Book: Древо жизни



Древо жизни

Генрих Эрлих

Древо жизни

Глава 1

«Ой, дед, придумай какой-нибудь код!»

Москва, 26 апреля 2005 года, 6 часов вечера

— Масоны, тамплиеры, розенкрейцеры, иллюминаты, раввины, египетские жрецы с их пирамидами, Шамбала и Каббала, Нострадамус и Леонардо да Винчи, пришельцы и йоги, маги и чародеи, Господи, когда же все это кончится?! Когда им это, наконец, надоест?!

Крик израненной души вырвался из приоткрытого окна на четвертом этаже монументального, сталинских времен дома на Ленинградском проспекте возле метро Сокол, пролетел над толпами вечно спешащих и нелюбопытных москвичей, которые даже не расслышали обращенного к ним призыва, затрепетал над книжными развалами, войдя в резонанс с названиями многочисленных книг в ярких обложках, в ужасе отразился от пирамид, пяти- и шестиконечных звезд, серпов, молотов и прочих тайных символов, в изобилии встречавшихся в рекламных плакатах и газетах, убранстве домов и одежде прохожих, денежных купюрах и татуировках, и юркнул обратно в окно. Исторгший этот крик мужчина недовольно покрутил пальцем в ухе, пробормотал: «Что за адский шум! Дома, в собственном кабинете покоя нет!» — и закрыл окно.

Хозяина дома звали Семен Михайлович Биркин, был он среднего роста, сухим и подвижным мужчиной с густыми, высоко взбитыми седыми волосами, об изначальном цвете которых можно было только догадываться. С возрастом было проще — выручала новенькая красная адресная папка с тисненными золотом цифрами 75 над лавровой ветвью. Человек, впервые, как и мы, сталкивавшийся с Биркиным, от такого открытия удивленно присвистывал и начинал внимательнее всматриваться в лицо собеседника, отмечая крупный нос, ясные, хотя и заметно выцветшие карие глаза, землистый, но равномерно землистый цвет лица, не испещренного склеротическими жилками, и, что уж совсем удивительно, нетронутый ряд собственных зубов, такими желтыми могли быть только настоящие зубы после шестидесятилетнего обкуривания.

Профессию же Биркина никто из неосведомленных и случайно попавших в его кабинет людей угадать не мог. Понятно было, что он из старых хозяев квартиры, «новые» ни за что бы не оставили эту мебель советских времен, пусть и добротную. Сразу вспоминалась череда мемориальных досок на фасаде здания: маршал, генеральный конструктор, пара академиков. Случайный посетитель кабинета еще раз исподволь окидывал взглядом фигуру хозяина, отмечал отсутствие выправки и заключал — не из военных. После разглядывания многочисленных фотографий в рамках, покрывавших стену над диваном, отметал предположение о генеральном конструкторе. Лица людей, запечатленных на снимках, были сплошь неизвестными, за исключением легко узнаваемого в любом возрасте Биркина, одеты все были в штатское, иногда весьма вольное, и нигде, даже в отдалении, не просматривалось никаких ракет, подводных лодок, самолетов, танков или хотя бы плюгавенького УРСа.

Оставалась версия академика или, на худой конец, какого-нибудь заслуженного профессора. В ее пользу говорило обилие книг, которым было тесно в трех одинаковых емких книжных шкафах со стеклянными дверцами, и они вытекали наружу, заполнили угол кабинета и уже наползали на письменный стол. Так с книгами обращаются только настоящие ученые.

Разглядывание шкафов с книгами еще более склоняло к выводу, что хозяин квартиры — заслуженный профессор, хотя и непонятно, в какой области. Книги по истории искусств, геологии, филологии, астрономии, мифологии, химии стояли вперемежку, в известном одному хозяину порядке. Так, освоившись, посетитель доходил до крайнего шкафа, забитого книгами в коленкоровых переплетах, являвших все оттенки болотного цвета, с надписями белой краской на корешках, нанесенными неумелой рукой.

«Самиздат», — ностальгически вздыхал посетитель старшего поколения и благоговейно брал заботливо переплетенные тома в руки, но вскоре с некоторым даже возмущением и омерзением ставил их обратно на полку. Это был не самиздат, под новыми переплетами скрывались книги по эзотерике, демонологии, кабалистике, оригиналы и копии, частично на русском языке, с ерами и ятями, частично на немецком, английском, французском, с непривычными, вычурными шрифтами. Но отторжение вызывала не тематика книг, а штамп на титульном листе с горящими синим огнем словами «Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР».

Оставалась, конечно, небольшая надежда на то, что заслуженному профессору удалось какими-то неведомыми путями приватизировать часть спецхрана КГБ, но Семен Михайлович не оставлял себе этой лазейки, чистосердечно признаваясь, что да, служил, всю свою жизнь служил в этой организации, в отделе, занимавшемся оккультными науками и паранормальными явлениями.

— Как же так?! — удивленно восклицал посетитель. — Вы же все годы вашей власти все это гнобили и давили! Даже безобидных гипнотизеров на учете держали.

— И правильно, доложу вам, делали, — спокойно отвечал Семен Михайлович, — и не «вашей власти», а нашей с вами власти, общенародной, — назидательно подняв палец, добавлял он, — мы заботились о душевном здоровье народа, незачем забивать мозги советского человека всякой дурью, отвлекая его от изучения научного коммунизма.

В этот момент ненаблюдательный посетитель, не замечавший иронического блеска в глазах Биркина и ориентировавшийся на сугубо серьезный тон его высказываний, спешил ретироваться. Приметливые же оставались и узнавали много для себя интересного и полезного, сетуя разве что на излишнюю обстоятельность всех объяснений и болтливость старика.

Надо сказать, что в старые времена, несмотря на место своей службы и специфическую специализацию, Биркин был довольно широко известен и именно как специалист по всяким паранормальным явлениям и загадкам истории. Он публиковал, естественно, с санкции руководства, довольно много статей как в научных, так и научно-популярных журналах. Статьи носили, конечно, разоблачительный характер, но сопровождались убедительной аргументацией и, главное, обилием малоизвестных широкой публике примеров, которые и интересовали в первую очередь всех читателей.

Печатался Биркин только в солидных журналах, таких как «Наука и жизнь», «Знание — сила», «Химия и жизнь», «Техника — молодежи», или в центральных газетах, с презрением отметая предложения изданий мелких, особенно, всяких антирелигиозных сборников. Имел тогда Биркин репутацию исследователя серьезного, даже прогрессивного, в совершенстве владевшего не только литературным языком, но и особой его разновидностью, высоко ценимой советским читателем, — эзоповым языком. Статьи эти, помимо известности, приносили Биркину и весьма щедрые гонорары, служившие весомой добавкой не столько к зарплате, и без того приличной, сколько к необходимой всякому настоящему мужчине заначке.

С перестройкой все резко изменилось. Разоблачительный пафос затронул все стороны жизни и только в области оккультных наук и паранормальных явлений он не приветствовался. Солидные издания хирели, а набиравшая силу желтая пресса вываливала на головы ошалевшей от свободы слова публики все новые открытия и дерзко срывала последние покровы с древних тайн. У Биркина волосы вставали дыбом от безапелляционности тона и вопиющей безграмотности подавляющего большинства статей, он писал опровержения, писал и серьезные статьи, где излагал все как есть, не прибегая к эзопову языку, тем более что санкции руководства, за отсутствием оного, получать уже не требовалось.

Статьи Семена Михайловича, лишенные дешевой сенсационности и содержавшие, как и свойственно научным статьям, аргументы pro i contra, пользовались все меньшим спросом, а за ним самим закрепилась репутация ретрограда и мракобеса. Если же и удавалось иногда прорваться в некогда солидные издания, то гонорары были мизерны даже в сравнении с грошовой пенсией, их едва хватало на одну хорошую книгу или бутылку трехзвездочного коньяка, две основные статьи личных расходов Семена Михайловича.

Спасало то, что появился новый узкий круг лиц, где знания и опыт Биркина ценились по-прежнему очень высоко, его приглашали для разного рода консультаций и платили весьма щедро. Но об этой стороне своей деятельности он по многолетней привычке говорил еще меньше, чем о своей службе в КГБ, то есть вообще ничего не говорил.

Но какая-то детская обида на читателей и издателей, отвергнувших его, оставалась и иногда в периоды раздражения прорывалась наружу. Сейчас был именно такой период. Руки Семена Михайловича немного подрагивали, а на щеках двумя пятаками выступил розовый румянец.

— Или вот еще одно слово модное выдумали — код! — Семен Михайлович раздраженно ударил кулаком по стопке новых, в ярких переплетах книг на столе, на корешках которых непременно присутствовало это самое слово. На обложке лежавшей наверху книги из-за чуть сдвинутого в сторону лика Моны Лизы выглядывал безобразный череп. Впрочем, нет, не безобразный, обычный череп, который мог принадлежать и самой благородной Джоконде, и ее служанке-дурнушке из глухой тосканской деревни. — Есть-де некий код, великая древняя тайна, которую некие люди передают из века в век, чтобы объявить ее в день назначенный, а если кто раньше этим кодом овладеет и его разгадает, то ему или власть безграничная над миром, или миру этому конец, или еще что-нибудь столь же апокалиптическое. Вы, Василий Иванович, это читали? — спросил Биркин у своего гостя, показывая ему ту самую книгу с ликом Моны Лизы.

— Не имел удовольствия, — ответил гость.

— И не имейте! — воскликнул Биркин. — Я когда читаю такие книги, рука сама тянется к перу, перо к бумаге, хочется написать, нет, не рецензию, не опровержение, а именно романчик в таком роде.

— Вот и напишите, — с улыбкой сказал Василий Иванович.

— Пробовал, — ответил Биркин и сокрушенно развел руки, — не получается. Точнее говоря, если настраиваюсь на серьезный, строго научный лад, то получается что-то заумное, скучное и неудобочитаемое, я и сам понимаю. А если настраиваюсь на легкий лад, то выходит какая-то пародия. Да и как не пародия?! — вновь загорячился Биркин. — Нет ведь никаких кодов, мне ли не знать! — и тут же, не замечая противоречия: — Да я столько этих кодов расшифровал! — и по инерции дальше: — А сколько выдумал!

— Охотно верю, — вновь с улыбкой сказал Василий Иванович, не уточняя, к какому утверждению относится его вера. Впрочем, если бы Биркин захотел прояснить этот пункт, то Василий Иванович совершенно искренне ответил бы ему, что верит всем трем разом.

Но старый профессор не задал этого вопроса. Он неожиданно осознал, что подхлестывало его раздражение — две стопки коньяка, выпитые за обедом, почти полностью перегорели и настойчиво требовали пополнения.

— Не изволите ли коньячку, дражайший Василий Иванович? — обратился он к своему гостю.

— Семен Михайлович! — укоризненно покачал тот головой. — Страстная же!

— Прекрасно понимаю, глубоко уважаю и искренне сочувствую! — откликнулся Биркин. — Потому и предлагаю на закуску семужку, слабосоленую, во рту тает!

— Благодарствуйте, но увольте, — отвел соблазн Василий Иванович, — а себя вы не стесняйте. Бог простит.

— Конечно, простит, всеблагой и милосердный! Опять же, за что карать-то? Я же ничего не нарушаю. Путникам можно, а «мы в дороге, мы в пути», — неожиданно пропел он, сказал скороговоркой, — и ратникам можно, — и опять бодро запел:

«И вечный бой, покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль…

Летит, летит степная кобылица

И мнет ковыль…

И нет конца! Мелькают версты, кручи…

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!»

Так напевая, Биркин извлек початую бутылку из книжного шкафа и удалился на кухню, из деликатности, чтобы не смущать постящегося. Василий же Иванович достал из кармана пиджака тонкую белую пластинку, похожую на жевательную резинку Wrigley’s, и положил ее в рот, но не принялся яростно ее жевать, а вроде как легко посасывать. Потом поднялся из кресла и подошел к столу, взял книгу, которую ему показывал Биркин, и начал ее перелистывать, выхватывая отдельные абзацы.

Оказался Василий Иванович мужчиной среднего возраста, с равной вероятностью и слегка за тридцать, и чуть меньше пятидесяти, более точному определению мешала необычная внешность. Был он высок, за метр девяносто, с очень прямой спиной, широкой грудью, узкими бедрами и руками, казавшимися непропорционально длинными из-за тонких продолговатых кистей и длинных пальцев с миндалевидными, ухоженными ногтями. Был он отнюдь не худ, но без малейшего намека на живот. Тело воина венчала голова необычной удлиненной формы, эффект усиливался густой, курчавой и довольно длинной бородой, чуть рыжеватой. Волосы же были стрижены почти под ноль, но не с целью скрыть намечающуюся плешь, как в наше время поступают многие здравомыслящие люди, — волосы топорщились густым и жестким ежиком. Короткая стрижка открывала уши, тоже удивительной формы, узкие и очень длинные. Нос был велик, поболее, чем у Биркина, но совершенно другой лепки, тонкий, острый, немного хищный из-за крутой горбинки, с нервными подрагивающими крыльями, как будто его хозяин постоянно к чему-то принюхивался. В противоположность этому глаза, крупные, карие, поражали безмятежным спокойствием, глубиной и мягкостью и еще какой-то потаенной грустью, которая происходит обычно из великой мудрости или из длинной родословной.

Как бы то ни было, мудрость в облике Василия Ивановича присутствовала несомненно, и, несмотря на фигуру воина, мысль сворачивала на привычную дорогу — профессор или, вспоминая недавний спор о коньяке, священник, и, отталкиваясь от этих слов, устремлялась дальше, рождая что-то невообразимое в наши дни, что-то из прадедовских времен — профессор богословия. Самое удивительное, что это было недалеко от истины, точнее, соответствовало одной из ее граней.

Лишь одна деталь в облике Василия Ивановича немного смазывала впечатление — на средний палец левой руки был надет безобразный, аляповатый перстень, по сравнению с которым золотые печатки «новых русских» выглядели верхом скромности и изысканности. Конечно, вполне возможно, что в стародавние времена, когда вместо твидовых пиджаков носили подбитые соболем кунтуши, а число носимых перстней превосходило число пальцев, этот перстень смотрелся бы весьма органично. Допускаем даже, что если бы мы точно знали, что этот перстень из тех самых, стародавних времен, то мы бы не считали его безобразным и аляповатым, а просто неуместным в наши дни. Но в том-то и дело, что этот перстень никак не мог быть из тех времен, когда носили все натуральное, это непременно был какой-то дешевый искусственный новодел, хорошо, если турецкий, а то и вовсе китайский, потому что таких камней в природе не бывает, они если где и встречаются, то только в Алмазном фонде Московского Кремля или в какой-нибудь королевской сокровищнице, за пуленепробиваемым стеклом, под защитой сверхчувствительной сигнализации и дюжих охранников.

Между тем Василий Иванович закончил просматривать книгу, закрыл ее, прочитал на задней обложке краткие биографические данные автора, понимающе кивнул, положил книгу на место и опустился в кресло. Тут вернулся Биркин, заметно успокоившийся, но не утративший боевого задора, и с порога продолжил обличительную речь против современной литературы. Далеко продвинуться как в тезисах, так и в направлении гостя ему не удалось. Хлопнула входная дверь, по коридору прошелестели легкие шаги, и в кабинет стремительно влетела молодая девушка, высокая, с весьма развитыми формами и тонким породистым лицом, обрамленным пышными каштановыми волосами.

— Привет, дед, — звонко крикнула она и, подойдя к Семену Михайловичу, чмокнула его в лоб, не поднимаясь на цыпочки, — ой, дядя Вася, извините, не заметила сразу, добрый вечер. Ужинали? Нет? Я сейчас чего-нибудь сварганю, — все это скороговоркой.

— Храни тебя Господь, Наташа! — отозвался Василий Иванович, поднимаясь из кресла.

— Матушка, какой ужин?! — воскликнул одновременно с ним Биркин. — Страстная же! Видишь, постимся.

— И коньячком причащаетесь! — рассмеялась девушка. — Ну, не хотите как хотите. Я тогда тоже с вами попощусь. А чем вы тут занимаетесь, о чем разговариваете?

— Да все о кодах, — отмахнулся Биркин.

— Ой, дед, придумай какой-нибудь код. Обожаю!

— Все бы тебе в детские игры играть! — сказал Биркин, с любовью глядя на внучку. — Ну, ладно, так и быть. Вот и Василию Ивановичу будет, надеюсь, интересно, — Биркин ненадолго задумался и начал, чуть подвывая: — Жил-был старый мудрец, пятьдесят лет просидел он в подземелье замка, расположенного на вершине одного из семи заповедных холмов, над древними священными книгами, пытаясь вычислить дату второго пришествия и конца света. К концу первого десятилетия он получил первую цифру — семь. Василий Иванович, вы против цифры семь в этом контексте никаких возражений не имеете? — неожиданно обратился он к своему гостю.



— Ни малейшего, — ответил тот, — только зачем было тратить на это десять лет, это и так всем известно.

— Мудрец не искал легких путей, не доверял расхожим мнениям и решил сам удостовериться, — парировал Биркин и продолжил: — В конце второго десятилетия он открыл вторую цифру, к его ужасу она тоже оказалась семеркой. Неотвратимо приближался судный год, год 1977. Мудрец прожил его в великой тревоге, лихорадочно пытаясь найти путь спасения человечества и ежеминутно ожидая грома небесного.

— Подождите, подождите, — прервал его Василий Иванович, — во-первых, при чем здесь 1977 год? Дату конца света следует отсчитывать от сотворения мира, а не от рождества Христова.

— Не будьте закоснелым догматиком! — воскликнул Биркин. — Как убедительно доказал американский богослов, преподобный Эберхардт Канзасский, всеведущий Господь при сотворении мира несомненно знал о дате пришествия в мир своего сына и изначально заложил в основу потаенного летоисчисления именно эту дату. Поэтому все те, кто многие века пытались расшифровать боговдохновенные книги на основе старого летоисчисления, допускали принципиальную ошибку, что стало причиной их неудач. Вот так-то!

— Надеюсь, этого американского богослова вы выдумали, — сказал Василий Иванович.

— Конечно, выдумал, чтобы не напрягать попусту память, — без малейшего смущения признался Биркин, — но все остальное — истинная правда. Ничтоже сумняшеся трактуют Тору на основе христианского летоисчисления. Или вот наши доморощенные исследователи толкуют Нострадамуса по самопальным переводам на русский. Переводы, естественно, с новофранцузского. А догадайтесь с трех раз, Василий Иванович, на каком божественном языке шифровали свои послания итальянские и баварские иллюминаты 15–16 веков?

— В первой попытке осмелюсь предположить, что на латыни, — ответил Василий Иванович.

— За которой последуют, конечно, древнегреческий и древнееврейский. Другого я и не ожидал. Эх, все равно не угадаете, — рассмеялся Биркин, — на английском, причем в современном варианте. Впрочем, иллюминаты — они такие, они на пятьсот лет вперед зрили.

— Дед, дед, тебя понесло! — предостерегающе воскликнула Наташа.

— Да, ты права, извини. Итак, на чем мы остановились? Ах, да, на том, что Василий Иванович сказал «во-первых». А что во-вторых?

— Вы говорили, что все эти коды заключают в себе нечто апокалиптическое, а тут вдруг этот ваш мудрец ищет пути спасения человечества, — сказал Василий Иванович.

— Не мог же я воспитывать девочку на Апокалипсисе! — с некоторым удивлением ответил Биркин. — И сказки, и игры должны быть добрыми, нести, как говаривали раньше, жизнеутверждающее начало. Вот и сейчас будем спасать по старой памяти. Итак, мудрец в тот страшный год так и не нашел путей спасения, но, благодарение Богу, и гром не грянул. Так что следующие десять лет мудрец потратил на то, чтобы убедиться в том, что никаких других магических цифр не существует, а оставшиеся двадцать — на размышления о том, как из двух семерок извлечь правильную дату конца света. И вот… Какое у нас сегодня число? Ах, да, 26 апреля 2005 года на него снизошло озарение. Первая семерка задавала год — 2005. Вторая — число и месяц, второе мая, 02.05. Ужаснулся мудрец — до конца света оставалось пять дней. А за эти дни требовалось и код разгадать, и предпринять все необходимые действия для спасения. Как тут все успеть?! Тем более что мудрец был очень стар, силы его иссякали и нуждались в немедленном укреплении стопкой коньяка.

— Дед! — воскликнула девушка.

— Надо же, из подкорки вылетело, — удивился Биркин, — но мысль, конечно, здравая. Продолжаю. Тут на помощь мудрецу приходят сорокадвухлетний профессор, специалист во всех мыслимых гуманитарных науках, и, по новомодным законам жанра, смелая привлекательная особа двадцати лет, обладающая невероятными для столь юного возраста познаниями, вкупе с интуицией, здравым смыслом, железной логикой, решительностью, вообще, со всем тем, чем, согласно последним открытиям западных ученых, женщины превосходят мужчин. Ну, у них там, опять же по законам жанра, начинается любовь…

— Дед, не надо о любви! — Наташа поморщилась, как-то болезненно.

— Не буду, не буду, — сконфуженно сказал Биркин, — я так, хотел обрисовать канву событий. А вы о чем задумались, Василий Иванович? Вас что-то беспокоит или мне кажется?

— Меня беспокоит дата, — ответил Василий Иванович, действительно с некоторым беспокойством в голосе, — пасхальный понедельник. Вы ведь эту дату вычислили. И к чему она относится?

— Истинный крест, Василий Иванович, только что выдумал, — сказал Биркин и даже для убедительности перекрестился, но как-то неуклюже, — но вы правы, конечно, тут я маху дал, старею. Очевидно же, что не второго, а двадцатого мая, — он схватил лист бумаги и ручку и написал на них цифры: 20.05.2005. — Обращаю ваше внимание, что во всем двадцать первом веке это единственный симметричный вариант, удовлетворяющий всем условиям. И в двадцать втором тоже будет единственный, 21.04.2104, а вот в двадцать третьем два, 22.03.2203 и 22.12.2212, — он продолжал для наглядности писать даты, — и в двадцать четвертом, и в двадцать пятом, в вот в двадцать шестом — ни одного, не предвидится в двадцать шестом веке конца света, потому что, наверно, и света-то этого не будет.

— Дед! — крикнула Наташа.

— Понял! Итак, ошибся, но очень удачно, даже красиво вышло! Первого мая под крики «Христос воскресе» является он сам во плоти, а в понедельник с утречка, помолясь перед зеркалом…

— Не богохульствуйте! — попробовал урезонить его Василий Иванович, но Биркин уже был весь в сюжете.

— …начинает отделять овнов от козлищ.

— Агнцев от козлищ, — автоматически поправил Василий Иванович.

— Агнцы, ягнята, овцы, овны, все одно, бараны, — заметил как бы в скобках Биркин и понесся дальше. — Много дел предстояло сделать мудрецу вместе с его молодыми помощниками, но в первую очередь надо было разгадать код. Он схватил священную книгу… — тут Биркин подошел к книжному шкафу, одна из полок которого была заставлена разными изданиями Библии, и выдернул первую попавшуюся.

— Вы, дядя Вася, не подумайте чего такого, — поспешно сказала Наташа, примостившаяся на диване поблизости от Василия Ивановича, — деду все равно, из чего код создавать, помню, играли как-то, так он взял мою детскую книжку-раскладушку, типа «Курочки Рябы». В другой раз так и вовсе книжку-раскраску и на одном листе нашел целых девятнадцать масонских символов, выделил их и раскрасил в разные цвета. Жуть во мраке! Я полночи заснуть не могла, все думала, что если они нас так со всех сторон обложили, то уж и в комнату мою проникли и за шторой прячутся.

— Открыл мудрец священную книгу и, руководствуясь снизошедшим на него озарением, нашел нужную строку и прочитал стих… — продолжал между тем завывать Биркин.

— Постойте, постойте, — прервал его Василий Иванович, невольно увлекшийся игрой, — но ведь в другом издании на этом месте окажется совсем другой стих.

— В этом-то вся суть! — с какой-то даже радостью подхватил Биркин. — Помимо кода есть еще его, так сказать, материальный носитель, книга, картина, скульптура или какая-нибудь другая скрижаль. Вот ее-то, не зная кода, и передают из поколения в поколение всякие мудрецы, храмовники, магистры под охраной паладинов, ассасинов и прочих головорезов. Столетиями передают незнамо что, ожидая, вероятно, пока Колумб откроет Америку, потом расцветет там земля обетованная, и в один прекрасный день какой-нибудь высоколобый американский профессор с помощью сверхмощного компьютера разгадает, наконец, тайное послание древних.

Древние-то рассчитывали на что попроще, скажем, на первой странице книги надо найти слово ключевое, в нем букву заветную, воткнуть в это место тонкую спицу и пронзить всю книгу. Все буквы, которые прошьет спица, после необходимых манипуляций и перестановок сложатся в тайное имя Господа или во что-нибудь еще, столь же полезное. А чтобы всяким алчным охотникам до древних тайн неповадно было, эти мудрецы-хитрецы готовят разные обманки и ловушки, от примитивных волчьих ям и хитроумных лабиринтов до высококачественных фальшивок. Книга вроде бы та же самая, но с маленьким дефектом. И вот незадачливый кандидат в сверхчеловеки с вожделением произносит, как ему кажется, тайное имя Господа, а перед ним появляется Князь Тьмы со своими присными, которые выдирают крючьями душу из еще живого тела и волокут ее прямиком в ад. Или наоборот, надеется человек вызвать дьявола и получить из рук его власть над всем миром, а является огненный ангел и тюк его стрелой по темечку. Но у нашего мудреца книга была подлинная, без изъяна. Итак, он отсчитал седьмую страницу с конца…

— Но ведь это почти во всех изданиях будет «Откровение Святого Иоанна Богослова»! — вновь прервал его Василий Иванович.

— Действительно! — воскликнул Биркин, опять с радостью. — Очень хорошо! Апокалипсис — самый для такого случая подходящий текст. Первое, важнейшее слово послания было зашифровано в последней строке на этой странице. Так, странно, стих седьмой, — Биркин несколько опешил, но тут же воодушевился, — вот оно, дополнительное подтверждение правильности расчетов мудреца — вторая семерка! Читаем: и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком.

— И племенем, — продолжил Василий Иванович.

— Нет, «и племенем» уже на другой странице. Собственно последняя строка — это «коленом и народом, и языком». Тут еще вот в чем загвоздка, — пояснил Биркин, — тексты древних, почти все, писались без огласовок, без гласных букв, зачастую без пробелов между словами, у нашего мудреца, слава Богу, не было хоть последней проблемы, ему нужно было просто взять первые буквы каждого слова, естественно, первые согласные буквы. Получаем: к, н, з. Именно эти буквы содержатся в ключевом слове, правда, неизвестно, в какой последовательности и с какими гласными.

— Тут обычно следовал сеанс игры в слова, — тихо пояснила Наташа Василию Ивановичу.

— Но нашим героям все нипочем, все по плечу. Несмотря на то, что их словарный запас превосходит шекспировский раза в два за счет современных идиоматических выражений, они практически с первого раза угадывают нужное слово. Вам, Василий Иванович, при взгляде на эти буквы какое слово первым на ум пришло?

— Князь, — ответил Василий Иванович таким тоном, что как-то сразу поверилось, что именно это, весьма неожиданное слово действительно первым пришло ему на ум.

— Хм, а мне почему-то «закон», — к некоторым удивлением сказал Биркин, — но замечу, что мы оба неправы, в соответствии с современными взглядами и требованиями правильный ответ всегда дает женщина. Итак… — он вопрошающе посмотрел на внучку.

В этот момент неожиданно раздались звуки похоронного марша. Наташа вскочила с дивана, пробормотав нечто такое, что сидевший рядом Василий Иванович предпочел не услышать, и выбежала вон из кабинета, унося с собой и свои проклятия, и скорбные звуки.

— Что это было? — удивленно спросил Василий Иванович.

— Последний Наташин ухажер, она ему недавно отставку дала, а он все не успокоится. Вот она и зарядила на него похоронный марш.

— Что, порчу навела?! — в голосе Василия Ивановича прозвучала искренняя обеспокоенность.

— Да нет, она этим давно, то есть я хотел сказать, вообще не балуется. Это у них телефоны сейчас такие, распознают по номеру, кто звонит, и заложенной мелодией хозяйке сообщают.

— Чего только не выдумает суетный ум человеческий!

— Выросла девочка, — сказал Биркин, тяжело вздыхая, он вообще после ухода Наташи как-то сник и сдулся, — и играет совсем в другие игры.

Они надолго замолчали, размышляя каждый о своем, Биркин даже отлучился на минутку по естественной надобности на кухню, но постепенно разговор опять разгорелся, вернувшись к их обычному литературному спору. И вот уже Биркин вновь горячился.

— Помилосердствуйте, дражайший Василий Иванович, но как же можно выводить сиюминутные события текущей жизни из предшествующей великой литературы? Я не имею в виду книги пророческие, если угодно, боговдохновенные, это больше по вашей части, я говорю о произведениях пусть и великих, но рожденных умом и фантазией грешных людей. Истинно великий писатель не может бегать взапуски с современными событиями, это для газетчиков, как они изображают действительность, вы и сами видите, это даже не моментальная фотография, а изображение в кривом зеркале. Описывать события надлежит с некоторого расстояния, когда уляжется пена, когда прояснятся роль и характер каждого исторического персонажа, когда проявятся последствия их поступков. Вы представьте, к примеру, что Лев Николаевич Толстой писал бы «Войну и мир» как очевидец и по свежим впечатлениям, то есть году в тысяча восемьсот восемнадцатом, когда завершается действие его эпопеи, до декабристов, до Крымского позора, до европейских революций, до реабилитации Наполеона и возрождения бонапартизма…

— Соглашусь с вами, — откликнулся Василий Иванович, — взгляд артиллерийского поручика, победоносно вступившего в Париж, непременно отличался бы от мыслей того же поручика, пережившего Севастопольскую мясорубку.

— Ведь это был бы совсем другой роман, — продолжал между тем Биркин, — возможно, сюжет был бы тем же самым, с теми же самыми сражениями, любовями, браками, смертями, но без того осмысления событий, без того глубокого философского обобщения, что, собственно, и делает этот роман великим. Это не моментальная фотография, не пейзаж, не батальное полотно, это портрет эпохи! Не будь этого, этот роман знала бы сейчас только узкая кучка литературоведов.

— К сожалению, не во всем могу согласиться с вами, глубокоуважаемый Семен Михайлович. Все широко известные произведения, и роман графа Толстого здесь не исключение, по видимости точно описывая происшедшие события, в то же время создают некий миф, который начинает жить самостоятельной жизнью, вторгаясь в настоящее и зачастую определяя будущее. Мысль записанная имеет великую и до конца не выясненную силу, превосходящую силу помышления и слова изреченного. Ваши игры с Наташей отнюдь не так невинны, какими, возможно, кажутся вам. Вы, играя, создаете истории, которые при определенных обстоятельствах могут воплотиться в жизнь. И вероятность этого стократно возрастет, если вы их запишете.

— Непременно запишу! — рассмеялся Биркин. — Все-все-все, о чем мы сегодня говорили. Нарочно, чтобы потом проверить!

— Нижайше прошу вас не делать этого, — сказал Василий Иванович чрезвычайно серьезным тоном, — меня тревожат какие-то мрачные предчувствия. Хотя, возможно, это связано с другим, — он посмотрел на наручные часы и поспешно поднялся, — прошу меня извинить, но вынужден прервать нашу интереснейшую беседу и откланяться. У меня назначена встреча с ближайшим родственником.

— Митя в Москве?

— Объявился.

— Опять с какой-нибудь идеей?

— Это уж непременно! С детства носится со всякими идеями, одна другой вздорнее. Только и молю Господа, чтобы не попал в какую-нибудь историю и еще чего похуже.

— Вы уж его не ругайте, Василий Иванович, вразумите по-братски.

— Именно что по-братски и вразумлю. Палкой! Если, конечно, он соизволит явиться. С него станется!

Василий Иванович уже сделал два шага к выходу, когда дверь кабинета приоткрылась и показалась голова Наташи. Голосом, дрожащим то ли от ярости, то ли от сдерживаемых рыданий, она прокричала:

— Я придумала самое подходящее слово — казнь!

Глава 2

Дохлый висяк

Москва, 3 мая 2005 года, 9 часов утра

Дело не обещало быть сложным. Старшему оперуполномоченному Московского уголовного розыска Евгению Николаевичу Северину хватило одного взгляда на место преступления, чтобы понять: либо убийца кто-то из соседей, мститель за какую-то немалую обиду и вдобавок двинутый на религиозной почве, тогда все раскроется самое позднее к вечеру, либо это тщательно спланированное убийство, тогда и концов не сыщешь. Конечно, если навалиться всем отделом, то что-то можно было бы раскрыть, но команды наваливаться не последует, заурядное убийство невеликого, судя по всему, человека, кому это интересно? Если повезет, то обойдутся без журналистов, тогда дело вообще проскочит незамеченным.

Вероятность этого была высока — раннее утро первого дня после первомайских праздников, совпавших к тому же с пасхой, народ наш из праздников выходит тяжело, а журналисты, что ни говори, тоже люди. Придется, конечно, побегать, проверить разные версии, собрать толстую кипу протоколов допросов и осмотров, заключений экспертов, подшить все это в папку и сдать в архив. Обычная рутина. Опыт подсказывал Северину, что именно так все и будет. А опыт у него был богатый, в том числе и нераскрытых дел.



«Эх, мне бы такое дело лет пятнадцать назад! — подумал Северин. — Вот было бы счастье! Бегал бы от зари до зари с горящими глазами, землю бы носом рыл. Результат, вполне возможно, был бы такой же, то есть нулевой, но энтузиазм бил бы через край и накрывал неудачи».

Сейчас энтузиазма не было, никакого. А ведь когда-то он любил свою работу, он и на юридический пошел по зову сердца, а отнюдь не по настоянию отца, человека в этой системе не последнего, дослужившегося до поста заместителя начальника следственного отдела Генеральной прокуратуры СССР. Скорее всего, без помощи отца не обошлось, поступить на юрфак со школьной скамьи простому человеку было невозможно. И к распределению в МУР отец наверняка руку приложил, хотя тогда, по юношескому идеализму, Северин считал, что главную роль сыграл его красный диплом и блестящие характеристики.

Да, и энтузиазм был, и идеализм был, были да сплыли, унесенные мутными потоками действительности. В этом он был не одинок: пока в обществе в эпоху перестройки и первых лет «демократии» энтузиазм и романтизм нарастали, сотрудники правоохранительных органов все больше скатывались в пессимизм. Исчезал какой-никакой порядок, который они, чтобы там ни говорили, поддерживали, не сатрапствовали, не беззаконничали, а защищали жизнь и достояние граждан. Эх!.. Впрочем, даже это «эх» прозвучало как-то вяло.

Что имеем в итоге? Сорок два года, майор, пересидевший в этом звании все мыслимые сроки, без семьи. Последнюю мысль Северин сразу прихлопнул — сейчас не об этом. Сейчас он тянет лямку. Конечно, надо было бы уйти вовремя, как другие, как многие, в какую-нибудь службу безопасности, в ЧОП, наконец, в адвокатуру, образование позволяло. Но тут, где ни служи, получалось, что служишь бандитам, тем или иным, а вот это было противно, этого он не хотел ни за какие деньги, даже не совесть не позволяла, а гордость. Гордость, в отличие от энтузиазма, осталась.

Надо было бы начальству его выгнать. Будь он начальником, непременно себя бы выгнал. Но кадров и так не хватало. Опять же, очень удобно — на майора Северина спихивали все «висяки» и дела, не обещавшие шумной славы и наград. Он не возражал. При всем том процент раскрываемости у него был повыше, чем в среднем по МУРу, но об этом как-то забывали, а он не напоминал. Он был нечестолюбив, свое честолюбие, в отличие от гордости, он загнал очень глубоко, так глубоко, что и сам не помнил куда.

Вот и сейчас — висяк, дохлый висяк.

Северин, оторвавшись от своих мыслей, поднял глаза и еще раз посмотрел на убитого. Труп висел на стене, точнее говоря, на кресте из бруса, прибитом к стене. Крест был непропорциональный, напоминая больше букву Т, потому что перекладина была прибита почти под самым потолком. Но все-таки это был крест, на верхнем отростке хватило места для шестиконечной звезды, намалеванной прямо на брусе, и небольшой, сантиметров в двадцать, таблички с надписью черной краской: IНЦI.

Руки мертвеца были привязаны толстой, в палец, веревкой к двум металлическим скобам, вбитым в окончания перекладины креста точно под размах рук. Рук живого человека. Теперь же под тяжестью тела, ничем более не удерживаемого, суставы вытянулись, так что руки казались необычайно длинными, тело же провисло, напоминая гимнаста на перекладине. «Именно гимнаста, но никак не распятого человека, — поймал себя на этой мысли Северин, — что тут не так?»

Он представил тысячекратно виденные изображения распятия. На многих, он чутьем чуял, что на правильных, ноги у Христа были чуть согнуты, как будто Христос хотел ослабить нагрузку на пробитые гвоздями, кровоточащие ступни. А у этого ноги вытянуты вертикально вниз, связаны у щиколоток и на уровне середины голени притянуты к кресту другой веревкой, пропущенной в скобы, вбитые с двух сторон в брус. Запомним, разберемся.

Голова упала на грудь. Лицо было скрыто длинными слипшимися волосами и густой бородой в тон волосам на голове, золотистым с каким-то кирпично-красным отливом. Зато тело, лишенное каких бы то ни было одежд, было открыто для осмотра. Тренированное тело мужчины лет тридцати пяти, с накачанными плечами, широкой грудной клеткой, узкими бедрами и плоским животом, тело даже не гимнаста, а пловца, вероятно, точно так же выглядел бы распятый Вайсмюллер.

Северин неожиданно принялся вспоминать, была ли у Тарзана в исполнении Вайсмюллера борода, не вспомнил и заставил себя вернуться к осмотру. На левой стороне груди под соском кожа рассечена, но без крови, на правой стороне живота старый шрам, скорее всего, от операции аппендицита, могучий член, ступни ног плоские, размер пожалуй что больше 45-го, пальцы ног длинные, с аккуратно подстриженными ногтями. Северин всегда обращал особое внимание на ногти на ногах, он считал, что их состояние много говорит о характере человека, конечно, в сравнении с ногтями на руках.

Он вернулся взглядом вверх и стал рассматривать последнюю деталь — крест, паривший в воздухе под бородой мертвеца. Крест золотой (желтого металла, поправил себя Северин для будущего протокола), большой, сантиметров пять в длину. Цепочка из желтого металла, чуть видневшаяся под спутанными волосами, казалась слишком тонкой: по новорусской моде толщина цепочки не должна уступать толщине креста. Почему-то Северину показалось, что этот крест совсем из других, давно забытых времен, но он оставил это для экспертов, себе же в память записал: мотив ограбления, по-видимому, отсутствует.

Да, собственно, что тут грабить? Комната, довольно большая, производила убогое впечатление. Отставшие от стен, блеклые обои, продранные в нескольких местах, свисающая с потолка на коротком проводе лампочка без абажура, металлическая кровать, кое-как заправленная, у кровати тумбочка, какая-то казарменная, на тумбочке книга небольшого формата, пустая книжная полка на стене, большой стол посреди комнаты, под лампочкой, накрыт чуть потрескавшейся клеенкой, три задвинутых под стол стула, на столе одна выщербленная псевдохрустальная пепельница, девственно чистая. Общую картину бедности, честной бедности, чуть было не добавил Северин, нарушали лишь новая лампа-прищепка, закрепленная на высокой спинке кровати, и … компьютер, установленный на втором, стоявшем в комнате столе. Компьютер, наверно, не из дешевых, подумал Северин, у них в отделе мониторы на полстола, а тут плоский и тонкий. Больше в комнате ничего примечательного, на первый взгляд, не было. Разве что одно из окошек, то, что ближе к трупу, было распахнуто настежь.

«Где же бригада? — с некоторым раздражением подумал Северин. — Чего копаются?» Он с досадой вспомнил, что по звонку дежурного сорвался из дома, не выпив вторую положенную чашку кофе, без двух чашек крепчайшего кофе он был по утрам никакой.

Северин посмотрел на пол, который показался ему что-то слишком чистым, похоже, что его специально вымыли, «что указывает на тщательно спланированное, предумышленное убийство», записал он в будущий отчет. Коли так, то без вреда можно пройтись по комнате, сделать предварительный обыск. Он подошел к столу с компьютером, там в беспорядке, скрытые ранее от него спинкой стула, лежали коробки от компакт-дисков, Чайковский, опять Чайковский, Римский-Корсаков, Даргомыжский, Бородин, Рахманинов. Очень интересно! Северин сделал шаг в сторону, к тумбочке. На кожаном, благородно потертом переплете книги сияло золотое тиснение — восьмиконечный православный крест. Кончиком мизинца он подцепил обложку. «Святое евангелие», хорошенькое сочетание с компьютером! На полке лежал ровный слой пыли, значит, других книг в заводе не было.

Северин присел на корточки и открыл дверцы тумбочки, верхнюю и нижнюю. Нижнее отделение было пусто, в верхнее же было беспорядочно натолкано нижнее белье и носки, все, впрочем, почти новое и высокого качества, отметил Северин. Заглянул он и под кровать, ни чемодана, ни сумки, только в глубине, почти у самой стены что-то белело. Не поленился, достал, ухватившись рукой за спинку кровати. Развернул скомканный лист белой бумаги, весь исписанный и разрисованный с одной стороны. Чего там только не было, но … на дворе раздались громкие голоса — приехали, наконец-то, голубчики! Северин слегка разгладил лист, сложил его в четыре раза, засунул во внутренний карман пиджака и поспешил наружу. По дороге глянул на вешалку, скрытую дверью, — ничего. Тоже интересно!

Он вышел в прихожую, совмещенную с кухней. Бригада являла собой союз поколений: заслуженный пенсионер, судмедэксперт Аркадий Иосифович, фотограф Михаил, под пятьдесят, эксперт-криминалист Санёк, из недавних практикантов, и младший оперуполномоченный Максим, тоже из молодых. Объединяло их одно — смурное выражение лиц. Молча пожав всем руки, Северин с неопределенной интонацией сказал:

— Прокуратуры, конечно, нет. Задерживается. Ну и черт с ней. Приступайте, — он ткнул пальцем в сторону комнаты.

— Ты, что ли, натоптал? — недовольно спросил Аркадий Иосифович, останавливаясь на пороге.

Северин нисколько не обиделся ни на тон, ни на постановку вопроса. А тыканье вообще воспринял как награду, старый судмедэксперт обращался на вы только к людям, которые были ему лично несимпатичны, таких было подавляющее большинство.

— Я! — Северин склонил голову, как нашкодивший школьник. — Каюсь, натоптал, но ничего не затоптал. Пол-то вымыли, — пояснил он, — кстати, ты, Максим, пошуруй, найди, чем мыли, ведро, швабру. Может быть, коврики обнаружатся, а то странно: в прихожей лежит половик, а в комнате ничего нет, как-то не по-людски.

— Евгений Николаевич, а вы чего-нибудь касались в комнате? — вылез вперед Санек.

— Естественно, не касался, — обрезал Северин, — хотя нет, постой, спинки кровати коснулся, а еще… — он стал вспоминать, не облокачивался ли он на спинку стула, когда рассматривал стол с компьютером. Уверенности не было. Он огляделся вокруг и увидел оцинкованный рукомойник, блестевший чистотой, как и раковина под ним. Северин приложил обе ладони к поверхности рукомойника. — Вот тебе образчики, попрактикуйся, — сказал он эксперту-криминалисту, — и вообще, работайте, работайте! А я пойду, поброжу по окрестностям.

— Мать честная! — раздался голос фотографа, вступившего в комнату.

Северин отвернул кран на рукомойнике, вымыл руки, вытер их носовым платком, автоматически осматривая все вокруг. Крючок для полотенца справа от рукомойника был пуст, на полочке над ним стоял стакан с новой фирменной зубной щеткой и недавно начатым тюбиком Лакалюта, бритвы не было, она покойнику была ни к чему, рядом лежали два аккуратно свернутых полотенца, новых, не застиранных. Северин взял одно, развернул. Довольно большой прямоугольник плотного белого льняного полотна, расшитого красными петухами, как будто только что вышел из рук народной мастерицы. «Таким и утираться-то жалко», — подумал Северин, но все же повесил полотенце на крючок.

Перед домом монументом высился участковый, Николай Трофимович Федорчук, и всем своим видом выражал обиду на то, что его не пригласили внутрь. Этот участковый сразу не понравился Северину, толст был, как гаишник, ну те-то, понятно, почти не двигаются, а участковый в представлении Северина должен быть непременно поджар от беспрестанного обхода вверенного ему участка.

— Что ж, Микола Трохимыч, докладывай, как дело было, — сказал Северин.

— Иду я, значит, сегодня поутру, в шесть часов, — начал свой рассказ участковый («от бабы или в поисках опохмелки», — продолжил про себя Северин), — по служебной надобности, — поспешил ответить на его мысль Федорчук, — вдруг вижу: окошко распахнуто. Странно, думаю, ночь холодная, да и вообще, кто в наше время держит окно открытым на первом-то этаже. Подошел, посмотрел и сразу к телефону, дежурному, значит, звонить.

— Зачем же сразу дежурному? Почему не в «Скорую помощь»? Может быть, он еще живой был.

— Нет, мертвый, — убежденно сказал участковый, — что я, жмуриков не видал? Да и проверил я.

— Это как?

— Да ткнул в ребра палкой через окно, даже не дернулся.

— Прямо центурион Крысобой, — протянул Северин и двинулся к боковой стороне дома, куда выходило открытое окно комнаты.

Участковый поплелся за ним, сопя от новой обиды, то ли на центуриона, то ли на Крысобоя. Его мощные стопы оставили на прошлогодней слежавшейся траве две четкие вереницы следов — к окну и от окна. Тут же на земле валялся и длинный, за три метра, шест с заостренным концом.

— Он тут, прислоненный к крыше, стоял, — пробухтел участковый, — у нас на такие яблокосборники надевают.

— Д-да, яблоки… — раздумчиво протянул Северин, оглядываясь вокруг.

Место было необычным, таких в Москве осталось, наверно, пять-десять, не больше. Чистейшей пробы деревня, с водяными колонками на улице, с грядками на огородах и яблонями в садах, в окружении панельных многоэтажек, подступающих со всех сторон к самым задам. Оазис какой-то или, вернее, родимое пятно.

— Вот-вот, странное у нас место, — неожиданно заговорил участковый, — как будто боятся его застраивать. Слышал я, что есть список таких мест в Москве, где человеку лучше не селиться. То ли там свалки этих, радиоактивных, отходов, то ли какие-то трещины в глубине земли, откуда другие лучи исходят, магнитные.

— Ну-ну, — усмехнулся Северин, — тут дома, поди, еще довоенные, тогда слова такого, радиоактивность, никто и не слыхивал.

— Не знаю, не знаю, — протянул участковый, — только вот люди у нас мрут, как мухи. Особливо в этом самом доме. За пять лет трое хозяев сменилось. Последние-то, старик со старухой, вроде и крепкие на вид были, а за год истаяли, обои, ушли друг за дружкой в течение месяца. Наследники не объявились, так дом управе отошел, но никто здесь жить не хочет. Было несколько желающих, но поговорят с соседями, сплетен наслушаются и — исчезают. Даже и не снимает никто, хотя предлагают совсем даром, за сотню.

— Но ведь этот-то жил, — Северин махнул рукой в сторону дома.

— Я к этому никакого отношения не имею! И жильца этого знать не знаю! — участковый как-то сразу напрягся, встав в оборонительную стойку.

«Это-то мы выясним, голубь», — подумал Северин, но решил пока не давить.

— И давно жил? — спросил он вместо этого.

— Да с неделю, перед самой страстной свет зажегся. И ночью на пасху горел. А сейчас, вот, не горит, — глубокомысленно заключил участковый.

— Что же ты, Микола Трохимыч, ни разу не зашел к новому жильцу?

— А с какой стати? — вскинулся участковый. — Не нарушают же. Я вот к одним попробовал сунуться, такая вонь поднялась, права человека, неприкосновенность жилища и все такое прочее. Отца родного на них нет! При нем порядок был!

Северин поспешил удалиться, оставив участкового в одиночестве ностальгировать о далеких временах, которые ему даже краем захватить не довелось. У крыльца он вытащил мобильный телефон, позвонил в управление, попросил прислать кинолога с собакой. «Где еще использовать собаку, как не в деревне, — подумал он, — хотя результат, скорее всего, будет тот же, что и в городе: собака привела следователей к обочине дороги, где преступников, судя по всему, ждала машина».

Он пересек небольшую площадку перед домом, на которой раньше, при хозяевах, наверно, росли цветы, и, открыв калитку, вышел на дорогу, которая с этой стороны улицы шла почти впритирку к заборам. Прошелся по дороге шагов на двадцать туда-сюда, внимательно вглядываясь в землю. Его насторожила пустая и чистая пепельница, стоявшая на столе в доме. Если кто-то не поленился протереть пепельницу, то скорее всего он не поленился выбросить окурки не в доме, а где-нибудь поодаль.

Ничего не найдя, Северин поднял голову и осмотрел дома по обе стороны улицы. Все они были не то чтобы лучше ихнего, но как-то попригляднее, везде чувствовалась хозяйская рука. Вот только хозяев не было видно, и двери везде были закрыты. Решив поручить опрос соседей Максиму, Северин двинулся было обратно к дому, но тут заметил, как из-за штакетника третьего по счету дома ему призывно машет чья-то рука. Оказалась старушка, сухонькая, одетая в черное, с быстрыми, острыми глазами.

— Убили, что ль, жильца-то? — поинтересовалась она.

— Почему вы решили, что убили? — вопросом на вопрос ответил Северин.

— Просто так столько людей не приезжают, да еще высокое начальство.

— Почему же высокое? — с улыбкой спросил Северин.

— Так Колька абы перед кем в струнку тянуться не будет.

— Это вы об участковом? — уточнил Северин.

— Об нем, об Кольке, креста на нем нет! Взятки вымогает, злостно. Мы тут с другими девушками торговлишку кое-какую держим на дороге, соленьями домашними, ягодой, яблоками, так кажный Божий день по десятке с кажной собирает, — тут любопытство пресекло поток причитаний, и старушка повторила свой вопрос с какой-то сладострастной дрожью в голосе: — Так что, убили жильца-то? Как?

— Да неясно пока, — чистосердечно ответил Северин, — может, и своей смертью умер. А вы его видели?

— Видала, милый, видала, один, правда, только раз. Он, кажись, больше и не выходил, все дома сидел, свет по вечерам включал. А мужчина видный, высокий такой, с бородой, но не старый, даже молодой. И одет был хорошо. Пальто черное, длинное, вроде как драповое, брюки наглаженные, а ботинки так и блестят. На голове шляпа, какая-то странная, и волосы длинные, я даже подумала, не священнического ли звания. А потом уж поняла, что нет, не священнического.

— Это почему?

— Во-первых, на пасху дома сидел, не по-христиански это. А во-вторых…

— А приезжал к нему кто-нибудь? — перебил старушку Северин.

— Вот как раз в субботу вечером и приезжали. Две машины.

— Какие? — быстро спросил Северин, буквально прильнув к штакетнику.

— Да не мастерица я машины различать, — ответила старушка, как бы извиняясь, — но не наши, больно красивые. Одна вроде как на «Победу» похожа, округлая, но сзади хвост выдается. А другая как «Козел», но большая, как «Газель», черная такая, угловатая. Вон там, на обочине против дома и встали, та, что поменьше, ближе сюда, а большая подальше. Из первой два человека вылезли, из второй один, и быстро в дом прошли. Я их не разглядела, только, помню, удивилась, что это они втроем на двух машинах приехали.

— А тот, который на большой машине приехал… Вы видели, как он из машины вылезал? — спросил Северин.

— Нет, не видала, он как-то неожиданно из-за машины появился.

«Значит, был еще и водитель, так и запишем», — подумал Северин.

— А что потом было?

— А потом я в храм пошла, на крестный ход. Но убили его, жильца-то, тогда, в ту самую ночь, — вдруг зашептала старушка, испуганно оглядываясь, — возвращалась-то я поздно, часа, наверно, в три, засиделась с девушками, уж сюда подошла, вдруг из того дома душа вылетает, да такая черная, и мимо меня в небо, а за ней черти несутся с воем, урчанием и с фонарями огненными. Я так и обмерла! Но чем дальше думаю, тем больше меня сомнение берет. Место-то это святое…

— Как святое?! — не удержался Северин. — А вот участковый говорит, что наоборот, плохое, люди быстро умирают.

— Вы Кольку слушайте больше! Хорошее это место, святое, тут люди с Богом напрямую разговаривают и быстро на небо отправляются. Тут, как он называется, канал, об этом и по телевизору говорили.

«Суду все ясно!» — подумал Северин и, поблагодарив старушку, двинулся назад к дому.

Тут его обогнала Шкода-Октавия и, лихо повернув, остановилась на том самом месте, на которое указывала старушка.

«Ну, вот и прокуратора проснулась», — подумал Северин, глядя на вылезающего из машины молодого, тридцатилетнего человека, с немного хищным лицом и какого-то слишком аккуратного, стрижечка, костюмчик, галстучек, вечный отличник. Северин не то чтобы терпеть не мог Александра Борисовича Сечного, но не любил. Карьерист и проныра. Возможно, что и похуже. На новой Октавии ездит, не Бог весть что, но все же. При их-то зарплатах! Северин невольно посмотрел на свою стоявшую поодаль раздолбанную девятку. Впрочем, дело знал — Северину уже случалось работать с ним и не раз.

— О, Евгений Николаевич, какой приятный сюрприз! — еще издали закричал Сечной, надев радушнейшую из улыбок. — Знал бы, что вы ведете дело, еще более поспешил бы. Но поверьте, в задержке моей вины нет. Обычная наша послепраздничная неразбериха. Назначили Винокурова, а потом вдруг вызвали на ковер. Галиева после дачных подвигов радикулит скрутил. Пришлось как всегда мне, грудью на амбразуру.

«Ишь ты, комсомолец-доброволец», — неприязненно подумал Северин. Он и не предполагал, насколько был близок к истине. Сечной действительно приложил некоторые усилия, чтобы его назначили на это дело.

Они вошли в дом. Сечной, безостановочно говоря, крутился вокруг Северина мелким бесом, то слева зайдет, то справа, так запутался, что в прихожей споткнулся и едва не упал, схватившись рукой за рукомойник.

— Как успехи? — спросил Северин, останавливаясь на пороге комнаты.

Аркадий Иосифович, подняв голову и чуть скривившись при виде Сечного, сказал медленно и веско: «Ничего существенного». Его молодые коллеги, рванувшиеся было к начальнику с докладом, остановились и дружно закивали головами.

Распятого уже сняли с креста и положили на спину на пол, откинув волосы со лба. Лоб оказался очень высок, но пропорционален длинному лицу. Впавшие щеки, острый, с заметной горбинкой нос, тонкие синюшные губы.

— Даже не поймешь, какой национальности, — тихо пробормотал Сечной.

— Вы бы, господа начальники, не стояли над душой, дали бы спокойно дело доделать, — вновь громко и веско сказал Аркадий Иосифович.

Северин с показной покорностью двинулся прочь, увлекая за собой Сечного.

— Личность установили? — спросил тот, когда они вышли на крыльцо.

— Д-да, личность, — протянул Северин и сформулировал мысль, мелькнувшую при словах участкового о порядке: — Александр Борисович, если вас не затруднит, съездите в паспортный стол, вдруг он приезжий и зарегистрировался. Чего время попусту терять!

К некоторому его удивлению Сечной без отговорок согласился.

— По вторникам паспортный стол до обеда не работает, — неожиданно подал голос участковый, чем-то встревоженный.

— У меня заработает! — жестко сказал Сечной, вытряс из оторопевшего участкового, как доехать до райотдела милиции, и напоследок каким-то елейным голосом спросил: — У тебя, старший лейтенант, мобильник есть? Конечно, есть. Так вот ты им в ближайший час не пользуйся, не надо.

Северин проводил Сечного до машины.

— Все на зимней ездишь, — сказал он, просто чтобы что-нибудь сказать.

— Да по такой весне!.. — откликнулся Сечной. — Чуть ли не опять снег обещают! — и лихо развернувшись, умчался вдаль по улице.

А Северин стоял и смотрел на площадку с выбитой травой, на четкие следы машин, оставшиеся на влажной земле. Два одинаковых следа рядом, новая зимняя резина. «Сечной не одинок! — подумал Северин. — Хорошо было раньше! Машин меньше, заплаты на покрышках. Сейчас все богатые стали. Что же делать с первым следом? На этой машине, вполне возможно, приехали преступники, а к делу не пришьешь!» Он сделал несколько шагов в сторону. Вот и второй след, от очень широких колес. «Джип, возможно, даже Хаммер. Эксперты разберутся».

Под самым забором мелькнуло что-то белое. Северин обогнул следы, подошел к забору, опустился на карточки. Вон он, окурочек! Относительно свежий, чуть подмокший, но не размокший. Он подобрал две тонкие палочки, прихватил ими окурок, поднес к глазам. «Давидофф, традиционное русское деревенское курево. К делу, конечно, тоже не пришьешь». Тем не менее, он достал из кармана маленький пластиковый пакетик и опустил туда окурок.

У крыльца понуро стоял Федорчук, которого пытался разговорить фотограф Михаил, завершивший свою работу. Северин отослал его сделать снимки следов, сам же, не удержавшись, поддел участкового:

— Плохое, значит, место?

— Истинный крест — плохое! — участковый неожиданно перекрестился и оживился: — Сейчас покажу!

Снял с пальца обручальное кольцо, выдернул откуда-то нитку сантиметров в тридцать, привязал нитку к кольцу, пояснил:

— Маятник Фуко!

— При чем здесь Фуко? — усмехнулся Северин.

— Фуко, умнейший человек, он этот маятник придумал, — участковый взялся за свободный кончик нитки, самодельный маятник, вначале недвижимый, стал все сильнее раскачиваться, — вот видите! — радостно вскричал он, — влево-вправо, влево-вправо, отсюда следует, что плохое место, линии через него проходят! Научно доказанный факт.

— Какие еще линии?! — взорвался Северин. — Чушь все это! Ты его сам раскачиваешь! — и в запале: — Дай сюда, я тебе сейчас докажу.

— Ничего вы не докажите, — проворчал участковый, отдавая, впрочем, маятник, — даже если и совсем не будет качаться. Вы вот, как я вижу, неверующий, а тут без веры ничего не выходит.

— Да ты никак в Бога веруешь! — уже открыто рассмеялся Северин.

— А то! — с некоторой даже обидой ответил участковый. — Нам, людям, ежедневно жизнью своей рискующим, без веры никак нельзя.

Северин поперхнулся, с одной стороны бабка с ее «креста на нем нет», с другой участковый с его «без веры никак нельзя», да еще что-то постукивает по животу! Он посмотрел вниз — стучал маятник, качавшийся вперед-назад, вперед-назад. Он отодвинул руку подальше — маятник качался. Он нарочно попытался сделать пальцами, державшими нитку, движение, долженствующее, по его мнению, заставить маятник двигаться в другом направлении, но тот, озорно подмигнув, стал раскачиваться с еще большей амплитудой — вперед-назад, вперед-назад. Участковый впал в какой-то ступор, только глазами поводил за маятником. Потом с какой-то болью в голосе проговорил:

— По-вашему получается: хорошее место. Это что же, от человека все зависит? Да, тут поразмышлять надо!

Это «поразмышлять» из уст участкового поразило Северина еще больше, чем слова о вере. «Все, шутки побоку, пора делом заниматься», — встряхнул он себя и отправился в дом.

— Когда? Какие предположения? — спросил он Аркадия Иосифовича.

— Ишь ты, прыткий какой! Больше суток, все, что могу сейчас сказать, с открытым-то окном и ночными холодами.

— Вскрытие покажет, — улыбнулся Северин.

— Именно что вскрытие! Это вы, молодые, считаете, что жизнь смертью заканчивается, нет, она заканчивается вскрытием, вот истинный конец и итог, когда все тайное становится явным.

Старый судмедэксперт был явно чем-то недоволен, и Северин оставил его в покое.

— Ну а у вас что? — обратился он к Максиму и Саньку. — Личность установили?

— Так ведь ничего, ни документов, ни записной книжки, ни мобильного телефона, ни визитной карточки! — ответил Максим.

Северин нисколько не удивился. Он уже после первого беглого осмотра был почти уверен в таком результате.

— А это? — ткнул он в сторону компьютера. — Вроде как персональным называется, должны же быть какие-то личные файлы. Уж явно не для игр тут стоит.

— В том-то и дело! — с какой-то даже радостью воскликнул Максим и эффектно опустил шторку на передней панели, открыв зияющую дыру. — Винчестер-то — тю-тю!

— Тут вообще аккуратно поработали, — встрял Санек, обиженный некоторым пренебрежением со стороны начальства, — протерли все, не только пол. Может быть, и пропылесосили, потому что ни ниточки, ни волоска, ни песчинки, на анализ отдать нечего. Но я нашел! Немного, но нашел. Вот на этих коробках, — он показал на кучу коробок от компакт-дисков, — парочку пальчиков нашел. Вы знаете, как их открывают? — вольно или невольно уколол он Северина. — Вот так, держа за края, — продолжая демонстрацию, — тут никаких отпечатков не снимешь, но в двух местах все же прокололись, а я нашел!

Северин его уже не слушал, он смотрел внутрь открытой коробки.

— А где диск? — спросил он, наконец.

— Нету! — перехватил инициативу Максим. — Все коробки пустые! Я так думаю: преступники искали какой-то диск и, предполагая, что убитый спрятал его среди других…

— Да тут одна музыка! — остановил его Северин. — К тому же, разве на дисках нет наклеек, этикеток или как там они называются?

— На лицензионных лейблы конечно есть, а на паленых может и не быть, — пояснил Максим, — опять же, на паленые поверх музыки можно еще что-нибудь записать, я это и имел в виду, когда начал говорить, что преступники просто собрали все диски и унесли, чтобы просмотреть их в более спокойной обстановке.

— Что ж, вполне возможно, — согласился Северин, достал из кармана швейцарский складной нож китайского производства, выкинул среднее лезвие, вставил его в щелку CD-ROM’а и безжалостно выворотил держатель. На нем лежал серебристый диск. — Специалисты, ети вашу мать! — не удержался Северин.

Пристыженный Максим показал две другие находки. Первая — фотокопия какой-то рукописи с четко прописанными ятями и ерами.

Молитва о всеобщем спасении

Молитва об избавлении от воскресения гнева и вечного наказания

Отче наш, Бог отцов, не мертвых, а живых! Сподоби нас соделаться орудиями, достойными святой воли Твоей, не хотящей погибели ни единого, но да вси в разум истины приидут, дабы жить нам не для себя, не для корысти, не для борьбы с себе подобными, не для взаимного истребления; но и не для других, живущих также для себя, для взаимного стеснения и вытеснения. Сподоби нас, соделавшись твоими орудиями, жить со всеми живущими для всех умерших, чтобы для нас, сынов, отцы из мертвых стали живыми, дабы мы, по Твоему подобию созданные, и стали Тебе подобными, дабы свершающееся в храме таинственно стало явным вне храма.

Молитва показалась Северину странной, мало того что длинной, в его представлении все молитвы должны быть короткими, чтобы их могли запомнить простые, малограмотные люди, но еще и какой-то — он на мгновение задумался, и из подкорки всплыло подходящее слово — неканонической. Северин перевернул листок, обнаружил на обороте синий штамп «Музей Н.Ф. Федорова». Это может очень даже пригодиться, какая-никакая зацепка.

— А это что такое? — недовольно спросил он, вертя в руках вторую находку — большое черное перо.

— Перышко, — как-то неуверенно сказал Максим, — в прихожей нашли.

— Ты, Евгений Николаевич, перышком-то не пренебрегай, — подал голос Аркадий Иосифович, — странное перышко, свежее, насколько я понимаю, как будто вчера из чьей-то гузки выдернули. А на спинке одного стула царапины какие-то странные, опять же свежие, как будто от когтей, ты присмотрись.

Северин присмотрелся. Действительно странные.

На улице раздался гудок клаксона.

— Что-то быстро для труповозки, только вызвал, — проворчал Аркадий Иосифович.

— Да это Сечной вернулся, я его в райотдел спровадил, — пояснил Северин.

Но оказалось — кинолог с собакой. Вся бригада вывалила на улицу. Следить за работой Мухтаров — излюбленное развлечение, тут же и пари — только до обочины или что-нибудь все-таки найдет. И почти сразу примчался Сечной.

— Чего-то ты долго, — без нотки сожаления сказал Северин.

— Да пока всех построил, пока изъятие оформил, — махнул рукой Сечной.

— Чего изымал-то?

— Да карточки регистрационные. Знаете, сколько людей в этой халупе проживает? Ни в жизнь не угадаете — сто девяносто четыре!

— А ты прав оказался, Микола Трохимыч, — повернулся Северин к участковому, — нехорошее это место.

— А я тут при чем? Я тут ни при чем! — буркнул участковый, уворачивая, впрочем, глаза.

— Нашего-то нет? — спросил Северин у Сечного.

— Я просмотрел последнюю неделю, вроде нет.

Северин удовлетворенно кивнул, как будто и не ждал ничего другого. Он отошел к своей бригаде, чтобы сообщить об очередном проколе. В это время из дома вырвалась овчарка на длинном поводке, заметалась по тесному дворику, принюхиваясь, рванулась в сторону калитки, но тут же остановилась и принялась облаивать Сечного, припадая на передние лапы и делая вид, что сейчас прыгнет на него и разорвет в клочки.

— Фильм «Омен» помните? — тихо спросил фотограф Михаил у Северина. — Там вот так же собачки на того дьяволенка бросались. Чувствуют собачки нечистую силу!

Северин фильм помнил и понимающе усмехнулся. Остальные с интересом наблюдали, как поведет себя в этой ситуации прокурорский пшют. Сечной оказался неробкого десятка, он строго посмотрел на собаку и тихо сказал: «Чего брешешь? Работай!» И собака отбежала от него, немного даже поджав хвост, и вновь заметалась по дворику, принюхиваясь.

— Кстати об «Омене», — сказал Северин фотографу, — помнится, собачки там разные были, иные и служили этой самой силе.

К всеобщему удивлению Мухтар рванул не на улицу, а мимо дома, через заброшенный сад, через дырку в штакетнике на задах к видневшимся неподалеку многоэтажкам. Но уже метров через пятьдесят сел, как бы поджидая бегущих следом людей и призывая их подивиться вместе с ним. А подивиться было на что.

— Тут у нас овражек, в него весь мусор всегда скидывали, а теперь вот засыпают, красоту наводят, — выпалил догнавший Северина участковый, но тут же и замолчал, уставившись вместе со всеми на открывшуюся картину.

Овражек был почти полностью засыпан песком, аккуратно разровненным. Посередине песчаной полянки был небольшой, в полметра, кратер, как будто что-то вырвалось из-под земли. Но краям кратера виднелись следы рук, борозда метра в два, как будто кто-то полз на коленях, потом человеческие следы, которые вели прочь от кратера в сторону домов.

— А я не верил! — выдохнул участковый.

— Чему ты не верил? — недоуменно спросил Северин.

— Да вот в газетах писали, что научились мертвецов воскрешать, а я не верил. Но ведь вылез же — факт!

— Как же — воскрес! Сразу в ботинках сорок пятого размера! — воскликнул Северин.

Выдыхающееся расследование возобновилось с новой силой. Не обошлось без обочины, где «воскресшего» подобрал, судя по всему, рейсовый автобус. С материальными уликами повезло больше. Неподалеку в кустах нашли лопату и грабли с характерными метками красной краской на черенках, по утверждению участкового с их помощью предпредпоследний хозяин злополучного дома надеялся предотвратить кражу сельхозинвентаря. В одном из следов обнаружилась магнитофонная кассета фирмы BASF, а у самых домов — окровавленное полотенце, льняное, расшитое красными петухами.

Едва увидев его, Северин припустил обратно к дому, опережая даже Мухтара. Там он обыскал всю прихожую. Не найдя ничего похожего на орудие убийства, он опустился на колени и изучил половик.

— А ведь кровь! — воскликнул он, довольный. — Аркадий Иосифович, каково ваше мнение?

— Три пятна бурого цвета диаметром от 4 до 6 миллиметров — вот мое мнение, — отрезал тот, — а остальное…

— … вскрытие покажет, — как-то нервно хохотнул Максим.

— Так, умник, — резко сказал Северин, — ты останешься здесь, хоть до ночи, обойдешь всех соседей, поспрашиваешь, не видели ли чего в ночь с тридцатого на первое. И среди многоэтажек поспрашивай, особенно в районе автобусной остановки, не видел ли кто-нибудь первого числа шатающегося мужчину высокого роста в грязной одежде с разбитой головой.

— О шатающихся мужчинах в испачканной одежде он вам целый том показаний наберет, — также с каким-то нервным смешком сказал Сечной, — Пасха же была!

«Жаль, что ты не по нашему ведомству, я бы тебя за Можай загнал!» — подумал Северин.

Глава 3

«Маятник Фуко»

Москва, 3 мая 2005 года, 5 часов вечера

Северин посмотрел на часы, потом перевел взгляд на стопку протоколов на столе, удовлетворенно кивнул — все находилось в соответствии, того и другого было если не много, то вполне достаточно для одного рабочего дня. А если учесть ранний выезд, то и более чем достаточно. «Пора и честь знать», — подумал Северин и принялся складывать протоколы в папку. Дошла очередь и до смятого листка, извлеченного им из-под кровати в злополучном доме. Северин уже остыл от потока мистики, обрушившегося на него в первой половине дня, и теперь разглядывал листок достаточно спокойно.

Не то, что днем. Тогда, выехав из поселка, он почувствовал вполне реальное жжение с левой стороны груди, как будто туда налепили перцовый пластырь. Жжение становилось все сильнее, и он, остановившись на обочине, запустил руку под куртку, потом под пиджак, пытаясь найти источник раздражения. И наткнулся на этот листок, лежавший во внутреннем кармане. «Я ведь так толком его и не рассмотрел», — подумал он, вынимая листок. Жжение у груди пропало, сменившись легким покалыванием в пальцах, державших листок. Возможно, это был зуд, потому что уже через пару минут изучения листка у Северина появилось острейшее желание разорвать его в клочья и развеять по дороге. Спас листок от казавшейся неминуемой казни лишь статус улики, возможно, важной. Оставшийся путь до Петровки важная персона проделала, вольготно раскинувшись на заднем сидении.

«С чего это я тогда так взбеленился? — с некоторым удивлением подумал Северин. — У меня на совещаниях не такое еще выходило. Сидишь часами, изображаешь напряженное внимание, а рука что-то чиркает ручкой по листку. Иногда такое вырисует, что в приличном обществе и показать-то неудобно. Помнится, после одного особенного нудного совещания они с сослуживцами обменялись своими „записями“. То-то смеху было!»

Несомненно, что лежавший перед Севериным листок представлял собой образчик именно такого подсознательного, «совещательного» творчества. Две записи повторялись трижды, выписанные разными шрифтами: слова «код воскрешения» и число из девяти цифр — 812199258. Имелась длинная последовательность латинских букв, написанных в ряд: I I D В В I В I I D I I I I D I B I D D B I B.

Было и два рисунка. Первый занимал самый центр листа и представлял собой весьма тщательно выписанное изображение дерева, с корнями, напоминавшими куриные ножки волшебной избушки, с коротким, толстым стволом и мощной кроной с прорисованными ветвями. Дерево почему-то однозначно ассоциировалось с дубом, растущим в чистом поле, поэтому крупные плоды, висевшие на ветках, смотрелись как-то странно и неуместно. Плоды напоминали яблоки. Или шары на новогодней елке. Под рисунком, как табличка в музее, была надпись «Древо Жизни», заключенная в волнистую двойную рамку, что делало ее похожей больше на вывеску ресторана, висящую флажком на узкой улочке.

Впрочем, уликой этот листок делал второй рисунок, поменьше, в левом нижнем углу — весьма профессиональное изображение распятия с обвисшим на кресте телом. Руки распятого могли показаться непропорционально длинными, но Северину после сегодняшнего так уже не казалось. И поникшая на грудь голова в обрамлении длинных волос и бороды еще стояла перед глазами. Как и табличка, прибитая к кресту. Кстати, и ноги были не полусогнуты, а свисали вертикально вниз, вот только веревка была прорисована только одна, у самых щиколоток. Непонятным было разве что изображение двух дисков над распятием, верхний, тщательно заштрихованный, наползал на чистый, почти полностью заслоняя его. Диски были идеально круглыми, как будто обвели монету.

Северин посидел несколько минут, разглядывая листок, потом удовлетворенно хмыкнул, достал видавшую виды записную книжку, обложка которой была скреплена скотчем, нашел нужный номер телефона и, придвинув к себе аппарат, принялся накручивать диск. На пятом гудке трубку подняли.

— Аллё! — раздался жизнерадостный голос.

— Добрый день, Семен Михайлович, это…

— Женечка! — с еще большей радостью.

— Неужели узнали? — Северин послал ответную улыбку, невольно заражаясь веселым настроением собеседника.

— Узнал, конечно узнал! Рад вас слышать, рад, что не забыли старика. Впрочем, нет, что я говорю! Негодую, что забыли! Столько лет не звонили, не навещали. Хотя я понимаю… Теперь-то уж меня никто не навещает. Я ведь теперь один остался, если вы не знаете, скоро уж два года, — голос погрустнел.

— Не знал, сочувствую, — Северину не пришлось изображать сочувствие, оно было искренним, — хорошая женщина была Вера Васильевна.

— Прекрасная! Вас все вспоминала, жалела, что так все нескладно вышло. Ну, это дело прошлое. Заехали бы как-нибудь к старику!

— В любое удобное для вас время! Хоть сейчас.

— Ловлю на слове. Жду с нетерпением.

— Через два часа буду.

Северин подошел к ксероксу, заложил туда исчерканный листок, нажал кнопку. Копия выползла из аппарата, в ее шуршании явственно слышалась радость оттого, что она попадет в руки специалисту. Северин нажал кнопку еще раз. Второй листок выполз с ироничным шепотом: «Это ты себе, что ли? Тебе-то это зачем?»

«Шалите», — усмехнулся Северин и, памятуя утреннее, положил близнецов в портфель. Затем, подумав, добавил к ним найденное утром перо.

Пришлось сделать крюк. Сначала на машине к дому, на Комсомольский проспект, а уж потом на метро на Сокол. Потому что содержимое портфеля пополнилось полулитровой бутылкой «Арарата» — Северин знал пристрастия старика и, полагая, что тому нечасто выпадает такая оказия, хотел его немного побаловать. Ну и себя, конечно, тоже.

С Семеном Михайловичем Биркиным Северин познакомился больше десяти лет назад через свою «бывшую», которая работала у жены Биркина, Веры Васильевны. Незадолго до этого в семье Биркиных произошло ужасное несчастье — в автокатастрофе погибли их единственная дочь с мужем, и они остались одни с внучкой на руках. Северину иногда казалось, что старики привечали их потому, что они чем-то напоминали им погибших детей, если не внешностью, то хотя бы возрастом.

Как бы то ни было, он любил бывать в их доме. Биркин был интереснейшим собеседником и прекрасным рассказчиком, нашедшим в Северине благодарного слушателя. Иногда Биркина заносило, сорок лет службы в Конторе способны наложить отпечаток на самого продвинутого интеллектуала, но ведь и Северин служил неподалеку, так что некоторые высказывания Биркина, возмущавшие «истинных демократов», он спокойно пропускал мимо ушей, а какие-то встречал полнейшим одобрение и сочувствием.

Идиллию крепких мужских отношений нарушили, как водится, женщины. Нет, Вера Васильевна была здесь ни при чем, все «бывшая» — она как раз озаботилась приобретением именно этого статуса. Ей надоело нищенское, по ее определению, существование, одинокие вечера, а иногда и ночи, испорченные выходные. Что еще им там надоедает, попробовал припомнить Северин и махнул рукой — не суть! Половина его коллег через это прошла, другая не строила иллюзий на будущее. Плюс отсутствие детей, не по его, кстати, вине, это все ускорило. Но не облегчило.

«Бывшая» устроила прощальный трехмесячный концерт со всеми атрибутами нецивилизованного развода, с разделом имущества и письмами на работу о глубоко аморальном поведении капитана Северина. Немного смягчило конфликт то, что парткомы дали дуба и что у «бывшей» была своя жилплощадь. Прочее же совместно приобретенное имущество, включая знакомых, было безжалостно разделено. Биркины отошли «бывшей», в конце концов, это она работала с Верой Васильевной. Конечно, Биркины не отказывали Северину от дома, но случайная встреча у них с «бывшей» могла обернуться громким и безобразным скандалом, печальный опыт у Северина имелся. Он перестал бывать у них, о чем искренне сожалел. «Ну и дурак же я был!» — подвел итог своим воспоминаниям Северин, подходя к дому на Ленинградском проспекте.

Биркин встретил его радушно и сразу увлек в кабинет. «А старик выглядит молодцом, совсем не изменился!» — подумал Северин. «И вы, Женечка, совсем не изменились!» — подхватил с улыбкой Биркин. Как всегда после долгой разлуки посыпались вопросы о здоровье, рассказы о том, что происходит на службе «в свете новых веяний», сетования на власть и на положение в стране. Такой разговор, если его вовремя не пресечь, может тянуться бесконечно. Северин вспомнил о деле и уже потянулся к портфелю, но в этом момент хлопнула входная дверь, по коридору прошелестели легкие шаги и на пороге кабинета возникла…

Не стоит удивляться, что второй раз за короткое время повествования Наташа появляется таким образом. Среди множества человеческих типов есть два довольно распространенных.

Первый: всегда здесь. Куда ни придешь, уже сидит, в уголке, на стульчике, тихий, аккуратно одетый и причесанный. Выбегаешь, хватаешь такси, летишь на другой конец города в другую компанию, никак не пересекающуюся с первой, входишь — сидит. И хотя никто никогда не видит их работающими, они часто делают успешную карьеру. Входишь в один прекрасный день в высокий кабинет, смотришь — опять он, сидит, но уже не в уголке, а за столом, под портретом.

Второй: всегда в последнюю минуту. Нет, они не из разряда вечно опаздывающих, совсем наоборот, они никогда не опаздывают, но прибывают в последнюю минуту. Если вы придете на назначенную встречу заранее, они придут точно в срок. Если вы опоздаете, они появятся одновременно с вами. Пустой треп перед совещаниями они пропускают, но когда начальник предлагает занять места, они тут как тут. Или перевернем приведенный выше пример. Вы сидите вместе в компании, вам обоим нужно быть в другом месте, на другом конце городе, вы едите на трамвае, оставшийся путь вы, наслаждая хорошей погодой, проделываете пешком, они же сразу ловят такси, летят, сломя голову, и — входят в квартиру одновременно с вами. Нет, они при этом не берегут время и не делают никаких других дел, спросите их, где они столько времени пропадали, они с некоторым изумлением ответят: ехали. И озабоченно спросят: а что, нужно было раньше приехать? Нет, не нужно! Поэтому правильнее было бы сказать, что они появляются не в последнюю, а в нужную минуту. Впрочем, в жизни им это не очень помогает. Начальство таких не жалует, оно любит, что его ждали. И предоставленные самим себе они не добиваются больших успехов, потому что на самом деле никуда не спешат.

Кому же было нужно, чтобы Наташа появилась именно в эту минуту? Ей и только ей самой. Предшествующий разговор не представлял для нее никакого интереса, но вот Северин протянул руку к портфелю, где лежал некий листочек и…

— Ой, дядя Женя! Здрасте!

Северин не сразу понял, кто перед ним. В памяти оставалась голенастая двенадцатилетняя девчонка, которая немного дичилась его и бросала быстрые взгляды исподлобья. Эта же статная красавица смотрела на него открытым, веселым и даже немного насмешливым взором.

Но не эта легкая насмешка больно ужалила Северина. Он вдруг понял, что его впервые в жизни назвали «дядей». Его называли по имени и имени-отчеству, товарищем майором и гражданином следователем, незнакомые люди попроще кликали его сначала парнем, потом мужиком, в вежливом варианте до последнего времени он неизменно пребывал в статусе «молодого человека», в дружеском — «старика», и вот вдруг — дядя! В безрадостной перспективе маячили «отец» и «дед». И главное, от кого — от красивой молодой девушки! Ты, дядя, вышел в тираж! Ну, погоди!

Если бы Наташа хотела завести Северина, то лучшего способа она бы не нашла. Хотя почему — если бы. Вполне возможно, что и хотела. Мысли молодых девушек трудно понять, они их сами зачастую не понимают.

А тут еще Биркин невольно подлил масла в огонь.

— О, Евгений Николаевич, поздравляю! Наташа «дядями» не разбрасывается, это у нее как знак отличия для самых близких и уважаемых ею людей. Впрочем, я всегда подозревал, что она была влюблена в вас, в те времена, когда вы посещали наш дом.

— Нет, тогда я была влюблена в тренера по теннису, — без тени смущения сказала девушка, — а в Евгения Николаевича я влюбилась позже, когда он, как Онегин или Печорин, не помню, в общем, в этой обычной мерзкой мужской манере вдруг перестал нас посещать, демонстрируя мне холодность и равнодушие.

— Первая любовь не ржавеет! — воскликнул Биркин.

— Вторая, — поправила его Наташа, легкость, с которой она поддерживала разговор, показывала, что сердечная рана за прошедшую неделю полностью затянулась.

— Тем более!

А как первая любовь — она сердце жжет.

А вторая любовь — она к первой льнет, — пропел Биркин и обратился к Северину, — напомните, пожалуйста, Евгений Николаевич, как там дальше у Булата Шалвовича.

— А как третья любовь — ключ дрожит в замке,

Ключ дрожит в замке, чемодан в руке,

— автоматически продолжил Северин.

— Ты это не слушай, тебе еще рано! — сказал Биркин, обращаясь к Наташе. — И вообще, Евгений Николаевич пришел по делу, с портфелем, а у интеллигентного человека в портфеле всегда припасена бутылочка коньячку, не так ли, Евгений Николаевич? Вижу, что угадал, на крайний случай одолжил бы из своих запасов. Так что, Натхен, марш на кухню, руби бутерброды, и лимончик не забудь!

— Бутерброды я сделаю, но почему Натхен? Что за обращение! Не ожидала от тебя, дед, такого филологического ляпа. Грета — Гретхен, Лиза — Лизхен…

— Ната — Натхен, я прав, не спорь! Ты что, хочешь быть Наташхеном?

— Нет, это грубо, а вот Наталихен — звучит очень романтично, возвышенно и благородно.

— Благородно!.. Дорогая моя, Гретхенами и Лизхенами звали прачек и официанток, но никак не высокородных княжон.

Северин с улыбкой смотрел на дурачащихся деда и внучку. «Живут же люди! Нормальная семья!» — подумал он. Семья была, положим, ненормальной, но у Северина и такой не было.

Наташа обернулась со сказочной быстротой, Северин едва успел достать коньяк и листок из портфеля, а она уже была тут как тут.

— Что это у вас такое? — спросила она, вглядываясь в листок. — Ой, как интересно! Это вы из-за этого к деду пришли? Правильно! Только давайте на кухню пойдем, я уж там накрыла, там и посмотрим, и загадку вашу разгадаем, кстати, там и курить можно.

— Я не курю, — с улыбкой сказал Северин.

— Не обольщайтесь, Евгений Николаевич, она не о вас заботится и даже не обо мне, — сказал Биркин, подымаясь, — пойдемте, все равно не отстанет.

Выпили по рюмке. Биркин пососал кружок лимона, вытер пальцы о полотенце, протер на всякий случай стол перед собой и придвинул к себе листок.

— Как я понимаю, найдено на месте преступления, — заметил он, изучая рисунки.

— Убийства! — в возгласе Наташи прозвучали какие-то сладострастные нотки, живо напомнившие Северину давешнюю старушку.

— Непременно убийства, — согласился Биркин, не отрывая взгляда от листка, — мы с Евгением Николаевичем на мелочи не размениваемся. Очень интересно! — сказал он, постучав пальцем по бумаге. — Безумная смесь! Что конкретно вас интересует?

— Все! — ответил Северин и искренне добавил: — Я тут ничего не понимаю!

— Это понятно. С чего начнем?

— Да хоть с этого, по порядку, — сидевший слева от Биркина Северин ткнул пальцем в диски над распятием.

— Правильно угадали, это самое легкое, — удовлетворенно кивнул Биркин, — символизирует солнечное затмение, случившееся в день казни Иисуса Христа.

— Тьма, пришедшая со Средиземного моря, накрыла ненавидимый прокуратором город, — Северин, рассмеявшись, хлопнул себя ладонью по лбу.

— Именно-с! — сказал Биркин. — Только у Булгакова это грозовая туча, а на самом деле имело место быть солнечное затмение, наблюдавшееся, согласно источникам, на территории Ближнего Востока, Западной Европы и нынешней европейской части России. Факт столь же достоверный, как и распятие Христа. Здесь, кстати, однозначно показано именно солнечное затмение. А вот с остальным не так просто, в двух словах не объяснить.

— Точно — музыка высших сфер! — возвестила Наташа.

— Простому следователю не понять? — с улыбкой спросил Северин.

— Простота следователя здесь ни при чем, простой следователь тоже может быть адептом, — пояснила Наташа.

— Извините, кем? — на всякий случай переспросил Северин.

— Посвященным, — охотно перевела Наташа.

— И во что он должен быть посвящен? — включился в игру Северин.

— Он должен быть знатоком in magiam, in necromantiam, in astrologiam, in geomantiam, in pyromantiam, in hydromantiam, in chaomantiam, in medicinam adeptam. Кроме того, знания адепта должны охватывать и другие области, среди них, например, физиогностику, касающуюся оккультной физики, статики, динамики и кинематики, астрологию или эзотерическую биологию и изучение духов природы, герметическую зоологию и биологическую астрологию. Добавьте сюда космогностику, которая изучает астрологию, но в астрономическом, космологическом, физиологическом, онтологическом аспектах, или антропогностику, изучающую гомологическую анатомию, пророческие науки, флюидную физиологию, психургию, социальную астрологию и герметизм истории. Есть еще качественная математика и, как вы сами знаете, арифмология… Но на предварительном этапе познания надо постичь космографию невидимого, магнетизм, изучить ауры, сны, флюиды, психометрию и ясновидение и в целом познать пять сверхнатуральных чувств, не говоря уже о гороскопической астрологии, которая становится карикатурой на познание, если не обращаться с ней осторожно, далее: физиогномика, чтение мыслей, искусство гадания, Таро, сонник, вплоть до таких высших ступеней, как пророчество и экстаз. Потребуется достаточное количество информации об управлении флюидами, алхимии, спагирии, телепагии, экзорцизме, обрядовой и заклинательной магии, основах теургии. Что касается истинного оккультизма, то необходимо освоение начатков первоначальной Каббалы, брахманизма, гимнософии, мемфисской иероглифики…

— Тамплиерской феноменологии, — неожиданно добавил Биркин.

— Без всякого сомнения, — с благодарной улыбкой сказала Наташа, — да, чуть не забыла, до начальных понятий из области некромантии и колдовства небелых рас существуют ономантии, пророческие исступления, произвольное чудотворство, внушение, йога, гипнотизм, сомнамбулизм, алхимия Меркурия… Вронский советовал мистикам не забывать о технике луденских одержимых, о страдающих конвульсиями из Сен-Медара, о мистических напитках, египетском вине, эликсире жизни и aqua tofana. Что касается злого начала, а я понимаю, что для вашего расследования оно представляет самый непосредственный интерес, то необходимо поближе познакомиться с тайнами Вельзевула как с истинным саморазрушением, и Сатаны как свергнутого князя, и еще с тайнами Эвринома, Молоха, инкубов и суккубов. Что касается доброго начала, которое, несомненно, интересует вас в меньшей степени, но тоже является не лишним, то это небесные тайны святых Михаила, Гавриила и Рафаила и добрых демонов. Затем мистерии Изиды, Митры, Морфея, самофракийские и элевзинские мистерии, естественные мистерии мужского начала — фаллоса, Древо Жизни, Ключ к наукам, Бафомет, молот, естественные мистерии женского начала, Церера, Ктеис, Патера, Кибела, Астарта… Уф, все!

— Молодец, ни разу не ошиблась, — похвалил Наташу Биркин, — но впредь будь внимательнее с латынью, у тебя опять прорезался английский акцент, — он повернулся к оторопевшему Северину, — представляете, в современной школе совсем не развивают память. Помните, как мы долбили «чуден Днепр при тихой погоде». А нынешним ничего не дают! Вот я и подсунул Наташе «Маятник Фуко».

— Маятник кого? — с усилием спросил Северин.

— Ты, Наташа, не подумай чего-нибудь такого, — неожиданно обратился Биркин к внучке, — Евгений Николаевич вырос в доброе старое время, когда молодые люди периодически ездили на выходные в Ленинград и даже посещали там Исаакиевский собор с подвешенным к куполу маятником, так что он прекрасно знает, кто такой Фуко, но он, потрясенный твоими способностями и ослепленный твоей красотой, запамятовал, что «Маятник Фуко» это еще и роман Умберто Эко, кусочек из которого ты с некоторой моей помощью и представила.

Дед с внучкой рассмеялись, довольные своим розыгрышем. Северин и не думал обижаться.

— Наташа, в вашем прекрасном монологе, — он чуть было не сказал «показании», — прозвучали интересные слова — Древо жизни.

— А вы, наверно, хороший следователь, — сказал Биркин, враз посерьезнев, — вы ухватили самое на данный момент важное, единственно важное из потока полнейшей белиберды. Д-да, Древо Жизни! При чем, здесь, интересно, Древо Жизни?

— Да объясните хотя бы, что это такое, — взмолился Северин, — рассказывайте, я постараюсь что-нибудь … ухватить.

— Лучше бы спросили о смысле жизни! — рассмеялся Биркин. — Вопрос туманный, но все же проще, я бы вам его вкратце и доходчиво обрисовал за пару вечеров, а Древо!.. Минуточку! — он поднялся и выбежал с кухни.

— Дядя Женя, — торопливо зашептала Наташа, — вы когда деда начнете дальше пытать, постарайтесь, пожалуйста, избежать одного слова, вот тут оно написано, «код», у него от этого слова сердцебиение начинается и словесный понос.

— Учту, — ответил Северин, — но как же его обойти, написано ведь!

— Написано — не сказано! — туманно сказала Наташа.

Вернулся Биркин, неся в руках два толстых тома в одинаковых переплетах болотного цвета.

— Вот, Евгений Николаевич, рекомендую, — сказал он, — Израэль Регардье, «Древо Жизни», не Бог весть что, но для предварительного ознакомления сойдет. Вы как предпочитаете, во французском оригинале или в переводе?

— Дед, не издевайся над гостем! — воскликнула Наташа.

— Для предварительного ознакомления, пожалуй, в переводе, — надув щеки, сказал Северин.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал Биркин, протягивая ему одну из книг, — это мы пока отложим и займемся другим. Что мы имеем? Имеем мы некое словосочетание, которое нам много говорит о личности неизвестного рисовальщика. Говорит оно о том, что никакой это не адепт, а профан, нахватавшийся верхов, причем в самое последнее время. Еще имеем некую последовательность букв.

— Дед, дед! — прервала его Наташа. — Я что-то такое видела! Точно, у Гордона один тип рассказывал о геноме человека, говорил, что вот такая цепочка букв в этой самой, как ее, дезоксирибонуклеиновой кислоте…

— ДНК, — подсказал Биркин.

— Спасибо, дед, никак не могу запомнить, так вот, в этой самой ДНК так записывается вся информация о человеке, ко… — она поперхнулась, впала в транс и начала вещать голосом сивиллы: — Аминокислотная последовательность в ДНК записана с помощью специального кода, состоящего из четырех букв-нуклеотидов. Кодирующим элементом для каждой определенной аминокислоты служит фрагмент из трех нуклеотидов. Соответствие между аминокислотами и кодирующими их тринуклеотидами называют генетическим кодом или кодом жизни, — она вышла из транса и обратилась к деду: — Ты что-нибудь понял? По-моему, похоже.

— Гипотеза отклоняется, — вынес вердикт Биркин, — там ряд должен быть длиннее, раз эдак в миллион, да и буковок должно быть больше, никак не меньше четырех, а здесь всего три — D, B, I. Конечно, и тремя буковками можно обойтись, написав любое послание.

— Это как? — с удивлением спросил Северин.

— Евгений Николаевич, вы слышали о двоичной системе?

— Конечно!

— Понимаете ее?

— А что там понимать?

— Вот, Наташа, наглядный пример: умный человек, понимает, что любое число можно записать, используя всего две цифры, но при этом изумляется, что любое слово можно записать, используя три буквы. Там две вместо десяти, тут три вместо тридцати трех, какая, спрашивается, разница? Нет, товарищ не понимает!

Действительно не понимаете, Женечка? Объясняю. Давайте для простоты сократим наш излишне длинный алфавит до 27 букв. Это просто, объединим е-ё, и-й, ц-ч, ш-щ, ь-ъ, последние, кстати, вообще можно выбросить, они на смысле не сказываются. Разбиваем 27 букв на три блока по девять букв, пусть первый будет D, второй — B, третий — I. Каждый блок разбиваем на триады, первая — D, вторая — B, третья — I. В каждой триаде первая буква будет D, вторая — B, третья — I. Так каждая буква алфавита взаимно однозначно заменяется комбинацией из трех букв, например, буква е русского алфавита, шестая по счету, то есть третья буква второй триады первой девятки, IBD. Немного громоздко, но за секретность надо платить. Некоторые, к примеру, уверены, что Тору нагородили только для того, чтобы скрыть в ней тайное имя Бога. Вот это действительно громоздко!

— Дед! — предостерегающе крикнула Наташа.

— Понял! В общем, здесь, Евгений Николаевич, покумекать надо. Листочек этот, как я догадываюсь, вы мне оставляете. Так, теперь число или еще одна последовательность. Девять цифр, девятка — хорошее число, божественное.

— Дед, может быть, это просто номер телефона? — предположила Наташа.

— Девятизначных номеров не бывает!

— Если с кодом межгорода, то бывает.

— И с этим самым не бывает.

— Если на ноль начинается, то бывает, как в Москве — 095, ноль он и есть ноль, его можно не писать.

— Нет такого номера! — прервал затянувшуюся дискуссию Северин.

— Я же говорил, Наташа, что Евгений Николаевич — хороший следователь, он проверяет даже самые дикие и бессмысленные версии. Нет, тут тоже придется повозиться.

— В том же духе? — спросил Северин.

— И в том, и в другом, — задумчиво протянул Биркин.

— Ой, дядя Женя, с цифрами целая наука связана, нумерология называется! — воскликнула Наташа. — Начало ей положили древнеегипетские жрецы, продолжили независимо друг от друга иудейские раввины и Пифагор, не обошлось, конечно, без мудрецов Индии, Тибета и Китая. Соответственно, существует множество нумерологических школ и методик прогнозов. Одной из основных является древнееврейская каббалистическая традиция, в основе которой лежит интерпретация Священных текстов, условно она подразделяется на толкование «Древа Жизни», — Северин невольно вздрогнул, — и гематрию, она же изопсефический метод, нумерологическую систему, построенную на фонетической основе буквенно-числовых соответствий еврейского и греческого алфавитов.

Упомяну еще эзотерическую нумерологию, которая выявляет скрытый смысл, заключенный в каждом числе, и определяет энергетический потенциал человека в соответствии с влиянием Луны, звезд, солнечной и других звездных систем, африканскую систему гадания, китайскую систему предсказаний по «Книге перемен», «И-чин, И-дзин», тибетскую систему гадания методами колобков и бросания костей на специальную доску с символами.

Но нам все же ближе западная нумерологическая школа, сформировавшаяся на основе идей Пифагора и нашедшая завершение в труде Корнеулиса Агриппы «Оккультная философия», вышедшем в 1533 году. За несколько тысяч лет такая статистика подобралась, что предсказания делаются безошибочно. Все до мелочей расписано, таблиц тьма, — она вскочила с табуретки и сняла с полки, где обычные хозяйки держат поваренные книги, толстый фолиант, весьма потрепанный от частого употребления, — я вам сейчас покажу и докажу! Когда вы родились?

— Пятнадцатого августа 63-го года, — покорно ответил несколько опешивший от такого напора Северин.

Наташа взяла лежавшую на подоконнике шариковую ручку, придвинула к себе заветный листок, перевернула его и вывела 15.08.1963, после чего принялась производить какие-то арифметические расчеты.

— Это вам не какая-то ДНК, которую и выдумали-то только 50 лет назад, тут вам тысячелетняя мудрость, — бормотала она себе под нос, — все в дате рождения заложено, весь жизненный путь, вся внешность от пяток до макушки, весь характер, все-все-все. Недаром раньше эту дату скрывали, вы на старое кладбище сходите, умер такого-то числа, возраст такой-то, а даты рождения ни у кого нет, вот так-то!

— Стоит только выпытать у кого-нибудь дату рождения, и вот он весь перед тобой, как на блюдечке, — она листала фолиант, сверяясь с результатами своих подсчетов, — да, дядя Женя, не ожидала я от вас такого, да вы просто монстр! На поверхности-то все пристойно. По числу имени вы у нас единичка, это хорошо, совпадает с числом года рождения. Так что мы имеем, — она полистала фолиант, нашла нужное место и начала читать: — личность, полную энергии и желания действовать. Единица оказывает большую пользу при действиях в сиюминутной, непосредственной обстановке, в ситуациях внезапных и неожиданных. Кстати, единице категорически противопоказаны рискованные мероприятия и занятия прибыльным бизнесом, лучше всего — исполнять порученные задания. С числом один ассоциируется уверенность в своих силах и возможностях, такие понятия, как смелость и храбрость. Но натура этих людей более подражающая, чем творческая.

— Идем дальше, — продолжила Наташа. — По числу дня рождения вы у нас шестерка, ну-ну, не обижайтесь, тут другая система, другая шкала ценностей. Вы только послушайте, — она перевернула несколько страниц: — Как число дня рождения шестерка остается непревзойденной. Натура честная, откровенная, надежная. Взгляды — прогрессивные, но с желанием создать себе имя, добиться уважения и расположения окружающих, поддерживать среди друзей мир и спокойствие, улучшить их жизненные условия. Они буквально излучают оптимизм и жизнерадостность, оправдывают доверенную им работу или должность, удовлетворяются достигнутым, не стремясь к вершинам карьеры и славы. В этом им препятствуют самодовольство и самоуспокоенность. Ну, это уже не о том. А если все сложить, то выходит: сыщик, следователь на государевой службе, профессионал, средний по званию, возможно, майор. Ведь все точно, так?

— Вот еще, — продолжила она чтение, — шестерка красива своей функциональностью, устойчива, понимает толк в жизни, непробиваема для «высших материй», снисходительна к несовершенствам других, поскольку легко может их исправить, трудолюбива и изобретательна в практически полезных делах. Шестерка в жизни неразрывно и непосредственно связана с пятеркой, решает основную проблему пятерки — незащищенность, создавая возникшей жизни комфортные условия.

— Кстати, я — пятерка, — уточнила Наташа и перевернула несколько страниц назад, — вот: пятерка обаятельна живой непосредственностью, изобретательна, не уважает авторитеты, бестактна, любит свободу и независимость и ухитряется ускользнуть от давления императива самым неожиданным образом; с ней интересно всем, но там, где ей скучно, она не задерживается; при всем том не обладает большой силой и нуждается в поддержке надежного мужчины-Шестерки. А в тонкой карме я еще и ведьма, вступившая в сговор с дьяволом и оправляющаяся по пятницам, точнее, в ночь с четверга на пятницу, на шабаш, где происходят обряды черной магии с заклинаниями, плясками и сексуальными оргиями.

— Но сейчас речь не обо мне, а о вас и ваших оргиях. О, нет, моя девичья стыдливость не позволяет произносить такое вслух! — она в ужасе смотрела на книгу. — Синяя Борода да и только! Неравнодушны к молодым девушкам, ловко заманиваете их в свои сети, а они-то, глупышки, так и летят к вам, как мотыльки на огонь. Но что интересно, все происходит под знаком шестерки. На шестерке вы и успокоитесь. Это на шестой жене? Нет, это возраст. 60, 51 или 42? Получается 42, странно, рановато что-то успокоитесь, большинство в этом возрасте только начинают куролесить. А-а, конечно, от молодой жены с тремя детьми не больно-то побегаешь! — радостно воскликнула она, найдя нужное место.

— С какими еще детьми? — выдавил Северин.

— С мальчиками, с Иваном, Василием и Дмитрием, сейчас уточню последовательность и годы рождения.

— Стоп! — выкрикнул Биркин. — Повтори, что ты сказала! Имена повтори!

— Иван, Василий, Дмитрий, — послушно повторила Наташа.

— Признавайся, выдумала?

— Ну вот, всегда так! — обиженно сказала Наташа. — От тебя, дед, слова доброго не дождешься, чуть что, сразу — выдумала! Ничего я не выдумала, я рассчитала. Другие-то ценят! Так прямо и говорят, ты, Наталья, как будто свечку держала, все тютелька в тютельку сходится.

Но Биркин ее уже не слушал. Отобрав листок, он перевернул его и воззрился на последовательность букв, бормоча под нос: «Очень интересно!» Северин же, немного пообвыкшийся в этой «нормальной» семье и решивший, что стал жертвой очередного розыгрыша, нанес ответный удар.

— Позволительно ли подследственному задать вопрос высокочтимой прорицательнице? — спросил он, состроив серьезную физиономию. — Он навеен вашими словами о старых кладбищах. Как ваша тысячелетняя наука учитывает переход от юлианского календаря к григорианскому? Я-то по темноте привел дату рождения по новому стилю, а ведь надо-то, наверно, по старому, боюсь, не окажется ли блюдечко с трещиной?

— Наташа, Евгений Николаевич зрит в корень, ты с ним поосторожней, — заметил Биркин, не отрывая внимательного взгляда от листка, — эдак он доберется до изобретения арабских цифр и десятичного счисления, а там и до Рождества Христова в свете изысканий древнеегипетских и древнееврейских мудрецов.

— Какие же вы все, мужчины, зануды! — воскликнула Наташа. — Тут так о вас, Евгений Николаевич, и написано, я нарочно не стала зачитывать, чтобы вас не обижать. Вы ведь пятнадцатого родились, а пятнадцать символизирует полное жизненное проявление, включая в себя все стадии, предшествующие шестерке, так как пятнадцать есть сумма всех чисел от единицы до пяти, что может быть проинтерпретировано как оживление материальности гармонизированной поляризации Начала; и эти полнота и гармоничность пятнадцати являются причиной ее крайней, вот-вот, слушайте! — закричала Наташа: — ограниченности с точки зрения следующего, пятого уровня проявления духа. Действительно, пятнадцати очень трудно понять, что есть что-то, выходящее за пределы ее понимания, и тем более представить себе более высокую гармонию, духовность и жизненность, чем свойственны ей самой; с точки зрения развития духа ее косность гораздо выше косности шестерки. Помимо этого, все мужчины, относящиеся к пятнадцати, являются редкими занудами. Не верите, сами посмотрите, — она развернула фолиант к Северину и постучала пальцем в нужном месте.

Северин посмотрел, прочитал, действительно — зануда.

— Что ж, понемножку продвигаемся, — сказал удовлетворенно Биркин, отодвигая от себя листок, — осталось Древо Жизни. Итак…

Профессора, особенно семидесятипятилетние, рассеяны и забывчивы, умудренные следователи снисходительны к невинным человеческим слабостям и привычны к многочисленным повторам, оскорбленные в лучших чувствах девушки глухи, так что ничто не мешало Биркину приступить к короткой лекции.

— Начнем с мифологии. Древо Жизни присутствует в мифологии практически всех народов и актуализирует представления о жизни во всей полноте её смыслов. Наиболее наглядный образ жизни древние люди нашли в растительном мире, точнее, среди деревьев, особенно таких, чей срок жизни значительно превышал сроки человеческой жизни, — дуб, явор, ива, лиственница, кедр, сикомора, баньян, отсюда и пошло древо. Наши далекие предки поклонялись не кумирам и идолам, а именно деревьям, священным деревьям, некоторые из которых дотянули до нашего времени.

— Так было во времена легендарные, языческие и сугубо конкретные. Затем пришла пора культуры, символов и обобщений. Наиболее известный образ Древа Жизни этой поры представлен в книге Бытия. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла, конец цитаты. Изгнав первых людей из рая, Бог лишил их и Древа Жизни. Поэтому, наверно, в других ветхозаветных текстах, за исключением притч Соломона, Древо Жизни не упоминается.

— Через многие века Иоанн Богослов расцветил Древо Жизни новыми красками: двенадцать раз приносящее плоды, дающее на каждый месяц плод свой; и листья дерева — для исцеления народов, конец цитаты. Им же гарантировалось право человека, соблюдающего заповеди, на доступ к Древу Жизни. Весомость гарантии несколько снижалась общей направленностью произведения упомянутого Иоанна, носившего название «Апокалипсис».

— Другие авторы не менее дерзновенно пытались проникнуть в суть Древа Жизни. Например, в шумерской версии сказания о Гильгамеше описано дерево хулуппу, скорее всего, ива, растущее на берегу Евфрата, в его корнях жила змея, в ветвях — птица Анзуд, а в стволе — Лилит. Змея в свое время соблазняла Еву, а Лилит — Адама, обе весьма успешно. Тут же мы наблюдаем обычную путаницу Древа Жизни с Древом Познания. Но Лилит, точнее говоря, женщина, сокрытая внутри Древа Жизни, — очень распространенный мотив. В более широком смысле считается, что в Древе Жизни упрятаны жизнь и ее высшая цель — бессмертие, которое мыслится как особая жизненная сила. В других интерпретациях носителями жизненной субстанции выступают плоды Древа Жизни, чаще всего яблоки — райские яблоки, молодильные яблоки, золотые яблоки Гесперид, яблоки Идунн в «Младшей Эдде», а также находящаяся под Древом живая вода. Все это отдает сказкой, как, впрочем, и положено мифологии.

— Совершенно другим предстает нам Древо Жизни в Каббале, — Биркин воодушевился, судя по всему, предыдущий экскурс в мифологию был ему малоинтересен, — по сути Эц ха-Хайим, так звучит Древо Жизни на древнееврейском, составляет квинтэссенцию Каббалы и считается основой для понимания вселенной и всего в ней сущего, включая Бога и душу человечества. Как заведено у евреев, изображение Древа даже отдаленно не напоминает дерево, а представляет собой десять симметрично расположенных сефир, соединенных двадцатью двумя путями, — Биркин перевернул заветный листок и на оставшемся после Наташиных упражнений месте стал набрасывать некую схему, не прекращая своих объяснений, — сефира — это древнееврейское слово, означающее «цифры», «эманации». Относится к десяти божественным состояниям бого-энергий, изображенным на Древе Жизни.

— Пока не спрашиваю вас, Евгений Николаевич, понятно это или нет, ясно, что непонятно, но я сейчас в двух словах все объясню, — тут Биркин с некоторым удивлением воззрился на том в болотном переплете, лежащий под рукой у Северина, открыл его, уже с явным удивлением прочитал название, но тут же возбудился, — очень кстати эта книжица здесь оказалась! Есть в ней одна весьма показательная цитата, — он полистал книгу, — вот! Человека, проникнувшего в святая святых Каббалы, при виде доктрины столь простой и в то же время такой абсолютной охватывает восхищение. Необходимое единство идей и знаков, посвященное отражению большинства фундаментальных реальностей примитивными знаками, троица слова, букв и чисел; философия простая, как алфавит, полная и бесконечная, словно Логос; теоремы, затмевающие своим блеском и завершенностью пифагоровы; теология, для объяснения которой хватит пальцев на одной руке; бесконечность, легко умещающаяся в пустотах головы ребенка; десять цифр и двадцать две буквы, треугольник, квадрат и круг — все это элементы Каббалы и все это изначальные и первостепенные принципы написанного слова, тень Логоса Произнесенного, создавшего мир! В общем, сами увидите — ничего сложного и сверхзаумного. По рюмочке? — неожиданно предложил Биркин.

Северин только кивнул, а потом механически опрокинул в себя рюмку. Сознание уже почти полностью покинуло его, лишь привычка к многоречивым собраниям удерживала его в вертикальном положении с головой, твердо сидящей на окаменевшей шее, и невидящими глазами, уставленными на докладчика.

Биркин разливался еще около получаса, совершенно забыв о слушателе, но в конце концов и он выдохся, сказал устало:

— В заключение упомяну о последней, так сказать, бытовой интерпретации Древа Жизни как генеалогического древа… — эти слова влетели в одно ухо Северина и незамедлительно покинули его голову через симметрично расположенное отверстие, не оставив по себе никакой памяти.

Через какое-то время до него, как в полусне, донесся тихий диалог.

— Мне кажется, что наш гость поплыл, — произнес немного растерянный мужской голос.

— Ушел в астрал! — поддержал его женский.

— Надо спасать человека! Возвращать на грешную землю! Протяни руку, там в тумбе припасена бутылочка коньяка, этот «Привет от Ноя» как-то незаметно испарился за время разговора. Вольем рюмку — вмиг очухается, средство проверенное.

— Я знаю, что надо делать! Надо телевизор включить, какую-нибудь милицейскую передачу.

— Это ты хорошо придумала, включай! — щелчок, тихий шелест, знакомый голос ведущего, сквозь который прорывался все тот же мужской голос. — Это что, новости?

— Нет, «Чрезвычайное происшествие», новости потом будут.

— Как ты их различаешь?! Раньше о программе «Время» шутили: все время о нем и немного о погоде. А теперь: все время о чрезвычайных происшествиях и немного о нем.

— О ком о нем? — спросил Северин, приходя в себя.

— Сами знаете о ком, — строго ответил Биркин, выплывая из тумана.

— Знаю, — покорно согласился Северин, уставился в экран телевизора и тут же встрепенулся, — о московских происшествиях говорили?

— Нет, пока о Чечне, там опять что-то взорвали, через пять минут в новостях повторят, — ответила Наташа, вполне материализовавшись.

Северина Чечня не интересовала, его интересовало сегодняшнее убийство. Поэтому, услышав следующее сообщение, он успокоился, если начали говорить о старых делах, значит, запас свежих сенсаций на сегодня исчерпан. А ведущий между тем вещал.

— Продолжается поиск преступников, похитивших неделю назад из закрытых фондов Румянцевской, бывшей Ленинской, государственной библиотеки ценнейшие книги, которые, по утверждению источника в Администрации Президента, президент Владимир Путин намеревался передать в дар канцлеру Германии Герхарду Шредеру, прибывающему в нашу страну на празднование 60-летия победы над Германией. Напомним, что преступники в ночь с воскресения 24-го на понедельник 25-го апреля проникли в здание библиотеки через подземные коммуникации, отключили сигнализацию и похитили первое издание книги Якоба Беме «Аврора, или Утренняя заря в восхождении»…

— … или Корень или мать философии, астрологии и теологии, или Описание природы, как все было и как стало в начале: как природа и стихии стали тварными, также об обоих качествах, злом и добром; откуда все имеет свое начало, и как пребывает и действует ныне, и как будет в конце сего времени; также о том, каковы царства Бога и ада и как люди в каждом из них действуют тварно; все на истинном основании и в познании духа, побуждении Божием прилежно изложено Якобом Беме в Герлице, в лето Христово 1612, возраста же его на 37 году, во вторник, в Троицын день, — старательно произнесла полное название книги Наташа.

— … с иллюстрациями Альбрехта Дюрера…

— Что несут, что несут! — вступил с другой стороны возмущенный Биркин. — Дюрер жил лет на сто раньше Беме, какие иллюстрации?!

— … и уникальное семитомное издание комментариев к Талмуду Хасидэ-Ашкеназ… — невозмутимо продолжал ведущий, не обращая внимания ни на подсказку девушки, ни на возмущение деда.

— Хасидэ-Ашкеназ — это не название книги, а название общества, «Благочестивые из Германии»! — не унимался Биркин.

— …написанных предположительно Йегудой Лива бен Бецалелем, — гнул свое ведущий, — и изданных в Праге в 1598 году. Эти книги находились в списке ценностей, перемещенных в СССР из Германии после окончания Второй мировой войны. По заявлению авторитетного сотрудника Министерства внутренних дел Российской федерации…

— Авторитетными бывают только бандиты, сотрудники МВД могут быть высокопоставленными и не очень, компетентными и не очень, заслуживающими доверия и не очень, — вновь прошипел Биркин.

— … следствие рассматривает различные версии, главными из которых являются: организация похищения представителями патриотических сил, таким образом протестующих против реституции культурных ценностей, и целенаправленная акция по заказу некоего западного покупателя. В последнем случае книги, скорее всего, уже вывезены за границу. По оценке экспертов их стоимость на черном рынке может достигать десяти миллионов евро.

По инерции прослушали выпуск новостей. В «стране и мире» все было как обычно, техногенные катастрофы соперничали в разрушительности с буйством стихий, террористы с переменным успехом соревновались в смертоносности с пьяными водителями, выжившие в различных катаклизмах и родственники погибших дружно, но с небольшими национальными различиями, рыдали в камеру. Даже в разделе «о нем» речь шла о том же, глава государства привычно вещал об угрозе терроризма, о необходимости координации усилий в борьбе с терроризмом, о недопустимости двойных стандартов в подходе к проблеме терроризма. И вдруг…

— Удивительное событие случилось в Москве. Второй день в небе над столицей парит орел (последовало изображение темной точки на фоне безрадостного неба). Согласно данным, полученным нашей редакцией, эта птица принадлежит к редкому роду, занесенному в Красную Книгу. Немногие оставшиеся особи этого царского, как его еще называют, орла гнездятся в высокогорных районах Гималаев, и ранее на территории России не наблюдались. Мы обратились за комментариями к ведущему орнитологу Московского зоопарка Ефиму Михайловичу Гимельфарбу (на экране появилась взлохмаченная голова на фоне замкоподобного входа в зоопарк). Яков Михайлович, как вы можете прокомментировать это событие?

— Птица принадлежит к отряду Vultur Caesar, занесенному в Красную Книгу, — немного запинаясь от волнения, сказала голова, — немногие оставшиеся особи этого царского, как его еще называют, орла гнездятся в высокогорных районах Гималаев, — тут ведущий орнитолог прекратил повторять предыдущую партию и сделал новый ход, — к сожалению, Московский зоопарк никогда не располагал и не располагает ни одним экземпляром этого представителя пернатых, поэтому я могу продемонстрировать уважаемым телезрителям только фотографическое изображение.

На экране возникла антрацитово-черная птица с широко расправленными крыльями, длинным крючковатым клювом и хищно расставленными лапами с длинными когтями, птица, которой невольно хотелось пририсовать вторую голову.

— Все бы тебе, дед, телевидение наше ругать! — раздался голос Наташи. — Видишь, какой милый сюжетик, ни политики, ни криминала, птичка летает.

Северин не стал разубеждать девушку, хотя мелькнувшая в голове мысль давала ему для этого все основания. Его почему-то неудержимо потянуло домой, в родную кровать. Он поблагодарил радушных хозяев за приятный и не без пользы проведенный вечер и, прихватив посошок, заковылял к метро.

Глава 4

Дохлый, еще один

Москва, 3 мая 2005 года, 11 часов вечера

— Даже о проклятой птице рассказали, а о Юрии Павловиче опять ничего! — раздраженно подумал мужчина, выключая телевизор.

— Ты бы, Алешенька, лег, на тебе лица нет, — раздался женский голос, — а хочешь, я тебе пирожка принесу с чаем.

— Ничего не хочу! Спасибо, мама. Ты сама отдохни, — на короткой дистанции в несколько слов раздражение переломилось и перешло в почтительную любовь.

Мужчина действительно выглядел неважно. По паспорту Алексею Владимировичу Никонову значилось тридцать четыре, на улице его принимали за мужа собственной матери. Он с детства не блистал ни силой, ни здоровьем, хотя и вымахал за метр восемьдесят. В пацанах он носил презрительное прозвище Прыщ, которое многочисленными свидетельствами пламенело на его лице и шее. Перейдя во взрослый разряд, он удостоился прозвища Дохлый, которое со смирением нес по жизни, представляясь при знакомстве как Лёха Дохлый, под тем же именем он фигурировал в объемистой милицейской объективке.

Неприятности с законом у Лехи начались достаточно поздно, в восемнадцать лет, что давало его матери, Марфе Поликарповне, основание утверждать, что ее сын рос послушным и добрым мальчиком, и лишь потом нехорошие люди сбили его с пути истинного. На рабочих городских окраинах послушные добрые мальчики взрастали только в воображении писателей социалистического реализма, в реальности социализма, равно, впрочем, как и капитализма, в этих местах мужает пополнение всемирной армии преступников, с младых ногтей пребывающее в убеждении в неотвратимости предначертанного пути.

Были немногие, которые вырывались за пределы этого круга обреченных, были и такие, которые страстно стремились в него попасть. К числу последних принадлежал Леха Никонов. Стремление подогревалось упорным нежеланием соседской шпаны принимать его в свои дружные ряды. Среди молодых в чести физическая сила, ловкость, безрассудная смелость, незатейливая веселость. Всем этим Леха был обделен от природы, что в сочетании с не очень, мягко говоря, привлекательной внешностью отвращало от него соседских мальчишек, не говоря уже о девчонках. Исключительно благодаря этому обстоятельству Леха избежал постановки на учет в детской комнате милиции и последующих первых обвинений в хулиганстве и других мелких правонарушениях. Залихватски засунутая в рот папироса «Беломор» не привлекла внимания целевой аудитории, выпитая же в одиночестве бутылка портвейна «Кавказ» отрыгнулась спазмами в желудке и жесточайшей головной болью, в результате до восемнадцати лет Леха не курил и не пил, что укрепило Марфу Поликарповну в высказанном выше мнении.

Но Леха не сдался на милость судьбы, не отдался покорно потоку, несшему его через ПТУ прямо к заветной заводской проходной, которая должна была, по убеждению тех же писателей соцреализма, вывести его в люди. Проявив неожиданное упорство и недюжинную смекалку, он самостоятельно освоил чрезвычайно ценную специальность, став мастером по открыванию разного рода запоров и замков, неподвластных воздействию грубой физической силы. Начал он, как водится, с замка серванта, где мать хранила деньги, тоненькую пачку, полностью иссякавшую ко дню зарплаты. (Нетрудно догадаться, что никаких сбережений, равно как и отца Лехи, в доме не было и в помине.) В защиту мальчика отметим, что он не стал потрошить семейную кассу, разве что совсем чуть-чуть, на мороженое. Все же в чем-то Марфа Поликарповна была права, материнское сердце более верный барометр, чем холодная голова государственных обвинителей.

В конце концов, на подающего надежды молодого специалиста обратили внимание, не местные подросшие громилы, а нехорошие солидные люди. Но Лехе не повезло, и он схлопотал первый срок. Незадачливая судьба и тут сыграла с ним злую шутку, в последующие годы на свободе он находился считанные месяцы, вскоре после очередного освобождения возвращаясь обратно на нары. Отчасти это объяснялось тем, что каждый раз, выходя за ворота лагеря, он попадал в новую, неизвестную ему страну, где все было другим — люди, деньги, улицы, магазины, опять же замки. К тридцати трем годам на его счету была уже четвертая «ходка» и клеймо особо опасного рецидивиста.

Новая жизнь для Лехи началась, когда старая стремительно побежала к финишу. Врачи ошибаются реже судей, к тому же они ошибаются в сторону меньших сроков, а судьи — больших. Приговор врачей был окончательным и обжалованию не подлежал: рак крови, максимум шесть месяцев. Так прояснилась удивлявшая всех особенность Лехиного организма — к нему, Дохлому, не липли обычные лагерные болезни, ни туберкулез, ни триппер, ни язва желудка, даже зубы его пребывали в неизменном дуплисто-кариесном состоянии, как видно, смертоносные бациллы и вирусы не лезли в дом, занятый более сильным хозяином.

Впервые за долгие годы у Лехи появилась возможность, а главное, побуждение, задуматься о смысле жизни. Как многие в похожей ситуации, он обратился к религии в самом что ни есть ортодоксальном варианте, благословленном лагерным начальством. Начальство в свою очередь постаралось избавиться от умирающего заключенного, выхлопотав ему досрочное освобождение за примерное поведение. В этом начальство нисколько не грешило против совести и истины, особо опасный рецидивист Алексей Никонов действительно смиренно нес крест своего наказания.

Так Леха вернулся под сень родного дома к великой радости Марфы Поликарповны. Эту радость не мог притушить даже страшный приговор врачей. «Бог милостив, все образуется!» — повторяла она.

* * *

Марфа Поликарповна, как и большинство людей старшего поколения, крыла новые времена и новую власть последними словами, но тут с немалым изумлением увидела, насколько за последние пятнадцать лет жизнь изменилась в лучшую сторону. Раньше-то ее ненаглядному сыночку была бы положена граница на сотом километре от Москвы, а теперь он открыто, ни от кого не прячась, вернулся домой. И люди стали мягче, никто его прошлым не попрекал, а иные так и жалели. И в храм можно было пойти, не таясь, поставить свечку за чудесное преображение сына и помолиться за его выздоровление. А главное, появились люди, подобные Юрию Павловичу.

Конечно, и раньше они не переводились, несмотря на все старания властей. Марфа Поликарповна знала об этом не понаслышке, в семидесятых заболела ее мать, тот же рак, только груди, и вердикт был тот же, не более полугода, да и то если в больнице, под наблюдением врачей. Тогда-то и отправилась она к черту на кулички, в деревню под Рыбинском, Христом-Богом умолила знахарку дать ей заветное лекарство. И прожила мать еще четыре года, в силе, на ногах, только в последние три месяца слегла. Теперь и ехать никуда не надо, сколько их стало — народных целителей! Конечно, были и шарлатаны, это Марфа Поликарповна понимала, во все времена при всех властях находятся люди, стремящиеся нажиться на чужой беде.

Но Юрий Павлович не такой! Она это сразу почувствовала, при первой встрече с ним, на общем собрании, даже там, с расстояния в тридцать шагов она явственно ощутила исходящую от него божественную силу. А говорил-то как просто, как понятно! Попадались, конечно, слова, Марфе Поликарповне незнакомые, но у других — она ведь и через других прошла! — эти слова были как заклинание, всякие таинственные, непривычно звучавшие имена, а у Юрия Павловича слова были ученые, некоторые из сидевших рядом с ней женщин их разумели и одобрительно кивали головами. Но главное-то, что общий смысл Марфа Поликарповна уловила очень хорошо, и то, что говорил Юрий Павлович, ей на душу легло.

Все у него было светлым: и цель, и путь. И силы, которые призывались в помощь, тоже были светлыми. Он сам был светлым! А после общего собрания одна из его помощниц, добрая, симпатичная женщина, внимательно выслушала ее, вручила ей книгу Юрия Павловича, кассету для магнитофона, сверившись с какой-то своей книгой, написала на бумажке несколько цифр, наказала не потерять и объяснила, как ими пользоваться, потом дала пузырек с капельками и листок с текстом молитвы, которой надо было сопровождать прием капелек. Обошлось это Марфе Поликарповне в пять тысяч рублей, ее трехмесячную пенсию, но не в деньгах дело! Да и сколько она получила взамен, и книгу, и кассету, и пузырек, а как оценить бесценное — утешение и надежду. И что еще понравилось Марфе Поликарповне, так это капельки и молитва. Как это понятно, как привычно, как … по-людски!

Одного она опасалась — того, что Алешенька, вернувшись, всего этого не примет. Она и старалась-то в аккурат к его приезду. Но он принял! С какой-то даже истовой верой! И книгу Юрия Павловича три раза от корки до корки прочитал, каждый раз изумленно качая головой — вот ведь какой умный человек! И кассету слушал, не переставая, даже купил какой-то удивительный маленький магнитофончик, который носил на груди, как ладанку. И цифры вызубрил и делал с ними, что было наказано. И капельки пил, сопровождая их молитвой.

И ведь помогло! Первую неделю по приезду Алешенька почти не вставал с тахты и еду клевал, как воробушек. Потом постепенно воспрял, и аппетит появился, Марфа Поликарповна уж и от плиты не отходила, варила борщ и щи, пекла пампушки да пироги.

По прошествии двух месяцев в голову Марфе Поликарповне пришла счастливая мысль сходить вместе с Алешенькой к Юрию Павловичу, поблагодарить за помощь и рассказать о чудесном исцелении, пусть святой человек вместе с ними порадуется. Как оказалось, такая мысль пришла в голову не только Марфе Поликарповне, в старом особняке на Большой Ордынке толпилось не меньше двух десятков исцеленных, безуспешно пытавшихся прорваться к их спасителю.

Но Господь и тут им помог, вняв их общей с Алешенькой молитве. Что-то там случилось в кабинете Юрия Павловича, вроде как нерасторопная помощница что-то там закрыла и ключ внутри оставила, а Юрию-то Павловичу срочно нужно, суета поднялась, тут-то Алешенька и вызвался помочь, и так все ловко сделал, что Юрий Павлович на него внимание обратил, уделил несколько минут своего драгоценного времени, очень его случаем заинтересовался, расспросил Алешеньку о его житье-бытье, тот рассказал все без утайки, даже и с покаянным самоуничижительным перехлестом, Юрий Павлович выслушал горячую исповедь без всякого отвращения, попросил записать все подробно и на бумаге, и на магнитофон, сказал, что непременно в свою будущую книгу вставит, Алешеньке же дозволил навещать себя иногда.

Вот счастье-то привалило! Алешенька-то уж от того особняка не отходил, все выискивал случай быть чем-нибудь полезным, чем-нибудь помочь. А кто ищет, тот всегда найдет! Его уж не прогоняли, стали давать поручения разные, знали, что исполнит все в точности и в срок, безотказно. Да и как, и в чем можно было отказать Юрию Павловичу?!

* * *

Той просьбе Юрия Павловича Леха даже не успел удивиться, потому что сразу за просьбой последовали обстоятельные объяснения. Он бы, конечно, и без них все исполнил, но так даже лучше вышло — вот как, оказывается, Юрий Павлович ему доверяет, вот как его уважает! С доверием к себе Леха в своей жизни сталкивался, все знали: Дохлый не продаст, могила! Но вот с уважением… Еще более возвышало Леху в собственных глазах сознание того, что намеченное деяние направлено ко благу всех людей. Ведь те книги нужны были Юрию Павловичу не для забавы, с их помощью он намеревался проникнуть в самые тайны бытия, так прямо и сказал, и принести всему человечеству счастье вечной жизни. И где-то в глубине души теплилась надежда, что он, Леха, будет в числе первых избранных.

Дело-то было плевое, тем более что вся подготовительная работа была уже сделана. Он бы и один запросто справился, но Юрий Павлович сказал, что непременно нужен напарник. Леха и не думал возражать учителю, надо значит надо, да и то сказать, книги-то не нашими буквами написаны, а ну как спутает!

Напарник Лехе не понравился. Этот самый Дмитрий Иванович очень много о себе воображал, а на него смотрел как на тлю. А чего задаваться-то? В чем другом он может быть и умный, а в ихнем тонком деле полный неумеха. Фраер — он и есть фраер! Лишь одно примиряло Леху с навязанным ему напарником — уважительное отношение того к Юрию Павловичу. Очень он был увлечен идеями Юрия Павловича и верил в них не менее истово, чем сам Леха. Не только верил, но и понимал, так что даже смел давать учителю разные советы, а тот их весьма внимательно выслушивал. Опять же, во всей этом истории Дмитрий Иванович играл какую-то непонятную Лехе, но несомненно центральную роль.

Книги они взяли легко, тут и рассказывать нечего. Дмитрий Иванович показал себя, в общем-то, молодцом, ни разу не сбился в длинных темных переходах, не вздрагивал при каждом шорохе, найдя книги, не спешил побыстрее убежать, а просмотрел внимательно каждую, обернул в холстину, сложил аккуратно в рюкзак. Да, к книгам он относился много уважительнее, чем к нему.

На следующее дело Леха отправился уже один. Хотя и тут не обошлось без помощи Дмитрия Ивановича. Разведку-то он производил, а потом долго втолковывал Лехе, как зайти, да что взять. Но даже не подумал предложить на шухере постоять. И шут с ним! Делов-то было на пять минут. Зашел через черный ход, открыл стеклянную дверь, потом стеклянную витрину, вторую слева по стене, достал листок, даже проверил, тот ли. Как и упреждал Дмитрий Иванович, это был текст, написанный от руки красивым почерком. Некоторые буквы были Лехе незнакомы, точнее говоря, неизвестны, так-то он их уже видел, в церкви, несмотря на это текст можно было понять, особенно название — Молитва.

Леха бережно спрятал листок в пластиковую папочку, а папочку пристроил в широком кармане, пришитом матерью к внутренней стороне куртки. Потом он неспешно покинул помещение, заперев за собой все замки, на стеклянной витрине, на стеклянной двери, на двери черного хода — знай наших! Сигнализацию он не отключал и приезда милиции нисколько не опасался — пока еще прочухаются! Ладно бы банк, а то музей! Да и музей какой-то невсамделишный, настоящий музей должен быть с колоннами.

Юрий Павлович был его работой доволен, похвалил и премию выдал — пять зеленых бумажек с изображением лысого патлатого старика. Леха поначалу и брать не хотел — не за деньги же работал! Но потом взял и отдал матери, она даже расплакалась — ее пенсия за год.

А дальше все наперекосяк пошло. Собрались они где-то на окраине, возможно даже в Подмосковье, и не на даче, а в самом настоящем деревенском доме. Леха этого так и не понял, его-то раньше на машине привезли, вместе с этой проклятой птицей. Ох и страшна! А сильна-то! Он всю дорогу ее еле удерживал, потому по сторонам и не смотрел.

Кроме Юрия Павловича и Дмитрия Ивановича было еще двое незнакомых, один строил из себя бугра, даже Юрию Павловичу норовил приказывать, от второго за версту несло легавым, хотя он изо всех сил старался выдать себя за приличного человека. Лучше бы они все втроем сделали! У них бы все получилось! А эти одним своим присутствием, наверно, все испортили, у них, должно быть, была черная, как ее, аура, и как это Юрий Павлович не распознал!

Леха помог все подготовить и — началось! Но как-то не так, как ожидалось. Дмитрию Ивановичу очень быстро стало худо, он стал жаловаться на удушье, бугор заволновался, стал требовать остановить, как его, эксперимент, легавый посматривал косо, но помалкивал, Юрий Павлович горячился, говорил, что все идет, как надо, разве что приказал Лехе открыть окно. Вдруг Дмитрий Иванович захрипел, дернулся и затих.

Тут бугор стал на Юрия Павловича кричать, обвиняя его в чем-то, Юрий Павлович в долгу не остался, птица вдруг начала крыльями бить, так что перья во все стороны полетели, только легавый помалкивал. Леха опасался, что дело до драки дойдет, и даже прихватил на кухне нож, чтобы защитить, если что, Юрия Павловича. Но они как-то неожиданно быстро успокоились и стали вполне мирно обсуждать, что дальше делать. Тут больше легавый говорил, а Юрий Павлович с бугром помалкивали. Потом прибираться начали. Легавый, даром что чистоплюем выглядел, сам все протер, доверив Лехе только пол. Что было потом, Леха не помнил.

Очнулся он в могиле. Возможно, если бы у него не раскалывалась от боли голова, он бы сразу сообразил, что он не умер и не похоронен, как все люди, в гробу. С другой стороны, очнись он гробу, как бы он догадался, что он похоронен, а не проснулся ночью на третьей полке «столыпина». Земля не очень ощутимо, но все же давила на спину, кончик носа упирался в песок, как есть могила!

Голова его плохо соображала, поэтому первая мысль была самой естественной: он умер, его похоронили, он воскрес. Он нисколько не удивился, Юрий Павлович рассказывал о нескольких случаях, да и последним вечером — когда же это было?! — только об этом и говорили. Леха произнес заветное число, которое ему еще раньше открыл Юрий Павлович, в руках и ногах закололи иголочки. «Вот, значит, как оно происходит!» — подумал он тогда. Леха попробовал приподняться, укрывавшая его земля подалась с неожиданной легкостью, он сделал еще одно усилие и вырвался по пояс на свежий воздух.

«Ах, какой сладкий!» — было первое ощущение. От воздуха, а возможно и от усилия голова пошла кругом. Он с облегчением нащупал на груди плейер, нажал кнопку, но не услышал привычных слов, на протяжении четырех месяцев вливавших в него силы. «Наверно, отсырел или земля попала», — подумал он тогда, вынул кассету и принялся трясти плейер. В этом момент до его сознания, наконец, дошла окружающая картина. Это было не кладбище! Любой другой от такого открытия вздохнул бы с облегчением, Леха же ужаснулся.

Слева от него темной грядой невысоких холмиков располагалась деревня, справа высились белые дома, на ярко освещенных улицах виднелись ранние прохожие. Он пополз к домам, но уже через пару метров нашел в себе силы подняться и побежал вперед, увязая в мягком песке. Ступив на жесткую землю, он ощупал голову, сорвал какую-то тряпку, нашел крупную шишку на затылке, у самой шеи, шишка была горячей и влажной на ощупь. Кровь, догадался он, откуда свежая кровь у мертвеца?

Что было потом, Леха помнил смутно. По-настоящему он очнулся только вечером, дома, на своей тахте. И там под тихий плач и причитания матери он понял все! Это легавый отоварил его по голове, кто же еще! Пусть Леха не совсем понимал, что происходило в тот вечер, но труп есть труп, за него менты по головке не погладят, бугор с легавым это сразу смекнули и поспешили избавиться от свидетелей.

«Они ведь не только от меня избавились, они и Юрия Павловича убили!» — эта мысль болью пронзила сердце. Тут он сразу вспомнил, что его так насторожило в тот вечер. Юрий Павлович всегда ездил на своей большой машине с водителем, который опекал его как дядька, а тут вдруг приехал на машине этого легавого, для сохранности тайны, как он сам сказал. Ох, обвели Юрия Павловича вокруг пальца, он хоть и видит всех людей насквозь, а в душе-то человек доверчивый! А эти, ушлые, заранее просчитали, что дело может окончиться плохо, вот и подстраховались, лишили Юрия Павловича самой надежной защиты, а себя избавили от забот о лишней машине.

С этого момента Леха почти безотлучно находился у телевизора, переключая его с канала на канал, с одного выпуска новостей на другой. Ведь о гибели такого человека, как Юрий Павлович, должны трубить везде. Пусть Юрий Павлович не раз говорил, что у него есть завистники и враги, которые не дают ему развернуться, замалчивают его достижения и открытия, даже гнусно оговаривают его в газетах и на телевидении, это все не имеет значения! Любят покойников на Руси! Да и чего их не любить, они же не страшные, они уже никому не страшны.

Так что задержку с сообщением о злодейском убийстве Юрия Павловича Леха связывал только с тем, что пока не нашли тело. Но с ментов чего еще ожидать, они только честных людей здоровы хватать. Вот только почему в особняке на Ордынке не бьют тревогу? Эти телевизионщики новость о пропаже великого целителя сразу бы подхватили и разнесли, а там бы тысячи людей вышли на улицы, прочесали бы всю Москву, пусть мертвого, но нашли бы Юрия Павловича!

Так думал Леха Дохлый, стоя у окна своей квартиры на четвертом этаже старой пятиэтажки в Бирюлево. Тут он вдруг увидел, как к углу дома подползла темная округлая машина — о, эту машину он ни с какой другой не спутает, хоть и видел ее всего один раз! Из машины вылез человек, его он тоже узнал. Спроси кто у Лехи, как он точно определил в том пятом человеке в избе легавого, Леха бы после долгого раздумья ответил, что по взгляду, открыто изучающему и в то же время преисполненному сознанием своей силы, точнее говоря, стоящей за ним силы, силы закона и государства.

Но сейчас этот человек окинул все вокруг совсем другим взглядом, каким-то вороватым. И тут Леха ясно понял, зачем этот человек приехал сюда — он приехал по его душу! Каким-то образом они узнали, что ему удалось выбраться из могилы, и теперь этот приехал довершить дело. Леха побежал на кухню.

— Мама, сейчас придет человек, спросит меня. Скажи, что ты не видела меня с субботы. Захочет войти, пусти. Захочет комнаты осмотреть, не прекословь. Ты все поняла, мама?!

— Поняла, Алешенька, поняла, все сделаю, как ты сказал. Но ты-то куда?

— Я побегу Юрия Павловича спасать!

Он не мог найти более правильных слов. Для спасения Учителя Марфа Поликарповна была готова на все, даже на то, чтобы не причитать и не задавать лишних вопросов. Леха, оберегая мать, не сказал ей о своих подозрениях, но она и сама поняла, что стряслась какая-то большая беда, и вот оно — подтверждение!

Не теряя времени, Леха тихо открыл входную дверь и вышел на лестничную площадку. Снизу послышались осторожные шаги, этот путь был отрезан. Он поднялся на следующий, последний этаж, в раздумье посмотрел на ржавый амбарный замок, замыкавший люк на тесный чердак, потом весьма кстати вспомнил, что соседи сверху, презрев новую раскладку праздников, уехали на десять дней на дачу, сажать картошку. Будь у него ключи, он бы, наверно, больше провозился, все не мог бы от волнения попасть ключом в скважину. А тут руки сами сделали привычную работу, раз — и готово! Леха зашел в чужую квартиру, бесшумно закрыл дверь, включил в прихожей свет. Вдруг у него закружилась голова, его повело в сторону, да так, что он был вынужден опуститься на галошницу, так мать называла низенькую тумбочку для обуви.

«Ох, худо! — подумал Леха. — Убили Юрия Павловича, нет сомнений!» В этом выводе не было ничего удивительного, Леха искренне верил не только в то, что Учитель спас его от неминуемой смерти, но еще и питает его своей энергией, и опосредованно, через голос на магнитофонной ленте, и напрямую, через свое необъятное биополе, охватывающее всю Землю и прилежащие миры. Сейчас же Леха разом лишился всего, и Учителя, и его голоса на невесть где потерянной кассете, даже капельки и те подошли к концу.

Головокружение перешло в панику. Как будто кто-то нашептывал на ухо Лехе, что ему надо немедленно бежать из этого дома как можно дальше. Он порылся в шкафах, подобрал себе кое-какую одежонку, в стенке в гостиной нашел шкатулку, в ней несколько колечек и две тысячи рублей, открыл еще несколько шкафов, увидел стопку постельного белья, запустил в нее руку, так и есть — женская заначка, четыре сотни зеленых, на первое время хватит. Он вышел на лестничную площадку, крадучись спустился к своей квартире, прислушался, из-за двери доносились спокойные голоса, возможно, мать говорила чуть громче, чем обычно, но это она для него, подумал Леха, спасибо, мама, и прости. Он бесшумно пошел вниз, пытаясь глубокими вздохами унять не на шутку разошедшееся сердце.

Глава 5

«Таинственное убийство князя Ш.»

Москва, 3 мая 2005 года, полночь

Северин не любил детективы. Старые, особенно Конана Дойла, за то, что они толкнули его на нынешнюю стезю (если бы во время его отрочества в стране издавали Гарднера, он бы наверняка стал адвокатом, как Перри Мейсон). Новые — потому что в них убийства раскрывали все, старушки «божьи одуванчики», мающиеся от безделья домохозяйки, прикованные к креслу инвалиды, даже, прости Господи, следователи генеральной прокуратуры, только они, профессиональные сыскари, ухитрялись не замечать явных улик. А то и просто скрывали улики, помогая преступникам уйти от ответственности. Право, обидно!

Одним из немногих исключений были произведения о легендарном русском сыщике Иване Дмитриевиче Путилине. Их подборка занимала у Северина целую полку, тут были и современные романы, и воспоминания разных людей, так или иначе связанных с Путилиным, и дореволюционные апокрифы, и разные издания собственно «Записок» Путилина или того, что за них выдавалось.

Эти «Записки» и были любимым чтением Северина, естественно, среди детективов. В них привлекало отсутствие красот и строгое следование фактам, умиляло то, что преступников было куда как мало и все преступления раскрывались, приказы отдавались в письменном виде, честному слову верили, начальство, конечно, вмешивалось иногда в процесс, но делало это, глядя в глаза, так как ненавистного телефона еще не изобрели.

При всем том то время, время правления Александра II, удивительно напоминало наше, и в принципиальных жизненных коллизиях, и в мелочах, даже в словах. Это утешало и подавало надежду на будущее. Это только недалеким людям кажется, что после Александра II была сплошная черная полоса, реакция, революции буржуазные и социалистические, войны мировые и гражданские, невеселое, одним словом, будущее, но оно было. Что само по себе уже хорошо. Авось, и мы выберемся.

Месяца за два до описываемых событий Северин, проходя мимо книжного развала у метро «Фрунзенская» с призывной желто-красной рекламой «Распродажа, любая книга по 40», как-то сразу выхватил глазами неказистую книжонку с названием «Записки первого начальника Санкт-Петербургской сыскной полиции И.Д. Путилина. Неизвестные страницы», с подзаголовком на титульном листе — «Репринтное воспроизведение издания 1906 года». Страницы оказались действительно неизвестными, и Северин не пожалел за них двух бутылок пива в денежном эквиваленте. Но и читать сразу не стал, рассказы Путилина были для него драгоценным эликсиром, который надлежало принимать по ложке перед сном в исключительных случаях. Сегодняшний случай был, по мнению Северина, именно таким. Он лег в кровать, включил лампу и открыл книгу, которая начиналась рассказом «Таинственное убийство князя Ш.».

* * *

Санкт-Петербург, 20 февраля 1879 года, 9 часов утра

Три с половиной года, прошедшие с моей отставки, были, наверно, самыми длинными в моей жизни. В столице я решительно не находил себе никакого занятия и, право, продал бы городскую квартиру и перебрался бы в провинцию, в какое-нибудь маленькое имение, где рыбалка, прогулки по лесу, занятия в саду и другие хозяйственные работы заполнили бы мой досуг, если бы не необходимость дать сыновьям, Константину и Ивану, подобающее образование. Оставить же их без отцовского пригляда я не мог по причине непрекращающихся контр со стороны моей бывшей супруги Татьяны Константиновны.

Прошло уже восемь лет с тех пор, как она добилась расторжения нашего брака, обвинив меня в нарушении супружеской верности, но ее гнев, праведный по сути, но неправедный по форме, не смогло смирить даже определение Санкт-Петербургской Духовной Консистории, утвержденное Святейшим Правительствующим Синодом, воспрещавшее мне навсегда вступать в новое супружество. Так что помимо всего прочего я был лишен семейного досуга, супружеских утех и прочих прелестей семейной жизни.

Назначенный мне при выходе в отставку и казавшийся поначалу значительным пенсион в 1800 рублей в год стремительно таял под натиском растущей дороговизны столичной жизни, особенно же угнетало отсутствие ставших уже привычными мелочей — служебной коляски с рысаками, постоянно находившегося при доме вестового и незамысловатого, но хлебосольного уважения всех столичных трактирщиков.

Что же до расстроенного здоровья, послужившего причиной моей ранней отставки, то только в эти годы я понял, что есть здоровье и его расстройство. Ничто так не расстраивает здоровья человека деятельного, как праздность. Мне казалось, что за эти три с половиной года я постарел на все десять лет, превратившись в развалину, а ведь мне не было еще и пятидесяти лет!

Немало удручал меня и невиданный рост числа убийств, грабежей и воровства в столице. Большая война, протекающая пусть и за пределами державы, всегда приводит к росту преступности, особенно в столице. У меня было достаточно времени, чтобы обдумать причины этого прискорбного явления. Но все глубокомысленные соображения разом вылетели у меня из головы, когда ранним утром 20 февраля 1879 года, на второй неделе великого поста у нашего дома остановились несколько казенных карет. Я как-то сразу догадался, что это ко мне и что сей неожиданный визит сулит решительные перемены в моей судьбе. Я не ошибся.

Горничная Глафира дрожащим голосом (она поступила ко мне после моей отставки и с непривычки трепетала громких имен) доложила о прибывших.

— Проси, — коротко приказал я.

Собрание было высоким: министр двора граф Александр Владимирович Адлерберг, столичный градоначальник и обер-полицмейстер генерал от кавалерии Александр Елпидифорович Зуров, главный начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии и шеф корпуса жандармов Александр Романович Дрентельн, министр внутренних дел Лев Саввич Маков и министр юстиции Дмитрий Николаевич Набоков.

— Рады найти вас, любезнейший Иван Дмитриевич, в добром здравии, — учтиво начал граф Адлерберг, сразу чувствуется министр двора, блюститель этикета.

— Имеем до вас дело чрезвычайной важности, — бухнул с порога Зуров, истинный бурбон.

— Весь в вашем распоряжении! Всем, чем смогу! — коротко ответил я, жестом приглашая прибывших сесть.

Глядя на их встревоженные лица, я ожидал услышать, самое меньшее, о готовящейся в ближайшие дни революции. К моему удивлению речь пошла об убийстве князя Ш., человека, мне совершенно не известного.

— Его Императорское Величество опечален, — сказал граф Адлерберг.

— Государь император обеспокоен, — добавил Дрентельн.

— Государь в ярости! — рявкнул генерал Зуров.

Их лица абсолютно точно передавали чувства, владевшие его императорским величеством.

— Его Императорское Величество потребовал, чтобы на расследование были брошены все силы, — сказал граф Адлерберг.

— Все лучшие силы, — добавил Дрентельн.

— Государь сам соизволил указать эти лучшие силы! — это, понятно по тону, генерал Зуров.

Я невольно приосанился от гордости — оказывается, его императорское величество не только знал обо мне, но и вспомнил в тяжелую для него минуту.

— Какие полномочия я буду иметь в этом деле? — коротко спросил я, опуская как изъявления преданности, так и слова формального согласия, которых никто и не ждал.

— Именным указом Его Императорского Величества вы отзываетесь из отставки и назначаетесь на прежний пост главы сыскной полиции Санкт-Петербурга, — вступил в дело министр внутренних дел Маков.

— Указ вступит в законную силу после прохождения всех инстанций, — проворчал министр юстиции Набоков — ох уж эти мне законники, чернильные души! Еще более меня насторожили его следующие слова: — Скорее всего, уже после завершения расследования по данному делу.

Вероятно, мои чувства отразились на моем лице, потому что граф Адлерберг с приличествующей министру двора поспешностью встал и подошел ко мне.

— Для ведения настоящего дела вы получаете чистый лист, в котором всем подданным империи, независимо от чина и звания, предписывается оказывать вам всяческое содействие.

С этими словами он протянул мне лист бумаги с собственноручной подписью, при взгляде на которую я невольно вытянулся во фрунт.

Сборы не заняли много времени, мундир мой, как бы отказываясь верить своей окончательной и бесповоротной отставке, постоянно поддерживал себя в чистоте и порядке и разве что немного усох от ожидания и теперь, кряхтя и поскрипывая, пытался с прежней ладностью облечь мою фигуру. Не прошло и четверти часа, как кавалькада карет в прежнем порядке тронулась от подъезда нашего дома.

Я по должности находился в карете градоначальника, который с готовностью и присущей кавалеристам прямотой ответил на интересующие меня вопросы. Известно ему было немного. Убийство произошло, по всей видимости, ночью. В четыре часа утра о предполагаемом еще преступлении верноподданнически донесли редакторы двух ежедневных газетенок, которые явились на дом к градоначальнику и своими мольбами и криками вынудили прислугу разбудить хозяина. Перебивая друг друга, они рассказали, что в типографии, где печатались их листки, с небольшим интервалом времени явился некий господин приличной наружности, который передал заметку о состоявшемся несколько часов назад убийстве князя Ш. с невероятными подробностями и за подписью «Очевидец». Но более всего удивила редакторов приложенная к заметке радужная бумажка[1] и записка, содержавшая просьбу опубликовать заметку в утреннем номере, сопровождавшуюся смертельной угрозой в противном случае передать все дальнейшие детали в конкурирующие издания.

Мне так и не удалось добиться от градоначальника внятного ответа на вопрос, почему он так озаботился этим сообщением. Возможно, это объяснялось тем, что пребывал он в этой высокой должности менее года и еще не успел освоиться в столичной беспрерывной круговерти после провинциальной тишины и размеренности. Как бы то ни было, несмотря на ранний час, он лично поспешил на дом к главному начальнику Третьего отделения и в свою очередь прервал его праведный сон. Дрентельн, хоть и имел еще меньший опыт пребывания в столь высокой должности, если не ошибаюсь, месяцев пять, головы не потерял и немедленно послал к дому князя Ш. чиновника особых поручений, некоего Озерова, который проник внутрь через оказавшуюся незапертой входную дверь. По возвращении Озеров смог только сообщить, что совершено невиданное злодеяние, после чего его мысли и слова спутались, и он впал в подобие бреда. За утренним чаем о преступлении было доложено Его Императорскому Величеству, после чего последовали уже известные реакции и действия.

Я вновь приступил к генералу Зурову с расспросами, кто такой князь Ш. и почему вокруг его персоны, пусть и убитой, закрутилась такая катавасия, но генерал не смог удовлетворить мое естественное любопытство. Лишь добавил напоследок:

— Есть определенные силы, которые хотели бы придать убийству князя политическую окраску, — тут он кстати вспомнил уже описанное мною дело об убийстве князя Людвига фон Аренсберга, военного австрийского агента, — это было самое блестящее расследование в новейшей истории России, — попытался польстить мне градоначальник, — то, что вам удалось доказать, что это было заурядное убийство с целью ограбления, предотвратило большие международные осложнения. Граф Адлерберг уведомил меня, что последствия убийства князя Ш. могут иметь гораздо более серьезные последствия для спокойствия державы, поэтому надо соблюдать большую осторожность, в выводах. Мы все очень надеемся, что вам и здесь удастся… — тут он немного помолчал, — выпятить уголовный элемент.

«Интересно, что может быть серьезнее военного конфликта с Австро-Венгрией, о котором заговорили сразу после убийства князя Аренсберга?» — подумал я.

Дело, еще в сущности не начавшееся, приобретало все более таинственный и даже зловещий характер. Но я еще не был на месте преступления!

* * *

Дом, где было совершено преступление, я хорошо знал, вернее, не раз обращал на него свое внимание. В ряду расположенных на Большой Конюшенной улице домов он единственный был задвинут внутрь от мостовой, не соприкасался с соседями и был окружен как бы небольшим парком, обнесенным узорчатой кованой оградой. Еще этот дом удивлял меня тем, что почти во все время года стоял нежилым с закрытыми плотными ставнями окнами на всех трех этажах.

Сейчас же все ставни были откинуты, более того, на высоком первом этаже одно из окон, второе от угла, было распахнуто настежь, невзирая на морозную погоду. У ворот, сдерживаемая двумя городовыми, стояла толпа зевак, среди которых я отметил трех субъектов гнуснейшего вида. Я показал на них глазами генералу Зурову, спрашивая, не его ли люди. Он отрицательно покачал головой. «Значит, газетчики, — решил я, — как видно, неизвестный Очевидец не поленился обойти еще несколько газет, редакторы которых поспешили воспользоваться правом первой ночи, пренебрегая долгом».

Мы немедленно прошли в дом, в прихожей которого нас уже дожидались товарищ прокурора, два следователя, врач, еще несколько неизвестных мне лиц чиновного вида, а также четверо понятых, безуспешно пытавшихся скрыть унтер-офицерскую выправку под одеяниями швейцаров и дворников. Завидев генеральские мундиры, они встали по стойке смирно, выкатив от усердия глаза, и так, по-моему, и простояли все время, не проявляя излишнего любопытства к следствию. Все же остальные пребывали в возбуждении, но никто не смел переступить порог кабинета князя, где, по словам чиновника Озерова, и произошло убийство.

Я решительно потянул на себя двустворчатую дверь кабинета, сделал по инерции несколько быстрых шагов вперед и … остановился, потрясенный увиденным. Полностью обнаженное тело несчастного князя было распято на дальней стене кабинета, распято буквально, в полумраке кабинета явственно виднелись изогнутые головки металлических костылей, пронзивших кисти и ступни убитого. Над его головой, почти под самыми хорами, были намалеваны черной краской шестиконечная звезда и надпись IХЦВР.

(Северина буквально подбросило на кровати. Первой его мыслью было, что он заснул за чтением, и все это ему привиделось в кошмарном, иначе не назовешь, сне. Он на всякий случай ущипнул себя за руку, раскрыл свалившуюся на пол книжку и принялся читать дальше.)

Мне не пришлось дважды просить высоких особ покинуть помещение. За ними поспешили ретироваться и большинство из неизвестных мне лиц. Я приказал зажечь все лампы в этой части кабинета и приступил к осмотру.

Сначала несколько слов о кабинете князя, ибо и он был необычен, как и все в этом деле. Вероятно, раньше это была зала для больших приемов, она занимала всю правую половину первого этажа. Потолки было чрезвычайно высоки, около трех саженей, поверху, вдоль дальней и глухой левой стороны тянулись хоры, на которых представлялись музыканты со скрипками и трубами в руках. Так, наверно, и было во времена оно — дом был явно построен еще в прошлом веке, теперь же и хоры и почти вся левая стена были заняты полками с книгами. Такого количества книг я никогда в жизни не видел, наверно, здесь было собрано все, изданное в нашей державе от сотворения книгопечатанья, а оставшееся место занимали книги иностранные, которых тоже было преизрядно. Картин и портретов к моему большому удивлению не было вовсе, их заменял небольшой киот в переднем углу с иконами старого письма. Перед иконами теплились лампадки.

Посередине кабинета ближе в левой стене стоял письменный стол, рядом с ним открытое бюро с множеством ящичков, некоторые из которых были выдвинуты. Стол и бюро были под стать комнате, огромных размеров и старинной работы.

На правой стене было шесть окон, в сажень высоты и около двух аршин ширины, все они, за исключением одного, были скрыты плотными бархатными шторами. В это единственное окно, то самое распахнутое, которое я заметил еще с улицы, врывались потоки холодного воздуха, несмотря на это, в кабинете было не холодно. Тепло шло от стен, обтянутых дорогими шелковыми обоями.

Вдоль окон располагались четыре «укромных уголка», козетки и удобные кресла, стоявшие вокруг невысоких столиков, так и манили … нет, не к приятной беседе, а к пристальному изучению, потому что все они носили следы состоявшихся намедни бесед. В простенках между окон стояли горки, взломанные и частично опустошенные.

Я отложил их осмотр на потом, продолжая медленно продвигаться вперед по кабинету и зажигая все новые лампы, попадавшиеся по пути. Моя предосторожность была вознаграждена. Я обратил внимание, что на прекрасном, недавно натертом паркете, устилавшем пол, имеется изрядное, в сажень, пятно, которое блестит не так, как остальной пол. Пятно пересекали цепочки неясных следов, обрывавшихся на краях. Было очевидно, что преступники что-то затерли, а потом в спешке прошлись по еще влажному полу.

В двух шагах от пятна высилась гора из книг, около двух аршин высотой. Книги были выброшены из ближайших к столу полок. Многие были раскрыты, я нарочно наклонился посмотреть — сплошь что-то священное, жития святых, всякие «Толкования» и «Рассуждения», история и та священная или наша, столь же древняя.

— Рука сама тянется к спичкам, — усмехнулся один из следователей, молодой еще человек.

Я строго посмотрел на него, но внутренне согласился с замечанием. Вполне возможно, что преступники, желая скрыть следы, намеревались устроить пожар, но что-то им помешало. Впрочем, не менее вероятно было и то, что они что-то искали среди книг, перелистывая их и отбрасывая в сторону, и судя по тому, что разорены были лишь несколько полок, их поиски увенчались успехом.

Еще несколько шагов вперед. Вот и распахнутое окно. Я удовлетворенно кивнул — с краю на подоконнике, один возле другого, виднелись два отпечатка грязных сапог. Я как будто въяве увидел картину: первый преступник, воровато оглядываясь, цепляется за раму, подтягивается на руках, закидывает правую ногу на подоконник и бесшумно спрыгивает на пол, за ним тем же путем следует его сообщник.

Так мы дошли до дальней стены кабинета, и я смог ближе рассмотреть несчастного князя Ш. Это был сравнительно молодой, лет тридцати пяти, мужчина могучего телосложения. Бритая голова и длинная курчавая борода придавали ему вид кавказского абрека, эдакого Шамиля, но черты лица были тонки и благородны, особенно нос, с заметной горбинкой. На левой стороне груди имелась колотая рана, нанесенная, судя по всему, ножом, но крови было совсем немного, как и на руках и ступнях, пробитых металлическими костылями.

Кровь оказалась совсем в другом месте. На полу, почти у самых ног распятого, стоял старинный серебряный потир, в котором было где-то полкружки еще не свернувшейся крови. Оставалось только сетовать на несовершенство современной науки, которая не может надежно определить, принадлежит ли эта кровь убитому человеку, и вообще человечья ли она.

Еще меня поразил какой-то хорошо знакомый, но неуместный здесь запах, явственный, несмотря на распахнутое окно. Наконец, я сообразил, что это деготь, нашел и его источник — надпись над головой князя. Это могло иметь какой-то потаенный смысл, но могло и просто свидетельствовать о том, что у убийц не оказалось черной краски под рукой, это в свою очередь указывало на то, что они действовали в спешке и, возможно, без заранее намеченного плана. Эти мысли могли далеко увести меня, и я поспешил их отставить, конечно, на время.

Я послал одного из следователей за клещами. Когда он вернулся, мы с большим трудом выдернули костыли из стены и опустили тело на пол.

— Он ваш, — коротко сказал я врачу.

После проведенной операции я препроводил товарища прокурора к дверям и усадил на стул, чтобы ему было удобно заниматься привычным делом — надзирать. Следователям я поручил левую половину кабинета, призвав их обратить особое внимание на содержимое ящиков бюро и письменного стола, сам же направился к «укромным уголкам».

На столике первого стояла тарелочка с пресными хлебцами, тонкими как просвирки, и два стакана зеленого венецианского стекла, наполовину наполненные бесцветной жидкостью. Понюхал — вода водой!

На столике второго стоял точно такой же стакан, так же наполовину опорожненный, напротив, на блюдце — красивая чашка тонкого кузнецовского фарфора с остатками кофе, посередине — тарелочка с бисквитами с двумя пустыми местами со стороны чашки, рядом с блюдцем лежали несколько бисквитных крошек.

На третьем: привычный уже стакан, напротив — стакан в тяжелом серебряном подстаканнике с остатками черного чая, рядом со стаканом — хрустальная пепельница, на которой рядком лежали четыре искуренные папиросы с необычайно длинными мундштуками.

Лишь четвертый стол нарушал единообразие — две опорожненные бутылки дорогого французского коньяку и три хрустальных фужера. Пили, по-видимому, в спешке, проливая драгоценную влагу, потому что на столе остались кружки от ножек бокалов. Вот только кружки были двух разных размеров. Я отметил этот странный факт.

Горки носили следы умелого взлома и бестолкового грабежа. Коллекция древних монет и медалей, представляющая, несомненно, огромную ценность, осталась нетронутой. То же относится и к коллекции небольших статуэток из нефрита, мне как-то довелось вернуть похожие, но поменее числом и размером, графу Строганову, сумма оценки была впечатляющей.

В заключение я обследовал окна и все пространство за шторами. Окна были добросовестно проконопачены и давно не открывались. Подоконники и пол под ними были тщательно протерты, чувствовалась рука вышколенной прислуги, а отнюдь не преступников. Можно было с уверенностью сказать, что здесь никто не прятался.

Следователи доложили мне о результатах своих трудов. Из одежды князя удалось обнаружить только маленькую шапочку типа ермолки, сплошь покрытую крупными перламутровыми бусинами. («Разрази меня Господь, если это не жемчуг!» — заметил молодой следователь.) Ермолка валялась глубоко в простенке между письменным столом и бюро, там же на полу стоял пустой хрустальный графин. Судя по отсутствию запаха, в нем была вода, которую, скорее всего, использовали для мытья пола.

Ящики стола и бюро носили следы неумелого взлома и … отсутствия грабежа. Помимо ценных бумаг, не представляющих интереса для простых грабителей, там была внушительная пачка кредитных билетов, радужных да сереньких[2], на сумму 12400 рублей и два кожаных мешочка с золотыми монетами, в одном было 100 наполеондоров, в другом — 75 лобанчиков[3]. Чего не смогли найти следователи, так это потайного ящичка, который всегда имеется в старых мебелях. У меня был некоторый опыт по этой части, минут через пять я нащупал заветный рычажок.

Преступникам тоже не удалось добраться до тайника, в котором лежали старинная книга и несколько тетрадей, сшитых из отдельных пожелтевших листов, исписанных убористым, но красивым почерком. Я пролистал тетради, оказался какой-то роман о правлении царя Ивана Грозного и Смутном Времени. В конце имелась приписка: «Начертано рукой великого князя Георгия Васильевича („Вот уже и великие князья принялись за романчики, — мелькнуло у меня в голове, — куда катится мир?!“) в лето Господне семь тысяч сто двадцать пятого года». Это, как я догадался, от сотворения мира. И почему Господь не выбрал для дня творения какую-нибудь круглую дату? Вычесть в уме 5508 для перевода в привычное летоисчисление оказалось для меня непосильной задачей. Да, в сущности, и зачем, к преступлению это не могло иметь никакого касательства.

Я взял в руки книгу. На титуле было набрано: «Апостол», под ним посвящение: «Издано повелением благочестия поборника, и божественных велений изрядна ревнителя, благоверного и христолюбивого, исконного Государя всея великия Руси, крестоносного царя и великого князя Димитрия Ивановича всея Руси самодержца». Слева же на месте фронтисписа была надпись от руки «Древо жизни», а под ней ряд букв: I I Д В В I В I I Д I I I I Д I. Слова и половина ряда букв были написаны тем же почерком, что и вышеозначенное великокняжеское творение, остальные же буквы были очевидно написаны разными людьми и разными чернилами. Еще одна загадка для досужего ума, то есть не для меня.

Последней находкой было перо, петушиное, черное.

(Это перо окончательно добило Северина, как сказали бы на Востоке, оно сломало хребет верблюду его терпения. Он с какой-то яростью отбросил книгу, пробежался по комнате, затем устремился на кухню, выпил сто граммов водки для успокоения разгулявшихся нервов, потом вернулся в спальню, зарылся с головой под одеяло, закрыл глаза и попытался представить что-нибудь приятное, земное, понятное. Нет, он не вызывал Наташу, она явилась сама, призывно улыбаясь и маня его последовать за ней. Тут все завертелось в его голове, и этот водоворот увлек девушку, которая кружилась перед ним, задорно смеясь. На чем она летала, Северин разглядеть не успел. Он блаженно улыбнулся и провалился в сон.)

Глава 6

Магическая сила неформальных связей

Москва, 4 мая 2005 года

8 часов утра

— Привет, Балоба! — так Северин начал следующий рабочий день.

— Женька?! — раздался в телефонной трубке сонный голос. — Ну ты, старик, совсем озверел, в такую рань звонить!

— Дело есть, — прервал поток недовольства Северин.

— Нет, чтобы без дела зайти вечером, — проворчала трубка, — непременно нужно звонить по делу с ранья. Что там у тебя стряслось?

— Штуку одну хочу тебе показать и услышать твое компетентное мнение. Срочно, — надавил Северин.

— Ладно уж, заходи.

Тайна происхождения прозвища Балоба навсегда осталась в прошлом. Сам его носитель настаивал, что оно происходит от благородного сокола-балобана, его школьные друзья, к которым относился и Северин, посмеиваясь, утверждали, что изначальным было слово балабон. Впрочем, так Игоря Вячеславовича Перелетова, доктора биологических наук, заведующего лабораторией Института проблем экологии и эволюции Российской Академии наук, профессора биологического факультета Московского государственного университета, заместителя председателя Мензбировского орнитологического общества и прочая, и прочая, называли только старые друзья. Специальностью Перелетова в строгом соответствии с фамилией и прозвищем, если производить его от сокола, была орнитология.

— И ты туда же! — воскликнул он, разглядывая принесенное Севериным перо. — В новостях мусолят, вчера дед какой-то с таким же к нам в Зоологический музей прибежал, вспомнит юннатское детство!

— Значит, оно самое? — уточнил Северин.

— Оно, оно, причем свежак!

— Сказали, что в России, в зоопарках, таких орлов нет.

— Правильно сказали! И нигде нет. Потому что таких орлов нет.

— Так ведь вчера ваш же, лохматый, из зоопарка, сказал!.. — удивленно воскликнул Северин.

— Я ему тоже сказал! Фима, говорю, маму твою, Розалию Львовну, так и растак, ты чего общественность вводишь в заблуждение? А он мне в ответ: дескать, редактору на телевидении слово гриф не понравилось, ему непременно орел был нужен.

— Гриф, орел — один хрен, — несколько легкомысленно отмахнулся Северин.

— Кое-кому что следак, что гаишник, тоже один хрен, — осадил его Перелетов.

— Понял, но зачем же оскорблять? Ладно, проехали. Гриф так гриф, но хотя бы царский?

— Можно и так сказать, Vultur Caesar, первое слово обозначает грифов, второе, как нетрудно догадаться, Цезаря. Так что можно назвать и царским, но ни в коем случае не императорским, чтобы не возникало путаницы. Потому что есть таки орел с похожим названием, то есть на божественной латыни никак не похож, звучит Aquila heliaca, но у безбожных англичан это Imperial Eagle, у немцев Kaiseradler, у французов Aigle imperial, везде император вылезает, кстати, как и этот орел на их гербах. И только у нас он занимает подобающее место, это — орел-могильник, птица малопримечательная и довольно распространенная.

А вот Vultur Caesar — птица примечательная, в частности, с точки зрения нашего герба, — Северин попытался вставить какой-то вопрос, но ученого уже понесло, — во-первых, он много крупнее европейского орла-могильника, у того длина максимум восемьдесят шесть сантиметров при размахе крыльев два метра, а у нашего красавца длина до метра десяти и размах до двух сорока. А теперь посмотри на фотографию, — Перелетов как фокусник выдернул большой том с полки и раскрыл его на нужной странице, — впрочем, и здесь не так хорошо видно, хотя и лучше, чем на Фимкиной. Вроде и черный, но не совсем, оперение на самом деле отдает пурпуром, темным, переходящим в фиолетовый, истинно царский цвет. Здесь этот цвет ясно виден на ногах и вот еще на кольцах вокруг глаз. Обрати внимание, что эти кольца бесперые, это такая пигментация кожи. А теперь посмотри на клюв, экий шнобель, длиннее головы и загнут крючком вниз. А цвет! У восковицы почти белый, потом красноватый, а на конце синий, наши цвета!

— Но у нас не водится? — исхитрился, наконец, вклиниться Северин.

— Не водится, — со вздохом ответил Перелетов.

— Так, может быть, все же этот, могильник? Трудно ли перепутать? Вон как высоко летает, только в телескоп смотреть, какие у него полосы на клюве.

— Да при чем здесь полосы на клюве?! У него же концы крыльев при полете загнуты кверху, за километр видно, что это гриф, а не орел!

— А сам прилететь не мог?

— Из Гималаев? Смеешься?!

— Так откуда?

— Кто-нибудь из богатеньких Буратин привез. Мода сейчас такая — зверинцы заводить, чем экзотичнее, тем круче. А уж с выпиской из Красной книги, так просто писк и полный улет! — в высказываниях Перелетова чувствовалось близкое общение со студенческой молодежью. — И ведь изводят живых тварей почем зря, содержать-то не умеют, думают, что золотая клетка — это все, что им нужно.

— А как ввозят?

— По-разному. Сейчас, конечно, кое-какой порядок навели, опять же орел — не колибри и даже не попугай, его в кармане не ввезешь. Так что наверняка оформляли через таможню. Конечно, не как Vultur Caesar, но все же как другого Vulturidae, или Falconidae, представителя семейства соколиных, или Aquilinae, сиречь орла, — Пересветов написал названия на листке бумаги и протянул Северину, — все ведь очень тонко, понятно только специалисту, так что взятка эксперту, взятка таможеннику, ставки известны, порядок, едреноть!

— И давно могли ввезти?

— Куда давно! Это же для этих богатеев игрушка, дорогая, но игрушка, а игрушки долго не живут!

— Спасибо, старик!

— Спасибо в рюмку не нальешь.

— За мной не заржавеет.

— Ну, бывай, забегай, только, пожалуйста, вечером.


10 часов утра

— Привет, Суслик!

Северин продолжал идти по следу. Его следующий собеседник, Олег Никитич Суслов, не имел никакого отношения к животному миру, он был заместителем начальника Главного управления по борьбе с контрабандой Федеральной таможенной службы и, в давние времена, сокурсником Северина по юрфаку.

— Орел? — с некоторым удивлением переспросил он, выслушав просьбу Северина. — Ты у нас вроде как по другой части. Хотя, конечно, понимаю, орел — особо опасный, кровожадный, серийный убийца. Ладно, запрошу. Перезвони часа через три. Да, кстати… — последовало несколько туманное, из-за телефона, изложение ответной просьбы.

— Ладно, прослежу, — сказал Северин, усмехнувшись про себя: — Суслик он и есть Суслик!

Следующие полчаса пришлось потратить на выполнение просьбы однокашника.


11 часов утра

— Аркадий Иосифович! Северин. Слава труду! Как успехи?

— Как всегда. У нас неудач не бывает, слава Богу, не хирурги, — раздался в телефонной трубке сварливый голос судмедэксперта, — заключения я тебе уже передал, не видел, что ли?

— Признаюсь, не смотрел.

— Можешь не смотреть. По покойнику там ничего интересного нет, даже время смерти — плюс-минус лапоть. Узнаешь, когда открыли окно, скажу точнее, да и то не очень.

— А что с последним приемом пищи?

— Еще хуже — постник попался! Такое представление, что он последние три дня вообще не ел. В заключении все это есть. Есть кое-что и не для заключения. Но об этом не по телефону. Заходите.

— Заходите? — удивленно переспросил Северин и тут же спохватился. — Конечно, зайдем. Ваши вкусы, надеюсь, не изменились? По-прежнему предпочитаете блондинок?

— Исключительно! Натуральных, не крашенных, русских, мягких.

— Сделаем!

— Молодец, понятливый, — одобрительно сказал Аркадий Иосифович, — а пока вторым клиентом займись, тем, который из-под земли вылез. У его редкая форма лейкемии плюс достаточно редкий транквилизатор в крови, в заключении все написано. Сунься в Онкоцентр, вдруг повезет и он там на учете стоит. Хотя по всему он должен был бы там лежать, я бы даже сказал, долеживать. Телефончик дать?

— Спасибо, сам решу. До встречи!

Северин положил телефонную трубку и открыл записную книжку на букве «л». Вот она, Лейкина Мира, зам начальницы регистратуры Онкологического центра, она же соседка по дому, она же… Ну, это к делу отношения не имеет и, вообще, давно быльем поросло. Поросло-то поросло, но в ответ на просьбу о маленькой услуге может последовать приглашение зайти вечерком. Размышления о возможном развитии событий отсрочили звонок. А после сообщения Максима и Санька необходимость в нем и вовсе отпала.


11 часов 30 минут утра

Молодой опер на пару с экспертом-криминалистом давно ходили кругами вокруг стола Северина, всем своим видом демонстрируя наличие важных сведений и страстное желание донести эти сведения до внимания начальства.

— Одного идентифицировали! — радостно возвестил Максим, когда начальство, наконец, соизволило обратить на них это самое внимание.

— По пальчикам на раме! — вклинился Санек. — Шпингалеты протерли, ручку протерли, а раму забыли! Окно-то видно, давно не открывали, вон он и врезал по раме.

— Алексей Владимирович Никонов, 1971 года рождения, москвич, осужден в 2001 году на семь лет по статье 158-4, отбывает наказание в колонии строгого режима УШ 382/4 в городе Пугачеве Саратовской области, — бодро доложил Максим.

— Отбывает, значит, — иронично протянул Северин.

— Я запросы послал в ГУИН и в лагерь, — несколько сконфузившись, сказал Максим.

— Это ты молодец, недели через две получим ответы, могу поспорить, что разные.

— Так, может быть… — Максим скосил глаза на записную книжку Северина. Несмотря на небольшой стаж работы, он уже неоднократно имел возможность убедиться в магической силе неформальных связей, концы нитей которых прятались под неказистой, клеенной-переклеенной обложкой.

— Правильно, сходи, пробей по базе, не зарегистрирован ли он в Москве, — сказал Северин, игнорируя намек молодого коллеги.

Санек воспользовался освободившимся местом и немедленно приступил к детальному докладу о своих изысканиях. Северин слушал вполуха, все это ему было хорошо знакомо — и юношеский энтузиазм, и неколебимая вера в истинность и всемогущество технических средств. Американцы, правда, отказались от отпечатков пальцев, как неоспоримой улики в суде, но повесили новую икону — анализ ДНК. Теперь, пока не посадят на его основе на электрический стул десяток-другой невиновных, не успокоятся. Ну а мы по бедности и серости пока отпечатками пальцев довольствуемся. Вот, скажем, Санек, он ведь наверняка ухватился за первого, более или менее подошедшего, из Муровской, далеко не исчерпывающей базы данных. Тот ли это человек, который им нужен, это бабушка надвое сказала. Поэтому Северин и не возбудился от сообщения об Алексее Никонове.

— Следующий важный факт: помимо ваших есть еще пара отпечатков, которые встречаются и на рукомойнике, и в комнате, — продолжать разливаться соловьем Санек, — Идентифицировать их не удалось. Это говорит о том, что…

Минуток через десять появился Максим, победно размахивая листком бумаги.

— Есть! — закричал он еще от двери. — В Москве зарегистрировано трое Никоновых Алексеев Владимировичей, но только один 1971 года рождения. Регистрация, между прочим, постоянная, вот, Медынская улица…

— Бирюлево! — недовольно поморщился Северин.

Он мог сколь угодно скептически относиться к разным версиям, но он их проверял, даже самые дикие и на первый взгляд бессмысленные, как верно подметил мудрый Биркин. Через десять минут он уже катил на крайний юг столицы.


Час дня

Нет лучшего времени и возможности для обсуждения дел со своим подчиненным, чем автомобильные пробки. Варшавское шоссе предоставляло их в изобилии. Так что Максим успел подробно доложить результаты своих вчерашних поисков.

— Этот прокурор странный тип, — говорил он, — паспортный стол по досточкам разметал, а в управу даже не удосужился заглянуть. А вот я заглянул, потому что сдать дом могли только они. Управдом поначалу отнекивался и нервно в сторону милиции поглядывал, но я ему объяснил, что мелочами не занимаюсь, я убийство расследую, а до остального мне дела нет. Тут он и раскололся. Пришел, говорит, такой прилично одетый, хоть и с длинными волосами и бородой, но в пальто и шляпе, попросил сдать тот самый дом на две недели, на две недели! И именно тот самый! Управдом заломил пять сотен, тот сразу выложил, не торгуясь.

Какой паспорт?! Управдом, видно, посчитал, что если он содрал пятикратный тариф, то спрашивать паспорт как-то неудобно. А потом возмущаются, когда террористы взрывают в Москве дома и метро! Нет, я ему это так прямо в лицо и высказал, а он в ответ: какой же это террорист, русский, интеллигентный?

Вообще, место тихое, пьют по домам, без драк, наркотой никто не торгует, проституция существует только как отхожий промысел, у них же только бытовое блядство, да и то сокращается по причине роста среднего возраста женского населения, никаких сект и в помине нет, азеры и таджики туда почему-то не суются, так что сплошь одни православные. Оазис какой-то!

Существенных показаний почти никаких. Только одно: в четверг перед обедом грузовая «Газель» доставила два трехметровых толстых бруса, жилец с водилой перенесли их в сарай, потом оттуда доносились всякие звуки, какого-то электроинструмента, пилы и молотка, а в пятницу поутру жилец перенес два куска бруса в дом.

— Д-да, крест к месту казни, как мы помним из истории, осужденный носил, но что бы крест самому еще и делать — такого, наверно, не бывало! — подвел итог докладу Северин.


2 часа дня

Северин являл образец предупредительности и точного следования процессуальным нормам — а ну как ошиблись и навели напраслину на невинного человека. Марфа Поликарповна была сама настороженность с примесью праведного гнева. Когда ее мальчика оставят, наконец, в покое? Стоит человеку оступиться по молодости и вот — клеймо на всю жизнь. А он искупил, решительно отверг и ступил на истинный путь. Вчера один приходил, тоже вежливый, ничего не скажу, тоже с удостоверением, но целый час жилы тянул, до самой до полуночи, что да как, где да когда, теперь вот вы…

Не того ищите! Вам Юрия Павловича искать надо, может быть, человек в беде. Что, когда вернулся? Перед самым Новым годом. На Пасху-то? А откуда ему было возвращаться? Мы с ним на крестном ходе были, нас там все видели, не одна тыща людей, вы поспрашивайте, люди врать не будут, а в воскресенье на кладбище были, как положено, поезжайте, посмотрите, все могилки убраны. Алешенька все время, с самого приезда был со мной, вот только сейчас уехал, по делам, надо ему было, а до этого все время дома, ни сам к друзьям не ходил, ни друзей никаких в дом не водил, рюмки за все время не выпил, он вообще не выпивает и не курит, а что оступился, так…

Здоров ли? А кто здоровый из лагеря выходит? Конечно, болен был, но Юрий Павлович, век за него буду Бога молить, вылечил. Юрий Павлович? Ну да, врач. О чем можно говорить с человеком, который не знает, кто такой Юрий Павлович Погребняк? И они еще преступников ловят!

Выйдя из дома, где проживали Никоновы Алексей Владимирович и Марфа Поликарповна, Северин все же достал заветную записную книжку и сделал один звонок.


4 часа дня

Неформальные связи сработали. Пусть не через три часа, а через шесть, но Суслик сообщил имя орлополучателя — Каменецкий Борис Яковлевич. Санек подпрыгнул, Максим присвистнул, Северин недовольно поморщился — персона известная, до TOP500 не дотягивает, но в российском рейтинге Форбса в первой сотне, а в новостях так и в первой десятке олигархов, по частоте появления, конечно. Слишком известная персона, к такому не сунешься с каким-то перышком, даже и с чем посерьезнее.

Грустные размышления прервал звонок северинского конфидента из ГУИНа.

— Слушай, старик, в колонии очень удивились, что этот Никонов еще жив, у него же был рак крови в последней стадии. Нет, никакой ошибки. Ему из-за этого досрочное оформляли, так подстраховались, анализы в Москве делали, там же начальником Шостакович, ты его должен знать, основательный мужик. И у нас все было на контроле, чистое дело.


5 часов дня

— Вечная жизнь. Спасение. Вечная жизнь. Спасение. Вечная жизнь. Спасение… — неслось из магнитофона.

Насыщенный голос необычного тембра, какой-то бархатистый, точно, как бархат цвета майской травы, подумал Северин, успокаивает, обволакивает, в него хочется завернуться.

— И так до конца кассеты, — удрученно сказал Санек, — я дважды прослушал, равные промежутки между словами, тридцать слов в минуту.

— Очень содержательная запись! — согласился Северин. — Почти как попса по информативности.

— А теперь сюда посмотрите, товарищ майор! — раздался голос Максима, сидевшего за компьютером.

Северин подошел и уставился на экран монитора.

— Это что такое? — спросил он.

— То, что было записано на сидюке, который вы из компа на хате выудили, — подсказал Санек.

Северин, не отрывая взгляда от разворачивающегося действия, пошарил рукой сбоку от себя, нащупал спинку стула, придвинул, сел. Весьма предусмотрительно — просмотр занял полчаса. Поначалу это напоминало игру, из тех, где надо бегать по узким коридорам и лестницам, перебираясь с этажа на этаж и стреляя во все стороны по всему, что движется. Потом вспомнились фильмы Хичкока, долгий, завораживающий и усыпляющий бдительность путь все по тем же узким полутемным коридорам навстречу неизвестному, страшному убийце с полуметровым секачом в руке. Но никто не появлялся, только рука с поясняющими жестами — один раз отключила какие-то тумблеры и два раза набрала кнопки на допотопных кодовых замках.

Низкий коридор, по потолку которого шли проржавевшие трубы и облепленные вековой грязью кабели с редкими лампочками, поднялся и расширился, покрылся немаркой бежевой краской и украсился матовыми плафонами, влился в один зал, плотно заставленный металлическими стеллажами, забитыми книгами, потом во второй, вильнул в сторону и успокоился у металлической двери с надписью «Спецхранение». Дверь, повинуясь всезнающей умелой руке, распахнулась, вспыхнул свет, явив вид довольно большой комнаты с привычными уже стеллажами и тремя письменными столами. Один из стеллажей поплыл вперед, представился и отодвинулся назад, уступая место другому, который вытянулся в струнку перед неведомым инспектором и… Тут экран мигнул и выдал застывшую картинку с видом коридора, который был в самом начале.

— Так, так, понятно, чем занимаются доблестные следователи МУРа в рабочее время — в игрушки на компьютере играют! — раздался над головой голос Сечного.

— А хоть бы и так! — проворчал Северин, продолжая переваривать увиденное.

— Ну и графика! Или это так задумано? Дальше-то там что? Что-то я не припомню такой игрушки! — затараторил Сечной, но еще быстрее языка работала его рука, которая несколько раз кликнула мышкой, оживив изображение.

— Ничего интересного! — Северин пренебрежительно махнул рукой. — Выключайте, работать надо!

— Точно, полный отстой! — подхватил Санек и тут же стер картинку с экрана.

Северин мысленно похвалил его — молодец, сообразительный! — и поднял его на одну ступеньку во внутренней табели о рангах, но тот недолго пребывал в новом статусе, совершив недопустимый промах. Сечной принялся расспрашивать о ходе расследования и не преминул поддеть их, что за два дня они даже не установили личность убитого, тут-то задетый в лучших профессиональных чувствах Санек и выдал, что зато они вычислили одного из соучастников убийства. Не то чтобы Северин намеревался скрыть это от прокурора, но негоже салаге лезть поперед батьки в пекло.

Сечной просидел еще полчаса, вытягивая подробности.


7 часов вечера

«Фу, вот и день пролетел. Возможно, что не без пользы. Точно об этом можно будет сказать только по окончании расследования, — Северин потянулся на стуле. — Пора домой. Или не домой?»

Ему вдруг неудержимо захотелось увидеть Наташу. Предлог явился сам собой — просто жизненно необходимо рассказать девушке, откуда в небе Москвы появилась заморская птица. И тем самым немного утереть ей нос — пусть мы и не посвященные, но тоже кое-что можем. При ближайшем рассмотрении предлог оказался нехорош. Прийти он мог только к старику Биркину, а уж там — там как повезет. Но не являться же второй вечер подряд с бутылкой в руках. То есть бутылка, конечно, не помешала бы, но как-то неубедительно. Разгоряченное сознание быстро подкинуло новый предлог — листок из музея с ксерокопией странной, написанной от руки молитвы. Вновь одобрительно прошелестел копировальный аппарат. Телефон не мешкая донес до него голос Биркина. Движок в машине урчал весело, как молодой щенок, грызущий кость, без астматических хрипов и надсадного кашля. Даже зловредные светофоры сменили красный гнев на зеленую милость. Положительно сговорились!

Глава 7

Воскрешение умерших — это не шутка!

Москва, 4 мая 2005 года, 8 часов вечера

— Какой приятный сюрприз! — воскликнула радостно Наташа, открывшая ему дверