденции, Тукай окончательно избавился от мысли о выходе на пенсию. «Рано еще, еще можно поскрипеть года три-четыре. Потерплю бородатого. Да и вдруг преемничек оступится, может, тогда и я на что интересное сгожусь».

Помощник президента пригласил министра в просторную гостевую — помещение для неофициальных встреч, где президент чаще всего общался с ближайшим окружением, оставляя официальные кабинеты для протокольных съемок. Сообщив министру о том, что ему придется некоторое время подождать, и предложив ему чаю, от которого Тукай отказался, помощник покинул комнату. Насидевшийся сначала в самолете, а потом и в машине, Тукай неторопливо прохаживался вдоль панорамного окна, любуясь огромными соснами, окружающими усадьбу, затем подошел к зеркалу. В отражении на него смотрел высокий, светловолосый мужчина с четко очерченным подбородком и немигающим взглядом светло-серых холодных глаз. Возраст, конечно, в карман не спрячешь, но кто скажет, что ему скоро шестьдесят? Тукай улыбнулся, довольный увиденным.

Несколько человек вошли в гостевую. Услышав их шаги, министр обернулся, но, к своему удивлению, президента не увидел. Вместо него перед ним стояли руководитель администрации президента, начальник службы безопасности и два сотрудника личной охраны, Тукай хорошо знал их, они всегда были с президентом.

Несколько секунд стороны молча стояли и смотрели друг на друга. Тукай почувствовал, что ноги наливаются свинцовой тяжестью. Он хотел было что-то спросить, но почувствовал, что язык не слушается его. Внезапно отяжелевшая рука с трудом потянулась, чтобы ослабить узел галстука.

— Алексей Маратович, здравствуйте, — прервал молчание руководитель администрации. Петров был непривычно официален и обращался к Тукаю по имени-отчеству. — Не очень приятно говорить вам это, совсем неприятно, — он вздохнул, — но к вам есть несколько вопросов, так сказать, по линии службы безопасности. Президент просит вас ответить на все имеющиеся вопросы как можно более обстоятельно. Да, сам он прийти на встречу не сможет, уж извините. — Петров усмехнулся. — Надеюсь, вы готовы к сотрудничеству с нами?

— Да, — прохрипел Тукай. Губы не слушались его, и ему показалось, что он не чувствует языка.

— Замечательно. Но в связи с тем, что все вопросы надо обсудить крайне обстоятельно, это займет несколько дней. Сколько именно, будет зависеть от хода общения. И это время вам придется пожить на базе службы безопасности, это, кстати, не очень далеко отсюда. Там для вас будут созданы замечательные…

Последние слова руководителя администрации Тукай уже не слышал. Голова окончательно налилась свинцом и стала такой тяжелой, что держать ее на плечах больше не было никаких сил. Она качнулась и покатилась вниз, затем сорвалась и обрушилась в пропасть, падая все с большей скоростью куда-то в бесконечную темноту.

Охранники среагировали молниеносно. Они успели подхватить падающее тело и аккуратно уложили министра на диван. Меньше чем через две минуты в кабинете уже была дежурная смена врачей, которые диагностировали у министра обороны инсульт.

Когда машина скорой помощи в сопровождении эскорта из службы охраны уехала, глава администрации зашел на доклад к президенту. Тот, выслушав подробный рапорт, вздохнул:

— Жалко Алексея. Надеюсь, врачи справятся.

— Да уж, инсульт и врагу не пожелаешь, последствия любые могут быть, — согласился Петров.

— Алексей не враг. — Президент внимательно посмотрел на Петрова, тот поежился, но выдержал пристальный взгляд. — Он немного запутался, устал. Поэтому и здоровье подвело. Хотя его приступ говорит о том, что он испугался, а он не трус. Значит, ему действительно было чего бояться. Разберитесь тщательно.

— Да, только мы теперь не узнаем всех деталей… как он запутался и кто еще запутался вместе с ним. — Тонкие губы Петрова вытянулись в искривленном подобии улыбки.

— Значит, берите в оборот всех, с кем он контактировал на учениях.

— Там были несколько командующих родов войск, да еще весь командный состав восточных округов в придачу.

Президент поморщился.

— Берите в оборот — не значит всех тащить в кутузку. Выясните, с кем он встречался отдельно, и с этими людьми уже работайте плотно.

Петров кивнул.

— Но главное, — президент сделал многозначительную паузу, — не надо лишнего шума и суеты. Нам не нужны слухи о том, что в армии есть какой-то раскол. К тому же все это может оказаться полной ерундой.

Петров еще раз молча кивнул. Он хорошо понимал президента.

— Определитесь с кругом лиц и выдерните их куда-нибудь, на тренинг соберите к примеру. Чтобы они выпали из своего круга общения на недельку. За это время все и прояснится. Но собрать всех надо очень быстро. Пока волна от них дальше не пошла. На все про все тебе сутки, максимум — двое.

Петров в очередной раз молча кивнул и, четко, по-военному, развернувшись, стремительно вышел из кабинета.

Президент посмотрел ему вслед и устало вздохнул. Хороший человек Петров — расторопный, толковый и не болтливый. Но вот все же слишком себе на уме. Никогда нельзя быть уверенным, что он думает на самом деле. Поэтому и упустил он свой шанс стать возможным преемником.

Но сейчас это было уже совсем не важно. Гораздо больше интересовало президента, откуда у Жамбаева появилась информация о возможном заговоре военных? В телефонном разговоре тот уклонился от прямого ответа, а президент настаивать не стал.

«А парень-то не промах, — подумал он, — еще сидит у себя в горах, а знает, что здесь в столице творится. Да еще даже и не творится, а так, замышляется. Что будет, когда он действительно примет власть? Может быть, сможет навести окончательный порядок? Да, — сам с собой согласился президент, прав он был, предложив Жамбаева, — стране нужна крепкая рука. И поменьше сентиментальности», — добавил мысленно президент. Он подошел к столу и выбрал на селекторе кнопку связи с главой службы безопасности. Тот отозвался почти мгновенно.

— Докладывать мне об изменениях в состоянии здоровья министра обороны незамедлительно. И проследите лично, чтобы сделали все, чтобы его спасти. Вам все понятно? Это хорошо. А иначе на следующую рыбалку со мной все поедете. Только вместо рыбы сами нырять будете.

Крайний Север, время установить не удалось

Серые облака, с самого утра низко бродившие над землей и иногда брызгающие редким моросящим холодным дождем, к обеду постепенно рассеялись, остались лишь отдельные грязные мазки причудливой формы посреди голубого неба. Эти мазки застыли на небе, словно грязные тряпки, оставшиеся после мытья машины и повешенные сушиться на невидимом заборе. Ветра не было, и ничто не мешало пилоту вертолета вести свою ревущую машину к заданному пункту. Пункт этот не был каким-либо аэродромом или поселением, всего лишь точка на электронной карте, и с каждой минутой эта точка была все ближе. Вертолет пролетел над небольшой речушкой, делавшей в этом месте петлю, которая с трех сторон окружала невысокий холм, покрытый редколесьем. Карта показывала, что вертолет находится в заданной точке. Сделав круг над районом посадки, вертолет начал снижаться и вскоре опустился ровно посередине между подножием холма и небольшим озерцом с ледяной прозрачной водой, образовавшимся от таяния вечной мерзлоты.

«Отличное место для пикника, купаться только холодновато будет в такой воде», — подумал пилот. Огромные лопасти вертолета кружились все медленнее и наконец остановились. Наступила тишина. Через бортовой иллюминатор Рудин видел, как из лесочка на холме вышел человек в одежде, сшитой из оленьих шкур, а вслед за ним выбежали и две лайки, но не стали облаивать вертолет, а уселись у ног хозяина. Три пары глаз внимательно смотрели на огромную стальную машину, украшенную логотипом «Первой нефтерудной компании».

— Это Сэротэтто. Выгружаемся, — коротко скомандовал Рудин.

Охранники вынесли из вертолета и поставили на землю несколько коробок. В коробках были продукты, табак и несколько литров самогона, настоянного на кедровых орехах. Самогон делали специально для Рудина, он легко пился, несмотря на пятидесятиградусную крепость, и наутро от него не так сильно болела голова, как от водки. Рудин прилетал в это затерянное посреди лесотундры на Крайнем Севере страны место два раза в год. Делал он это постоянно уже долгие годы. Когда-то давно, когда Рудин только возглавил «Первую нефтерудную», подразделение геологоразведки доложило об открытом крупном месторождении, которое, как назло, попадало в район сезонной миграции северных оленей, а заодно и оленеводов — представителей одного из так называемых МНС — малых народов Севера. За два года до этого Госдума приняла новую редакцию закона о МНС, по которому все ресурсодобывающие компании обязаны были заключать соглашения с представителями коренных народов, проживающих на месте предполагаемой добычи и транспортировки полезных ископаемых. Рудин в шутку называл их «Актами о ненападении».

Стоявший сейчас у опушки леса Иван Сэротэтто возглавлял большое объединение семей, кочующих в этом районе, и именно с ним вели долгие и безуспешные переговоры представители «Нефтерудной». В отличие от большинства представителей северных народов, плохо воспринимающих алкоголь и быстро теряющих контроль над собой, Иван — метис, имевший в предках белого человека еще со времен революции, почти не пьянел и мог перепить любого геолога. Переговорщики от нефтяной компании, бывалые мужики, имевшие огромный опыт по решению вопросов с нацменами Севера, исчерпали, казалось, все возможности для успешного завершения переговоров. На очередном сеансе видеосвязи с Рудиным один из них в сердцах предложил грохнуть неуступчивого северянина и дальше вести разговор с другими, более сговорчивыми, представителями семей. В начале двухтысячных вариант «грохнуть» предлагался не только ради красного словца. Это в столице девяностые уже кончились, а на Крайнем Севере подобный способ был вполне применим на практике. Человек, пропавший посреди бескрайней тундры. Что может быть естественнее? Конечно, такие решения принимал не Рудин, а руководители переговорщиков, ибо задача перед ними ставилась обычно одна — заключить договор. Точка. Как — это не важно. Важен результат. Рудин, как и любой руководитель, любил тех, кто добивается результата быстро и не просит помощи руководства. Здесь все вышло иначе.

— Грохнуть, говорите, — хихикнул Рудин, криво улыбнувшись на экране телевизора видеосвязи. — Вот я вас самих там грохнуть прикажу, а потом скажем, что это Сэротэтто вас поубивал, бестолковых таких. И разом две проблемы решу. И от Сэротэтто избавимся, и такого балласта, как вы, у меня больше не будет! Здорово я придумал?

— Нам нужно еще немного времени, и мы все решим, — наконец собрался с силами ответить один из переговорщиков.

— Мозгов вам немного нужно, — огрызнулся Рудин, — времени у нас уже нет, проект запускать надо. Завтра я прилетаю в ваши края. — Переговорщики удивленно переглянулись. — Не бойтесь, вас мочить не будем, у меня еще другие дела есть.

Директор «Севернефти» начал под столом набирать сообщение своему заму и главному бухгалтеру: «У нас завтра комиссия. Рудин летит».

— Но дела делами, а вы своему Сэротэтто скажите, что с ним ваш главный поговорить хочет. На послезавтра наутро мне встречу организуйте. Можно и завтра, если договоритесь. Ясно все?

— Да, ясно, только… — замялся человек, стоявший перед камерой.

— Только что? — Рудин уже не улыбался. — Ребята, вы меня уже нервируете.

— Только он из тундры не выходит. С ним на его территории встречаться надо.

— О как! — Рудин хмыкнул, потер кончик носа. — В тундре, значит. Ну и славненько! С него муксун, с меня самогон. Пришлите мне все материалы, какие у вас есть по этому кренделю. Все. Ждите меня завтра, тунеядцы.

Сеанс видеосвязи завершился. Директор «Севернефти» с шумом выдохнул воздух и посмотрел на двух своих переговорщиков.

— А чего же это он прилетает, не для того же, чтобы с Сэротэтто встречаться. Такого никогда не бывало… Похоже, завтра будет тяжелый день, а?

Переговорщики молча кивнули. Прилет шефа не сулил ничего хорошего.

И действительно, вместе с Рудиным из столицы прибыла целая ревизионная комиссия и невысокий краснолицый толстяк, который, как вскоре выяснилось, теперь возглавит «Севернефть». Это вызвало бурные пересуды в обеденный перерыв. Уходящего директора жалели. Во-первых, за последние несколько лет к нему все привыкли и перемен откровенно побаивались. Во-вторых, он был неплохой мужик, хотя все знали, что он подворовывал, но так как делал это, что называется, в меру, никто не считал это весомым поводом для увольнения. Еще больше жалели референта директора Олесю, которая весь день, не скрываясь, утирала слезы. Все были в курсе, что она спит с шефом, и считали их чудесной парой, так как Олеся была хороша собой, не зазнавалась и была не замужем, а директор был весьма видный мужчина. Хотя и женатый, но жена его предпочитала проводить большую часть времени в столице и любовью в офисе «Севернефти» не пользовалась.

Иван Андреевич, проведя недолгий разговор тет-а-тет с уже бывшим директором, выпил кофе и пребывал в благодушном настроении. Увольняя сотрудников, он никогда не мучился угрызениями совести и сожалениями. Когда в голове его появлялась мысль о том, что «так надо», все дальнейшие действия были подчинены только реализации этой идеи. Так надо. Компании. Стране. Президенту. Или просто ему самому. Так надо.

Рудину доложили, что о встрече с Сэротэтто договорились и через час уже можно вылетать.

— Через час? Чудесно, за час можно еще много кого уволить. — Иван Андреевич внимательно посмотрел на вытянувшегося перед ним заместителя директора «Севернефти», гадающего, ожидает ли его участь своего начальника, или удастся удержаться на плаву. — Ты же по общим вопросам зам был, правильно?

Стоящий перед ним человек кивнул. Его кадык дернулся.

— Ладно. Не боись, может, и дальше будешь. Давай-ка пока реши мне один общий вопрос. Пришли ко мне эту, как ее… девицу директора вашего бывшего.

— Олесю, — услужливо подсказал человек.

— Ну, значит, Олесю, до вертолета же еще час почти.

Человек бросился бегом из кабинета. Лицо его выражало восторг. Он остается. Он в деле. Он нужен шефу.

Вертолет набрал высоту, и буквально через десять минут редкая тайга сменилась бескрайними просторами тундры. Мелькали одно за другим бесчисленные озерца подтаявшей вечной мерзлоты.

«И как их сюда занесло? — подумал Рудин. — Ну ладно, мы за нефтью пришли. А они зачем? За мерзлотой? Чудные они существа…» Как и у многих его подчиненных, отношение Рудина к представителям коренных народов Севера представляло собой некую смесь брезгливости и удивления. Резкий и ничем не перебиваемый запах оленьих шкур и немытых тел, чумазые загорелые лица, обрывистая речь, всякое отсутствие желания что-либо менять в сложившемся укладе жизни. Тупиковая ветвь развития, немного ушедшая от неандертальцев и обреченная на вымирание в современном мире.

«И чего мы с ними носимся? Напринимали законов бестолковых, а теперь ведь и не отменишь, на весь мир такой шум поднимут. — Рудин поморщился. — А сколько денег на них тратим!» Иван Андреевич несколько раз принимал участие в открытии построенных «Первой нефтерудной» новых зданий для школ-интернатов детей коренных северян. Здания строились на совесть, укомплектовывались всем необходимым оборудованием, да и на содержание детей выделялись вполне приличные деньги. Однако это не мешало северянам, прожив десять лет за чужой счет и получив еще в придачу квартиру от государства, оставлять на вбитом в стену гвозде свою европейскую одежду, надевать вонючую малицу, сшитую из оленьих шкур, и отправляться «кочевать» со своими соплеменниками. В пустых квартирах они потом появлялись два-три раза в год на неделю-другую, чтобы обналичить в банке получаемое от государства пособие, закупить в местном магазине водки, хлеба и сигарет, поучаствовать в каком-нибудь Дне оленевода или ином подобном празднике, к которым приурочивались визиты, после чего опять исчезнуть в ледяных просторах тундры. По мнению Рудина, тундра должна уже быть вечнозеленой от вбуханных в нее нефтедолларов, однако, к удивлению, она оставалась неизменно белой три четверти года, а остальное время цвет ее менялся от грязно-серого в начале лета, когда сходил последний снег, к грязно-рыжему в конце лета, перед тем как выпадет снег первый. И лишь небольшой промежуток времени тундра наливалась летней зеленью, словно вдруг на нее опрокинули огромную бочку зеленки, растекшуюся на сотни километров вокруг. Выросшая по колено трава колыхалась на ветру, создавая иллюзию морских волн, во всяком случае так говорили сами северяне. Но, возможно, потому, что они не видели моря настоящего. С теплой бирюзовой водой и маленькими полосатыми рыбками, которые смело плавают рядом с людьми, ожидая, когда их покормят хлебными крошками.

А махнуть бы сейчас в Ниццу — мелькнула озорная мысль. На мгновение Рудин позавидовал нижестоящим и более молодым так называемым топ-менеджерам госкомпаний, которые могли себе позволить на выходные улететь в Ниццу или Сен-Тропе. Перелет бизнес-джетом, белоснежная яхта, теплое море и холодное шампанское от Клико. Они были уже достаточно обеспечены для всего этого, но еще достаточно безвестны, чтобы не привлекать внимание прессы и, самое главное, — президента. И все они хотели бы стать такими, как он, Рудин, — могущественными и известными. Идиоты…

Внизу показалось небольшое стойбище оленеводов. С борта вертолета оно выглядело совсем игрушечным — несколько маленьких темных пирамидок чумов и одинокая фигурка человека, стоящая у еле горящего костра. Рядом с человеком Рудин с трудом разглядел небольшую серую лайку. И человек, и собака неподвижно стояли и смотрели на приближающийся вертолет. Рудин был уверен, что человек внизу не может видеть его сквозь пыльный иллюминатор, но ему показалось, что Сэротэтто, а это был, очевидно, он, посмотрел, как показалось, прямо в глаза Рудину, широко улыбнулся и замахал рукой. Собака рядом с ним беззвучно залаяла.

Не успели еще замереть лопасти вертолета, как спрыгнувшие на землю люди в камуфляжных костюмах с оружием в руках и тоненькими проводочками, ведущими от наушников к скрытым рациям, уже начали осматривать стойбище. В чумах никого не оказалось, один из охранников подошел к Сэротэтто и что-то негромко сказал ему. Тот молча кивнул и развел руки в стороны. Охранник быстро обхлопал его одежду, собака было зарычала, но Сэротэтто бросил короткую непонятную команду, и она умолкла, но внимательно смотрела на охранника, готовая в любой миг броситься на защиту своего хозяина. Как и все северяне, Сэротэтто носил нож, больше похожий на довольно крупный кинжал, находившийся в ножнах из оленьей шкуры, пришитых к его правому бедру. Человек в камуфляже потребовал отдать нож.

— Чем рыбу буду резать? Как гостя угощать? — тихо спросил Сэротэтто.

Собака снова зарычала. Человек в камуфляже отпрыгнул в сторону и резко схватился за свой короткоствольный автомат.

— Господи, Женя, ты пока кого-нибудь не застрелишь, у тебя день неудачный будет, — неожиданно окликнул его подошедший Рудин, — оставь ножик хозяину, а автомат в покое. Займитесь лучше столом. А мы пока с уважаемым хозяином поздоровкаемся… Ну здравствуй, Иван!

— Здравствуй, начальник, — отозвался Сэротэтто, пристально разглядывая прилетевшего из столицы гостя.

— Начальник я там, для них. — Рудин махнул рукой себе за спину, — а здесь я Иван, как и ты. Мы с тобой два Ивана.

В глазах Сэротэтто мелькнуло удивление, но он сохранил невозмутимое выражение лица, свойственное всем обитателям Крайнего Севера. Рудин улыбнулся.

— Что, не узнал? Ну так двадцать лет, почитай, прошло… Но носорога я помню.

Сэротэтто пристально всмотрелся в лицо собеседника, сделал шаг вперед, покачал головой и, не меняя выражения лица, произнес:

— Ты запустил себя, Иван, слишком много пьешь и слишком много ешь. И ты мало двигаешься. Сейчас ты бы не смог увернуться от носорога.

Сэротэтто засмеялся своим необычным крякающим смехом. Рудин ухмыльнулся: ах ты, утка полярная! И, сделав шаг вперед, крепко обнял оленевода на глазах изумленных телохранителей. Потом обернулся к ним и, состроив подчеркнуто суровое выражение лица, скомандовал:

— Быстро выгружайте все, что привезли, и валите отсюда.

— Как валите? — опешил старший охраны.

— Хотите молча, хотите с песнями. — Рудин ухмыльнулся. — Залезайте в вертолет и летайте два часа кругами. Только не сильно близко, а то грохота от вас больно много.

— Так ведь это, — смутился охранник, — горючки у нас не хватит.

— А у вас всегда чего-то не хватает, Женя. — Рудин любил удивлять людей неожиданными поступками и сейчас был очень доволен собой и всем происходящим. — И это должно тебя немного напрягать. Сядьте на том берегу реки и сидите там тихо, пока я не позвоню. У вас же продукты есть?

Охранник озадаченно кивнул. Всесильный руководитель не часто интересовался комфортом своих подчиненных. Было очевидно, что он пребывает в крайне благодушном настроении.

— Думаю, наш дорогой хозяин, — Рудин с улыбкой повернулся к Ивану, — не откажет вам, балбесам, в охапке дров, а то вы по тундре будете до ночи лазать, а костер не разведете.

Сэротэтто приглашающе махнул охраннику. Дважды звать не пришлось. Распоряжения шефа в «Первой нефтерудной» выполнялись всегда очень быстро.

С оглушительным ревом вертолет поднялся в воздух. На несколько секунд завис, затем развернулся и перелетел за реку. Рудин и Сэротэтто, одинаковым жестом заслоняя глаза от солнца, смотрели, как, сделав широкий полукруг, тяжелая машина мягко приземлилась примерно в километре от них. Перед тем как улететь, охранники успели установить раскладной стол и два удобных походных кресла. Рудин снял салфетку со стоящей на столе плетеной корзины.

— О, колбаска… Иди, Ваня, попробуй, не все ж тебе олениной питаться. Это все для меня, кстати, специально коптят. Такого в магазине не купишь. Рома, извини, нету. Будем пить самогон. Тоже, так сказать, ручной работы изделие. На кедровых шишках настоян. — Рудин разлил коричневатую жидкость в привезенные бокалы. — Ну что, друг, за встречу! — Бокалы радостно звякнули.

Редко, почти никогда, услышишь звон богемского хрусталя в бескрайней тундре. Словно зазвенели колокольчики на пасущихся вдалеке оленях. Но где вы видели в тундре оленя с колокольчиком, если только он не участвует в гонках ко Дню оленевода и не был наряжен хозяином в силу его смутных представлений о красоте? Но в тот день хрустальные колокольчики все звенели и звенели. И их беззаботный звон летел над зеленой травой, долетал до реки и растворялся в нестихающих потоках ветра, дующего над тундрой изо дня в день и колышущего высокую траву, словно морские волны, набегающие на берег. Хотя так, конечно, мог подумать лишь тот, кто не видел моря настоящего…

Вертолет Рудина приземлился на площадке «Севернефти», когда уже давно наступила ночь. Во всяком случае, часы указывали именно на это, в то время как летнее северное солнце упрямо катилось над горизонтом, не желая покидать небосвод. У машин стояло все частично обновленное руководство «Севернефти». Новый директор, перекрикивая шум еще не остановившихся винтов, поспешил узнать:

— Ну как, Иван Андреевич, все получилось? С Сэротэтто вопрос закрыт?

С трудом держащийся на ногах Рудин, которого поддерживал за руку один из охранников, орать в ответ не захотел. Лишь усевшись на заднее сиденье автомобиля, перед тем как крепко заснуть, он ответил:

— С Сэротэтто вопрос закрыт. Сэротэтто не трогать, землю их тоже не трогать. А иначе… иначе сами оленей пасти будете.

— Как же быть тогда? — изумился директор. — Иван Андреевич, что ж делать-то?

Но Иван Андреевич не ответил ему. Иван Андреевич уже спал. Ему снилась Африка.

Восьмидесятые годы прошлого столетия, где-то в Африке

Небольшая колонна из трех уазиков быстро двигалась по накатанной колее, поднимая вокруг себя облака серой пыли. В каждой машине сидело по четыре человека в камуфляжной форме песчаного цвета, трое из которых сжимали в руках оружие. Относительно комфортно себя чувствовали лишь пассажиры первой машины, хотя и их нещадно трясло на всех неровностях разбитой грунтовки. Но они хотя бы дышали воздухом — раскаленным воздухом Анголы, особенно жарким в этот последний предзакатный час. Люди же, находившиеся в двух следующих машинах конвоя, были лишены и этой возможности. Они глотали пыль, попадавшую в нос и рот даже сквозь повязанные на лицо платки. Водители второй и третьей машины, судорожно вцепившись в рули своих внедорожников, повторяли все движения головной машины. Конечно, можно было бы немного поотстать и ехать стало бы легче, но ненадолго. Все дело в том, что дорога, проложенная по северной окраине пустыни Намиб, там, где она переходила в сухие степи, покрытые редким кустарником, была заминирована и ехать следовало строго за проводником. Война в Анголе, казалось, была всегда и будет вечной. Эта война — все против всех, где было абсолютно непонятно, чем же различаются позиции враждующих сторон, но было очевидно только то, что ненавидят они друг друга искренне, возможно уже рождаясь с этой ненавистью. Похоже, что так оно и было на самом деле. Ведь уже выросло целое поколение, которое даже и не застало мирной жизни, когда не слышны каждый день выстрелы, когда не хоронят убитых. Когда не надо ложиться спать в обнимку с автоматом Калашникова.

Сидевший на заднем сиденье третьей машины Рудин очень устал. Пот, стекавший по его лицу, давно превратился в липкую кашу от налетевшей пыли, глаза слезились, и ему уже казалось, что скоро он потеряет сознание от невыносимой жары и дикой тряски. Он почти не услышал автоматную очередь и не видел, как первый автомобиль колонны вильнул и врезался в засохшее дерево на повороте, а второй, пытаясь уйти от столкновения, резко свернул и завалился на бок. Водитель третьей машины, поняв, что они попали под обстрел, на полном ходу загнал УАЗ в заросли кустарника, росшего вдоль дороги, проскочил их, но увяз в песке.

— Vamos![1] — выкрикнул водитель, хватая автомат, и выпрыгнул из машины. Сидевшим с ним трем военным специалистам перевод не потребовался. Португальским они владели, но и без слов все было ясно — надо бежать. Хотя бежать было некуда. Пустыня здесь уже превратилась в саванну с выжженной солнцем травой, периодически встречающимися зарослями невысоких кустарников и редкорастущими, непонятно как выживающими в здешних условиях деревьями. Укрыться было почти негде. Все четверо залегли за засевшей в песок машиной. Автоматы были только у двоих — у местного водителя и сопровождающего группу молодого сержанта роты охраны Вани Сэротэтто. У Рудина и ехавшего с ним вместе другого военного советника, Олега Михайловского, было с собой по «стечкину».

Сразу две автоматные очереди ударили одновременно по неподвижной машине. Несколько пуль пробили кузов. Рудин, залегший за передним колесом, был надежно прикрыт двигателем автомобиля. Рядом с ним, тяжело глотая ртом воздух, прижался к земле Михайловский. Водитель и сержант тем временем уже быстро окапывались у заднего колеса. Грунт был рыхлый, песчаный и легко разгребался голыми руками. Рудин прислушался. Где-то недалеко велась перестрелка. В основном гремели «калашниковы», но иногда были слышны более тихие выстрелы «стечкина». Порой доносились крики, но слов разобрать было невозможно. Рудин осторожно выглянул из-за железного бампера. Почти сразу по капоту машины простучала очередь. Иван судорожно дернулся назад. Было страшно. Неожиданно автоматные выстрелы загремели совсем близко, Рудин вжался в песок, но тут же понял, что это водитель открыл огонь. Анголец стрелял одиночными выстрелами, экономя патроны. Машина содрогнулась от попаданий пуль нападавших. Пришедший в себя Михайловский неожиданно быстро поднялся, произвел несколько выстрелов и вновь присел за машиной.

— Иван, на тебе левый фланг, смотри, чтоб не обошли, иначе перебьют нас разом. Сержант, на тебе правая сторона.

Сержант молча кивнул. Рудин перекатился на живот и направил пистолет на свой сектор обстрела.

— Хорошо хоть, что кусты только с одной стороны и мы прикрыты от них машиной, на открытое место вряд ли кто полезет! — крикнул он Михайловскому.

— Как бы да, только и нам деваться некуда, попробуем отойти, нас всех перебьют. А долго мы тут все равно не просидим.

— Продержаться бы до темноты, может, сможем уйти. Интересно, сколько их?

— Судя по выстрелам, если, конечно, все работают, то человек десять от силы. Похоже, что двое держат нас на прицеле, а остальные с головными машинами разбираются. Если они их перебьют, то потом все за нас примутся, и тогда всё — хана. До вечера не дотянем.

— Надо пострелять, — неожиданно произнес сержант. Рудин обернулся к нему.

Узкие темные глаза смотрели прямо на него.

— Куда стрелять? Не видно никого!

— Надо пострелять, — настойчиво повторил Сэротэтто, — все стреляйте. Чтобы они тоже не видели. Я к ним схожу.

— Куда ты пойдешь? Совсем сдурел? — возмутился Михайловский, Рудин одернул его.

— Подожди, Олег, я его знаю, он охотник, у нас за снайпера считается, пусть попробует сделать, что хочет. Хуже не будет, хуже некуда.

— Ну давай, снайпер, — недоверчиво пробормотал Михайловский. — Atire! — крикнул он водителю и, выставив «стечкин» из-за колеса УАЗа, открыл беглый огонь.

Рудин и анголец присоединились к нему, беспорядочно стреляя в сторону находившегося где-то в зарослях противника. Когда спустя некоторое время Рудин оглянулся, Ивана возле них уже не было.

— Все, шабаш, все патроны расстреляем! — крикнул Михайловский. Выстрелы прекратились, и наступила тишина. Тишина! — понял Рудин. Перестрелка у других машин тоже стихла, а это значит, что там, скорее всего, в живых уже никого из их спутников не осталось.

— Ei, você! — послышался резкий голос. — Levante a mão, sai lentamente[2].

— Черта лысого, запытают до смерти, знаю я их, — пробормотал Михайловский и, приподнявшись, выстрелил несколько раз на голос.

В ответ ударили три или даже четыре очереди из автоматов. Олега отбросило назад, и он упал на песок. В грудь ему вошли сразу несколько пуль. Рудин видел, как армейская рубашка грязно-песочного цвета становится темной от вытекающей крови. Он смотрел на умирающего Михайловского и не мог пошевелиться. Вот черно-бурое пятно закрыло всю грудь Олега, и начал темнеть песок под ним. Михайловский не мог сказать ни одного слова, был только слышен хриплый свист из простреленных легких. Он еще дышал. Еще через несколько секунд свист прекратился. Рудин неподвижно сидел на коленях возле мертвого человека. Ужас полностью парализовал его. Ноги стали ватными, в глазах темнело, и почувствовалось, как чья-то невидимая рука сжала его сердце. Сжала, покрутила несколько мгновений, словно решая — раздавить или нет, и затем решила. Отпустила. На место страха пришла ненависть. Рудин потянулся к брошенному на песок «стечкину», но не нащупал его. Оглянулся. Водитель анголец уже засунул пистолет себе за ремень. Дуло его автомата смотрело прямо на Ивана.

— Tudo acabado. É preciso desistir[3], — негромко произнес он, но голос звучал уверенно. Автомат в его руках выражал молчаливое согласие.

— Eles vã o matar-nos ainda![4] — покачал головой Рудин. — Оба сдохнем, — перешел он на родной язык.

Водитель в ответ лишь молча пожал плечами. Указательный палец правой руки лег на спусковой крючок автомата.

— Vai![5]

Рудин ожесточенно сплюнул и медленно поднялся с колен. Водитель громко крикнул в сторону нападавших:

— Nã o atire! Saí mos![6]

В ответ тоже что-то закричали несколько голосов, но Иван слов разобрать не смог. В ушах нарастал звон, словно кто-то раскачивал гигантский колокол, а он, Рудин, находился внутри его. Или, может, это колокол находился в его голове… Звон слился в один бесконечный хоровод звуков, от которого кружилась голова и подгибались ноги. Обрывки мыслей вспыхивали и гасли в его сознании, от страха не способном уже к полноценному существованию.

— Вот и все. Сейчас смерть. Лишь бы не пытали… Господи, я же и не знаю толком ничего… Мама…

Шаг. Еще один. На тяжелых, не слушающихся его ногах Рудин с трудом вышел из-за машины. Руки он с трудом держал поднятыми на уровне плеч, поднять их над головой у него просто не было сил. Водитель шел рядом, неся автомат в одной руке, опустив его стволом вниз. Отойдя от машины на несколько шагов, он бросил автомат вперед на горячий песок и с безучастным видом смотрел на вышедших к ним навстречу людей. Их было человек шесть или семь, Рудин не пытался посчитать. Ему уже было все равно. Он не мог ничего изменить в своей судьбе, и это было то немногое, что его угасающий разум еще осознавал. И осознание этого окончательно лишало его остатков силы воли и силы как таковой. Он медленно осел на песок. Все тело его сотрясала крупная дрожь, а взгляд, очевидно, был настолько полон страха и отчаяния, что приближающиеся к нему люди засмеялись. Белые зубы ярко выделялись на фоне темных, почти черных, лиц. Все нападавшие были одеты в камуфляжную летнюю форму, очень похожую на его собственную. На головах у многих были повязки яркого цвета, глаза троих закрывали темные очки. Когда водитель бросил свой автомат, эти люди тоже опустили свое оружие. И лишь один настороженно поглядывал в сторону автомобиля, держа автомат наизготовку. Он и умер первый. Автоматная очередь оборвала смех. Стрелявший выпустил, как показалось Рудину, весь рожок, такой долгой была очередь. Несколько пуль пролетели так близко над головой, что Иван буквально почувствовал их касание, но боли не было. Пули прошли совсем рядом, но все же мимо него. Когда очередь закончилась, на ногах уже не стоял никто. Четверо умерли мгновенно, включая водителя. Выпущенные веером пули разили без разбора. Еще четверо были ранены, никто из них не был в состоянии вести ответный огонь. Рудин все так же сидел на песке, не понимая, что происходит. Из кустарника неподалеку возник сержант и стремительно бросился вперед к раненым. Раздались несколько выстрелов. В живых остался только один из нападавших. Сэротэтто присел рядом с ним и резко приподнял его голову, повернув лицом к Рудину.

— Ты хочешь с ним говорить?

Иван молчал, непонимающе глядя на невесть откуда появившегося сержанта и на неподвижные тела людей, которые только что собирались убить его самого.

— Ты будешь говорить с ним? Он нужен? — нетерпеливо повторил сержант.

Иван посмотрел на раненого. Лицо ангольца ничего не выражало. Очевидно, он уже смирился со своей участью и ничего хорошего от этих двух белых не ожидал.

Рудин покачал головой, закрыл глаза и устало лег на песок. Он жив. Он жив!!! Остальное не важно.

Раздался еще один выстрел. Рудин не стал открывать глаза, и так все было ясно.

Прошло еще около часа, прежде чем они смогли двинуться дальше в направлении своей базы. За это время Рудин уже пришел в себя и вместе с Ваней укомплектовал рюкзаки водой, небольшим количеством еды, бывшим в машинах, и запасными рожками к «калашниковым». В живых, кроме них, никого не осталось, ни из их конвоя, ни из числа напавших на них партизан. Иван предложил было сержанту похоронить хотя бы своих, но тот покачал головой в ответ.

— Десять человек, слишком много. Нас мало. Очень долго будем копать. Воды тоже мало. Можем не дойти.

Возразить было нечего. Силы действительно стоило экономить, да и задерживаться на месте боя не стоило. Мало ли кого еще принесет нелегкая. Собрав документы у убитых, они оставили тела лежать там, где застигла их смерть. Кто-то так и сидел в расстрелянной машине, даже не успев понять, что произошло, кто-то сжимал в руках оружие, надеясь если не победить, то хотя бы подороже отдать свою жизнь. Конец у всех был один. Каждый встретил свою несшую смерть пулю из АК-47. Каждый заплатил свою цену за дружбу народа Африки с великой северной державой.

— Да здравствует дружба с ангольским народом! — пробормотал Рудин, в последний раз оглянувшись на еще виднеющиеся вдали разбитые автомобили и темные точки тел лежащих возле них людей.

Они прошли не более трех километров, когда диск солнца коснулся горизонта. В отличие от северных широт, где солнце летними вечерами плавно скользит над кронами деревьев и постепенно исчезает из виду, еще долгое время продолжая освещать бегущие по небу облака розовым или багровым цветом, в Анголе солнце, словно уставший солдат, выполняет команду отбой на счет раз-два. Раз! И саванну накрыли серые сумерки. Два! И наступила ночь.

Несмотря на то что ночь выдалась ясной и луна набрала почти полную силу, идти дальше было невозможно. Был риск не столько сбиться с пути, который все же был виден в лунном свете, сколько наткнуться на противопехотную мину. Рудин и сержант недалеко отошли от дороги к одинокому полуживому дереву, которое все еще надеялось дождаться наступления сезона дождей. Сэротэтто быстро нарубил большим ножом, прихваченным им у одного из напавших на них повстанцев, несколько сухих веток с ближайших кустарников. Они развели небольшой костер. Отпугнет ли огонь ночных хищников саванны или, наоборот, привлечет к ним незваных гостей, они не знали. Сэротэтто наклонился к огню, Рудину показалось, что губы сержанта что-то шепчут. Потом он распрямился и, повернувшись к Ивану, многозначительно произнес:

— Звери огня не боятся. — Причмокнул губами и добавил: — Но не любят. А нам спокойнее. — Положив рюкзак под голову, он свернулся на земле калачиком, поджав ноги к груди, словно ребенок. Потом на мгновение открыл глаза и сказал командирским тоном: — Спим по очереди. Разбуди меня через два часа. — После этого он почти сразу заснул.

Рудин ничего не ответил. Говорить было особо не о чем. Не стал он спорить и из-за того, что старшим в их маленьком отряде, во всяком случае временно, стал Сэротэтто. Сержант, представитель одного из народов Севера с лицом, похожим то ли на монгола, то ли на бурята, явно лучше ориентировался в вопросах выживания, лучше владел оружием и, несмотря на небольшой рост, был явно физически сильнее.

Как это было ни удивительно, ночь в саванне прошла спокойно. Откуда-то издалека иногда доносились чьи-то непонятные крики и завывания, но к самим путникам никто не приближался. Выспаться все равно толком не удалось, и все тело ныло после сна на земле. Несколько глотков воды, пара съеденных сухих галет и вновь в путь. Шли быстро, с небольшими привалами каждый час. Ближе к полудню Рудин почувствовал, что силы его уже заканчиваются. Он решил, что во что бы то ни стало дотерпит до очередного привала, а там, что бы ни требовал от него Иван, он как следует отдохнет.

Перевалив через небольшой холм, они увидели в низине небольшую речушку. Иван вспомнил, что три дня назад они пересекали ее вброд на машинах. После монотонного пейзажа саванны река казалась чем-то удивительно приятным. Ноги сами собой зашагали быстрее. Сержант взглянул на Рудина и улыбнулся:

— У реки отдохнем как следует, потом переправимся, а там примерно в пятнадцати километрах уже блокпост наш будет. Сегодня должны дойти.

Река служила естественной границей между саванной с зарослями полусухого кустарника и редкими отдельно стоящими деревьями и зоной африканских лесов. Сразу за неширокой полоской воды были видны зеленые заросли, в которые уходила узкая лента дороги.

Как следует отдохнув и подкрепившись остатками галет, они подошли вплотную к воде. Сержант резко вскинул руку и замер, пристально вглядываясь в мутную воду. Рудин тихо подошел к нему.

— Крокодилы, — произнес Сэротэтто, неотрывно глядя на реку.

— Где? — спросил Рудин, машинально делая небольшой шаг назад.

— Не знаю, — ответил сержант, — не вижу… но боюсь.

Иван улыбнулся. Впервые сержант показал свою слабость, и это было неожиданно приятно.

Ничего не разглядев в грязном потоке, Иван отошел от реки, закинул автомат на плечо и достал фляжку с водой.

— А мы сейчас проверим, есть тут кто или нет. — Рудин, не целясь, широким веером пустил очередь по воде. — Нет тут никаких крокодилов!

Сержант так и стоял с открытой фляжкой в руке, глядя куда-то в кустарник метрах в двадцати от них, от которого их отделяла лишь неглубокая речушка.

— Крокодилов нет, есть другое, — пробормотал он.

Рудин посмотрел в том же направлении и замер. Из зарослей кустарника на открытую воду медленно выходил здоровенный носорог. Животное было взрослое, весьма крупных размеров и явно очень недовольное всем происходящим. Очевидно, что выстрелы не задели его, но сильно обеспокоили. Носорог остановился на мелководье и стоял, раскачиваясь из стороны в сторону и вглядываясь в людей на другом берегу. Известно, что носороги плохо видят, но чтобы разглядеть двух взрослых человек в двадцати метрах от себя, даже ему особой остроты зрения и не требовалось. К тому же огромное животное прекрасно чуяло исходящие от двуногих неприятные запахи. Носорог громко фыркнул и низко опустил свою массивную голову, выставив рог вперед.

— Твою мать! — Рудин понял, что зверь собрался атаковать их, и вновь нажал на спусковой крючок. Два выстрела ушли мимо, а третий лишь вскользь задел бок разъяренного животного. На этом патроны в магазине Рудина кончились. Он быстро отстегнул пустой рожок, бросил его под ноги и выхватил из-за пояса полный магазин. Но больше сделать уже ничего не успел. Огромный зверь бросился на них. Иван хотел бежать, но сержант крепко ухватил его за руку.

— Стой! Рано!

Что именно рано, Рудин не понял. С огромной скоростью промчавшись по воде, носорог выскочил на сушу и был уже в паре метров от людей.

— Прыгай! — Сержант оттолкнул Ивана, а сам прыгнул в другую сторону.

Падая, Рудин почувствовал, как мимо пронеслись три тонны мяса и костей. Смерть снова коснулась его, но не забрала себе. Иван неловко упал лицом в траву, ударившись коленом о камень. Острая боль пронзила ногу. И в это же мгновение Сэротэтто разрядил свой автомат в не успевшего развернуться для новой атаки носорога. У бедного животного подогнулись задние ноги, и с жалобным ревом оно завалилось на бок. Сержант осторожно подошел к бьющемуся в агонии зверю. Потом прицелился и выстрелил.

— Не надо мучиться. Ты не виноват.

Рудин с трудом перекатился на спину, сел и начал растирать ушибленное колено. Подошел Сэротэтто и сел рядом. Они немного помолчали.

— Откуда эта скотина здесь выискалась? Я думал за годы войны их всех перебили! Да к тому же здесь, прямо на переправе. — Рудин оглянулся на неподвижную тушу.

— Может, это и был последний? Кто знает… Нам повезло, ему нет. — Сержант пошарил в своем рюкзаке и достал блестящую плоскую флягу из нержавейки. Открутил колпачок и протянул Ивану.

— Выпей. За носорога. Хороший ром.

Обжигающая горло жидкость добавила сил. Ром был не так уж и хорош, но в данных условиях выбирать не приходилось. Было вообще чудо, что он был у сержанта.

— Там взял, у машин. — Сэротэтто махнул рукой в ту сторону, откуда они пришли.

Рудин понял, что фляга была у одного из нападавших. «И когда успел только найти? — удивленно подумал он. — Вот шустрый чертяка!»

— Хороший ром, — повторил сержант, — я вчера пробовал.

— О как! И даже не поделился! — возмутился Иван.

— Я пробовал, потом спал, потом дежурил. Ты бы пробовал, потом спал и спал, — нагло заявил Сэротэтто с невозмутимым выражением лица.

Рудин хотел было возмутиться, но тут только до него дошло понимание того, что сержант второй уже раз за короткое время спас ему жизнь. Он приподнял флягу и громко сказал:

— За тебя, Ваня, за тебя, родной! — Потом передал флягу сержанту.

Тот улыбнулся в ответ и тоже сделал глоток, спрятал флягу в рюкзак и скомандовал:

— Заряжай! — Они вставили новые рожки в автоматы. — Целься! Огонь!

Воду речушки вспороли выстрелы. Сержант и Рудин от души расстреляли переправу и затем быстро вбежали в мутную воду. Через несколько секунд они уже были на другом берегу. Никаких крокодилов в реке не оказалось. Иван вытер пот со лба и вздохнул:

— Рог-то не отпилили! Рог денег стоит!

— Зачем тебе деньги? — усмехнулся сержант. — Ведь мы же коммунизм строим.

— А ром? Ром денег стоит, — с такой же усмешкой ответил Иван, — во всяком случае, пока стройка не кончилась, бесплатно не наливают.

Сэротэтто задумался. Несколько мгновений он смотрел на темную воду реки, на мертвую тушу, лежащую на пологом склоне. Затем сержант вздохнул, поправил автомат на плече и быстро зашагал по пыльной дороге прочь от реки, от носорога, в густые заросли, протянувшие им навстречу свои цепкие ветви. Не желая отстать, Иван зашагал следом. Следующие два часа он видел перед собой только равномерно покачивающийся при каждом шаге рюкзак Сэротэтто. Когда идти стало совсем невмоготу, Иван начал считать эти покачивания, на второй тысяче сбился и вновь стал считать, уже почти дошел до тысячи, когда их заставил остановиться грубый окрик:

— А ну, стой! Вы кто такие? Оружие на землю.

Уставший Рудин не сразу осознал, что ему так понравилось в этой фразе, произнесенной низким, хриплым, прокуренным голосом. А потом он понял, эти слова были сказаны на родном языке. Их встретила поисковая группа, направленная на обнаружение пропавшего конвоя. Они дошли, они выжили. Два Ивана. Всего двое из целого отряда.

Глава 4

Жизнь, смерть и прочие неприятности

Окрестности Среднегорска, сорок одна неделя до Нового года

Черный «гелендваген» наконец вырвался из городских пробок, оставив позади последний светофор серого города. Железное сердце забилось быстрее, огромные колеса выбрасывали из-под себя километр за километром. Вековые сосны, росшие по обеим сторонам Чусовского тракта, изредка сменялись небольшими березовыми рощицами, но только лишь для того, чтобы спустя миг опять заполнить собой вид из окон мчащегося вперед внедорожника. Максим и Марина молчали, радио играло совсем тихо, почти не заглушая доносящиеся откуда-то извне гул мотора и шум колесных покрышек. Да и тех было почти не слышно.

Когда Максим предложил оставить детей у его родителей, а самим уехать с ночевкой на Чусовое, Марина была очень удивлена. Их браку было уже одиннадцать лет, и он прошел все этапы от взаимного обожания до постепенного безразличия и даже неприязни. Марина чувствовала, что муж ей изменяет, но не пыталась узнать это наверняка в надежде сохранить остатки того, что когда-то было семьей. У нее было два последних рубежа защиты — это ее неведение и ее сыновья. Пытаясь сохранить эти рубежи, Марина не общалась ни с кем, кто мог бы случайной или неслучайной фразой окончательно разрушить иллюзию существования их семьи. Уже несколько лет Марина нигде не работала, посвящая все свое время воспитанию детей. Детей было двое, два прелестных мальчугана, которых она иногда в порыве отчаянной материнской любви крепко обнимала и держала, не отпуская до тех пор, пока непоседливые мальчишки не вырывались и, убегали, не видя, как их мама плачет. А плакать Марине приходилось все чаще.

Последний год был для нее очень тяжелым. Макс почти не появлялся дома, приезжал очень поздно, отказывался от приготовленного ею ужина и сразу ложился спать. Уезжал он рано утром. Исключение составляли пятницы, когда ее муж просто не приезжал вечером, а заявлялся уже ближе к пяти утра и, как правило, в абсолютно невменяемом состоянии. Обычно привозил его один из дежурных телохранителей отца. Когда Макс чувствовал, что вот-вот отключится, он нажимал кнопку на подаренном отцом браслете, и тревожный вызов уходил на пульт охраны. Охранники находили Макса по GPS-сигналу и почти всегда настолько пьяным, что он еле мог дойти до машины, поддерживаемый с двух сторон. В машине он мгновенно засыпал, и, проснувшись в субботу ближе к вечеру, он порой не всегда сразу понимал, как он оказался в гостевой комнате на первом этаже своего дома. Дальше его заносить Марина охране не разрешала. Это сильно злило Макса, и в таких случаях вечер субботы, омраченный состоянием тяжелейшего похмелья, был скрашен долгим и нудным выяснением, почему он, хозяин дома, был брошен где-то на диване, а не в спальне и стоит ли ему ожидать, что скоро его кинут, как собаку, на коврике перед дверью.

— Знаешь, собаки так не пьют, — заявила ему Марина в последний раз, — а когда ты в таком скотском состоянии, я бы тебя и на коврик не пустила, тебе в хлеву место.

Макс задохнулся от злости.

— Это мой дом, дорогуша, я тут сам решаю, где и кому место, и я спать хочу в своей спальне. А если тебя что-то не устраивает, то ты можешь в свой колхоз и отправляться. Хоть сейчас вещи собирай и вперед, к маме своей, и живите там как хотите…

Звонкая пощечина прервала его тираду.

— Во как, — вздохнул Макс, — больно.

Марина его уже не слышала, она выбежала из дома и плакала навзрыд, растирая по лицу смесь соленых слез и нанесенного утреннего макияжа.

Но сейчас они ехали вместе, одни в машине. Электронная проекция на лобовом стекле показывала, что гелик уже перевалил за сто пятьдесят километров в час. Последние несколько дней снега почти не было, и шоссе, ведущее на Чусовое, было хорошо расчищено. В разгар буднего дня машин было немного, жители пригорода уже давно уехали на работу, и на трассе встречались в основном немногочисленные грузовики, развозившие продукты по местным селам. Черный внедорожник с гулом пролетал мимо них, на обгоне заставляя встречные машины жаться к обочине.

— Мы умереть именно сегодня решили? — нервно спросила Марина, сжимая изо всех сил дверную ручку.

— Ты как будто первый раз со мной едешь, — буркнул Макс, — ничего с нами не случится.

Но все же он сбавил скорость до ста двадцати. Ему не хотелось лишний раз злить Марину, которая и так была обижена на него.

Время близилось к полудню. Холодное зимнее солнце наконец поднялось над макушками сосен и осветило дорогу ярким светом, миллионы раз отраженным каждым кристаллом снега, устилавшего все вокруг. Максим надел солнцезащитные очки.

— Через полчаса будем на месте, может, сразу на горнолыжку махнем, не будем в номер заскакивать? День-то короткий…

— Можно и на горнолыжку. — Марина достала небольшой термос с кофе, налила в металлический колпачок и отпила немного, потом помедлила, словно не решаясь, и протянула кофе мужу: — Будешь?

Обрадовавшись, Максим протянул руку навстречу.

— Спасибо! Ох, кипяток, однако!

Марина сдержанно улыбнулась.

— Не спеши… а что, на склоне когда ночную трассу полноценную оборудуют?

— Да непонятно. — Максим вернул жене колпачок. — Отец с губером разговаривал, тот все отвечает, что денег в бюджете нет, мол, это не социальный объект. А там же муниципальное предприятие, никто из частников не полезет. Пару лет назад батя предлагал мне это дело выкупить, но так долго все обсуждали условия, что он перегорел и теперь сам не хочет.

Дорога сделала очередную петлю между покрытых густым лесом сопок, и наконец открылся вид на озеро Чусовое — любимое место отдыха всего Среднегорска. В нескольких километрах впереди, прямо за озером, возвышалась гора Косая, которая больше была похожа на высокую сопку, часть склона которой была расчищена под горнолыжные трассы.

— Ну вот, минут десять отсюда ехать. — Максим довольно улыбнулся и взглянул на жену.

Она молчала, любуясь открывшимся ей видом. Максим посильнее надавил на педаль газа, и с довольным урчанием черный автомобиль бросился вперед. Марина не возражала, страшно ей уже не было.

Меньше чем через полчаса Максим и Марина катились вниз по заснеженному склону. Макс набрал большую скорость и умчался далеко вперед, он почти не маневрировал, наслаждаясь бешеной скоростью и воздушным потоком, рвущимся ему навстречу. Марина же, немного разогнавшись, начинала выписывать поворот и замедляла движение, так что с вершины спустилась она гораздо медленнее Максима, но удовольствие от этого она получила не меньше. Марине нравилось это плавное скольжение по склону, хотелось, чтобы оно было если не бесконечным, то хотя бы более долгим, таким как в альпийских горах, куда они иногда выбирались с Максимом. Пока длилось это прекрасное скольжение, из головы уходили мысли абсолютно обо всем, о всех проблемах, о загулах и пьянстве мужа, Марина просто наслаждалась движением, наслаждалась жизнью. Описав петлю вокруг ждущего ее у подножия Макса, Марина махнула ему рукой и направилась к подъемнику, Максим поспешил за ней.

Через пару часов, уставшие, с гудящими от напряжения ногами, они сидели в баре у подножия Косой и пили глинтвейн.

— Надо почаще выбираться, — Макс блаженно вытянул ноги, обутые в тяжелые горнолыжные ботинки, — а то я уже забыл, когда прошлый раз катали. Ноги почти отвыкли от этого дела.

— Максим, ты же у нас рулевой обоза, от тебя все зависит. — Марина расслабленно сидела рядом в кресле и смотрела на солнце, медленно крадущееся к вершинам высоких сосен. — Можно и почаще выбираться.

Она выпила всего пару глотков горячего вина и наслаждалась теплом, разбегавшимся по венам. Теплая волна мягко согрела живот, пробежалась по рукам и, наконец, достигла пальцев ног. Марина зажмурилась. «Господи, хорошо-то как! — промелькнула мысль. — Почему же нельзя всю жизнь прожить так, в блаженстве? Почему?»

— Почему что? — Макс пристально смотрел на нее. Марина поняла, что свой вопрос она задала вслух.

— Вот задумалась, почему мы не можем быть все время счастливы? Сейчас так хорошо, и кажется, что это блаженство продлится бесконечно. Но мы допьем вино, рассчитаемся, встанем и уйдем. А завтра вернемся в город, где опять будут новые дела, новые проблемы и новые разочарования. Но им мы посвятим гораздо большую часть своей жизни, чем таким маленьким радостям, как сидеть на склоне горы, пить вино и любоваться закатом. Почему так, Макс? Ведь это не только мы такие, все люди ведут себя похожим образом. Почему мы все не хотим быть счастливыми? Люди так глупы…

— Мне кажется, что люди слишком умны для того, чтобы быть счастливыми. — Макс крутил в руке бокал с остывающим глинтвейном, глядя на игру солнечных преломлений в стекле.

— Умны? Может, все же глупы?

— Умны, Маринка. Они умны, но в этом уме нет пользы. Это такое горе от ума. Когда ум хуже глупости, во всяком случае, он приносит больше тревог и сомнений, чем радости. Вот смотри, о чем ты думала, когда каталась?

— Как бы не упасть, — Марина рассмеялась, — о чем там еще думать? Как все прекрасно!

— Вот именно, когда мы счастливы, мы ни о чем не думаем, нам просто хорошо, мы наслаждаемся жизнью. Но тут где-то в голове открывается лючок и вылезает ум. И он говорит нам — а что это мы тут без дела сидим? Ведь так скучно! Надо чем-то заняться. Ты понимаешь? — Макс отставил вино, тема разговора захватила его. — Ему скучно, уму нашему. Вот взять нашу кошку. Она поест, попьет, потрется о мои ноги и счастлива. И спит по полдня. И ей не скучно! Она не изобретает смысл и цель жизни. Животным вообще не скучно в природе. Они просто живут. Когда они голодны, они ищут еду, а когда они сыты — они радуются жизни. А человек так не может. Он постоянно голодный. Потому что, кроме мяса, ему, чтобы наесться, еще надо дом, машину, яхту, самолет, генеральские звезды. Аппетиты у всех разные, но наесться почти никто не может.

— Счастлив тот, кто наелся, — тихо произнесла Марина, — или тот, кто и не хотел есть.

— Да, есть и такие. Но их мало. Много людей, у которых и на мясо не всегда хватает, но это не значит, что они не хотят большего. Просто они хотят пассивно, ничего не пытаясь делать, только завидуя тем, у кого есть больше. Таких очень много, весь наш вагонзавод. Порой мне кажется, что зависть — это наша национальная идея. Она движет нами.

— Моя мама никогда никому не завидовала, — резко перебила Марина.

— А таких много, как твоя мама? Знаешь, я вот тоже вспоминаю порой своих дедушку с бабушкой. Летом они хлопотали на даче. Дед дрова заготавливал на осень, в саду копошился все время, бабушка заготовки штамповала, как небольшой консервный заводик. Зимой они жили с нами в городе. Они каждый день ходили гулять в парк. Ну, ты знаешь этот парк возле старой квартиры.

Марина кивнула.

— Он же огромный, птицы, белки, родник. Они с родника воду приносили в пластиковой канистре. Тогда казалось, что нет вкуснее воды на свете… так вот мне кажется, что они были счастливы. Потому что все, что они хотели, у них было. Эта дача, эти заготовки, этот парк с родником, мы у них были… а самое главное — они были друг у друга…

— А мы? — неожиданно спросила Марина. — Скажи, Макс, мы есть друг у друга? Или мы уже все потеряли?

Макс смущенно замолчал. Прошло несколько мгновений, и неожиданно в голове у него открылся тот самый лючок, про который он говорил, и то ли ум, то ли кто-то другой отчетливо сказал ему, что если он будет молчать и дальше, то потеряет эту женщину навсегда. И Макс накрыл своей большой ладонью маленькую руку жены и тихо произнес:

— Я есть… я у тебя есть, Маринка.

Он почувствовал, как ее рука вздрогнула, а потом она большим пальцем ласково провела по его запястью и сжала его ладонь.

— Не теряй меня, Макс, не теряй меня никогда…

Несколько часов спустя они вышли из своего гостевого дома, построенного в стиле швейцарских шале. Уже давно стемнело и мороз усилился, но Макс почти не чувствовал холода. Он был опьянен, но не столько выпитым, сколько вернувшимся к нему тем чувством влюбленности в жену, которое, казалось, ушло безвозвратно. Растворилось в ежедневной привычке видеть и не замечать друг друга, в усталости от взаимного непонимания и лжи, в чрезмерном увлечении Макса алкоголем и другими женщинами. И вдруг это чувство вернулось к нему, вернулось в тот миг, когда жена, глядя ему прямо в глаза, произнесла:

— Не теряй меня, Макс…

В этот момент он почувствовал, что с ним говорит не уставшая от его выходок женщина, с которой он прожил вместе больше десяти лет, а хрупкая, беззащитная, совсем молодая и неопытная девчушка, с которой он когда-то познакомился и которая доверила ему саму себя. И он не мог, не имел права разочаровать ее, ибо тогда, наверное, он разочаровался бы сам в себе, в своем существовании, которое если кто и наполнял смыслом, то именно эта девочка с огромными серыми глазами.

Но теперь Максу было не до психоанализа. Он просто был счастлив. Как может быть счастлив любой мужчина, проведя несколько часов в уединении с любимой женщиной. Что-то мурлыкая себе под нос, он помог Марине сесть в «гелендваген», захлопнул дверь и, быстро обежав машину, уселся за руль.

— Макс, тебя не сильно развезло, может, все же на такси поедем? — беспокойно спросила Марина.

— На морозе уже все выветрилось, да тут и ехать две улицы, обещаю не гнать! — Макс чмокнул Марину в ухо.

Мощный двигатель взревел, и стальной черный куб неторопливо покатился к выезду с парковки. Макс действительно был очень аккуратен на дороге, да и ехать было совсем недалеко. Буквально через несколько минут они оказались возле единственного на весь курортный поселок ночного клуба «Night flight». Все возможные парковочные места в округе были забиты машинами, в итоге они припарковались прямо на здоровенный сугроб метрах в ста от входа в клуб. Подгорный был очень горд столь удачной, по его мнению, парковкой. Правда, его гордость несколько омрачил снег, набившийся ему в ботинки, когда он, не раздумывая, выпрыгнул из машины в сугроб. Он тут же провалился по колено и крикнул Марине:

— Не выходи, я сейчас подойду!

С трудом обойдя машину, он открыл пассажирскую дверь и протянул руки:

— Ну, прыгай, ловлю!

Марина сделала шаг ему навстречу. Макс крепко обхватил жену, попытался отступить назад, но зацепился за снег и, не удержавшись, повалился на спину, по-прежнему крепко сжимая Марину в своих объятиях.

— Макс, ты идиот! — воскликнула Марина. — Ты же мог разбить затылок!

— Я идиот, — согласился Макс, — я влюбленный идиот! Влюбленный в свою жену.

По-прежнему лежа на спине, он попытался поцеловать Марину. Она уперлась локтями ему в грудь и приподняла голову.

— Идиот, потому что влюбленный? — Она пристально смотрела на мужа.

— Идиот, потому что не понимал этого. — Он улыбнулся и выдохнул пар изо рта.

— А теперь понял? — Жена была по-прежнему серьезна.

— Понял!

Марина на мгновение прижалась губами к его губам, а потом быстро поднялась.

— Вставай, влюбленный, попу отморозишь.

Макс неловко поднялся, охнул, схватившись за спину.

— Да, похоже, я и копчик отбил себе, танцор сегодня из меня не выйдет.

Марина рассмеялась, схватила его за руку и повлекла ко входу в клуб, из которого доносились оглушительные раскаты дискотеки восьмидесятых.


Sweet dreams

Are made of this.

Who am I to disagree?

I travel the world and the seven seas

Everybody's looking for something[7].


В клубе, согревшись, Макс почувствовал, что на самом деле довольно сильно ушибся при падении. Он кое-как устроился на мягком диванчике, подложив себе под поясницу пару подушек. Марина подшучивала над ним и пыталась кормить его с руки. После пары фужеров шампанского, получив согласие мужа, Марина отправилась на танцпол, где уже было достаточно оживленно. Макс не очень любил шампанское, наутро от него всегда болела голова, но и заказывать привычный для себя виски тоже не стал, не желая выпить лишнего. Поэтому он лениво просматривал новости в смартфоне, периодически бросая взгляды на танцующую жену. В свои тридцать два она была восхитительна. Рождение двоих детей не испортило ее стройную фигуру, хотя Марина почти не занималась в спортзале. Облегающее короткое платье подчеркивало все достоинства ее фигуры, а полумрак ночного клуба, перемежаемый отблесками световых установок, делал ее облик совершенно неотразимым. Макс залюбовался женой, и рука машинально потянулась к шампанскому. «За такую красоту не грех и выпить!» — мелькнула мысль. Очередной ураганный хит тридцатилетней давности сменил мягкий гитарный перебор и знакомый с детских лет тенор Клауса Майне:


Time, it needs time

To win back your love again.

I will be there, I will be there.

Love, only love…[8]


Пары слились в объятиях на танцполе. Марина направилась к своему столику. Она широко улыбалась мужу, который так же радостно улыбался ей в ответ. Смуглый мужчина с аккуратной черной бородкой, одетый в дорогой костюм, наклонился ей навстречу и что-то произнес. За шумом музыки Марина не расслышала его слов, рассмеялась и, отрицательно покачав головой, сделала шаг вперед. Мужчина неожиданно сильно схватил ее за руку. Марина быстро обернулась и резким движением выдернула руку, при этом тыльной стороной кисти случайно задела мужчину по подбородку. С изумлением она увидела, как в общем-то симпатичное лицо незнакомца переменилось. Глаза его расширились, улыбка сменилась кривым оскалом. Злоба переполняла его, и Марине показалось, что незнакомец сейчас ударит ее. И действительно, он резко выбросил вперед левую руку, но не ударил, а крепко схватил ее за локоть.

— Ты что, совсем все попутала? Со мной пойдешь! — коротко выплюнул он слова ей в лицо.

Марина растерялась, сильная рука тянула ее куда-то в сторону. Она попыталась обернуться в надежде привлечь внимание мужа, но бородатый мужчина дернул ее за руку и быстрее потащил за собой. Танцующие совсем не обращали на них внимания.

В этот момент Макс ударил. Он не стал ничего говорить. Встав левым плечом на пути бородача и дождавшись, когда тот сам, сократив дистанцию, почти уперся в него, Подгорный мощным апперкотом отправил наглеца в нокдаун. Затем Макс потер больной копчик и улыбнулся испуганной жене:

— Все хорошо, пойдем за столик.

Они вернулись за свой стол. Макс пытался изобразить невозмутимость, хотя это у него не очень получалось. Теперь у него болел не только копчик, но и костяшки пальцев на правой руке. Нестерпимо хотелось выпить чего-то покрепче шампанского, но на столе ничего не было, и Макс, залпом осушив фужер шипучки, махнул официантке, чтобы принесла еще бутылку. Марина все время оглядывалась на танцпол. Было видно, что вокруг упавшего мужчины столпились люди, туда же подбежали несколько молодых ребят в черных футболках с большими белыми буквами NF на спине — охранники клуба. В конце концов лежащему на полу человеку помогли подняться. Еще один бородач в таком же черном костюме и белоснежной рубашке поддерживал своего земляка и что-то бурно обсуждал с охранниками клуба, периодически указывая на Максима. Через несколько минут оживленной дискуссии двое бородатых мужчин в одинаковых костюмах медленно пошли к выходу из зала. Четверо охранников провожали их плотным полукольцом. Еще двое направились к месту, где сидели Марина и Максим.

— О, к нам наф-нафы идут, — заметив их, рассмеялся Макс.

— Я только прошу тебя, не надо устраивать разборок с охраной, — испуганно попросила Марина.

— Не беспокойся, мы с хозяином клуба хорошо знакомы, проблем не будет, — улыбнулся Макс, — да и охранники эти меня тоже знают.

Так и оказалось. Подошедшие к ним секьюрити были настроены совсем не агрессивно. Поздоровавшись, старший из них извинился за инцидент, похвалил Максов удар с правой, сказав, что так быдло и надо ставить на место, а затем, вдруг став очень серьезным, наклонился к Максу и произнес ему на ухо:

— Максим Сергеевич, эти ребята заезжие, не из нашего региона. Причем, я так понял, парни совсем не простые, такими именами козыряли серьезными, даже Жамбаева упоминали. И настроены агрессивно очень. Вы, Максим Сергеевич, когда соберетесь уезжать, дайте знак, мы вас с супругой до машины проводим. Так всем спокойнее будет.

— Благодарю, не думаю, что они еще пару часов будут мерзнуть у входа, но все равно спасибо за предупреждение. — Макс пожал охранникам руки, и те неторопливо удалились.

Музыка гремела во всю мощь, зал был полон танцующих, и ничто уже не напоминало о недавнем происшествии.

— А не выпить ли нам за любовь? — Макс вновь разливал шампанское.

— И за храброго рыцаря, спасшего свою даму, — подхватила Марина.

— Из лап дракона, — захохотал Макс.

Звона бокалов не было слышно. Весь зал орал вместе с самым плодовитым хитмейкером восьмидесятых Дитером Боленом, который хрипло жаловался на то, что


My bed is too big,

Too big without you, baby.

А затем так же хрипло, не мудря, просил:

I wanna have your body.

Come gimme what you've got[9].


Довольные собой и проведенным вечером, они вышли из клуба далеко за полночь. Максу не терпелось вновь оказаться с Мариной наедине. Судя по блеску ее глаз, их мысли в точности совпадали. Один из охранников клуба, молодой рослый парень, на всякий случай вышел с ними на улицу и огляделся. Вокруг не было ни души. Несколько автомобилей, стоявших у обочины, запорошило пошедшим недавно снегом.

— Вроде все тихо! — Охранник, вышедший на улицу в одной футболке, мгновенно замерз и обхватил себя руками, тщетно пытаясь согреться.

— Все тихо, все прекрасно, беги давай! — Макс подтолкнул парня к дверям.

Вдвоем с Мариной они прошли несколько десятков метров до гелика, который уже прогревался, довольно урча могучим мотором. Макс остановил Марину:

— Подожди, я сейчас выгоню машину из сугроба.

Аккуратно, стараясь ступать по своим уже почти заметенным следам, он добрался до водительской двери и залез во внедорожник. «Дворники» смахнули нападавший снег. Подгорный включил заднюю скорость и выкатился из сугроба на ровную дорогу. Он потянулся к пассажирской дверце и распахнул ее.

— Запрыгивай! — крикнул он жене.

Марина не ответила ему. Она молча стояла на тротуаре, глядя на Макса, а рядом с ней так же молча стояли два бородача из клуба. Поверх костюмов на них были надеты короткие темные пальто, под которыми могло скрываться оружие. Впрочем, Подгорный об этом не думал. Даже не заглушив машину, он выскочил на заснеженную улицу и бросился к жене. Один из незнакомцев сделал шаг вперед навстречу ему. Это был тот самый мужчина, которого он нокаутировал в клубе.

— Что, мало было? Можем повторить, — прошипел Макс.

— Сейчас повторим, — хрипло произнес мужчина с характерным горским акцентом, — сейчас я с тобой, ишаком, повторю, а потом с твоей бабой мы повторим…

Макс не стал слушать и нанес прямой удар левой. Противник ушел в сторону и в свою очередь обозначил левый боковой, а когда Макс подставил под удар локоть, ударил правой, вложив в брошенный вперед кулак всю силу. Макс успел немного отклониться назад и смягчить удар. Тем не менее противник его достал очень сильно. Если бы он попал чуть ниже, в подбородок, то он, вполне возможно, и вырубил бы Макса, а так он только разбил ему губы. Подгорный почувствовал, что по подбородку потекла кровь. В клубе его противник не ожидал удара, поэтому победа над ним была незаслуженно легкой. Сейчас же ощущалась его хорошая спортивная подготовка. А может, и не только спортивная.

— Что, ишак, еще повторим? — ухмыльнулся бородатый боец. За то мгновение, что Макс отступил назад, его противник быстро сбросил пальто прямо в снег и теперь уверенно наступал на Подгорного, демонстрируя хорошую бойцовскую стойку.

Макс выбросил вперед левую руку, обозначил прямой правой, но не стал вкладываться в удар. Противник легко отбил его замах и сам провел пару прямых ударов в лицо. Левой он вскользь задел Максима по скуле, но тот даже не обратил на это никакого внимания, зато в то мгновение, когда к его лицу полетела сжатая в кулак правая, Макс, изогнувшись влево всем корпусом, прыгнул вперед, резко сокращая дистанцию. Удар горца прошел в миллиметрах от лица Подгорного, зато левый крюк Макса, в который он вложил всю силу, попал точно в висок противнику. Тот рухнул как подкошенный и не шевелился.

— Ах ты, шакал! — Удерживавший Марину второй противник отшвырнул ее в сторону так, что она упала на тротуар, и бросился вперед.

Он был немного ниже своего товарища, но значительно шире в плечах. Крепкая шея, а особенно переломанные уши выдавали в нем борца-вольника. Он выставил вперед руки и наступал на Макса, шевеля толстыми короткими пальцами. Подгорный понимал, что если он попадет в захват, то шансов у него не будет никаких. Противник сместился чуть в сторону, и Макс увидел, что Марина по-прежнему лежит неподвижно, при этом поза ее показалась какой-то странной, неестественной. Макс не мог понять, что именно не так, но ощутил в себе нарастающую волну ярости, которая поднялась откуда-то изнутри и вырвалась наружу серией мощных ударов. Макс почувствовал, что попал, противник, схватился за лицо и согнулся, чуть опустившись на одно колено. Макс кинулся вперед, чтобы добить врага, но неожиданно его противник, согнувшись, бросился вперед и куда-то вниз. Макс понял, что теряет равновесие и падает, а еще мгновение спустя он лежал, уткнувшись лицом в снег, и не мог освободиться от захвата, сжимавшего ему шею. Дышать было нечем, и кровь больше не поступала в мозг. Макс понимал, что еще немного — и потеряет сознание, но сделать уже ничего не мог. Из последних сил он попытался пальцами ткнуть себе за голову, куда-то туда, где должны быть глаза душившего его человека. Но не попал. Последнее, что он услышал, был резкий гортанный смех у него за ухом.

Сознание вернулось не сразу. Сначала он услышал только невнятный гул, затем в этом гуле стали различимы голоса людей. Несколько секунд спустя темнота в глазах стала рассеиваться. А еще через несколько мгновений к Подгорному вернулись способность двигаться и память. Максим вспомнил и проигранную им неравную схватку, и лежавшую без движения Марину. Он с трудом сел, потрогал свое горло и закашлялся. Вокруг него было несколько человек — охранники клуба и еще какие-то неизвестные ему люди. Оба бородача бесследно исчезли. Два молодых парня помогли ему подняться на ноги, что-то говорили, но Макс не вслушивался, озираясь по сторонам. Он искал Марину. В нескольких шах от него другая группа людей скучилась вокруг невидимого ему центра внимания. Макс сделал шаг в их сторону, покачнулся, но его поддержали. Стоявшие перед ним люди начали оборачиваться на него и молча уступали ему дорогу. Макс сделал еще несколько тяжелых шагов и увидел Марину. Она все так же лежала неподвижно, неестественно подвернув ногу. Возле нее на коленях сидели две молоденькие девушки, одна из них держала Марину за руку. Макс бросился к жене. Однако, заметив его, девушки успели остановить Подгорного.

— Ее нельзя трогать! Мы не знаем, какие у нее травмы, возможно — позвоночник. Она без сознания.

— Вы врачи? — Макс недоверчиво уставился на молоденьких девушек.

— Мы из меда. Скорая уже едет. Вам трогать ее нельзя, может быть хуже.

Макс обреченно махнул рукой и, обессиленный, опустился на колени рядом с неподвижной женой. Снова пошел снег. Крупные снежинки бесконечным потоком падали на голову Макса, и уже через несколько минут могло показаться, что на холодном снегу сидит абсолютно седой человек.

Вдалеке послышался вой сирены, и через пару минут к толпе подкатила старенькая «скорая». Врач, усталая женщина средних лет, быстро осмотрела Марину, о чем-то коротко переговорила со студентками-медичками и подошла к Максиму.

— Ситуация тяжелая. Ее чем скорее доставят в область, тем лучше, в районе мы ей ничем не поможем.

— Так поехали! — Макс смахнул снег с волос, рука сразу намокла.

— Мы приписаны к району, мы должны везти в нашу больницу. А они вызовут реанимобиль.

Макс с шумом выдохнул воздух, крепко сжал кулаки и, пересилив себя, как можно более спокойно сказал:

— Я — Подгорный. Мой отец — сенатор от области. Едем в Среднегорск, нам навстречу выйдет машина из города. На трассе переложим. Я оплачу все хлопоты. — Макс нервно выхватил портмоне из кармана. Не глядя, достал все деньги и протянул их врачу.

Врач бросила короткий взгляд на зажатую в кулаке пачку купюр, поморщилась.

— Хорошо, мы поедем. Денег слишком много. Я возьму только на бензин и водителю, чтобы не болтал лишнего. Потом, не здесь. Помогите занести носилки.

Максим вместе с охранниками клуба аккуратно переложили бесчувственное тело на носилки и загрузили их в «скорую».

— Вы на машине? — осведомилась врач. — Тогда поезжайте за нами. И сделайте так, чтобы нас встретили как можно скорее. Так будет лучше для всех, особенно для вашей супруги.

Макс кивнул и хотел было уже захлопнуть раздвижную дверь «скорой», но врач придержала его за руку:

— А деньги? — Подгорный протянул ей несколько крупных купюр. — Хорошо, но надеюсь, вы понимаете, что я это не для себя делаю?

— Доктор, надо ехать. Надо ехать! — Макс захлопнул дверь, сплюнул.

Вновь завыла сирена, и старенький микроавтобус потащился по засыпанной снегом улице. Подгорный, к которому уже окончательно вернулись и силы, и способность мыслить, побежал к своему автомобилю. На бегу он достал телефон и нажал вызов отца. Сейчас его помощь была просто необходима. Неожиданно Макс остановился, повернулся к людям, еще стоявшим на тротуаре, и крикнул им:

— Спасибо, ребята, спасибо вам! Я отблагодарю!

Несколько человек что-то крикнули ему в ответ, но Подгорный их уже не слышал. В этот момент в трубке раздался сонный голос Сергея Николаевича. Макс прижал телефон к уху и, отчаянно затараторив, запрыгнул внутрь своего железного коня. Закрутившиеся с бешеной скоростью колеса выбросили назад комья снега, и черный автомобиль помчался нагонять ушедшую вперед «скорую».

Среднегорск, сорок недель до Нового года

Время обеда еще не настало. В зале клуба было немноголюдно. Были заняты всего несколько столов. Макс, только приехавший из больницы, где лежала Марина, в одиночестве задумчиво потягивал расхваленное Мигелем кьянти. Сам Мигель любезничал у барной стойки с хорошенькой блондинкой лет тридцати. Он что-то оживленно рассказывал, постоянно строя забавные гримасы и оживленно жестикулируя. Блондинка не переставая хихикала, время от времени изящным движением поправляя якобы растрепавшуюся прическу.

— Вот уж дамский угодник, ни дня без побед, — усмехнулся Макс. — Как его еще обманутые мужья до сих пор не прибили? Может, его с Настей познакомить, вот уж пара получится интересная.

Подошел старший смены охраны клуба, Николай Лысак, чуть полнеющий широкоплечий мужчина, уже несколько лет работающий на семью Подгорных, наклонился к Максу:

— Максим Сергеевич, ваш отец подъезжает, его охрана передала, чтоб встречали.

— Вам передала или мне? — иронично осведомился Макс.

— Нам, конечно, — смутился Лысак, — но я подумал, Сергею Николаевичу будет приятно, если вы его встретите.

— Не надо думать, охранять надо. Вот идите и охраняйте. — Макс окончательно разозлился.

Охранник сделал шаг назад, кивнул.

— Иду. Но ваш отец сильно переживал после вашей последней здесь встречи. Ему же потом скорую сюда вызывали. Давление у него зашкалило.

Лысак, вытянувшись, еще раз кивнул ему, как это делали офицеры в старых фильмах, быстро развернулся и пошел к выходу из зала. Подгорный бегом догнал его.

— Скорую? А мне почему никто не сказал?

— Сергей Николаевич так велел. Он сказал, что вам и без него есть о чем подумать. Запретил отвлекать.

— Да уж, он, как всегда, в своем репертуаре. Ну пошли встречать, посмотрим на папку моего.

Поравнявшись с барной стойкой, Макс заметил, как Мигель вручает блондинке свою визитку. Изящные тонкие пальцы красотки взяли протянутую визитку, и через мгновение маленький черный кусочек картона с золотым тиснением исчез в глубине дамской сумочки. Мигель заметил проходящего Подгорного, смущенно улыбнулся и покраснел. Макс дружески хлопнул его по плечу и, не останавливаясь, прошел к выходу.

Максим молчал. Он стоял и неподвижно смотрел на своего отца, не в силах произнести ни слова. Сергей Николаевич тоже молчал, сказать что-либо он уже не мог никогда. Выстрел прозвучал за мгновение до того, как Максим вышел из ресторана навстречу подъехавшему кортежу. Самого выстрела не слышал никто. Пуля, пробившая затылок Подгорного-старшего, швырнула его лицом на гранитные ступени клуба. Несколько охранников, выхватив пистолеты и укрывшись за машинами, пристально вглядывались в окна и крыши домов напротив. Но ничего не привлекло их внимание. Два человека бросились к Сергею Николаевичу. Профессиональным жестом врача или военного один из них нащупал сонную артерию и мрачно произнес:

— Все, нет шефа. Не уберегли.

Рука его безвольно соскользнула с шеи убитого на гранитную плиту, он тяжело оперся на нее, чтобы подняться на ноги. Распрямившись, человек медленно поднес к лицу руку, которой опирался, и уставился на нее так, словно видел ее впервые. Вся его ладонь была в темной, липкой крови Подгорного. И эта кровь капала с его руки на такой же темный гранит, где постепенно она становилась такой же холодной.

С трудом Макс нашел в себе силы, чтобы оторвать руку от двери и сделать шаг к отцу. Ноги не хотели его слушать. Все тело словно одеревенело. С трудом спустившись по ступеням, Макс бессильно сел на ледяные ступени рядом с неподвижным телом. Взял отца за руку. Она была еще чуть теплой, но стремительно остывала. Максим машинально потер ладонями пальцы отца, словно пытаясь согреть их, потом прижал уже совсем холодную руку к губам и зарыдал. Лысак тихо присел рядом на корточки, помолчал, затем нерешительно тронул Максима за плечо.

— Максим Сергеевич, вам лучше уйти сейчас. Мы не знаем, кто стрелял и откуда. И какие у него дальнейшие планы.

— Как же так? Как же так, батя? — прошептал Макс, не обращая внимания на слова охранника.

Лысак поднялся, бросил взгляд на поблескивающие инеем крыши домов и громко скомандовал:

— Все собрались, уводим шефа в здание. Двое остаются на месте. — Лысак хотел сказать «с покойным», но не смог этого произнести вслух.

На мгновение все сопровождавшие Подгорного-старшего недоуменно замерли, не в силах понять, как уводить в здание убитого и не сошел ли Лысак с ума. Потом они поняли. Поняли, что у них теперь новый шеф. Максим Сергеевич Подгорный. Сильные руки с двух сторон подхватили Макса, подняли его и повлекли к входу в клуб. Максим не сопротивлялся. Сознание и сила воли на некоторое время почти полностью покинули его. Все что он мог в эти минуты — это только плакать и повторять, растирая соленые слезы по лицу:

— Батя, как же так, батя?!

— Послушайте, Максим Сергеевич, вы уверены, что хотите дать именно такие показания? — Пожилой следователь с полковничьими звездами на погонах устало смотрел на Максима сквозь толстые линзы очков, затем вздохнул и отодвинул в сторону незаполненный протокол.

— А чем вам не нравятся мои показания? — удивился Максим.

— Тем, что это все ваши домыслы. Вот вы требовали ранее и продолжаете требовать, чтобы было возбуждено дело о нанесении тяжких телесных повреждений вашей супруге.

— Конечно требую.

— А на основании чего?

— На основании того, что моя жена лежит в коме, вам этого мало? — Макс раздраженно повысил голос. — На нас напали, жену покалечили, вам что еще нужно?

— Все не так просто. — Голос следователя звучал абсолютно спокойно и доброжелательно. — Да, у вашей супруги тяжелейшая травма, но причина ее возникновения достоверно не установлена.

— Вам недостаточно моих слов? — кипятился Макс.

— Извините, не мне — процессуальному законодательству, — развел руками полковник. — Из ваших показаний, кстати, совсем не следует, что на вас именно напали. Следует, что была драка сначала с одним человеком, которого, кстати, вы отправили в нокаут, причем второй раз за вечер, потом с другим. Из ваших же собственных слов следует, что той ночью вы были весьма под градусом, так ведь?

Макс напряженно молчал, озлобленно глядя на следователя, а тот невозмутимо продолжал:

— Охрана ночного клуба, заметившая возню благодаря уличной камере, момент падения вашей супруги не разглядела, на записи он виден крайне неотчетливо, вы, кстати, эту запись просматривали тоже, так ведь?

— Ну, так, — неохотно согласился Макс.

— А раз так, мы не можем утверждать, что она упала именно в результате применения к ней насилия, а значит, не можем и предъявить никому обвинения, во всяком случае пока. Да и вы сами с места происшествия скрылись, Максим Сергеевич. Сотрудников полиции сразу никто не вызвал, а теперь вы же нами недовольны. Нельзя же так! — Следователь поправил очки и сочувственно посмотрел на Максима. — Что касается версии убийства вашего отца теми же людьми из соображений мести…

— И что с ней не так? — возмутился Подгорный. — Я точно знаю, что они собирались мстить.

— На профессиональном языке это называется оперативной информацией, — улыбнулся полковник, — которую вы, кстати, собирать не уполномочены. А у следствия такой информации нет.

— Так, может, следствию надо не сидеть здесь улыбаться, а пойти и поискать эту информацию, — взорвался Макс.

Полковник хотел что-то ответить, но сдержался. Он задумчиво покрутил в руках ручку, отбросил ее в сторону, так что она откатилась на самый край стола. Круглое, доброе лицо следователя, больше напоминающего школьного учителя, стало грустным, уголки губ опустились, высокий лоб пересекли морщины.

— Давайте поговорим откровенно, насколько это возможно?

— Мы и так с вами говорим, и я весьма откровенен, — огрызнулся Подгорный, — только мои откровения, смотрю, вас не очень интересуют.

— Почему? — вполне искренне удивился следователь. — Мне по-человечески очень интересно выслушать вашу версию, более того, — полковник доверительно наклонился вперед ближе к Максиму, — могу сказать, что она вполне логична. Хотя вы сами признаете, что это лишь ваши предположения.

— Так давайте ее запишем, эту версию, и начнем ее отрабатывать, точнее, вы запишете и начнете. — Подгорный нервно сжимал кулаки.

Следователь снял очки, тщательно осмотрел линзы, потом так же тщательно протер их фланелевой тряпочкой, которую затем убрал в футляр от очков. Водрузил очки обратно на нос и печально покачал головой.

— У вашей версии, уважаемый Максим Сергеевич, есть только один недостаток, — он немного помедлил и снова с шумом вздохнул, — она не может быть принята как рабочая.

— Это почему же?

— Да потому. Потому что параллельные прямые не пересекаются. Это аксиома. Те двое, с кем вы ввязались в драку, действительно являются представителями Жамбаева в вашем регионе. А люди, представляющие интересы вступающего в должность президента, не могут быть замешаны в убийстве. Это тоже аксиома.

Следователь, волнуясь, вскочил на ноги и прошелся по кабинету, затем вернулся к столу и тяжело оперся на него руками.

— Бывают версии рабочие, которые никуда не приводят в итоге, но они отрабатываются, чтобы проверить все возможные варианты. А бывают версии, которые, возможно, куда-то и могут привести, но они не отрабатываются, чтобы исключить некоторые возможные варианты. Это нерабочие версии. — Слово «некоторые» следователь особо выделил голосом. — Вы понимаете меня, Максим Сергеевич?

— Нет, — упрямо покачал головой Максим, — я этого понять не могу. Я буду общаться с вашим руководством. А об этой беседе сегодня же будет рассказано на моем телеканале.

Следователь грустно усмехнулся, сел на стул и подпер рукой подбородок. Довольно долго он внимательно разглядывал Подгорного.

— Да не было у нас с вами никакого разговора, дорогой вы мой Максим Сергеевич. Все, что вы попытаетесь изложить, будет в лучшем случае расценено как плод вашего больного воображения, которое слишком перевозбудилось от всех пережитых потрясений. А в худшем, — полковник причмокнул губами, — это будет рассматриваться как клевета на следственные органы со всеми вытекающими последствиями, вплоть до возбуждения уголовного дела против вас и отзыва лицензии у телекомпании. У вас там вроде и радио еще есть?

— Мне с вами говорить больше не о чем. — Подгорный хотел подняться, но его собеседник неожиданно резко произнес:

— Сидите спокойно, Подгорный. Я вас не отпускал. Вы допрашиваетесь как свидетель по делу об убийстве. Так что будьте добры не дергаться, а отвечать на мои вопросы. Договорились?

— Договорились, — нехотя ответил Максим.

Лицо полковника опять сделалось устало-доброжелательным.

— Поймите, Максим Сергеевич, я отнюдь не враг вам, и я, возможно, понимаю вас, как никто. Но вашу версию рассматривать не будут вне зависимости от того, кто будет сидеть напротив вас. Но никто другой сидеть и не будет.

Максим хотел что-то возразить, но полковник не дал ему сказать. Пристально глядя прямо в глаза Подгорному, он произнес, весомо выделяя каждое слово:

— Я, полковник Реваев Юрий Дмитриевич, — старший следователь по особо важным делам Центрального управления Следственного комитета. Я отчитываюсь по этому делу напрямую председателю Следственного комитета. Каждый день причем. А он отчитывается на самый верх. И решение о том, какая версия может быть рабочей, а какая нет, принимаю не я…

Следователь замолчал. Максим не знал, что сказать. Он чувствовал, как у него невыносимо болит голова, и, прижав руки к вискам, ощутил бьющийся все быстрее пульс. Полковник, заметив состояние Подгорного, налил ему воды. Макс залпом осушил стакан.

— Вот в Америке был такой писатель — Сидни Шелдон, — неожиданно продолжил следователь, — он писал всякие романы про высшее общество. Так вот у него в романах даже американских президентов могут арестовать, если подозревают в убийстве. Представляете? — Лицо следователя выглядело настолько искренне удивленным, что Подгорный не нашелся с ответом. Но ответа от него и не требовалось. — Но мы ведь не в Америке, а тем более мы не в романе этого Шелдона. И все, что связано с высшими эшелонами власти с определенного уровня, — это закрытая тема. Ваш отец, кстати, тоже был весьма близок к этим эшелонам.

Максим, бессмысленно разглядывавший какую-то царапину на столе, поднял глаза на собеседника, не понимая, куда тот повернул разговор. А полковник продолжил:

— Да, сенатор, это был достаточно высокий уровень у него. Увы, но уже только был. Я вам очень сочувствую, но хочу, чтобы вы прекрасно понимали сложившуюся ситуацию. Вы являетесь по местным меркам достаточно крупным бизнесменом, но в целом по стране — средней руки, скажем так. И если вы будете пытаться выдвинуть обвинение против представителей высшего руководства государства, то ни к чему хорошему это не приведет. С государством бодаться бесполезно. Вы это либо поймете прямо сейчас, либо потом будет поздно. Больше душевных бесед не будет. Да и этой не было, я вам про это уже разъяснил, надеюсь, доходчиво.

— Значит, убийцу искать не будут? — спросил Подгорный.

— Ну почему же не будут? — искренне изумился следователь. — Искать как раз будут, интенсивно и всеми возможными силами.

— Но только никого не найдут? — Вопрос был больше похож на утверждение.

— А тут уж ничего предсказать нельзя, — полковник мягко улыбнулся, — но вполне вероятно, что мы найдем исполнителя. Что касается заказчика, то да, следствие не всегда может на него выйти. Но давайте мы не будем забегать вперед, и мы займемся своей работой, а вы — своей. Только, — полковник выбил барабанную дробь пальцами по столу, — постарайтесь, чтобы ваша работа не мешала нашей.

— Я все понял, вы можете не беспокоиться, — устало ответил Макс.

— Ну и замечательно, — оживился следователь, — а теперь постарайтесь вспомнить, были ли у вашего отца с кем-либо конфликты за последние полгода…

Среднегорск, тридцать пять недель до Нового года

Она сидела неподвижно очень долго, должно быть уже несколько лет, а быть может, всю жизнь. Притаившись, она слушала темноту. Таившееся в темноте нечто тоже пыталось услышать любое ее неосторожное движение. Судя по всему, это нечто было очень терпеливо, скорее всего, оно уже давно обитало здесь, а может, даже было здесь всегда. Всегда. Какое страшное слово, такое же страшное, как — никогда. Никогда не перестать прятаться, никогда не увидеть свет, никогда не перестать бояться. Она закрыла глаза, потом вновь открыла. Никакой разницы. Абсолютная темнота. Вдруг ей стало страшно, вдруг это нечто услышит, как она сидит и как дура хлопает ресницами. Она замерла. Громко, слишком громко стукнуло в груди сердце, затем еще и еще. Ничего не происходило, таинственное, страшащее неизвестностью нечто по-прежнему где-то пряталось. Неожиданно в кромешной тьме показался маленький светлячок. Он появился внезапно, из ниоткуда, как обычно и делают все светлячки, и теперь кружился в странном, понятном только ему самому танце. Она смотрела на светлячка и улыбалась. Оказывается, тьма не всесильна. Ей страстно захотелось дотронуться до этого маленького героя, бесстрашно рассекающего тьму в своем виртуозном танце. Она привстала и потянулась к этому маленькому источнику света, возможно последнему источнику света, оставшемуся в ее мире. И в этот момент бесшумно подкравшееся нечто прыгнуло. Прежде чем стальные челюсти сомкнулись у нее на горле, она увидела, как погас пытавшийся закрыть дорогу чудовищу маленький светлячок.

Спустя два месяца после последнего совещания с редакторами Максим вновь подъехал к стеклянной башне, украшенной знаменитой фамилией. Никогда еще он не отсутствовал здесь так долго. Максим частенько уезжал из родного города либо по делам, либо на отдых. Но редко когда его отсутствие затягивалось более чем на пару недель. Теперь же, подъезжая к знакомому небоскребу, Подгорный испытывал редкое ощущение неуверенности и смущения, даже неосознанно сбросил скорость. Сзади нетерпеливо посигналили, Макс вздрогнул, скользнул взглядом по огромным буквам, украшающим фасад, и въехал на парковку. Максим не переставал удивляться выбору названия для небоскреба. Владелец здания, старый товарищ его отца и большой поклонник великого барда, не только назвал его именем здание, но и разместил в нем музей, жемчужиной которого был великолепный серо-голубой «Мерседес W116», выпущенный еще в семидесятых годах прошлого столетия. Перед фасадом небоскреба был даже установлен памятник знаменитому поэту и исполнителю. Самым примечательным во всем этом было то, что сам бард бывал в городе всего дважды на гастролях и городом остался тогда не очень доволен. «Уже на подъезде ощутил я влияние стронция-90, потому что запахло гарью и настроение резко ухудшилось, в самом же городе, как говорят, махровым цветом расцвела радиация, и люди мрут как мухи. За окном — мерзкая мелкая дрянь падает с неба, и все „миниатюрные“ артисты бегают по магазинам и ищут противорадиационные шмотки» — так в семьдесят втором году поэт писал о городе в своем письме жене. Тем не менее город не обиделся и продолжал любить поэта всем своим огромным пролетарским, «пахнущим гарью» сердцем. Любить его хриплый голос, любить его песни, которые запоминались наизусть с первого прослушивания, любить его аккорды, которые потом подбирались на всех шести- и семиструнках, ведь если не уметь играть на гитаре его песни, то тогда зачем вообще нужна гитара? С тех пор многое изменилось. Не стало поэта, не стало многих из тех, кто был на его выступлениях. Изменился город, выросли новые поколения, но, как ни странно, любовь сохранилась, и даже стало казаться, что она всегда была взаимной.

Идя по знакомому коридору и молча кивая здоровавшимся с ним сотрудникам, Подгорный чувствовал себя почти гостем в своей собственной компании. На эти два месяца он полностью устранился от работы в медиахолдинге, отдав все на попечение главных редакторов. Сокольский, узнав о случившемся с Мариной, позвонил ему и сказал, что готов исполнять свои обязанности столько, сколько это потребуется. Ну а когда не стало Подгорного-старшего, он попросил о встрече. У них состоялся долгий разговор через несколько дней после прошедших похорон. Встретились они у Максима дома. Сокольский подъехал чуть раньше назначенного времени, но охрана, имея на то указания, пропустила его. Был теплый весенний день, апрельское солнце изо всех сил пыталось растопить весь выпавший за долгую зиму снег. Юрий Борисович не стал заходить в дом, а остался стоять во дворе, повернувшись лицом к слепящим солнечным лучам. Он зажмурился и чихнул, вновь поднял голову к солнечному свету, и слабое подобие улыбки появилось на его бледном лице. Раздался шум открывающихся автоматических ворот. Три черных автомобиля въехали на территорию и подкатили прямо к крыльцу особняка, ворота закрылись. Из машин сопровождения выскочили охранники. Максим, как обычно сам управлявший своим «гелендвагеном», вышел из машины последним. Юрий Борисович с удивлением увидел, как два охранника раскрыли большие черные зонты и накрыли ими голову Максима. Он догадался, что так они пытаются закрыть своего шефа от возможных выстрелов снайпера. Максим махнул рукой Сокольскому, приглашая зайти в дом, и сам стремительно поднялся по ступеням, окруженный со всех сторон своими телохранителями. Было видно, что события последнего времени заставили прежде беззаботного Подгорного всерьез обеспокоиться о своей безопасности.

Потом они долго молча сидели в огромной пустой гостиной. Никто не начинал разговор. Все так же молча Макс поднялся и вскоре вернулся с початой бутылкой виски и бокалами. Так же молча разлил, придвинул один бокал Сокольскому. Тот тоже встал.

— Помянем.

Они выпили, и Макс тяжело опустился на стул, уперся локтями в крышку стола и закрыл лицо руками. Потом начал растирать лицо, словно размазывая невидимый крем, тихо пробормотал:

— Вот так вот, Юрий Борисович, вот так все вышло.

Сокольский молчал. Банальных фраз произносить не хотелось, но в голову ничего другого не приходило.

— Как все страшно обернулось, — пробормотал опять Макс, не глядя на Сокольского, — жизнь растоптала нас, в один миг растоптала…

— От судьбы не уйти, — тихо ответил Сокольский. Ему сразу же стало стыдно, что он, умный, образованный, умудренный жизнью человек, сказал такую глупую, избитую фразу. Хотя, какая фраза могла быть неглупой и неизбитой в данной конкретной ситуации, было непонятно. Да и могут ли хоть какие-то слова иметь смысл, когда гибнут близкие люди?

— От судьбы не уйти, — повторил Макс. Он разглядывал пустой бокал, потом отставил его в сторону. — Кто ее пишет, нашу судьбу? Где этот писатель, посмотреть бы на него, морду набить.

— Мне кажется, о Боге сейчас говорить не имеет смысла.

— А я разве говорю о Боге? — Макс наконец поднял глаза на Сокольского. — При чем тут Бог? Судьбу пишут люди сами себе, только иногда мы еще залазим, чтобы почеркать в чужой тетрадке. И я хочу найти тех поганцев, которые исчеркали у нас! — Он с силой ударил ладонью по столу. Сокольский вздрогнул от неожиданности. — Найти и наказать!

— Здесь я вряд ли смогу вам чем-то помочь, Максим, — тихо произнес он.

— Не переживайте, Юрий Борисович. В этом мне помогут другие, у нас своих черкальщиков тоже хватит.

— Вы думаете, что, отомстив, вы почувствуете облегчение? — все так же тихо спросил Сокольский. — Разве от мщения вообще становится легче?

— Я не знаю, но я хотя бы попробую. Вдруг полегчает, — невесело усмехнулся Подгорный.

— А вы уверены, что сможете отомстить, что у вас это получится? — опять спросил Юрий Борисович.

— Не знаю. А что, оставить все как есть? К чему эти вопросы? — раздраженно осведомился Макс.

— Видите, вы не знаете ответов на самые простые вопросы, а лезете туда, где вам наверняка свернут шею.

— А что же, мне сидеть, как крыса в норе, и всю жизнь бегать под зонтиками?

— Вам есть ради чего жить, Максим, — Сокольский вдруг заговорил быстро и громко, — вам есть ради кого жить! Вы помните, что Марина жива и беспомощна? Вы нужны ей! Вы помните вообще, что у вас есть дети? Вы нужны им всем. А вы хотите потратить свою жизнь на мщение? Вы хотите развести тот огонь, в котором сами и сгорите, а вам надо топить свой очаг. Чтоб согреть им тех, кто еще жив и кто вам дорог, кому дороги вы сами! Надеюсь, я не слишком высокопарно изъясняюсь?

Сокольский немного помолчал. Макс сидел ссутулившись, обхватив руками колени. Казалось, он полностью ушел в свои мысли, но Юрий Борисович был уверен, что Подгорный внимательно его слушает.

— Когда погиб мой сын, я остался совсем один. Детей у меня больше не было, новый брак не задался, а старый вернуть было уже тоже невозможно. Мне было некого взять за руку и просто помолчать. Знаете, иногда так хорошо помолчать вдвоем с близким человеком, порой гораздо лучше, чем поговорить. Но я уже двадцать с лишним лет молчу только сам с собой. — Сокольский горько вздохнул. — Первое время я часто думал о том, что жизнь не имеет больше никакого смысла, что умереть было бы правильнее. Жажды мести у меня не было, я понимал, что слишком слаб для этого. Да и кому было мстить? Тем, кто развязал ту войну? Это все было абсолютно бессмысленно, как и все мое существование. А самому умереть — у меня просто не хватило сил. Знаете ли, Максим, я очень боюсь боли, — Сокольский беззащитно улыбнулся, — причем, может быть, этот страх я бы преодолел, но я еще боюсь того, что ждет нас там, по ту сторону жизни.

— Ничего нас там не ждет, — угрюмо пробормотал Макс, — ничего хорошего, это точно.

— В этом я с вами согласен, — убежденно кивнул Сокольский, — если только представить, что Бог все же существует и он создал этот мир, который живет во всей этой бессмысленной боли и жестокости, то страшно подумать, что ждет нас там, в другом мире. Что он там себе нафантазировал?

— В рай вы явно не надеетесь попасть, — поинтересовался Подгорный.

— Ну что вы, рай — это фантазия. Бесконечное счастье в принципе невозможно. Да и посмотрите на окружающий нас мир, сколько людей живет в страданиях. Да почти все. Мы болеем, мы завидуем, мы ненавидим. Я уж не говорю о всяких войнах, сумасшедших диктаторах и прочих крайностях. Тот, кто все это придумал, вряд ли мог создать что-то хорошее на другом берегу реки.

— Да вы богохульник, Юрий Борисович, — усмехнулся Подгорный.

Сокольский пожал плечами.

— Я некрещеный и в принципе ни к какой религии не принадлежу, а свои мысли на подобные темы, как правило, держу при себе. Но если и говорить о Боге, как о некой субстанции, более могущественной, чем человечество, то я в это, наверное, верю. Только это вера грустная, знаете ли, и она абсолютно бесполезна.

— А говорят, вера продлевает жизнь. Может, врут?

Сокольский кивнул.

— Продлевает. Но только вера позитивная, когда ты веришь в добро. Просто это добро все время занято и ему не до тебя, но ты веришь в него, всю жизнь до смерти веришь, что однажды оно повернется к тебе лицом, хотя оно так и не поворачивается. А я не верю в добро, я верю в мальчика со спичками.

— В кого? — удивился Подгорный. — В мальчика?

— Ну да, — кивнул Сокольский, — в мальчика. Вот представьте себе муравейник где-то в глухом лесу. Живут там, к примеру, черные муравьи, трудятся, тлю пасут, доят ее, воюют иногда с рыжими муравьями, которые живут неподалеку, — такая планета муравьев, представляете?

Максим с интересом слушал Сокольского.

— И тут мимо проходит отряд ребятишек, которые пошли в поход из ближайшей деревни. Мы — люди, кто мы для муравьев? Да мы по сравнению с ними боги! И вот эти боги приходят на планету муравьев и садятся на бревнышко перекусить после долгого пути. Сидят себе, кушают, анекдоты рассказывают, а вокруг мураши суетятся. Лезут везде, где только можно, в еду, в штаны. Ну и, конечно, ребятишки на них осерчали. Достали спички да и подожгли муравейник. И не стало планеты муравьев.

Сокольский замолчал, задумчиво почесал мочку уха, потянулся к бутылке с виски.

— Вот я и думаю, что если нас какие боги вдруг и окружают, то это только вот такие жестокие дети со спичками. И лучшее, что они могут для нас сделать, это просто пройти мимо.

— Ну вы и философ! Философ-фантаст! — рассмеялся Максим.

— Фантаст? Разве? Вы перечитайте на досуге мифы Древней Греции, там много подобных историй описано, да и в Ветхом Завете легенда про потоп тоже из этой серии. Мир жесток, Максим, и он жесток вне зависимости от того, кто его таким создал. А наше скромное предназначение в этом мире — просто жить, жить для тех, кто нас любит, как бы возвышенно это ни звучало.

— Простите за вопрос, но для кого же вы живете все это время, Юрий Борисович?

Сокольский улыбнулся:

— Да, вопрос сложный. Но я нашел на него ответ еще двадцать лет назад. Если ты никому не нужен, то надо создать себе того, кому ты будешь нужен всегда.

— И что же вы сделали? — удивился Подгорный.

— Я завел себе кошку.

Максим только хмыкнул в ответ.

— К сожалению, кошки живут не так долго, как нам хотелось бы, поэтому у меня всегда обитают несколько мурлык разных возрастов. Когда одна из них покидает нас, мы несколько дней грустим все вместе, а потом я приношу нового котенка. У меня своя маленькая планета кошек, Максим. А я старый толстый кошачий бог. И это мне нравится, ради этого стоит жить.

Подгорный снова хмыкнул.

— Вы меня, конечно, удивили, Юрий Борисович, ей-богу удивили! Не знаю, зачем вы меня просили о встрече, но взбодрили вы меня очень даже неплохо. А на самом деле, зачем приехали, признавайтесь, кошачий бог? Только не говорите, что опять решили уволиться.

— Я как раз об этом и хотел с вами поговорить, Максим, о моем увольнении. Вы, конечно, уже долго руководите нашим холдингом, но основал его ваш отец. Я по мере сил помогал ему в этом деле. И теперь, когда все так повернулось, — Сокольский немного замешкался, — в общем, я думаю, что не вправе бросать сейчас телекомпанию. Я не переоцениваю свою роль и не говорю, что все на мне держится, но уйти сейчас было бы неправильно. Это дело, которое мы начинали с вашим отцом и которое я должен продолжить во что бы то ни стало. Что касается нашего, скажем так, конфликта…

Максим быстро поднялся из-за стола, подошел к Сокольскому и крепко обнял его.

— Спасибо. Спасибо вам. Вы человек, Юрий Борисович. Настоящий! А что касается нашего, так сказать, конфликта, давайте забудем о нем и о теме его забудем. Мы не будем участвовать в этой кампании. Я думаю, эти выборы пройдут и без нашего участия…

И вот Подгорный вновь был в своем кабинете. Леночка встретила его радостной улыбкой и тут же бросилась заваривать кофе. Максим устроился в удобном кресле, оглядел стол, заваленный бумагами. Несмотря на хаос, оставленный им на столе, на свободных от документов местах пыли не было. «Интересно, как Лена здесь все ухитряется протереть в этом бардаке?» — промелькнула мысль. Макс запустил компьютер.

Услышав о долгожданном появлении шефа, в кабинет без вызова потянулись старожилы медиахолдинга. Подгорный всех радостно приветствовал, приглашал садиться, но кресел и стульев было гораздо меньше, чем собравшихся людей. Кресло Сокольского занимать никто не смел, и, появившись в то время, когда в кабинете уже было тесно от собравшихся в нем сотрудников, он с трудом пробрался к нему. Анастасия прибежала в числе первых, но в кабинете все равно уже были люди, поэтому она только поздоровалась с Максом и теперь стояла в дальнем от него углу, внимательно разглядывая Подгорного. За прошедшие два месяца, несмотря на все пережитое, Максим почти не изменился. Если первое время после произошедшего с Мариной, а затем и гибели отца он мало ел, мало спал, но зато много пил, ухитряясь при этом проводить не один час в больнице, где лежала Марина, то за последние пару недель Подгорный наконец сумел взять себя в руки. Он по-прежнему не ложился спать, не влив в себя изрядную дозу алкоголя, но это были уже гораздо меньшие порции, чем в предыдущие несколько недель. Он, как и прежде, ежедневно проводил по нескольку часов в больнице у постели так и не вышедшей из комы жены, читая ей книги или просто держа ее за руку. Дети, которые долгое время жили у родителей Марины, наконец вернулись в дом. Максим не раз просил мать переехать к нему, но она всякий раз отказывалась. Поразмыслив, Максим уговорил переехать к нему хотя бы на время тестя с тещей. Огромный дом вновь наполнился жизнью, человеческими голосами и даже смехом, а в необъятном холодильнике наконец появились продукты. Теща изо всех сил старалась накормить Макса, пытаясь хотя бы домашней едой компенсировать ему все утраты последнего времени. И надо признать, ей это частично удавалось.

— Рад вас всех видеть! — Максим встал, обращаясь к своим сотрудникам. В ответ загудело нечто неопределенное, но явно доброжелательное. — Надеюсь, это у нас со всеми взаимно. Мне присылали сводки по рейтингам, — Макс виновато улыбнулся, — я их просмотрел только вчера. Но они меня очень порадовали, я даже хотел вовсе не приезжать сюда, так у вас тут все славненько.

Кто-то хихикнул в толпе, но Макс не сумел разглядеть, кто именно.

— Но потом я почувствовал некоторое чувство зависти. Вы тут все популярнее день ото дня, а я вроде как и не при делах. Так что с сегодняшнего дня я вновь начну мешать вам работать, настраивайтесь терпеть меня снова. Но обещаю сильно нервы никому не трепать, так как вы молодцы. А сейчас, друзья мои, я вас попрошу вернуться к своим делам и спасибо вам всем большое, что зашли со мной поздороваться… Сергей, Юрий Борисович, Анастасия, задержитесь.

Когда работники редакций начали покидать кабинет и стало свободнее, к столу наконец смогла протиснуться Лена, крепко держа поднос с кофе и эклерами. Освободив поднос, она убежала за чашками для остальных.

— Мы тут с Юрием Борисычем уже общались не так давно, — начал Максим, — вроде бы пришли к пониманию, но тем не менее я хочу сейчас еще раз затронуть тему, на обсуждении которой мы все расстались. — Настя бросила удивленный взгляд на Сокольского и недовольно поджала губы. Очевидно, он ей не рассказывал о своем визите к шефу. — Так вот, — Подгорный смущенно потер ладони, — я хочу перед вами всеми извиниться за тот разговор. Я был не прав и по существу, и, так сказать, по форме общения. В настоящее время предмет разговора уже не актуален. Все это время губернатор вас не трогал, однако вчера мы встретились. И должен сказать, мы пришли к некоторому консенсусу. Мы не агитируем за этого кандидата, но мы и не агитируем против. — Настя уже открыла рот, чтобы возразить, но Поспелов неожиданно быстрым движением похлопал ее по коленке. Настя отдернула ногу в сторону, но промолчала. — В принципе все это время ведь так и было?

— Мы ждали вашего возвращения, — недовольным голосом произнесла Анастасия.

— Ну вот и славненько. Вы дождались, поздравляю! А теперь осталось потерпеть еще пару месяцев, и выборы пройдут.

— А потом мы будем терпеть всю оставшуюся жизнь, — буркнула Настя.

— Возможно, — Подгорный грустно кивнул, — возможно, ты права. Но ты ведь понимаешь, что остановить поезд, если ты не машинист, можно, только взорвав или сам поезд, или рельсы, по которым он идет. Но те, кто это попытаются сделать, они будут уничтожены как террористы. Я не слишком образно? Если мы выпустим хоть один сюжет против, канал лишится лицензии. Это мне вчера озвучил губер лично. Я не хочу загубить компанию.

— Да уж, выбор небогатый, — протянул Поспелов.

— Мне кажется, мы в любом случае потеряем канал, только чуть позже. — Настя смотрела куда-то в окно, за которым была видна только серая пелена облаков. — Мне кажется, наша жизнь очень сильно изменится, и совсем скоро. И перемены эти будут печальны.

— Но это хотя бы произойдет не завтра, — отозвался Сокольский. — Настя, не пытайтесь предсказать будущее. Быть может, там будет все не так страшно.

— А может, гораздо страшнее?

— Может быть, но тогда тем более не пытайтесь, — убежденно ответил Сокольский. — Зачем заранее портить себе настроение?

По лицу Насти было видно, что Сокольский так и не смог ее окончательно убедить, но дальше спорить она не стала.

— Ну что же, кажется, мы все друг друга наконец поняли, — вновь вступил в разговор Подгорный. — Чтобы немного отвлечься от грядущего, давайте поговорим о настоящем. С сегодняшнего дня начинаем подготовку к новому выпуску «Мины».

Сокольский удивленно поднял брови.

— И кто будет гостем? Неужели вы с губернатором договорились? Мы бы побили свой рекорд по рейтингу.

— Нет, хотя идея хорошая. Гостем буду я сам. А вести передачу будет Анастасия. Я думаю, она и без губернатора в кадре сумеет нам рейтинг обеспечить.

— И какая же будет тема разговора? — Теперь пришла очередь удивляться Насте.

— Разговор о чем будет? — переспросил Макс. — Ну, о чем мы с тобой можем говорить? О любви, конечно, — он улыбнулся, — ты же у нас журналист, вот тебе и карты в руки.

— А вы разве кого-то любите, Максим Сергеевич, кроме себя? — тихо спросила Настя.

Анастасия пристально смотрела на Макса, словно ожидая того ответа, который он никогда не обещал ей дать и тем более не мог дать сейчас. Подгорный молчал, и с каждой секундой этого молчания надежда в Настиных глазах медленно угасала.

— Оказывается, люблю. — Макс встал и, подойдя к панорамному, во всю стену, окну, прижался лбом к холодному стеклу. Так он молча простоял несколько минут, глядя, как появившиеся на окне капли дождя сначала медленно, а потом все быстрее поползли вниз и куда-то наискось, оставляя за собой грязные извилистые разводы. Постепенно капли становились все чаще, все крупнее, и вот они слились в единый непрерывный поток, беззвучно летящий вниз по стеклянному фасаду небоскреба. Когда Максим наконец обернулся, в кабинете, кроме него, уже никого не было.

Центральная кремлевская больница, тридцать две недели до Нового года

Мягкие теплые руки коснулись его спины. Он вздрогнул, но тут же расслабился, ощущая женские пальцы на своем теле. Они легко пробежались от поясницы вверх, до самой шеи, затем начали ласково поглаживать кожу. Постепенно движения рук становились все более ощутимы. Вот сильные пальцы уверенно захватили складку его кожи и уверенно погнали ее куда-то в сторону, вот они нащупали тот самый позвонок, который беспокоил его уже не один год. Легкая боль в позвоночнике растворилась в тепле, ощущаемом от притока крови к массируемой спине. Как следует размяв воротниковую зону, руки опустились вниз, к ягодицам.

— Видно, что вы регулярно приседаете, Алексей Маратович, — пальцы массажистки начали разминать крестец, — у вас прекрасная мускулатура.

— Угу, — нечленораздельно промычал Тукай.

Все, что он хотел сейчас, чтобы движения этих теплых рук не прекращались. Он уже не первый месяц находится в кремлевской больнице, но если первые недели он думал только об одном, как пережить последствия инсульта и восстановить физическую форму, то теперь, когда это удалось и он чувствовал себя вполне здоровым, ему все чаще не хватало именно женских прикосновений. Пятьдесят восемь лет — это прекрасный возраст для того, чтобы любить женщин и чтобы женщины любили тебя самого. У Тукая была любимая женщина, его жена, с которой он прожил почти пятнадцать лет. Это был второй брак, и он был в нем вполне счастлив. Жена регулярно навещала его в больнице, однако остаться ночевать в его апартаментах, которые с большой мерой условности можно было назвать больничной палатой, она не могла. Это запрещали инструкции все еще приставленных к министру сотрудников службы безопасности.

Тукай почувствовал нарастающую эрекцию. Когда массажистка сказала, что сеанс окончен, и накрыла разгоряченную спину простыней, он глубоко вздохнул. В его вздохе смешались разочарование и облегчение. Не хватало еще, чтобы кто-то увидел, что он себя не контролирует. А в том, что он находится под постоянным наблюдением, министр не сомневался.

Когда Тукай вернулся в свою палату, то обнаружил неожиданного и не самого приятного гостя. Глава президентской администрации с комфортом расположился в мягком кресле и лениво листал модный журнал. Министр замер в дверях. Последняя встреча с Петровым закончилась для него весьма неприятно, и сейчас от набежавших воспоминаний у него немного закружилась голова.

— Проходи, Алексей, не стесняйся, — по-хозяйски предложил Петров, — как массаж? Говорят, здесь неплохо делают.

Тукай осторожно, словно ожидая нападения, прошел вглубь комнаты и сел на диван, лицом к своему незваному гостю.

— Чем обязан? — Голос министра звучал неприязненно.

Петров хищно улыбнулся, небрежным движением отбросил журнал в сторону.

— Я так понимаю, Алексей, ты нашей встрече не очень рад.

— Наша последняя встреча плохо закончилась. — Тукай не скрывал своего раздражения.

— Не стоит из одного случая выводить закономерность. — Петров еще раз усмехнулся, затем улыбка исчезла с его лица. — Пойми, Алексей, я ведь действую не по своему усмотрению или хотению. Ты знаешь, от чьего имени я выступаю. Так что твои обиды неуместны. Согласен?

Тукай сдержанно кивнул. Он понимал, что Петров прав и обижаться стоило не на него. Точнее, обижаться вообще было бессмысленно.

— Ты сильно расстроил нашего шефа, я бы даже сказал, разочаровал, — продолжил тем временем глава администрации, — он ведь тебе доверял больше, чем нам всем, вместе взятым.

Тукай молчал, упрямо поджав губы и выставив вперед квадратный подбородок.

— Однако он и сейчас к тебе хорошо относится, — Петров поправил и без того идеальный узел галстука, — признаюсь, я тебе даже завидую.

— Палата нравится? Могу пустить на постой.

— Шутишь? Это хорошо, что шутишь, — значит, выздоравливаешь. Можно и не в такие комфортные условия тебя переводить.

Тукай вздрогнул. Петров, внимательно наблюдавший за выражением лица собеседника, самодовольно усмехнулся.

— Не переживай, я тоже шучу. Послушай, Алексей, как по тебе решили. Шеф пришел к выводу, что ты не опасен. Это не значит, что он решил, будто ты невиновен. Нет. Но не опасен. Я, кстати, тоже придерживаюсь такого мнения. Завтра тебя переведут в дом отдыха Министерства обороны. Там у тебя будут условия еще лучше, чем здесь, отдельный флигель, к тому же ты сможешь проживать с семьей.

Лицо Тукая непроизвольно подобрело.

— И долго я там пробуду? Мне кажется, я и сейчас здоровее вас всех буду.

— До выборов. Пока будет объявлено, что ты восстанавливаешься после тяжелой болезни. Возможно, даже интервью с тобой запишем для телевидения, чтобы все пристойно было.

— А затем?

— А затем ты сам должен понимать. Новый президент, новый кабинет министров, новый министр обороны.

— Я на что-то могу рассчитывать? — решился задать главный вопрос Тукай.

— Ты можешь рассчитывать на то, что, пока наш шеф жив и здоров, Жамбаев тебя не тронет, — голос главы администрации прозвучал жестко, — а потом пройдет время, и все забудется. Я так думаю.

Тукай опустил голову. Глава администрации поднялся с кресла и направился к выходу из палаты. Уже у двери он обернулся и посмотрел на Тукая. Министр все так же сидел неподвижно, низко наклонив голову. Петров ощутил, как бесшумной, скользкой змеей к нему в душу заползает очень опасное, неуместное чувство — чувство сострадания. Усилием воли загнав змею обратно в то логово, откуда она выбралась, глава президентской администрации бесшумно вышел из комнаты.

Среднегорск, двадцать девять недель до Нового года

Она задыхалась. А что еще делать, если ты тонешь? Холодная темная вода сомкнулась над головой, закрывая солнце, а самое главное, закрывая воздух. Сколько времени она еще сможет не дышать? Наверное, совсем немного, еще несколько секунд. Весь организм, каждый нейрон, каждая клеточка головного мозга требовали только одного — вдохнуть. Но вдохнуть означало умереть. Сил терпеть и бороться уже не осталось, и тогда она вдохнула, тогда она умерла. Ледяная вода хлынула в легкие, мгновенно наполнив их тяжестью, повлекла неподвижное тело ко дну.

А затем она выдохнула и вновь сделала уже неторопливый, осторожный вдох. Оказывается, и под водой можно дышать. Она совершенно напрасно всю жизнь боялась глубины. Она оперлась рукой в песчаное дно и поднялась на ноги. Очевидно, здесь проходило довольно сильное подводное течение, которое тянуло ее в сторону. Она сделала неуверенный шаг и обо что-то споткнулась. На глубине было совершенно ничего не видно. Как тут жить? И главное — зачем? Может быть, стоит попытаться подняться на поверхность? Она запрокинула голову вверх, но ничего не смогла разглядеть, должно быть, там наверху была ночь, да и глубина была слишком большая. Без воздуха она всплыть не сможет, значит, остается только один вариант — идти по дну в надежде, что когда-нибудь она сможет добраться до берега.

Однако в такой темноте далеко не ушагаешь, ведь совсем ничего не видно. Надо найти какую-нибудь палку, чтобы ощупывать дорогу, а то так и без ног остаться можно. Одно радует, если она ничего не видит, значит, и ее тоже никто увидеть не может. Или может? Лучше об этом не думать, и так страшно.

Довольно долго она брела в темноте, как вдруг ей померещилось маленькое светлое пятнышко. Светлячок? Откуда ему взяться под водой? Или есть какие-то особые подводные светлячки. Которые освещают дорогу таким подводным путникам, как она? Мог бы подлететь и поближе. Точнее, подплыть. Она зашагала к светлячку, который ее терпеливо ждал, зависнув в толще воды. Неожиданно светлячок погас. Не успела она испугаться, что осталась одна, как маленькая искорка света вновь появилась в темноте. До нее оставалось сделать лишь несколько шагов по неровному дну. Она подошла совсем близко к маленькому подводному обитателю и протянула к нему руку. Может быть, им удастся подружиться, и тогда дальше они пойдут вместе? Светлячок еще раз мигнул, а затем на несколько мгновений ярко вспыхнул, освещая все вокруг. Она отшатнулась, но было поздно. Невероятных размеров челюсти гигантской рыбы-удильщика широко распахнулись, а затем вновь захлопнулись. Светлячок, оказавшийся всего лишь ловушкой, погас.

Лето пришло, как всегда опаздывая, но от этого не менее внезапно. Еще несколько дней назад ветер, дувший откуда-то из-за полярного круга, нагонял предрассветные заморозки, а теперь стояла жара за тридцать. Солнце, не так давно растопившее накопившийся за зиму грязный снег, теперь настойчиво пыталось провернуть этот же фокус с асфальтом. Асфальт держался из последних сил, люди — тоже. Как это часто бывает в начале лета и выясняется с приходом первой жары, кондиционеры в здании не успели то ли почистить, то ли отремонтировать, никто толком не знал, что именно не сделали, но в офисах было жарко и душно. Чуть прохладный воздух вялым потоком с трудом протискивался сквозь вентиляционные решетки и мгновенно нагревался, не успевая принести офисным работникам ни прохладу, ни свежесть.

Тем не менее Макс целый день торчал в кабинете, погруженный в работу. Начался летний сезон отпусков, почти каждый пятый сотрудник покинул редакцию на целый месяц, так что оставшимся дел хватало. Говорят, что таджики пьют в самую жару горячий зеленый чай и прекрасно чувствуют себя в своих ватных халатах. Макс, если у него и были какие-то сомнения, окончательно убедился в том, что он не таджик. Сидя за столом в оранжевой рубашке поло с короткими рукавами, он цедил зеленый чай и обливался потом от макушки до самых пяток.

Бухгалтерия подготовила отчетность за май по всем предприятиям, и Подгорный полностью погрузился в мир цифр. В этом заплыве не уйти на дно ему помогала главный бухгалтер Татьяна Николаевна. Возможно, от сидячего образа жизни, возможно, от постоянного сложения и вычитания чужих миллионов, может быть, после рождения троих детей, а скорее всего, по совокупности всех этих причин и вдобавок любви как следует перекусить перед сном, Татьяна Николаевна была женщина видная. Видная издалека благодаря высокому росту, ширине бедер, точнее даже сказать, просто ширине. Ибо ширина ее талии могла смело конкурировать с шириной бедер. Ну а обхват груди… Максиму трудно было даже представить того смельчака, который бы посмел обхватить грудь Татьяны Николаевны. Тем не менее, судя по наличию детей и штампу в паспорте, такой герой был. Однако Татьяна Николаевна почему-то скрывала своего мужа от сослуживцев и никогда не приводила его ни на одно корпоративное мероприятие. Несмотря на очевидное присутствие лишнего веса, Татьяна Николаевна прекрасно переносила жару и, к удивлению Макса, совсем не потела.

— Вот видите, Максим Сергеевич, май нас в целом порадовал, — благодушно рассуждала она, разворачивая очередную шоколадную конфету, без которых пить чай, по ее убеждению, и смысла-то никакого не было, — ресторанный комплекс немного подкачал, но май для них всегда слабый месяц.

— Да, Мигель суетится. На прошлой неделе летнюю веранду запустили. В этом месяце свадьбы пойдут активно, да и выпускные гулять начали хлеще, чем свадьбы.

— И не говорите, Максим Сергеевич. У меня мальчишка младший четвертый класс закончил, так у них на днях выпускной будет по случаю окончания начальной школы. Вы представляете? Начальной школы! — Татьяна Николаевна возмущенно всплеснула руками. — Ресторан ведь сняли под это мероприятие. Скоро после каждого класса выпускной устраивать будут, мне кажется. Кстати, наш рекламный отдел, — неожиданно быстро переключилась опять на работу Татьяна Николаевна, — очень неплохо сработал, в сравнении с прошлым годом они прибавили почти на четверть, посмотрите закладку год к году.

— Да, порадовали, — Максим пробежался взглядом по экрану. Все подразделения отработали май неплохо. Понятно, что львиную долю прибыли давали торговые центры и завод, но в этом году медиахолдинг действительно мог претендовать на то, чтобы быть не просто хлопотным увлечением, а настоящим бизнесом. Отец был бы доволен. — Давайте сделаем так: половину от суммы прироста распишите на премии сотрудникам. Успеете в эту зарплату начислить?

— Бухгалтерии тоже доначисляем? — осведомилась Татьяна Николаевна.

— И бухгалтерии тоже доначисляем, — рассмеялся Макс. — Ну куда же без вас.

Татьяна Николаевна неторопливо встала, выпрямилась во весь рост и уже собиралась уйти, как вдруг, вспомнив что-то важное, обернулась, взяла из вазочки еще одну конфету и только потом величественно удалилась.

Макс почувствовал, как поток холодного воздуха ударил его по вспотевшей шее. Он взял со стола пару салфеток, вытер пот и выбросил салфетки в урну. Очевидно, техслужба все же привела в порядок кондиционеры, и теперь они старательно веяли холодом на разомлевших от жары офисных работников.

— Интересно, сколько человек завтра сляжет с простудой? — подумал Макс и начал собираться домой.

До дома Подгорный ехал, как обычно, в сопровождении двух машин охраны. Было около четырех часов, и они успели проскочить выезд из города еще до вечерних пробок. Сидя за рулем и наслаждаясь тихой магией саксофона Кэнди Далфер, Макс неожиданно почувствовал, что он наконец, впервые за долгое время, спокоен. Почему-то верилось, что все будет хорошо, что все худшее, что могло случиться с ним и его семьей, уже позади. На днях должен был прилететь очень известный специалист-нейрохирург из Израиля осмотреть Марину, чтобы принять окончательное решение о перевозке на Землю обетованную, где, возможно, врачи смогут добиться того, что не смогли сделать на родине. Стоило ли это делать, и вправду ли израильские врачи могли предложить лучшее лечение, Макс не знал, но это была надежда. И сейчас эта надежда согревала его не хуже июньского солнца.

Благодушное настроение оборвал звонок из машины сопровождения.

— Из дома передали, у нас гости. Следователь ждет вас у ворот.

И действительно, рядом с воротами усадьбы Подгорных в тени огромных сосен был припаркован серый минивэн «фольксваген» с яркими красными полосами по бокам и надписями «Следственный комитет». Сдвижная боковая дверца его была открыта, был виден пустой салон. За рулем, читая газету, сидел пожилой водитель в белой рубашке. Возле минивэна, скучая, топтался хорошо знакомый Подгорному полковник Реваев. Увидев подъезжающий «гелендваген», он радостно заулыбался и помахал Максиму, как старому знакомому. Макс остановился рядом с ним и вышел из машины. Охранники расположились в отдалении.

— Слушайте, полковник, вы могли бы приезжать на нормальной машине, без этих дебильных надписей? Здесь приличный поселок, зачем пугать соседей? — первым заговорил Макс.

— Здравствуйте, Максим Сергеевич, — невозмутимо приветствовал Подгорного следователь, — я думаю, ваши соседи всегда готовы к приезду подобной машины. — Он подмигнул Подгорному. — А хорошо у вас здесь, сосны, воздух свежий. Представляете, я даже белку видел.

— Вы по делу или позагорать приехали? — съязвил Макс. — Я могу распорядиться, чтобы вам шезлонг сюда вынесли.

Лицо полковника погрустнело.

— Я вижу, вы мне не рады, Максим Сергеевич, а жаль, очень жаль. Я ведь сделал все, что мог, чтобы докопаться до истины в этом деле…

— «В этом деле», это в каком? Которое вы не завели или которое вы не расследуете? — Макс зло пнул камень, неизвестно откуда взявшийся на подметаемом каждый день асфальте.

— В деле по убийству вашего отца, — сухо произнес Реваев, — если вам так будет понятнее. Вам не стоит так сердиться, Максим Сергеевич, вы не представляете, какой объем работы был проведен, чтобы установить убийцу.

— И что, установили?

— Увы, нет. На данном этапе следствие, скажу вам откровенно, в тупике. Активные действия приостановлены.

— А они начинались?

— Максим Сергеевич, — несмотря на нападки Подгорного, голос следователя звучал доброжелательно, — вы напрасно так агрессивны, действия были, и их было немало. Не всегда, к сожалению, мы достигаем нужного результата.

— Вы приехали, чтобы рассказать мне об этом?

— Можно сказать и так, я приехал попрощаться, через несколько дней я уеду, дело будет передано местным следователям.

— Которые его окончательно похоронят?

Реваев сделал вид, что ничего не услышал, и продолжил:

— Хотел задать вам один вопрос, Максим Сергеевич. Когда мы ознакомились с завещанием вашего отца, то все имущество, которое ему принадлежало, — это вот этот дом, — следователь кивнул головой на забор, — несколько машин и квартира в столице.

— Так и есть, — подтвердил Максим.

— Не так уж и мало для обычного человека, но по меркам вашего отца это сущие пустяки.

— Мы же это обсуждали уже, — удивился Подгорный, — отец был сенатор и по закону не мог владеть бизнесом. Все предприятия были оформлены на меня, хотя фактически я руководил только медиакомпанией. Остальным рулили управляющие.

— Да, конечно, мы обсуждали это, — вздохнул Реваев, — получается, что юридически никто не мог получить выгоду от смерти вашего отца?

— Никто.

— А фактически материальную выгоду получили только вы?

Макс сделал шаг вперед и оказался вплотную с Реваевым, нависая над невысоким полковником. Он почувствовал даже запах мятной жвачки изо рта следователя. Реваев вздрогнул от неожиданности, но не отступил. Глядя прямо в глаза Подгорному, он спросил:

— Вы хотите меня ударить?

Макс набрал полные легкие воздуха, резко выдохнул и кулаком что есть силы ударил по борту минивэна.

— Я хочу, чтобы вы уехали. Я не буду больше с вами разговаривать.

Макс махнул рукой охране и сел в «гелендваген». Тяжелые ворота закрылись за въехавшими внутрь внедорожниками.

Опешивший водитель минивэна выскочил из машины и с недоумением переводил взгляд с вмятины на боку его автомобиля на побледневшего следователя, утиравшего платком пот со лба.

Больше Реваев не напоминал Максиму о себе, возможно, он действительно уехал в столицу. Жаркое лето упивалось властью над городом, изо дня в день одаряя изнурительной жарой всех его обитателей. Размеренная и разморенная летняя жизнь шла своим неспешным чередом. Дети уехали на целых три недели в спортивный лагерь, и Подгорный вновь начал проводить вечера у постели жены, читая ей книги. Израильский профессор пробыл в городе целых три дня, но ничем обрадовать Максима не смог. Перевозить Марину в Израиль или вообще куда ни было не имело никакого смысла.

В один из дней Анастасия, которая в офисе теперь общалась с ним лишь по рабочим вопросам и, закончив общение, быстро выбегала из кабинета, прислала сообщение. Настя писала, что ее позвали замуж и что она согласилась. Кто стал ее женихом, Настя не сообщила, но Максу это было уже безразлично, на сообщение он отвечать не стал.

Тем временем выборы становились все ближе. Это отчетливо ощущалось по бесконечным сюжетам на федеральных телеканалах, по обилию агитационных баннеров на улицах города и по редким нецензурным надписям на фасадах домов, которые делались под покровом ночи, а утром оперативно убирались коммунальными службами.

Среднегорск, двадцать недель до Нового года

Она наслаждалась полетом. Кругом было слишком темно, чтобы понять, куда именно она летит, но это ее вовсе не пугало. Раз она летит так мощно и так уверенно, значит, ее крылья знают, что надо делать. Крылья… Оказывается, у нее есть крылья, хотя такое ощущение легкости, что кажется, будто у нее и тела нет вовсе. Тогда откуда растут крылья, если нет тела? Будь чуть светлее, тогда она смогла бы разобраться, что к чему. Может быть, она — дракон? Нет, драконы страшные, она не хочет быть драконом. Хотя кто знает, какие драконы на самом деле. Может быть, драконы вовсе не так страшны, как об этом думают люди. Люди! Странное слово, люди. Что оно означает? Никак не удается вспомнить, но оно явно означает что-то неприятное, от чего начинает болеть голова. Значит, голова у нее все же есть. И крылья. Тогда, возможно, и тело тоже есть.

Где-то очень далеко появилась неясная светлая точка, которая постепенно увеличивалась в размерах и становилась все ярче. Вскоре точка превратилась в гигантский огненный шар, на который уже невозможно было смотреть. Ее неумолимо тянуло к этому пылающему шару, к этой раскаленной, пылающей звезде. Но зачем? Неужели она хочет врезаться в эту огромную пышущую жаром массу и сгореть заживо? Этого не может быть, здесь что-то не так.

И тут она увидела, как из-за пылающей звезды показалось то, ради чего она прилетела. Небольшой розовый шарик плавно двигался по орбите. Так же плавно она двинулась навстречу этому шарику, который, вырастая в размерах, постепенно превратился в планету, прекраснее которой она никогда не видела. Видела ли она другие планеты, вспомнить не получалось, но это было и не важно. Крылья ощутили сопротивление атмосферы. Она сбавила скорость, а затем стала планировать, описывая гигантские круги. И вдруг она поняла, что не одна в воздухе. Рядом с ней кружили такие же, как она, ее братья и сестры, ее народ. Они приветствовали ее взмахами могучих крыльев, издавали радостные крики, смысла которых она почему-то понять не могла. Может быть, потому, что ее так долго не было на этой прекрасной планете. Ну ничего, она быстро освоится. Теперь она со своим народом. До чего же они все прекрасны! Неужели она так же красива? И у нее такое же великолепное, переливающееся всеми цветами радуги тело? И как она могла жить раньше, не зная, кто она и какая она на самом деле?

Вдруг один из кружащих вокруг нее поднял голову. Его лицо исказилось ужасом, и он издал протяжный исполненный отчаяния крик. Только что прекрасные и безмятежные лица всех остальных ее собратьев также исказила гримаса ужаса и отчаяния. Она подняла взгляд наверх и увидела, как пылающая желто-красная звезда быстро меняет цвет, на глазах становясь сначала голубой, а затем темно-синей.

А потом звезда взорвалась, и вновь наступила темнота.

В день выборов Макс уехал далеко за город, в горы. Он взял с собой вернувшихся из лагеря детей, и на следующее утро, переночевав на турбазе и оставив охрану дожидаться их возвращения на базе, они отправились в давно обещанный сыновьям поход. Перед выходом Макс успел посмотреть утренние новости Первого канала. Округлое, лоснящееся лицо ведущего выражало сдержанный восторг. Официальные итоги выборов еще не были объявлены. Были подсчитаны около восьмидесяти процентов, но по итогам на текущий момент можно было говорить об уверенной победе преемника нынешнего главы государства. Когда переключили на сеанс прямой связи с выборным штабом Жамбаева, Макс выключил телевизор и закинул рюкзак за спину. Сыновья тоже нацепили свои рюкзачки.

— Ну что, все готовы? Тогда вперед!

Так уж повелось, что если где-то есть горы, то там обязательно есть Пик Любви. В каждой местности это своя вершина, обычно расположенная недалеко от какого-то достаточно популярного туристического места. Вершина эта, как правило, достаточно живописна и, что является обязательным условием, доступна для восхождения любых, даже самых неподготовленных туристов. Не было исключением и Среднегорье. Местный Пик Любви представлял собой довольно высокую, поросшую лесом почти по самую вершину сопку. Восхождение на Пик Любви было почти обязательным правилом для всех местных молодоженов, людей, отмечающих юбилей совместной жизни, и просто влюбленных всех возрастов. Но в понедельник народу в горы выбралось не очень много, большая часть отдыхающих разъехалась с окрестных баз отдыха еще в воскресенье после обеда. Максим и два их с Мариной сына — семилетний Никита и девятилетний Сережа — неторопливо брели по туристической тропе. Все трое были экипированы палками для скандинавской ходьбы, рюкзаками и панамами цвета хаки, защищающими от палящего солнца. В общем, выглядели они как настоящие туристы и гордо вышагивали по тропе навстречу приключениям. Точнее, дети считали, что они идут навстречу приключениям, Максим же надеялся, что их небольшое путешествие без приключений вполне обойдется. Подъем в гору, казавшийся сначала совсем пологим и не тяжелым, оказался на редкость утомительным. Тропа то резко устремлялась вверх, то, преодолев невидимую с подножия локальную вершину, спускалась в какой-то овраг, заполненный грязью, где надо было перескакивать с одного трухлявого бревна на другое, чтобы не провалиться в болотце. Путь, который снизу казался довольно коротким, вдруг обернулся нелегким испытанием, во всяком случае для маленьких путешественников. Когда спустя полтора часа с начала маршрута они устроили привал на живописной поляне, с которой открывался великолепный вид на окрестности, дети заныли.

— А может, мы уже пойдем обратно? Зачем нам Пик Любви? Ведь мы же не влюбленные! — одолевали они отца.

— Как это не влюбленные? — не согласился он. — Вы же маму любите?

— Да-а-а! — хором отозвались мальчишки.

— И я люблю. Вот мы с вами вместе заберемся на эту гору и загадаем желание. Какое желание мы загадаем?

— Чтобы мама скорее выздоровела. — Дети были все так же единодушны.

Максим улыбнулся сыновьям.

— Так, значит, мы идем дальше?

— Идем. — Мальчишки вскочили на ноги и бросились наперегонки по тропе, оставив на земле свои рюкзачки.

Максиму ничего не оставалось, как, закинув свой собственный рюкзак на плечи, повесить детские рюкзачки на локоть и так продолжать путь. Дополнительная ноша была хоть и не очень тяжела, но нести ее было неудобно. На его счастье, дети довольно скоро вернулись к нему, и каждый водрузил на спину свою собственную маленькую ношу. Ближе к обеду они наконец добрались до вершины. Последние метров двести они шли среди камней, деревья на такой высоте уже не росли, только изредка из-под валунов торчали редкие кусты багульника, и кое-где желтела вальдштейния.

На самом пике они пробыли недолго. Не успели дети повязать специально прихваченные с собой разноцветные ленточки к огромной ветвистой коряге, непонятно, как и когда оказавшейся на вершине и пестрящей от тысяч привязанных к ней лент, как послышалось веселое многоголосье. С десяток студентов, что-то бурно обсуждая, приближались к ним по тропе. Максу хотелось постоять немного на вершине в тишине и помолчать. Подумать. Но возможности такой уже не было, поэтому, погладив отполированную ветрами и тысячами рук корягу и загадав свое сокровенное желание, все трое спустились немного вниз и, найдя относительно ровную площадку, расположились на пикник.

С удовольствием сняв тяжелый рюкзак, Максим извлек из него три резиновых коврика, клеенчатую скатерть, термос с кофе для себя, пакет с соком для детей, сверток с бутербродами, пластиковую баночку с вареными яйцами, еще одну точно такую же пластиковую баночку, но только уже с овощами. На некоторое время воцарилось молчание, прерываемое лишь довольным причавкиванием и причмокиванием. Допив кофе, Макс достал смартфон и хотел проверить почту, однако на экране не высветилось ни одного деления. Связи не было. Макс сунул бесполезный телефон в карман и посмотрел на детей. Те с удовольствием уплетали бутерброды, даже Никита, в которого запихнуть какую-либо еду, если только это не были сладости, было почти невозможно.

После привала рюкзак стал значительно легче, однако, как ни странно, идти стало тяжелее. Ноги гудели от усталости, а сытый организм настоятельно требовал перерыва «на поспать». Уже у самого подножия горы, когда до базы оставалось не больше километра, ожил смартфон. Услышав веселое попискивание входящих сообщений, Подгорный вновь достал девайс и на ходу стал просматривать сообщения и пропущенные вызовы. В имейлах не было ничего важного, но среди списка пропущенных звонков ему сразу бросилась в глаза строчка: «Доктор Минаев, звонил шесть раз». Максим быстро нажал вызов Минаева, лечащего врача Марины. Противный женский голос уведомил его о том, что теперь сам доктор находится вне зоны действия сети. Макс тихо выругался и зашагал быстрее, догоняя ушедших вперед мальчишек.

Когда Максим, вернувшись на турбазу, смог наконец дозвониться доктору, Минаев лишь сдержанно сообщил ему, что в состоянии его супруги произошли некоторые перемены и Максиму стоило бы приехать. Какие-либо подробности по телефону врач сообщать отказался. Отчаявшись чего-то добиться, Подгорный смог получить лишь один более-менее внятный ответ. На вопрос, в какую сторону произошли перемены, доктор немного помолчал и наконец задумчиво произнес:

— Не хотелось бы опережать события, но возможно, Максим, у нас появилась надежда.

С профессором Подгорный встретился лишь на следующее утро. Вернувшись в город уже поздно вечером, когда приемные часы давно закончились, Макс почти всю ночь изводил себя догадками о состоянии жены, то представляя, как она встретит его счастливая на пороге палаты, то с ужасом воображая человека, к которому вернулось сознание, но не вернулись ни память, ни способность мыслить и воспринимать окружающий мир. Наконец, по полной загрузив себя страхом, сомнениями и ирландским виски, Подгорный задремал, а уже через пару часов наполненного кошмарами беспокойного сна смартфон громогласно завопил голосом Дэна Рейнольдса:


Pain!

You made me a, you made me a believer, believer.

Pain!

You break me down, you build me up, believer,

believer…[10]


Да уж, боль может сделать с человеком всякое. Подгорный, несколько раз ткнув пальцем в экран, наконец с трудом заставил Рейнольдса заткнуться. Он просидел несколько минут на кровати, тупо глядя перед собой, наконец собрался с силами и потащился, как был, в одних трусах на кухню ставить чайник. Подойдя к лестнице, Макс вздохнул и, развернувшись, отправился в ванную, а почти через полтора часа он уже дышал отменным ирландским перегаром в лицо профессору Минаеву. Профессор попросил Подгорного присесть и покосился на форточку, однако форточка была уже открыта. Минаев подумал и открыл дверь в коридор. Из коридора потянуло запахом больницы и свежевымытых с хлоркой полов. Макс не выдержал:

— Доктор, вы мне скажете, наконец, она пришла в себя, она в сознании?

— Пришла… ушла… все не так просто, молодой человек, как вы себе это представляете. Скажем так, вчера были зафиксированы некоторые положительные подвижки, даже на какое-то время были симптомы осознанного поведения.

— На какое-то время? А сейчас она что, опять в коме?

— Позвольте мне договорить, Максим Сергеевич, — доктор поморщился, он, как и все врачи, крайне не любил общаться с родственниками пациентов, но сейчас деваться ему было некуда, — эти симптомы были непродолжительны, но во второй половине дня они повторились, и это дает нам надежду, что они повторятся вновь. Но для того, чтобы эти симптомы закрепились, нам крайне необходимо, чтобы рядом с Мариной Александровной был близкий ей человек. Мы с вами про это уже не раз говорили, разум больного пытается вернуться к своему обычному существованию, но он слишком слаб и продолжает спать по инерции, хотя, казалось бы, ничто не мешает ему проснуться. Вы должны протянуть руку и вытащить его из этого сна. Будьте с ней рядом все время, разговаривайте с ней как можно больше, держите ее за руку, ну и самое главное, — Минаев улыбнулся Максиму, — верьте.

Глава 5

Френкель

Восемнадцать недель до Нового года

Френкель нервничал с самого утра. Позавтракал он плохо и теперь был не в настроении. Когда Батор зашел к нему, Френкель лишь взглянул в его сторону и недовольно отвернулся. Батор постоял у входа, вздохнул и тихо вышел. Ему тоже было неспокойно. Привыкший хладнокровно воспринимать как трудности, так и подарки судьбы, к своему удивлению, он чувствовал, что волнуется. Не то чтобы он сомневался в своей способности зажать в кулак и повести за собой огромную страну. После того как он услышал результаты выборов, он был уверен, что может делать с этой безвольной массой людей, которая называла себя гражданами и даже мнила патриотами, все, что угодно. Всегда найдутся те, кто громко и радостно поддержит любое его начинание. Из разных соображений. Кто-то по глупости, кто-то из ненависти к себе подобным, кто-то искренне поверит ему, а многие просто будут пытаться делать карьеру и ужиться с любой властью. На всех их можно будет опереться. И это не считая своих, надежных и преданных ему лично людей. И тем не менее он волновался. Нет, у него не тряслись руки и не путались слова, но он подсознательно чувствовал, что судьба занесла или, вернее, вознесла его слишком высоко. Он забрался туда, где ему самому, возможно, будет не так легко и удобно, как в нынешнем положении. Хотя, кто его знает. В голове неожиданно всплыл облик его приятеля эмира Азиз бен Азила. Мясистый нос, толстые губы, маленькие хитрые глаза. Если уж этот ухитряется и государством править, и жить в свое удовольствие, то кто мне помешает сделать так же?

Волнение исчезло. Небо было абсолютно чистым, и солнце безжалостно слепило глаза. Батор чихнул, рукавом вытер лицо и снова зашел на конюшню. Френкель по-прежнему не желал общаться. Батор похлопал его по шее, и когда конь обернулся, протянул руку с приготовленными кусочками моркови. Мокрые шершавые губы коснулись его ладони.

— Кушай, брат, кушай. Нас ждет далекий путь сегодня. Нас ждут великие дела! Эх, хорошо сказал, великие дела! Надо, наверное, человека назначить, чтобы записывал, когда я так красиво говорю. Да, Френки?

Френкель дожевал морковь и ткнулся носом в плечо своего хозяина. Наверное, так он выражал свое молчаливое одобрение. Купленный в Англии за баснословные десять миллионов фунтов так называемым благотворительным фондом развития спорта, этот великолепный вороной жеребец-пятилеток уже третий год принадлежал лично Жамбаеву. Он перестал участвовать в соревнованиях, зато порой с новым хозяином они совершали долгие прогулки по окрестным холмам. Доехав до очередного живописного обрыва над горной речушкой или поднявшись на вершину холма, хозяин спешивался, кормил Френкеля морковкой и о чем-то с ним разговаривал. Что он говорил, Френки было непонятно, но интонации он улавливал очень чутко. Эти интонации были ему приятны, да и сами прогулки ему очень нравились. Они всегда ездили большой компанией, в этих выездах, как правило, принимала участие вся их конюшня. Но все остальные кони со своими всадниками всегда держались позади на некотором расстоянии, и Френки мог почувствовать себя вожаком. Иногда хозяин подзывал к себе кого-то из сопровождающих, и они не спеша ехали рядом, о чем-то беседуя, порой очень долго. Очевидно, что порой беседа была так важна, что хозяин совсем забывал о том, зачем и куда они едут. И тогда кони останавливались, свернув с протоптанной дороги к зеленой сочной траве. Новая жизнь Френкеля очень устраивала. Хотя новый хозяин был значительно тяжелее всех тех, кто ранее сидел у него в седле, зато его перестали бесконечно гонять по кругу, заставляя выжимать из себя всю возможную скорость, которую могли показать его молодые тренированные ноги. Его перестали наконец подолгу возить в тесных фургонах, в которых невозможно было пошевелиться и безжалостно раскачивало на поворотах. Единственное что Френки искренне расстраивало, так это то, что хозяин не мог приходить к нему каждый день. Конечно, о нем заботились, его кормили, выводили в леваду, чистили его бокс, но все это не шло ни в какое сравнение с теми минутами счастья, когда хозяин кормил его с ладони солоноватыми сухарями или сладкой, порезанной на дольки морковью или когда он просто с ним разговаривал. В такие мгновения Френкель закрывал глаза от удовольствия и старался уткнуться носом в широкое бородатое лицо своего хозяина.

Этим утром Френкель увидел то, что ему никогда не нравилось, — фургон для перевозки лошадей. Вслед за хозяином он вышел из конюшни и сразу увидел его. Фургоны и до этого часто появлялись у конюшни, но в этот раз Френки сразу понял, что этот именно для него. Других лошадей поблизости видно не было, задние створки фургона были распахнуты настежь, по бокам от них стояли два конюха. Рука хозяина уверенно тянула повод. Френкель заупрямился. Могучий конь недовольно фыркнул, махнул головой и уперся передними ногами в землю.

— Ну не упрямься, Френки! — Рука потянула сильнее, но конь только упирался в ответ. Конюхи подбежали к Батору.

— Будем затаскивать?

— Нет, не надо, еще время есть. Погоняйте его по кругу на корде. Потом еще разок попробуем. И снимите тент с коневозки.

Пробежав несколько кругов, Френкель немного успокоился. Быть может, от него отстанут и он сможет вернуться обратно на конюшню? Или, еще лучше, они отправятся с хозяином на прогулку! Но нет, он опять оказался перед уже знакомым фургоном. Правда, за это недолгое время фургон изменился. С него сняли защитный тент, и теперь это была, по сути, металлическая телега с высокими бортами, а в глубине этой телеги на сене сидел его любимый хозяин и ел морковку. Конюх подвел коня к перевозке, но, когда Френкель остановился в нескольких шагах от трапа, тянуть не стал и, ослабив повод, молча стоял рядом.

— Ну что, Френки, — заговорил хозяин, — ты ехать со мной не хочешь? Ты боишься, малыш? Так ведь? Я же знаю, ты боишься вовсе не этой телеги, ты боишься того, что может быть потом. Ты прав, брат, неизвестное пугает даже самых сильных духом воинов. Ты знаешь, я тебе признаюсь, ты только никому не скажи об этом, сам немного боюсь. — Хозяин широко улыбнулся, провел рукой по бороде и положил себе в рот кусочек моркови. — Я давно уже не боялся, особо и нечего было последнее время. Да и некого… Морковку хочешь?

Как ни странно, Френкель не ответил. Он настороженно стоял, внимательно слушая голос хозяина. Голос был добрый, и Френкелю было приятно слушать его. Хотелось даже по привычке уткнуться носом в лицо хозяину и съесть хотя бы несколько кусочков моркови. Но в перевозку заходить не хотелось.

— А сейчас вот, знаешь, побаиваюсь немного… И знаешь, кого боюсь? — Хозяин еще раз широко улыбнулся. — Себя боюсь. Я давно совсем читал книгу. Да, я маленький был — книги читал. Там один был грек, он так высоко взлетел к солнцу, что крылья загорелись у него, и он вниз упал, разбился. Понимаешь?

Френки согласно кивнул головой. Умные большие глаза его следили за губами хозяина.

— А я сам давно взлетел к солнцу, и оно меня только обогрело, вот как вышло. Никто не верил, а я взлетел и лечу выше всех, — в голосе отчетливо послышались нотки гордости, — а теперь выходит, что я вроде как сам буду как солнце. Ты понимаешь, брат, я сам буду солнце!

Френки еще раз кивнул и сделал шаг по направлению к своему солнцу. Его это солнце тоже ведь только согревало. Еще несколько шагов, и вороной конь уже стоял в телеге рядом со своим хозяином, своим единственным другом. Тот живо вскочил на ноги и принялся кормить красавца коня, что-то продолжая нашептывать ему на ухо. Что именно он говорил, конюх уже слышать не мог, он только видел, что Френкель задумчиво кивал своей великолепной головой и неторопливо пережевывал наконец доставшуюся ему морковку.

Конюхи быстро закрепили тент на дугах, а Батор привязал уздечку к коновязи. Он еще раз ласково погладил коня по шее и вышел из фургона. Задние створки закрылись, в фургоне стало темнее, однако размытый солнечный свет пробивался через небольшие пластиковые окна, вмонтированные в тент. Френкель вздохнул. Путешествия было уже не избежать, интересно, куда они поедут?

Поездка была не очень долгой, если бы у Френкеля были часы, он бы знал, что ехали они всего минут сорок, но и без часов он понял, что ехали не очень долго, так как дорога и тесный фургон не успели ему наскучить.

Выйдя из фургона, Френки опять удивился. Они стояли на огромном бетонном поле, на котором совсем не росло травы, а недалеко от них возвышались огромные серые птицы, широко распахнувшие свои гигантские крылья. Вокруг этих птиц суетились люди, совсем маленькие в сравнении с крылатыми монстрами. Френкель уже встречал в своей жизни таких птиц и даже путешествовал внутри одной из них. После этого путешествия он и познакомился со своим нынешним любимым хозяином. Судя по всему, его и сейчас ожидало подобное путешествие. После того как он согласился войти в коневозку, Френки уже смирился с тем, что сегодня придется терпеть неудобства. Сейчас он даже не боялся огромных железных птиц, стоявших на поле. Но он испугался того, что сейчас он улетит от своего хозяина, своего друга, улетит навсегда и больше никогда не услышит его бархатный голос, не увидит его широкую улыбку, неожиданно появляющуюся посреди густой рыжеватой бороды. С этим Френкель согласиться не мог. Он тревожно заржал. Батор с улыбкой смотрел на своего друга. В это мгновение он, кажется, понимал все, что хотел выразить Френкель своим ржанием. Он обернулся к конюху:

— Принеси-ка седло. Живо!

Конюхи быстро оседлали жеребца. Батор подошел, проверил подпругу, вставил ногу в стремя и одним выверенным движением оказался в седле. Он был тяжеловат, в чем сам с неохотой себе признавался, однако садиться на коня умел с самого раннего детства.

— Давай, друг, покатаемся. — Он похлопал Френки по шее, и они не спеша двинулись по аэродрому. — Готовьте самолет и стойло в него грузите, — бросил он, обернувшись, сопровождающим.

— Как грузить? Пустое, что ли? — удивился один из бородачей.

— Грузите пустое и все борта оставьте открытыми. Как будете готовы ко взлету, скажи мне.

Френки дошел до края бетонного поля и зашагал вдоль него по пыльной бровке. В метре от нее виднелась короткостриженая выжженная южным солнцем трава. Поживиться было нечем, и Френки просто вышагивал вдоль бетонки, потом он почувствовал несильное движение ног своего седока, которое подсказало ему, что стоит прибавить. И Френки прибавил. Он галопом помчался вдоль взлетной полосы, поднимая за собой клубы серой пыли. Вместе со всадником они проскакали чуть больше километра, а затем Батор, не желая переутомить Френки, перевел его в движение рысью. Серое облако нагнало их и на некоторое время полностью скрыло из вида. Через несколько мгновений великолепный конь, несущий своего грозного и горделивого всадника, вновь вышел из клубов поднятой им пыли.

— Ты красавчик, Френки, реально красавчик! — В голосе хозяина чувствовался восторг. — Ты знаешь, что ты красавчик? Ну хорошо, поехали обратно, нам с тобой пора. Сейчас ты меня покатал, а теперь я тебя покатаю еще немного. Ты же не боишься самолетов, Френки?

Легкое движение повода — и умный конь, развернувшись, неторопливой рысью направился к видневшимся вдали самолетам. Там их уже ожидала целая группа людей в военной форме, шумно спорящих и готовых от словесных аргументов перейти к чему-то более убедительному для оппонента.

— У меня есть точная инструкция от командующего ВВС, — горячился высокий широкоплечий офицер в летнем камуфляже, — вы не можете лететь другим бортом, его просто не примет военный аэродром. Перегружайтесь, по-доброму ведь прошу.

— А что, можешь не по-доброму? — Подъехавший Батор не стал спешиваться и свысока смотрел на группу спецназа, которая прибыла из столицы и должна была сопровождать его в полете.

— Есть приказ командующего, и я его должен выполнить, — твердо ответил офицер, спокойно глядя в глаза Батору.

— Твой командующий может приказывать тебе, мне его приказы не интересны, — ухмыльнулся Батор, — у меня один командующий — это наш президент, но если ты смотришь телевизор, то должен знать, что я сам скоро стану этим самым командующим. Так решил народ. Твой народ, майор. И теперь мне решать, что и как делать. А тебе выполнять мои решения.

Командир спецназовцев несколько секунд помолчал, потом обернулся на своих бойцов. Те с напряженными лицами ждали приказ своего командира. Затем майор вновь повернулся к Жамбаеву и спросил:

— И какое будет решение?

— А решение будет такое, — Батор спрыгнул с коня, отдал повод мгновенно подбежавшему конюху, — летим двумя самолетами. Парой. Вы первые, и мы за вами на аэробусе.

— Но аэропорт не примет, — попытался возразить майор.

— Вот увидишь, примет, — улыбнулся Батор, — а куда он денется? Неужели собьет? — Улыбка исчезла с его лица. Он повернулся к своим людям и громко скомандовал: — Все, разговоры окончены, грузимся. Готовность пятнадцать минут. Я сам заведу Френки на борт.

К всеобщему удивлению, Френкель, после того как ему дали успокоиться, попить немного воды и пройтись шагом вокруг самолета, без всякого сопротивления взошел по грузовому трапу. Конюхи быстро зафиксировали его в стойле и закрыли боковые стенки, чтобы конь меньше волновался. Послышался мощный гул, и корпус самолета завибрировал. Экипаж прогревал двигатели. Пилот по громкой связи поприветствовал своих необычных пассажиров, а затем сообщил:

— Военный борт пошел на взлет, начинаем руление.

Тяжелый аэробус медленно двинулся по рулежной дорожке. Выкатившись на стартовую позицию, он на несколько секунд замер, но затем, получив разрешение на взлет, двинулся вперед и стал быстро набирать скорость.

— Если Аллах будет милостив, через два часа мы будем уже в столице! — улыбаясь, крикнул Батор своим спутникам. — Теперь это будет НАША столица!

— Да, Кремль наш, — отозвался один из сопровождающих.

Громкий хохот на несколько мгновений перекрыл гул моторов взлетающего самолета.

Нечасто человек, избранный президентом огромной страны, летит в ее столицу на собственную инаугурацию в не приспособленном для этого грузовом самолете. Но Батор и не был обыкновенным человеком. Привыкнув за последние годы жить в роскоши, он себя также уверенно и комфортно чувствовал в полевом лагере местного спецназа или сейчас, в чреве гигантского грузового аэробуса, в сопровождении своих самых надежных людей. Ему всегда нравилось быть окруженным людьми в камуфляже, увешанными всевозможным оружием. Все это напоминало ему те годы, когда ему, еще будучи подростком, доводилось спать в лесу, порой под открытым небом, не снимая руки с «калашникова».

В передней части фюзеляжа было оборудовано некое подобие пассажирского отсека с креслами, которые используют в бизнес-классе. Рядом с Батором сидел его ближайший соратник, возглавляющий республиканский парламент, Надир Юсуфов. Когда тяжелый аэробус наконец набрал высоту и в салоне стало немного тише, Надир заговорил:

— Я думаю, до вступления в должность на тебя будут сильно давить.

Батор промолчал, он повернулся лицом к Надиру и внимательно слушал его.

— Я думаю, что он постарается окружить тебя такими людьми, которые смогут тебя контролировать.

Батор ухмыльнулся.

— А такие люди существуют?

— В любом случае, там ты не сможешь окружить себя только своими людьми. Их просто не хватит. Уже сейчас мы, рассылая представителей в регионы перед выборами, столкнулись с нехваткой людей, которые могут представлять нас… достойно.

— А что, кто-то недостойно вел себя? — нахмурился Батор.

— Нет, не беспокойся, с достоинством у нас все в порядке. Я не точно выразился. Посмотри на наших людей, — это джигиты, воины, бойцы. Они за тебя порвут любого. Но у нас нет политиков, нет людей, способных управлять государством, нет людей, которые могут говорить с народом, а народ будет им верить. Весь народ, а не только твои земляки.

— Брат, а ты на что? Ты и будешь говорить, — рассмеялся Батор.

— Э, нет. Я сейчас с тобой говорю и уже устал, так много слов сказал, — рассмеялся в ответ Юсуфов. — За последние десять лет мы отправили очень много молодых людей учиться в столицу. Не все из них, но многие оказались весьма толковыми. Но они все еще очень молоды. Им около тридцати, их не воспримут серьезно.

— Я в этом возрасте уже заменил отца.

— Да, но ты в том возрасте был сыном своего отца. И это значило многое. В любом случае, ты не сможешь сформировать правительство только из своих людей. Парламент его не утвердит. И кто будет премьером?

— Ты сам хочешь? — Жамбаев внимательно смотрел на своего соратника.

— О, нет. Слава Аллаху, я вполне доволен тем положением, которое у меня есть. И потом в столице сыро, туманы, смог. Там трудно ориентироваться, нужен человек, который тебя проведет через этот туман. Хотя бы на первое время.

— Мы с ним говорили про это. Он предложил Фролова, это заместитель главы его администрации. Он когда-то давно уже был премьером, но всего пару месяцев. Потом случился дефолт. Его тогда сильно подставили. Он будет очень стараться, чтобы все получилось.

— Он будет очень стараться, чтобы все получилось у него самого, — недовольно возразил Юсуфов. — Он человек умный, но он очень предан нынешнему президенту. Он вытащил его из депутатов, где тот сидел уже десять лет и чуть не вешался от тоски. А он вернул его в большую игру. Фролов не будет твоим человеком. Нужен кто-то, кто все там знает, но кого не очень любят. Он должен быть сильным, но уязвимым, чтобы не мог повести свою игру.

Надир утомленно откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Жамбаев вытянул ноги и зевнул. Наверное, Надир прав. Как он сказал? Сильный человек, которого не любят? Ну что же, такой есть у него на примете. Думается, Иван Рудин вполне подходящая кандидатура.

Среднегорск, это же время

Она бежала по бесконечному полю, усыпанному одуванчиками. Хотя, возможно, это были ромашки. А может быть, здесь были и ромашки, и одуванчики. Белые и желтые пятна мелькали на зеленом травяном фоне. Она бежала босиком по траве, которая наверняка должна была колоть ноги, но, как ни странно, больно вовсе не было. Словно она бежала по мягкой ковровой дорожке. Родители ждали ее в самом конце поля, там, где начиналась небольшая березовая роща. Отец махал ей рукой и что-то кричал, но то ли было слишком далеко, то ли ветер относил слова в сторону, она ничего не слышала. Мама просто стояла рядом с отцом, прижавшись к его плечу, и улыбалась. Вдруг улыбка на ее лице сменилась испугом, она что-то сказала отцу, и тот перестал улыбаться, замахал уже обеими руками.

Он так странно машет. Неужели он хочет взлететь? Нет, он же взрослый и понимает, что люди летать не могут. Даже она это прекрасно знала. Тогда чего он хочет? Что-то от нее? Наверняка так. Но что именно? Она побежала еще быстрее, чтобы скорее узнать, чего же хочет отец, как вдруг поняла, что бежит, не касаясь земли. Точнее, земли под ногами просто не было, а она уже не бежала, а падала. Падала с огромного, скрытого за высокой травой обрыва. Темное, далекое поначалу дно стремительно приближалось. Все, что она успела до того, как наступила темнота, это понять — отец хотел, чтобы она остановилась.

Темнота немного рассеялась, совсем чуть-чуть. Этого было достаточно, чтобы понять, что рядом с ней кто-то есть. Был виден лишь расплывчатый неясный силуэт. Кто этот человек, разглядеть было невозможно, как она ни напрягала глаза. От чрезмерных усилий начала болеть голова, и тогда она сдалась, опустила веки. Вновь стало темно. Но человек, стоящий рядом, никуда не исчез. Она ощутила осторожное касание на своем бедре. Чья-то невидимая, но такая нежная рука скользила по телу, а затем к ней присоединилась и вторая. Эти руки ласкали ее икры, бедра, ягодицы, они не знали запретов и не боялись возражений. На мгновение ей стало стыдно, что она даже не пытается сопротивляться, а потом она поняла, это же он. Это тот, кто имеет право на все это и даже большее. И тогда она подалась всем телом навстречу этим нежным, ласкающим ее рукам, а изо рта вырвалось нечленораздельное, хриплое: «А-а-а…» Как сложно иногда бывает выговорить такое простое слово, такое простое имя — Макс. Этот неудавшийся крик отразился от стен темной пещеры, в которой она находилась все это время, и с силой ударил ее по голове жутким эхом, от которого все внутри скрутило пронзительной болью, и вновь наступила темнота.

Темнота ушла, ушла совсем, но все равно ничего не было видно. А как можно что-то увидеть, если у тебя нет глаз? Но когда у тебя нет глаз с рождения, то ухитряешься обходиться и без них. Она прекрасно слышала легкий шум ветра, играющего листьями деревьев, слышала пробежавшую где-то в высоте белку. Хотя нет, белок было две, совсем молоденькие, и они играли в догонялки. Ей захотелось пить, и она неторопливо направилась к ручью, который звонко журчал в нескольких сотнях метров от нее. С каждым шагом мелодичное журчание ручья слышалось все отчетливее, и все яснее становилось, что ручей журчит не просто так. Он напевал какую-то хорошо ей знакомую песню. Она сделала еще несколько шагов и замерла. Точно, она знает эту мелодию. Как ласково журчат струи этого ручейка, как нежно перебирают они гитарные струны. А вот и запел хозяин волшебной гитары.


Maybe I, maybe you

Can make a change to the world.

We're reaching out for a soul

That's kind of lost in the dark[11].


Такой прекрасный голос не может принадлежать человеку, это может быть только голос бога. Может статься, что это бог доброты, который сжалится и подарит ей глаза? Она поспешила навстречу этому прекрасному голосу. Но что это? Она вновь замерла. Кто-то посмел все испортить. Какое-то отвратительное, судя по голосу, чудовище осмелилось подпевать самому богу, причем делало это все громче и громче.


Maybe I, maybe you

Are just soldiers of love.

Born to carry the flame

Bringin light to the dark[12].


Увлекшись своей забавой, чудовище уже не пело, оно кричало, абсолютно не попадая в ноты. Слышать этот крик было невыносимо. Она была готова на все, лишь бы не слышать эти фальшивые, отвратительные звуки. Готова на все, даже уйти от этого волшебного ручья, из этого чудесного леса, из этого сказочного сна.

Марина проснулась.

Окрестности столицы, в тот же день

Все было готово к встрече. Аэропорт Чкаловский не видел таких мер безопасности за всю свою долгую историю. Периметр военного аэродрома, и так охраняемый, был полностью перекрыт совместными постами военных и полиции, у здания терминала более двух десятков автомобилей ждали момента посадки самолета, чтобы устремиться к нему. На крыше здания аэропорта и на смотровых вышках расположились контрснайперы. Но столь ожидаемый борт точки назначения не достиг.

Руководитель группы диспетчеров аэропорта недоуменно выслушал доклад, задал несколько уточняющих вопросов и связался с подполковником службы безопасности Нечаевым, отвечавшим за безопасность встречи.

— Докладываю. Борт А166 при подлете сменил курс, в настоящий момент заходит на предпосадочный круг на аэродром Домодедово. Ожидаемое время посадки — семь минут. Здесь его не будет.

— Домодедово? Они там что, совсем одурели? С бортом связь есть?

— Диспетчер Домодедово поддерживает связь с бортом, они идут на посадку согласно полетному расписанию.

Нечаев почувствовал, что неожиданно вспотел.

— Какому расписанию, они же должны были сесть здесь!

— Изначально 166-й борт должен был вылетать коммерческим рейсом на Домодедово, на десять минут позже спецборта. Так как они вылетели парой, то, по сути, он шел по своему прежнему маршруту, с небольшим опережением, и постепенно вошел в свой первоначальный график. В Домодедово никто информацию по отмене рейса, кстати, не передавал, так что его ждали и здесь, и там. Через несколько минут он сядет строго по расписанию. Спецборт, кстати, тоже прибывает по расписанию. Через пару минут увидим его.

— Да кому он нужен, этот спецборт! — в сердцах воскликнул Нечаев и, отключившись, набрал номер директора ФСО.

— Если мы их встречаем здесь, то кто их встречает там? — Директор был поражен не меньше Нечаева, но способность мыслить оперативно не потерял. — Выдвигайтесь срочно в Домодедово. Я направлю туда все оперативные группы, которые есть поблизости. Думаю, минут за пятнадцать они туда доберутся. Пусть диспетчер Домодедово потянет время, покатает их по дорожкам.

Уже через две минуты гигантский кортеж автомобилей с мигалками устремился к выезду с территории аэродрома, а диспетчер Чкаловского общался со своим коллегой из Домодедово.

Колеса самолета коснулись земли, на мгновение отскочили, и вот уже многотонный аэробус покатился по посадочной полосе.

— Слава Аллаху, у нас все получилось, я сомневался, что Домодедово нас примет. — Юсуфов потянулся в кресле, помассировал больное колено. — Ты уверен, что не зря это сделал? Ты показал недоверие всем местным воякам.

— Ничего, пусть обижаются, им не привыкать. Пока мы не разобрались, кто есть кто, я не очень хочу оказаться в кольце их снайперов.

— Я что-то не пойму, все эти годы мы если и ждали откуда удара, то от своих шайтанов, но никогда от федералов? Что-то случилось? — Юсуфов стал серьезен.

— Пока ничего, но у нас возник некоторый конфликт интересов с нынешним министром обороны. Его удалось обезвредить. Ты же в курсе его болезни? — Юсуфов кивнул. — Так вот это все не просто так вышло. Как-нибудь расскажу подробнее… к встрече все готово? Звони нашим, — резко оборвал разговор Батор.

Командир самолета вышел из кабины и, наклонившись к Батору, что-то произнес на арабском. Батор несколько секунд подумал и ответил также на арабском. Пилот улыбнулся и вернулся в кабину управления.

— Диспетчер тянет время, очевидно, хочет, чтобы местные силовики успели сюда добраться, что там наши?

— Они подъезжают, — Юсуфов улыбнулся, — все готово, мой президент.

Жамбаев довольно кивнул и тоже улыбнулся. Загудела открывающаяся задняя аппарель.

— Открывайте стойло, я выведу Френки! — крикнул Батор конюхам.

Десяток дорогих внедорожников в сопровождении пары диспетчерских машин подъехали к аэробусу. Один из автомобилей, огромный «лендкрузер», вез за собой конную перевозку. Внедорожники выстроились широким полукругом возле хвостовой части самолета. Из каждой машины выскочили по два вооруженных бойца. Диспетчер аэропорта подошел к старшему из встречающих и начал что-то возбужденно объяснять ему, показывая рукой заходящий на посадку очередной лайнер. Бородатый здоровяк в черной военной форме расхохотался, хлопнул диспетчера по плечу и повернулся к остальным:

— Он боится, что мы начнем стрелять в воздух и собьем самолет. — Все дружно захохотали. Здоровяк поднял руку, смех затих. — Он думает, мы дикие люди. Не вздумайте стрелять! Если у кого хоть одна пуля вылетит в воздух, я лично голову оторву, вы меня знаете, не впервой.

Грузовой трап опустился, и из глубины самолета появились два вооруженных человека, встреченные радостными криками и приветствиями. Убедившись, что встречающие на месте, один из них подал знак рукой находящимся на борту. Сопровождение Жамбаева стало спускаться по аппарели. Невзирая на приветственные крики своих земляков, личные охранники Батора держали оружие наизготовку, внимательно оглядываясь по сторонам, словно ожидая нападения.

В этот момент к группе встречающих подъехали два черных микроавтобуса «мерседес-виано». Дверцы обеих машин распахнулись одновременно, но люди оставались внутри. Два десятка стволов мгновенно были обращены в их сторону. Из первой машины медленно вышел мужчина лет пятидесяти, полностью седой, с худым длинным лицом. Он был без оружия, одетый в черный строгий костюм, в руке он держал раскрытое удостоверение.

— Федеральная служба безопасности! Я командир опергруппы, подполковник Семенихин. Кто здесь старший?

Здоровяк, до этого общавшийся с диспетчером, подошел к нему:

— Что надо, подполковник? Мы сами справляемся.

— Сами вы могли справляться раньше. Теперь речь идет об избранном руководителе государства. Очнись, борода. Вы что, думаете, вас с ним в Кремль пропустят?

— С ним нас везде пропустят, — усмехнулся бородач.

— Возможно, но только не сегодня. Пока президент еще не он, и приказы здесь отдает тоже не он. Закроем дискуссию. Мы здесь, чтобы обеспечить безопасность до прибытия группы сопровождения ФСО. — Подполковник махнул рукой, и из микроавтобусов выскочили несколько человек в штатской одежде, но с оружием в руках. — Они будут минут через десять. Надо сделать так, чтобы Жамбаев до их прибытия не выходил из самолета.

Здоровяк хмыкнул.

— Ну это надо еще ему самому сказать. — Закинув автомат на плечо, он пошел к самолету.

В это время на трапе показался Юсуфов. Охранник подошел к нему и заговорил, указывая рукой на Семенихина. Юсуфов несколько раз кивнул, потом похлопал великана по плечу, этот жест был очень похож на тот, которым не так давно сам здоровяк одарил диспетчера. Такой же пренебрежительный. С высоты аппарели Надир обвел взглядом окрестности и поднял руку, требуя тишины.

— Братья, встречайте нашего лидера, нашего героя, нашего президента! — громко крикнул он и сбежал вниз, чтобы присоединиться ко всем встречающим. Вслед за ним под радостные крики на трап вышел Жамбаев, ведя за повод удивленного Френки. Френкель нерешительно остановился перед спуском и недовольно мотал головой. Батор одной рукой крепко держал повод, другой гладил Френки по голове и говорил ему что-то успокаивающее. Моркови у него с собой уже не было, и задобрить коня было нечем. Наконец они пришли к взаимопониманию, и Френкель сделал осторожный шаг по пандусу, Жамбаев шел рядом, продолжая разговаривать с конем. Неожиданно Френки дернулся, поскользнулся и начал валиться на Батора. Повод, намотанный на руку, не давал возможности отскочить в сторону, Батор лишь успел сделать один шаг назад, когда следующая пуля пробила ему голову. Он умер мгновенно. Вороной конь еще бился в судорогах, когда прямо на него упало уже мертвое тело его любимого хозяина.

— Снайпер! — крикнул Семенихин.

Его сотрудники тщетно пытались заметить какое-либо подозрительное движение, которое могло бы выдать расположение стрелка. Охрана Жамбаева бросилась к нему, но чем можно помочь уже мертвому человеку, кем бы он ни был за мгновение до своей смерти?

Отстрелявшись, снайпер быстро отполз назад, вскочил на ноги и побежал по крыше огромного грузового терминала. Добежав ровно до центра здания, точки, которую с земли разглядеть было невозможно, он стянул с себя маскировочную накидку и бросил ее на кровлю. Рядом положил винтовку — великолепный дальнобойный Blazer и тщательно полил все заготовленной горючей жидкостью. Щелкнула зажигалка. Пластиковая бутылка тоже полетела в пламя, мгновенно почернела и сморщилась. Огонь быстро уничтожил камуфляж, карабин же только закоптился, и им наверняка можно было пользоваться вновь, если как следует очистить. Вот только на нем больше не осталось никаких следов снайпера. Ни отпечатков, ни запаха, ни пота. Современные криминалистические лаборатории порой способны творить настоящие чудеса, и зачастую стереть отпечатки пальцев вовсе не означает стереть свои следы, это значит — размазать их по всей поверхности. Конечно, это не радует специалистов по дактилоскопии, но зато какой простор для генетиков!

К тому моменту, когда пламя, сделав свою работу, стало угасать, Сэротэтто уже не было на крыше терминала. Быстро спустившись по пожарной лестнице с обратной стороны огромного здания, он быстрым шагом уверенно прошел около ста метров вдоль фасада складского комплекса. Одетый в синий рабочий комбинезон, с бейджем на груди, он ничем не выделялся среди прочих работников аэропорта. Затем, пройдя строго по нанесенной пешеходной разметке, он перешел к расположенному рядом терминалу прилета. В это время как раз подъехал автобус, битком набитый только что прилетевшими пассажирами. Иван смешался с толпой, заходящей в зал прибытия. Сняв бейджик, он спокойно шел в общем потоке. С момента выстрела прошло не более пяти минут, и, судя по всему, в самом аэропорту еще никто ничего не знал и, уж точно, не предпринимал никаких действий.

Такси довезло Сэротэтто до окраины Домодедово. Выйдя на Лунной улице, Иван проводил взглядом отъезжающую машину и не спеша направился в примыкающий к городу Ушмарский лес. Несколько часов спустя ничем не примечательный пожилой мужчина в потертых джинсах, старых стоптанных туфлях и полосатой рубашке навыпуск сел в электричку, отправляющуюся в направлении столицы. Кроме него, в электричку заходили еще пара десятков мужчин и примерно столько же женщин, как, впрочем, и всегда в это время суток. Так что сие непримечательное событие никак не могло заинтересовать следователей, нашедших в глубине леса лишь очередное кострище, в котором сгорели синий комбинезон, синяя бейсболка, очень удобные серые кроссовки и все надежды отследить дальнейшее перемещение стрелка.

Глава 6

Глава, в которой все как в жизни — много болтают и мало делают

Что хорошего в декабре? Думается, что декабрь может претендовать на звание худшего месяца года. Во всяком случае, в Европе. Осень, взмахнув на прощание листопадом, словно цыганка пестрой юбкой, ушла в неизвестном направлении. Во всяком случае, Северное полушарие она уже давно покинула, а в Южном вовсе не объявилась. Зима же, очевидно прихорашиваясь к Новому году, тоже не спешила. Изредка, с криком «уже иду!» она махала рукой, насылая на столицу пронизывающий холодный ветер, или посылала ждущим ее поклонникам воздушные поцелуи в виде мириад ледяных кристаллов, тихо падающих в ночи на безлюдные городские улицы. Но все это были лишь напрасные обещания ветреной и непутевой особы с холодным, безжалостным сердцем. Ветер рано или поздно стихал, выпавший снег превращался в грязную кашицу, смешанную с песком, солью и прочей гадостью, которой так старательно посыпают улицы столицы. Затем снег вовсе таял, а грязная кашица тем не менее оставалась. В общем, была уже и не осень, но еще не зима. Наступило безвременье.

Загородная резиденция президента, семь дней до Нового года

Президент старался это время года проводить в своей южной резиденции, расположенной в полутора тысячах километров от столицы. Впрочем, старался — это не совсем подходящее слово для президента. Он просто из года в год улетал из столицы на целый месяц, возвращаясь лишь за неделю до Нового года. Нет, прилетал он вовсе не для того, чтобы поздравить миллионы своих граждан с наступлением долгожданного праздника. Телеобращение, как правило, записывали тоже на юге, затем подкладывая под него столь родной каждому сердцу фон с башнями, рубиновыми звездами и стрелками главных часов страны. Однако протокол требовал его присутствия в столице. Надо было провести итоговое заседание правительства, поздравить депутатов, сенаторов. У каждого человека есть список неотложных дел, которые надо успеть сделать в последнюю неделю до Нового года, и даже если этот человек президент, всегда оказывается, что именно на последнюю неделю в году возложена самая большая ответственность.

Этот год не был исключением. Несколько часов назад президентский борт доставил пассажира номер один в столицу, за полтора часа перенеся его от еще по-осеннему теплого побережья в мрачную, сырую столицу. Выйдя на трап, президент поежился. Однако, свежо. Ну ничего, начнем работать — согреемся. Дел на день было запланировано довольно много, но одной встречи сам президент ждал с особым нетерпением.

С комфортом расположившись в мягком кресле гостиной, президент беседовал с человеком. Человека этого он хорошо знал уже много лет, однако последние несколько месяцев они не виделись. Этот человек, до этого дня уже не раз бывавший в этой уютной гостиной загородной резиденции президента, не раз сидевший именно в этом кресле, на сей раз чувствовал себя не в своей тарелке.

— Ты выдохни наконец, — улыбнулся президент, — я бы тебе коньяку предложил, но ведь врачи тебе запретили?

— Запретили, — слабо улыбнулся Тукай, — даже кофе не разрешают. Я вот его раньше и не пил почти, а теперь, как запретили, так все время кофейку хочется.

— Ну это нормально, — согласился президент, — всегда того хочется, чего нельзя. Ну ты лучше меня это знаешь, — рассмеялся он. Тукай вздрогнул, хотел возразить, но президент не дал ему вымолвить и слова. — Ты не оправдывайся, к тебе ведь вопросов у меня нет, слава богу, врачи тебя вытащили. Одно только интересно: откуда у Жамбаева появились все эти сведения дурные о тебе? Сам-то как думаешь?

Тукай задумчиво покачал головой.

— Я об этом много думал, но так ничего и не понял. Тот, кто меня подставил, должен был очень сильно меня ненавидеть. Но вот кто это, ума не приложу.

— Вот и мне непонятно, — согласился президент. — А теперь и не спросишь… — Он вздохнул, озабоченно потер подбородок и продолжил: — Я хочу до Нового года снять чрезвычайное положение. Нарыть мы ничего не нарыли, никаких следов исполнителя следствие не нашло, по заказчику тоже тишина полная. Три месяца прослушивают всех, кто мог бы иметь хоть какое-то отношение к выборам, и всё бестолку!

— А все так уверены, что это связано с выборами? — поинтересовался Тукай.

— Если бы это были их местные разборки, то они бы там по месту и разбирались, за всей этой историей стоит человек, который у нас под боком…

Тукай напряженно ожидал, когда президент назовет имя.

— …мы его знаем, но не можем понять, кто это, — президент нахмурился, — и это мне не нравится. Очень не нравится, Алексей, но давай не будем сейчас о грустном, я тебя для другого позвал. Завтра я объявлю о снятии чрезвычайного положения. Смысла в нем нет никакого, а людям мешает. Но раз мы снимаем ЧП, то тогда нам надо и объявить дату новых выборов.

— Сергеич, может, раз так все обернулось, то это знак? Может, и не надо тебе никуда уходить? — Тукай говорил абсолютно искренне. — Какой в этом смысл? Да и поддержка какая у тебя, ведь уровень прошлого года изрядно перекрыли! Я вчера рейтинг Левады смотрел. Знаешь, после перспективы «крепкой руки» твоего этого преемника твоя собственная крепкая рука нравится всем без исключения.

Президент улыбнулся.

— Алексей, вот за что я тебя люблю, так это за то, что тебя и слушать приятно, и знаю, что ты не врешь. Но пойми, я ведь и вправду немного подустал. Все хлопоты на помощников не перекинешь, а ответственность в любом случае на мне. Честно, я не хочу умереть в Кремле. Столько лет я уже в этом Кремле провел!

— Что, надоело?

— Нет, не надоело. Ты сам знаешь, власть надоесть не может. Но вот энергия куда-то пропала. Я речи читаю, что мне готовят, и у меня такое ощущение, что я уже все это читал, причем почти дословно, может, пять лет назад, а может, все десять. Но если я все это читал, то почему это приходится читать вновь? Значит, ничего не изменилось? Понимаешь, любой человек, управляющий государством, должен быть убежден в своей правоте, он должен верить, что все, что он делает, он делает на благо своей страны. И не важно, что там думают эти идиоты в Лондоне или в Интернете. Важно, во что я сам верю. Только знаешь, Леша, мне последнее время кажется все чаще, что я ни во что уже не верю. А как верить, когда столько знаешь? Я же все про вас всех знаю, а то, что я не знаю, думаю, меня только еще больше расстроит, если я захочу про это узнать. Думаешь, почему я выбрал Жамбаева?

Тукай напряженно впитывал в себя каждое слово, он чувствовал, что президент сейчас абсолютно искренен с ним, и это дорогого стоило.

— Он был другой. Не такой, как вы все. Он бы что-то изменил, вот в чем дело. Быть может, перемены эти не всем понравились, но страна все же должна меняться. Он, конечно, был парень слишком неотесанный, но так для этого вы все и есть. Вы должны были помочь ему обтесаться, — президент горько усмехнулся, — вы же все стали ежиков изображать, иголки показывать. Что, так за страну испугались? Да ладно. Испугались вы все того, что вместе с этими переменами вас самих переменят, так сказать. Высадят из ваших кабинетов, а взамен других посадят — помоложе да пошустрее.

Президент с досадой махнул рукой, было видно, что он очень разочарован тем, как сложились обстоятельства.

— И что же нас ждет дальше, кому теперь придется шнурки завязывать? — Тукай видел состояние президента и был сам этим очень расстроен.

— Себе завяжи, умник, — президент усмехнулся, — я ведь тебя зачем позвал? Я хочу тебе сказать, что на следующие выборы мы будем выставлять твою кандидатуру. Так тебя и будем продвигать — человек, который умеет завязывать шнурки. — Президент неожиданно беззаботно рассмеялся. Тукай сидел оторопев, не в силах поверить услышанному, он только чувствовал, как глупая улыбка медленно раздвигает его щеки все шире и шире.

Среднегорск, пять дней до Нового года

Убедившись, что Марина уснула, Макс тихо вышел из комнаты. Сиделка взглянула на него и, поняв, что все следует своему обычно распорядку, вновь энергично заработала спицами. Красная шерстяная нить ловким движением становилась петлей, затем еще одной, затем неожиданно переплеталась с белой и превращалась в конечном итоге в красный шарф с большими белыми снежинками. Процесс превращения был в самом разгаре, и Максим не стал отвлекать сиделку разговорами. Да она без его наставлений и так все прекрасно знала. Уже прошло четыре месяца с того дня, как его жена вышла из комы, и вот уже почти два месяца Марина была дома, под бдительным наблюдением родных и нанятой сиделки, женщины опытной, энергичной и жизнерадостной. Поселившись на все это время в доме Подгорных, она не только успевала ухаживать за своей подопечной, но и нашла общий язык с матерью Марины. Они вместе успевали обсудить и кулинарные рецепты блюд, которые вечером Максиму предстояло попробовать, и просмотренный сериал, и последние политические новости в стране. Приходя домой, Подгорный чувствовал, что попал в плен в какое-то женское царство, где ему следовало есть, улыбаться и поддакивать двум пожилым женщинам, желающим получить его согласие с их мнением по вопросам политики внешней, внутренней и о бездарном окончании сериала про молодого опера из хорошей семьи, застреленного в последней серии. Обе дамы считали, что так поступать с главным героем негуманно и неэстетично. Макс кое-как терпел, но перемены к лучшему в состоянии здоровья Марины придавали ему сил, чтобы перенести почти непрерывные дискуссии на самые животрепещущие темы современности. Но сейчас в доме было на удивление тихо. В кармане завибрировал телефон. Макс взглянул на экран и удивился — звонок был с личного номера губернатора Сергиевича. Губернатор предложил встретиться утром следующего дня. Тему предстоящего разговора Сергиевич озвучивать не стал, сказав лишь, что Максиму она, возможно, понравится. Подобная таинственность, да и сам факт того, что губернатор звонил лично, а не назначил встречу через секретаря, весьма удивили Подгорного, и он с нетерпением ожидал предстоящей встречи.

Когда Максим зашел в кабинет Сергиевича, губернатор был на удивление приветлив. Когда-то давно, еще подростками, они вместе занимались боксом, но с тех пор прошло уже почти двадцать лет. На десять из них Сергиевич уезжал в столицу, где сделал неплохую карьеру, и вот вернулся в родные края уже руководителем региона. Виделись они теперь не часто, пару раз в год на партийных конференциях. По старой памяти, когда рядом не было посторонних, общались на «ты». Подробно расспросив Максима о здоровье Марины и искренне пожелав ей скорейшего окончательного выздоровления, Сергиевич наконец перешел к основной теме разговора.

— Максим, у тебя год этот выдался чертовски трудный, но все же жизнь продолжается. Я за тобой наблюдаю, ты ведь у нас фигура в городе заметная, даже передачи о тебе выходят, — рассмеялся губернатор, — так вот что я вижу, ты уже перерос этот город, тебе тут тесно. Бизнес твой вполне отлажен, управляется он неплохо, и, как я понимаю, у тебя нет каких-то новых бизнес-проектов.

Макс согласился кивком головы, ожидая развития разговора. Сергиевич продолжил:

— Твое телерадио — это, извини, местечковая песочница, в которой можно до бесконечности лепить куличики, но ничего более серьезного не вылепить. Размах не тот. Именно поэтому тебя никто и не трогал с выборами. Агитировали вы за, не агитировали, — это ни на что не влияло в конечном итоге.

— Ну да, пуля гораздо эффективнее. — Максу показалось, что он когда-то уже говорил что-то похожее, но не мог вспомнить, кому и когда.

Сергиевич поморщился. Как лицо государственное, он не хотел затрагивать эту больную тему.

— Эффективность некоторых действий становится ясна не сразу. Порой одна проблема исчезает, зато появляется другая. Но я тебя позвал не для того, чтобы обсуждать философские вопросы. Ты знаешь, гибель Сергея Николаевича расстроила очень многих. Он умел поддерживать дружеские отношения, в отличие от тебя, кстати. В итоге твоей персоной заинтересовались в столице. Заинтересовались даже не столько тобой лично, а тобой как сыном Сергея Николаевича, уж извини за прямоту. Тем не менее меня попросили подготовить развернутую справочку по тебе. Я так думаю, что не только я один готовил, местное ФСБ наверняка тоже поработало. Но за них не скажу, а я отправил достаточно позитивный материал, возможно, даже перехвалил тебя.

— С чего бы вдруг? — искренне удивился Подгорный. — Я был уверен, что ты не очень мною доволен.

— С чего бы вдруг? — пришла очередь удивляться Сергиевичу. — Про выборы я тебе уже все объяснил, твоя стычка в клубе — здесь я по-человечески на твоей стороне и Марине очень сочувствую. Что касается твоего постоянного хамства столичному следователю…

— И этот нажаловался, — буркнул Макс, — столичные только и умеют, что жаловаться.

— «Этот», хочу тебе сказать, очень разумный и интеллигентный человек, — неожиданно жестко отрезал губернатор, — тут я все лишь могу списать на твое перманентное состояние аффекта, из которого, я надеюсь, ты уже вышел. Но к этой теме мы вернемся чуть позже, а сейчас продолжу. Есть предложение направить тебя на курсы подготовки президентского кадрового резерва. Поедешь в столицу, там месяца три тебя подстругают немного, мозги вправят, а потом видно будет.

— Вот уж неожиданно, — откровенно признался Макс.

— Соглашайся. Там обучение на самом деле интересное, не стандартное, я бы сказал. Не факт, что тебе после него что-либо предложат в плане должности, да и если предложат, то ты всегда сможешь отказаться. Но тогда ты хотя бы будешь знать, от чего отказываешься.

— А то я не знаю, — ты забыл, кем был мой отец?

— Твой отец был представителем еще старой гвардии, сейчас все очень сильно меняется, — возразил Сергиевич, — ты посмотри, сколько молодых губернаторов появилось. Я ведь тоже через эти курсы прошел. Ты знаешь меня, Макс, меня никакая сильная рука не продвигала.

— Я пока в основном вижу, как бывшие охранники губернаторами становятся. Трое за последний год, кажется? — Макс был настроен весьма скептически. — Они что, тоже на курсах пятерок нахватали, что так взлетели?

— И охранники становятся, — согласился Сергиевич, — а знаешь почему? Потому что толковых людей найти не так просто, а какие есть, так они еще и упрямые, вот как ты, например. Поэтому за неимением толковых ставят надежных.

— Гениальная логика, — усмехнулся Макс.

— Главное, чтобы она была — логика. И она есть, хотя со стороны многие решения кажутся непонятными и даже странными. — Сергиевич дружески улыбнулся и, неожиданно протянув руку, ткнул Макса указательным пальцем в грудь. — Вот ты, Максим, сам весьма критичен, хотя мне это кажется довольно забавным, когда сын сначала губернатора, а потом сенатора пытается играть чуть ли не в оппозицию. А ведь ты и в партию вступил, и на съезде побывал.

Подгорному было нечего возразить, и он счел за лучшее промолчать.

— А ведь все благодаря отцу, верно?

Макс угрюмо молчал.

— Не надо, Максим, строить из себя Собчак уездного разлива. В провинции это выглядит довольно глупо. И потом, она — девочка, ты — мальчик, тебе ее ужимки не повторить. В конечном итоге ее будут терпеть, а вот с тобой долго сюсюкать никто не станет. И потом, в жизни все не так однозначно, как порой кажется. Мы же в школу с тобой в одно время ходили, верно?

— Было дело, — согласился Макс.

— И мы в школе учили наизусть все планеты Солнечной системы, помнишь еще такие?

— Ну, что-то помню, — неуверенно отозвался Подгорный.

— Тогда должен помнить и такую планету — Плутон.

— Помню, была такая, но астрономия-то к нам сейчас каким боком? — Было видно, что Макс не понимает, куда клонится разговор, и это забавляло Сергиевича.

— А вот таким, что, когда мы учились, Плутон считался планетой, а теперь уже не считается.

— И что из этого? — абсолютно потеряв смысл разговора, озадаченно спросил Макс.

— Подожди, Плутон — это ерунда, — губернатор был доволен тем, что смутил Подгорного, — еще мы в школе учили, что на Земле есть четыре океана.

— Здесь-то что могло измениться? — искренне удивился Подгорный.

— Если бы ты иногда у детей уроки проверял, ты бы знал, что теперь океанов пять, — нравоучительно изрек Сергиевич.

— И где новый вырыли? — попытался отшутиться Макс.

— Где, где? На юге… Вот прям на карте и вырыли, приедешь домой, почитай в Интернете, расширь кругозор.

Сергиевич поправил галстук, лицо его стало серьезным. Лицом руководителя.

— Я к чему тебе всю эту ерунду рассказываю? Пойми, самые простые вещи, уже давно изученные, вдруг берут и переворачивают с ног на голову. И, заметь, это делают ученые, которые якобы в чем-то разбираются. И эти умные люди океаны сосчитать не могут! Так чего ты хочешь от политиков? Они просто обязаны делать глупости, к тому же глупости порой так патриотичны. Так что не спеши никого осуждать, все не так просто. А что касается курсов, Максим, тебе выпал очень хороший шанс, поверь мне. Я сам в свое время прошел через это обучение. В наставниках будут очень яркие персоны, мозги после тренингов по-другому работать начинают.

Подгорный несколько мгновений колебался. Предложение было настолько же интересным, как и неожиданным. Непонятно было, как можно оставить все в Среднегорске, уехать в столицу на несколько месяцев. К тому же, очевидно, Марина не сможет поехать с ним, и как она отнесется к столь долгому отсутствию мужа, можно было только гадать. Предложение явно стоило обсудить с женой. В конце концов, он тоже несколько месяцев ждал ее возвращения.

— Я могу подумать пару дней?

— Можешь, — легко согласился губернатор, — но не долго. У тебя есть время только до Нового года. Обучение начнется с февраля, на этой неделе ты должен дать окончательный ответ.

Сергиевич поднялся, Макс тоже хотел встать, но губернатор остановил его.

— Подожди. Я сейчас уезжаю по делам. А ты останься. С тобой еще один человек хочет побеседовать. Секретаря я уже предупредил, так что кабинет полностью в вашем распоряжении, посуду только не бейте.

— Что за человек? — заинтересовался Макс.

— Этот человек, — губернатор неожиданно задорно подмигнул Максу и направился к двери.

— Что значит «этот человек»? — не понял Подгорный.

— Просто «этот», — непонятно ответил Сергиевич и вышел из кабинета.

Макс остался сидеть в недоумении, но долго недоумевать в одиночестве ему не пришлось. Дверь кабинета распахнулась, и, застенчиво улыбаясь, в нее вошел полковник Реваев. Полковник был в гражданской одежде, и, к удивлению Макса, это был не традиционный строгий костюм с галстуком, а повседневные темно-синие джинсы и серый свитер с высоким горлом.

— Сегодня прямо день сюрпризов какой-то. — Макс встал и пожал протянутую следователем руку. — Чем вы меня удивите, господин полковник, тоже работу предложите?

— Увы, я не по этой части, однако, — полковник сделал театральную паузу, — удивить вас, Максим Сергеевич я, пожалуй, сумею. Вот только ответьте мне на один вопрос: кто у вас сейчас начальник службы безопасности?

— У вас на лице написано, что вы и сами все знаете, — Лысак. Был Андреев, но после гибели отца он на пенсию ушел, он уже в возрасте был приличном, да и с отцом очень долго проработал, тяжело ему потом было.

Полковник согласно кивал головой.

— Мне кажется, Максим, — впервые за все время общения следователь назвал Подгорного просто по имени, — вам придется поискать себе нового человека.

— Вот как? — удивился Подгорный.

— Видите ли, в работе следствия очень важна информация. Важен и ее объем, и не менее важно качество, то есть достоверность и точность. Скажу вам честно, вы не очень-то охотно помогали следствию, хотя и являетесь самым заинтересованным в раскрытии преступления лицом. Так ведь?

Максим не понял, к какому из двух утверждений относился вопрос, поэтому лишь не определенно пожал плечами.

— Вы настолько были увлечены и, я бы сказал, ослеплены своей версией событий, что воспринимали все наши попытки копнуть в другую сторону в лучшем случае как глупость, не так ли?

— Я не очень понимаю, к чему вы ведете, — неожиданно хрипло произнес Макс, — вы что, нашли убийцу?

— Сейчас я вам все объясню, — ласково отозвался Реваев, — немного терпения. Во всем высказанном вами в свое время сумбуре я обратил внимание на то, что именно Лысак предложил вам выйти встретить Сергея Николаевича.

— Да, но в меня же не стреляли, — возразил Подгорный, — и к тому же Лысак первый дал команду увести меня с улицы.

— Вы правы, — согласился полковник, — он привел вас, он и увел. Само по себе это ни о чем не говорило, но тем не менее привлекло мое внимание к данному персонажу. Мелочь, но очень часто следствие приходит к чему-то, начиная с мелочей. Однако в данном случае никаких других причин подозревать Лысака в чем-либо у меня не было. Помните нашу последнюю встречу, Максим? Вы тогда сильно вспылили.

— Ну, было дело, — неохотно согласился Подгорный.

— Конечно, было, — опять согласился Реваев, — машинку помяли, кстати. Ну ничего, я не в обиде. Когда я завел речь о тех, кто получил материальную выгоду от гибели вашего отца, я вовсе не собирался задеть вас, я хотел обсудить вопрос, могло ли так получиться, что кто-то не получил эту выгоду, хотя и ожидал ее. Но наш разговор, к сожалению, тогда не сложился.

— Ожидал получить и не получил, — задумчиво повторил Макс, — я, наверное, туповат с детства, во всяком случае пока вас не понимаю.

— Возможно, все возможно, Максим, — с иронией отозвался Реваев. — Мы часто не замечаем, не видим или не слышим того, что у нас перед глазами или на слуху постоянно, — с интонацией школьного учителя заявил полковник, — вы не исключение. А вот человек, которого пусть и в шутку иногда называют наследничком, может воспринять это вполне серьезно.

— Мигель? — изумился Подгорный.

— Мигель. Вы хоть знаете, как его зовут на самом деле? — поинтересовался Реваев. — Такое ощущение, что все и впрямь считают его испанцем.

— То, что он Михаил, знаю. Но его уже несколько лет все только Мигелем и кличут… Копия паспорта есть, конечно, в отделе кадров, но я ее и в глаза не видел. А наследничком, как вы говорите, отец его пару раз называл всего, да и то когда весьма был подвыпивши, причем это было пару лет назад.

— Это при вас. Вы не так часто бывали в клубе и не так часто общались со своим отцом. Так бывает.

Полковник немного помолчал.

— А ваш отец проводил там очень много времени, когда был не в столице. Как я понял, он предпочитал проводить почти все деловые встречи именно в ресторане, а не в офисе. В любом случае это тоже ничего не значило и никаких выводов сделать мы не могли. Однако я установил контроль за этими двумя персонажами — Лысаком и Мигелем. Не только за этими двумя, конечно, — поправился с улыбкой полковник, — но за ними в том числе. Мы и послушали их, и походили за ними…

— И что нарыли? — Подгорный с нетерпением ждал, когда же следователь приблизится к развязке.

— А ничего, — пожал плечами Реваев, — абсолютно ничего подозрительного. Скажу вам честно, Максим, убийство было слишком резонансное, ваш отец был достаточно серьезной фигурой, поэтому и следственная группа была больше обычного, и сроки продлевались, и в средствах нас не ограничивали. Если бы дело велось обычным порядком, оно бы закончилось ничем. Мы и сами уже хотели совсем сворачиваться, но, отрабатывая старые контакты Лысака, установили, что один из его бывших сослуживцев, некий Свирский, приехал в ваш чудесный городок за два дня до совершения убийства, а на следующий день после него уехал обратно в столицу. Где служил в свое время Лысак, вы ведь в курсе, надеюсь?

— Да, он бывший спецназовец.

— Примерно так. Лысак, как и Свирский, служили в одном очень интересном подразделении. Не могу вдаваться в подробности, но это очень подготовленные ребята, имеющие к тому же реальный боевой опыт. В свое время у Лысака начались проблемы со зрением, он их пытался скрывать, стал носить линзы, но у них были очень жесткие требования, и в итоге ему пришлось уйти. А вот господин Свирский отслужил еще пару лет, получил ранение… ну, вы сами знаете, где у нас сейчас в мире стреляют, и вышел на пенсию около года назад. Так вот, его приезд, совпавший с убийством вашего отца, вызвал у меня очень большие подозрения. Подозрительно было и то, что Свирский, пробыв в вашем городе три дня, не встретился со своим сослуживцем. А во время службы они были очень дружны.

Полковник неожиданно озорно щелкнул пальцами. Было видно, что он очень собой доволен, и надеется получить одобрение и от Подгорного.

— Вы бы знали, каких трудов нам стоило получить согласие Министерства обороны на допрос их сослуживцев. Сам председатель Следкома подключался. Однако получили. Все они показали, что Свирский и Лысак были неразлейвода, а после увольнения Лысака со службы продолжали общаться. В итоге мы решили присмотреть и за Свирским. Вот он-то в итоге и прокололся! — Реваев широко улыбнулся, потянулся к стоящему на столе графину с водой, налил себе полный стакан. — Лысак и Миша Гуцул, ваш так называемый Мигель, опасались прослушки, поэтому почти не общались между собой, плюс к этому у них были еще телефоны с симками на других людей, которые мы не отслеживали. А вот Свирский однажды не выдержал и позвонил Лысаку со своего личного номера. Лысаку-то он звонил на левый телефончик, и его мы не слушали, а вот номер самого Свирского был в работе. После этого мы установили тайный номер Лысака, а затем и Гуцула. Дальше все быстро прояснилось. Инициатором всей этой истории, как оказалось, был не Мигель, а именно Лысак. Он слышал какие-то обрывки разговора вашего отца, на основании которых сделал вывод, что Гуцул действительно станет наследником всего ресторанного комплекса. Он рассказал об этом Мигелю, он же и убедил его, что ждать наследства естественным путем, возможно, придется еще слишком долго.

— Я только не очень пойму, вы их до сего времени слушали и ничего не делали? — Максим был озадачен.

— Вам никогда не угодишь, — рассмеялся Реваев, — их было так интересно слушать, что мы не могли оторваться, поэтому и не спешили. А если серьезно, то мы хотели установить, где оружие, Свирский же унес винтовку после убийства. Тогда бы у нас уже были железобетонные доказательства. И вот последний месяц Свирский стал активно требовать денег. В итоге Лысак и Гуцул предложили Свирскому закончить недоделанную работу. Видите ли, Максим, ваш Мигель действительно верил в то, что весь ресторанный комплекс отписан ему по завещанию вашего отца. Однако, очевидно, он предполагал, что, возможно, будут какие-то препятствия с вашей стороны. Свирский в тот день должен был убить вас обоих на том крыльце, для этого вас туда Лысак и позвал. Однако по своей природной строптивости вы не сразу согласились и вышли чуть позже, чем ожидалось. Вы же знаете, в здании над входом очень большой козырек, закрывающий обзор. Поэтому, когда ваш отец стал подниматься по ступеням, Свирский не выдержал, побоялся упустить его и сделал первый выстрел, а потом был вынужден уйти с крыши дома напротив, так как боялся, что его заметят охранники.

— Твари какие, — пробормотал Макс, он почувствовал, что руки его задрожали, дышать стало тяжело.

Реваев налил ему воды, дождался, когда Подгорный опустошит стакан, и продолжил:

— После этого на время они затаились. В завещании, естественно, Гуцул не упоминался, а вы сами были вполне себе живы и здоровы. В итоге им надоело ждать. Особенно Свирскому. У него не было постоянной работы последнее время, хотя он и получал пенсию по ранению. Но там, сами понимаете, деньги не большие. И два дня назад Свирский приехал в ваш чудесный город. Я осмелился предположить, что прибыл он по вашу душу. Ну и прилетел тоже. Только уже за их… душами, если они, конечно, у них есть.

— Вы что, хотите сказать, что они собрались перебить всю нашу семью из-за какого-то паршивого ресторана? Да и зачем, если их нет в завещании? В голове не укладывается!

Макс возбужденно вскочил на ноги, подошел к окну. Из окна кабинета был виден только внутренний двор областного Дома правительства, заполненный рядами служебных машин. Засунув руки в карманы, Подгорный тяжелым шагом прошелся по кабинету из стороны в сторону и наконец вернулся обратно за стол.

— Я думаю, что всю не понадобилось бы, — успокоил его Реваев. — Ваша супруга слишком слаба, а дети слишком малы, чтобы управлять бизнесом. Наступила бы эра управляющих. Хочу вам сказать, что это не такой уж редкий случай, когда директора, управляющие бизнесом, пытаются избавиться от собственника. Не думаю, что ваши родственники смогли бы контролировать денежные потоки. Вот уж не знаю, один только клуб они бы потеряли или еще чего лишились?

— Это уже сейчас в вас фантазия забурлила? Зависть к капитализму? — осведомился Подгорный. — Что на заводе, что на центрах у нас директора уже по много лет работают, уж если им не верить, то кому тогда вообще верить можно?

— Нет, Максим Сергеевич, это жизненный опыт во мне бурлит, — снисходительно ответил полковник, — знали бы вы, сколько верных друзей и соратников готовы принять из ослабевших рук тяжкую ношу, особенно если это ноша с деньгами… Мир построен на предательстве. Готовность человека предать ближнего своего — это неизменная константа на всем протяжении существования человечества. Но это все лирика. Вы же сейчас на обед в клуб собирались, наверное, ехать?

— Теперь и не знаю. — Подгорный был настолько ошеломлен всем услышанным, что ему было уже совсем не до обеда.

— А вы поезжайте, перекусите, — посоветовал следователь, — кстати, на входе в клуб вас сегодня должны убить.

Макс вздрогнул, удивленно посмотрел на полковника, тот был абсолютно серьезен.

— Поезжайте, Максим. Надеюсь, у вас хватит сил сделать вид, что вы ничего не знаете. Сейчас вы один выйдете на улицу. Можете мне поверить, пока вам ничего не угрожает. Все, что от вас требуется, — это сказать охране, куда вы выдвигаетесь, и сесть в машину. Вы же в машине один едете, они следом, так что вам сильно актерствовать не придется. Поезжайте в клуб, сильно не гоните, аварии не входят в наши планы. А дальше все как обычно. Подъезжаете, выходит ваша охрана, затем выходите вы.

— Не уверен, что у меня хватит смелости выйти из машины, зная, что где-то наверху меня ожидает снайпер.

— Не беспокойтесь, мы возьмем его до того, как вы выйдете из машины.

Видя неуверенность на лице Подгорного, Реваев встал, обошел вокруг стола и положил руку Максиму на плечо.

— Максим Сергеевич, прошу вас, сделайте так, как я прошу, и мы возьмем стрелка непосредственно на позиции, а двух других его компаньонов — сразу же вслед за Свирским. А потом, если вы не возражаете, мы с вами вместе пообедаем. Губернатор мне очень хвалил вашу кухню.

— Губернатор сегодня ко мне расположен, — кивнул Подгорный, — ну что же, давайте рискнем. Раз уж вы говорите, что риска нет.

Черный автомобиль остановился у ступеней ресторана. Сзади замер «лендкрузер» сопровождения. Охранники выскочили из машины и подбежали к «гелендвагену». Подгорный сидел, с силой ухватив руль обеими руками, не в состоянии разжать сведенные судорогой, побелевшие пальцы. Надо было выйти из машины и подняться по ступеням ресторана. Гранитные черные ступени, на которых не осталось и следа крови его отца, призывно блестели на морозе. Казалось, они ждали новую жертву.

Макс увидел удивленное лицо охранника у двери автомобиля, не понимающего, почему шеф не выходит, и, с трудом оторвав руку от руля, разблокировал дверь. Охранник что-то спросил, во всяком случае губы его шевелились, но Макс не слышал его слов. Глядя прямо перед собой, он медленно поднимался по гранитным ступеням. Сделав третий шаг, он замер. Именно здесь, тогда в марте, упал отец. Максим сделал еще шаг и увидел, как из ресторана ему навстречу выходит улыбающийся Мигель. В это мгновение прозвучал выстрел. Макс увидел, как улыбка исчезла с лица ничего не понимающего Мигеля. Послышался еще один выстрел. Подгорный ощутил сильный удар в спину. Один из охранников толкнул его вверх по ступеням, к дверям ресторана. Еще два телохранителя бежали рядом, прикрывая с боков. Преодолев лестницу в несколько стремительных прыжков, они всей толпой ввалились в здание ресторана. Больше выстрелов слышно не было, но охранники настороженно столпились вокруг Подгорного, не понимая, что происходит.

Едва пришедший в себя Подгорный увидел полковника Реваева с кем-то оживленно разговаривающего по телефону. Было видно, что полковник крайне недоволен и сейчас по полной программе делится своим недовольством с собеседником.

— Что это было? Кто-нибудь объяснит, что это было? — неожиданно выкрикнул Мигель.

Подгорный оттолкнул одного из своих телохранителей и сделал шаг Мигелю навстречу.

— Ты это у кого спрашиваешь, у меня? Или у него? — Максим кивком головы указал на стоящего рядом Лысака. Тот попятился назад.

— Я не понимаю вас, Максим Сергеевич, я ничего не понимаю, — неожиданно всхлипнул Мигель.

Тяжелый кулак стремительно описал широкую дугу и попал точно в основание челюсти предприимчивого «испанца». Мгновенно потеряв сознание, Мигель рухнул на стоящего у него за спиной охранника ресторана.

— Так понятнее? — Макс, растирая разбитые костяшки другой рукой, повернулся к начальнику своей охраны.

Лысак уже все понял и мгновенно выхватил уже было убранный в наплечную кобуру пистолет. Максим видел, как движется в его сторону рука, держащая смертельное оружие. Сам он бросился вперед, но успел сделать лишь один шаг к человеку, виновному в гибели его отца. Второй шаг Подгорный сделать не успел. Лысак двигался слишком быстро. Но не он один. Появившийся за спиной охранника незнакомый здоровяк что есть силы саданул Лысаку по затылку. Глаза его закатились. Сначала на пол с грохотом упал пистолет, а затем рухнул и сам Лысак.

— Здесь весь день будут людей избивать? — послышался голос Реваева. — Георгий, ты там не убил его, надеюсь. — Полковник обращался к так удачно вмешавшемуся в развитие событий здоровяку.

— Поживет еще, думаю, — усмехнулся оперативник.

— А вы, Максим, как всегда, в своем репертуаре, — накинулся Реваев на Подгорного, — можно же было дождаться, пока мы подойдем ближе. Этот подонок вас чуть не пристрелил.

Подгорный хлопнул следователя по плечу и подошел к оперативнику, только что спасшему ему жизнь.

— Подгорный, Максим, — Макс протянул гиганту руку, тот ответил крепким рукопожатием, — спасибо.

— Майор Мясоедов, Жора, — здоровяк добродушно улыбнулся, — обращайтесь, если что.

— Вы же говорили, что стрельбы не будет, — Макс обернулся к Реваеву.

— Ваше местное управление полиции изъявило желание своими силами взять стрелка. Уж очень им хотелось отличиться, — развел руки Реваев, — вот и отличились. Свирский заметил их и выстрелил в оперов из пистолета, хорошо хоть, промазал.

— Ну, они ему в ответку в лоб и саданули, — ухмыльнулся Жора, — так что со стрелком нам уже не поговорить. Надо было мне на крышу лезть.

— Чтобы под тобой шифер проломился? — покачал головой полковник. — Ты и здесь пригодился. Ладно, герой, грузим этих двоих — и в управление. Хоть с ними потолкуем.

— Обед, я так понимаю, отменяется? — поинтересовался Подгорный.

— Как-нибудь в другой раз, — кивнул полковник.

Загородный дом отдыха для высших чинов Министерства обороны, четыре дня до Нового года

Два человека неторопливо шли по аллее огромного парка дома отдыха высших чинов министерства обороны. Они о чем-то разговаривали сначала негромко, потом все более оживленно. Несмотря на то что в этом парке не было случайных прохожих, собеседников сопровождали два охранника, шедшие в некотором отдалении. Очередная декабрьская оттепель уже к вечеру должна была смениться заморозками, но пока еще было довольно тепло, и даже солнце иногда, выглядывая из-за туч, напоминало о своем существовании.

— То, что ты негодяй, я знал всегда, — кипел гневом Тукай, — но то, что ты готов убить меня, вот этого я, конечно, не ожидал.

— Ну что значит убить, Алексей, не драматизируй, — мягко возразил Рудин, — я и представить себе не мог, что тебя инсульт хватит на ровном месте.

— Это ты называешь на ровном месте?! — еще больше завелся Тукай. — Я посмотрю, как ты себя будешь чувствовать, когда за тобой фэсэошники придут.

— Вот только их нам и не хватает, — Рудин постучал по стволу дерева, — ну ладно я, а тебе чего стоило волноваться, ведь ты же у нас не заговорщик. Чист аки ангелочек! Или я что-то не знаю? На учениях ведь за тобой уже следили.

— На учениях, может, и следили, но в самолете нет. У меня был долгий разговор с командующими авиации и ВДВ, — удивил министр, — хотя, сказать по правде, толку от этих разговоров было немного, наши доблестные генералы слишком боятся потерять свои генеральские погоны.

— Ничего себе, — присвистнул Рудин, — но мне Фролов рассказывал, что тебя от самого трапа встречали, и ты один прилетел, ты их что, на парашютах сбросил, своих генералов?

— Все проще, у нас была техническая посадка на одном из военных аэродромов.

Рудин рассмеялся:

— Оказывается, службу безопасности не так сложно обмануть.

— Не обольщайся, хотя кадровые военные и не любят безопасников, но разговорить можно любого, и командующего ВДВ в том числе. Просто никто не ожидал, что я буду действовать так быстро, поэтому рейс и не проверили.

— Никто не ожидал, что ты загремишь в больницу на три месяца, — перебил Рудин.

— Да уж, здоровье и вправду подкачало, ты как в воду глядел.

— Ну ничего, и здоровье к тебе вернулось, и жизнь, я смотрю, налаживается, — в голосе Рудина промелькнули ехидные нотки, — ты теперь большим человеком станешь. Боюсь, зазнаешься.

— Не завидуй, Иван, кто знает, чем все это обернется, — задумчиво произнес министр. — Последние два дня я много думал обо всем, что произошло. Такой шанс выпал, не хочется им бездарно распорядиться.

— Все обернется так, как нам надо. Не будь таким сентиментальным. Большая игра начинается, Алексей. Очень большая.

— Игра, говоришь? Мне кажется, на той должности, куда меня выдвигают, все игры уже заканчиваются. Там надо мыслить другими категориями. У нас ведь как в стране повелось? Глава государства — это помазанник божий, не важно, царь это, или коммунист, или вообще непонятно кто. А коли на тебя все смотрят и молятся, чуть ли не как на святого, так и сам поневоле немного святым становишься.

Иван Андреевич недовольно поморщился.

— Ох, Алексей, ты слишком серьезно все воспринимаешь. Расслабься. Может, по коньячку? — предложил Рудин, доставая небольшую фляжку откуда-то из-под пальто.

— Да что вы все постоянно с этим коньяком ко мне пристаете! — в сердцах воскликнул Тукай. — Ну нельзя мне пить, нельзя, врачи запретили… Ладно, давай, только капельку. Ты мне лучше ответь на один вопрос, друг мой. Вся эта история с Жамбаевым, ведь это твоих рук дело?

Рудин замялся, оглянулся на шедших позади метрах в тридцати охранников.

— У меня было достаточно времени, чтобы поразмыслить. Ты ведь специально выставил меня заговорщиком, чтобы развязать себе руки. Но как ты все это смог провернуть? Ты же нефтяниками командуешь, а не спецслужбами.

Довольно долго они шли молча. Заходящее солнце бледно светило заговорщикам в спины, и перед ними шагали по дорожке две их гигантские нечеткие тени.

— Знаешь, пусть лучше это так и останется нераскрытым делом, — наконец ответил Рудин, — не обижайся, мне так будет спокойнее. Кстати, кто тебя сейчас охраняет?

— Не волнуйся, это мои ребята, можно говорить спокойно, ко мне у шефа вопросов нет. Холодает, пойдем перекусим.

Собеседники ускорили шаг, направляясь к виднеющемуся за деревьями главному корпусу дома отдыха. Тени тоже зашагали быстрее. Охрана неотступно следовала в отдалении.

Кремль, три дня до Нового года

«Холодает, пойдем перекусим…» — прослушав запись, глава администрации президента с одобрением взглянул на своего заместителя.

— Интересная запись, сегодня сделали?

— Вчера вечером, — отозвался Фролов.

— Молодцы, действительно молодцы, — похвалил Петров. — Кто бы мог подумать, что Рудин на такое способен? Гигант мысли! Ну что, идем на доклад к шефу?

— А смысл? — Фролов покачал головой. — Новый кандидат уже объявлен, и хода этой записи шеф не даст. Тукай в любом случае пойдет на выборы.

— И что тогда, — было видно, что Петрову ход мыслей зама пока не ясен, — оставить все как есть? К тому же Тукай, может быть, на выборы и пойдет, я не против, но Рудина мы отсечем. Он зарвался, сильно зарвался. Шеф не простит ему таких фокусов.

— А потом Тукай не простит нам, — возразил Фролов, — как ни крути, а ведь именно благодаря Рудину власть в стране еще не поменялась. А то, что в итоге Тукая выдвинуть решили, это даже неплохо, на мой взгляд, это хорошая кандидатура. Достойная, скажем так.

— Ну давай ему свечку поставим, — возмутился Петров, — за здравие.

— Через некоторое время состоится перераспределение должностей… при новом президенте, — спокойно отозвался Фролов, — имея на руках этот материал, возможно, мы сможем оказать некоторое влияние на распределение постов. Только нужно действовать очень аккуратно, чтобы не нажить неприятности. Они должны быть нам благодарны за то, что мы не обнародовали запись.

— Насколько я знаю Рудина, чувство благодарности он давно не испытывал и вряд ли к этому способен.

— Но ведь Тукая он продвинул, — настаивал Фролов.

— Продвинул, — согласился глава администрации, — но только из своих личных интересов, не сомневайся.

— Значит, нам надо показать ему, что наши интересы совпадают.

Петров на некоторое время задумался. Было видно, как он пытается просчитать все возможные варианты развития событий. Но даже самый гениальный шахматист видит лишь на несколько ходов вперед. Он перевел взгляд на Фролова. Тот невозмутимо ожидал его решения и, похоже, был полностью уверен, что Петров с ним согласится.

— Рискованная игра, однако. Рудин очень опасный противник. Но там, где большая игра, там и риски большие. — И, помолчав, добавил: — Ну что же, давай рискнем. А сейчас, может, по коньячку?

Крайний Север, 31 декабря

Иван плотно запахнул за собой полог чума, вдохнул морозный воздух. К ногам метнулись две быстрые тени — его любимые собаки ласкались, виляя лохматыми запятыми хвостов. Сэротэтто сел на ближайшие нарты, вставил сигарету без фильтра в костяной мундштук, неторопливо закурил. Собаки улеглись у его ног, преданно глядя на своего молчаливого хозяина. Ночь была холодная, но ясная и безветренная. Темное северное небо сплошь было усыпано звездами, полнолуние должно было наступить лишь через двое суток, тем не менее луна ярко освещала укрытые белым толстым слоем снега приполярные просторы. На зиму большинство семей откочевало на юг, к зимним пастбищам. Теперь вместо тундры людей и оленей окружало редколесье. Здесь было хоть немного, но теплее, чем на открытых пространствах тундры, где ледяные ветра продували насквозь даже теплые оленьи шкуры, которыми были покрыты и олени, и люди. Снега к Новому году выпало очень много, но он был достаточно рыхлый, чтобы олени могли беспрепятственно добывать из-под него ягель. После осеннего забоя стада сильно поредели. Но это Сэротэтто не расстраивало, в конце апреля, начале мая у важенок, как и всегда, начнется отел, появится молодняк. Гораздо больше Ивана, как и всех остальных его соплеменников, расстроили низкие закупочные цены на оленьи туши и шкуры этой осенью. Семья ожидала выручить гораздо большую сумму, чем получила.

Иван докурил, тщательно обстучал мундштук об нарты, убрал его за пазуху. Потрепал по голове сначала одну собаку, затем другую. Встал и почувствовал, как заныла поясница. Все же годы свое берут, у одних чуть раньше, у других чуть позже. Для своего возраста он был еще очень крепкий мужчина. Но день выдался хлопотный, и сейчас Иван чувствовал, что устал. С утра мужчины их стойбища забили несколько оленей. Иван как глава семьи первый накинул тынзян на ветвистые рога метнувшегося было в сторону в последний момент крупного оленя, резко дернул, валя оленя с ног. Подбежавший сын, крепко ухватив за рога, вывернул вбок голову несчастного животного, и Иван привычным быстрым движением полоснул по горлу. Младший сын прижал металлическую кружку к ране, горячая кровь, вырывающаяся из широкого разреза, быстро ее наполнила. Олень был еще жив, когда кружка с остывающей кровью пошла по кругу. Иван сделал первый глоток, за ним остальные. И вновь привычные, заученные за много лет движения. Оленей разделывали быстро, так же как это делали их предки и сто, и пятьсот лет назад. Сначала камус — шкура на ногах оленя, затем широкий разрез, вскрывая брюшнину. Извлекаются внутренности. Отходов нет совсем, то, что может показаться несъедобным жителям южных широт, здесь на Крайнем Севере почти деликатес. Глаза оленя надрезают и потихоньку, громко причмокивая, высасывают. То, что не хотят брать себе люди, достается прыгающим от нетерпения собакам. И вот женщины получают мясо, из которого будет приготовлен сегодняшний праздничный ужин, а молодежь начинает украшать мишурой растущую поблизости невысокую ель.

Похлопав рукой по спине и отогнав надоедливых собак, Иван снова уселся на нарты. Пошарив рукой за пазухой, Сэротэтто извлек из-под малицы полупустую бутыль рома. Сегодня он начал рано пить, еще в середине дня, когда холодное северное солнце, показавшись на несколько часов на горизонте, только начало клониться к закату. Одну бутыль он уже выпил, но удовлетворения не испытал. Обычно ему нравился вкус рома, его запах. Как говорил Рудин, снабжавший Ивана столь редким напитком, — запах Кубы, хотя Иван чувствовал только запах ирисок. Но сегодня Иван пил, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, ни расслабляющего состояния опьянения. Ему было грустно. Впервые за последние двадцать лет он вышел из своего привычного мира и вернулся в большой город, где не бывал очень давно. Когда-то, отслужив в армии, он сделал выбор, выбор в пользу своего рода, в пользу того образа жизни, который вели его отец и дед. Первые годы очень часто, потом все реже он сам себе задавал вопрос: а правильный ли выбор он сделал? Возможно, давала знать о себе кровь его прадеда, белого человека, который когда-то пришел в тундру, скрываясь от войны, которая шла где-то южнее. Иван не знал, от кого бежал его прадед, от красных или от белых, а может, и от тех и от других, от той войны, где брат убивал брата, а сын мстил отцу. Как бы то ни было, белый человек пришел в тундру и остался в ней навсегда, остался в их племени, и племя приняло его. Позже, через несколько лет, появились другие белые люди, с оружием и дурным нравом, но они так и не узнали, что среди коренных обитателей Севера живет пришлый. Тундровики умели беречь свои тайны.

И вот теперь, после возвращения из столицы, Иван вновь стал часто задавать себе тот же вопрос. Он пытался вспомнить, что именно двадцать лет назад подтолкнуло его, человека уже много где побывавшего и много повидавшего, сделать именно такой выбор. Смерть отца заставила в свое время его вернуться в тундру, но что могло заставить его там остаться насовсем, он вспомнить не мог. Увиденное им в столице: ночные огни, бесконечные потоки автомобилей, женщины в коротких юбках или обтягивающих брюках — все это пробуждало в нем какое-то постоянно беспокоящее его чувство обиды, обиды на себя, на то, что когда-то он, возможно, сделал неправильный выбор. А еще обиды на Рудина, который своей необычной просьбой нарушил его привычный жизненный уклад. Ивану казалось, что на то время, что он был в столице, он опять перенесся во времена своей молодости, когда он был сержантом Сэротэтто. Сильным, ловким и бесстрашным. Когда он мог очередью из автомата разом сразить нескольких противников или убить разъяренного носорога. Но расплатой за это недолгое возвращение его молодости стала внезапно обрушившаяся на него старость. Да уж, за все приходится расплачиваться. Отказать другу он не мог, тот слишком много сделал для его соплеменников. О человеке, которого он застрелил, Иван вовсе не думал. Он понял, что в больших городах, среди людей, занимающих высокие должности, а таким человеком и был Рудин, постоянно идет своя вой на. А раз так, там тоже иногда кто-то должен погибать. Кого Ивану было действительно жаль, так это необыкновенно красивого вороного коня, который мешал ему как следует прицелиться. Таких коней в тундре не встретишь, в тундре вообще коней не встретишь.

Сэротэтто почувствовал себя совсем старым и уставшим. Он приложился к бутылке и сделал несколько больших глотков уже ледяной, но все еще обжигающей жидкости. Медленно поднялся, его качнуло. Все же кубинский ром дал о себе знать. Из соседнего чума со смехом и криками выбежала молодежь. Кто-то выстрелил в воздух из ракетницы. Зеленая звезда ярко озарила стойбище, а затем начала медленно-медленно падать, затухая. Иван понял, что старый год кончился. Держа недопитую бутыль за горлышко и немного пошатываясь, Сэротэтто медленно пошел к своему чуму. Он устал. Он хотел спать.

От автора

Все, что написано в этой книге, — вымысел и фантазия автора. Все события и локации имели место только в его воображении. В произведении использованы знакомые всем имена и названия населенных пунктов лишь потому, что автор не смог придумать ничего более оригинального. Но мы все прекрасно понимаем, что такого никогда не могло и не сможет случиться в нашей с вами стране. Но если вдруг, ненароком, в каком-то персонаже вы узнали себя или почувствовали, что вы и есть один из негодяев, упомянутых в книге, что же… вы и вправду негодяй.

Автор

Примечания

1

Уходим! (португ.)

2

Эй, вы! Поднимите руки, медленно выходите.

3

Все кончено. Надо сдаваться.

4

Они все равно убьют нас!

5

Иди!

6

Не стреляйте! Мы выходим!

7

Сладкие сны сотворены из этого.

Кто я такой, чтобы не соглашаться?

Я путешествую по миру и семи морям —

Все чего-нибудь ищут.

8

Время, нужно время,

Чтобы вернуть твою любовь.

Я буду там, я буду там.

Любовь, только любовь…

9

Моя кровать слишком велика,

Слишком велика без тебя, детка.

Я хочу твое тело.

Приди и дай мне то, что у тебя есть.

10

Боль!

Ты заставила, ты заставила меня поверить,

поверить.

Боль!

Ты разрушила меня, ты возродила меня, чтобы

Я верил, верил.

11

Может я, а может, ты

Можем изменить мир.

Мы тянемся к душе,

Потерянной во тьме.

12

Может я, может, ты

Просто солдаты любви,

Рожденные нести пламя,

Нести свет во тьму.


home | my bookshelf | | Большая игра |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу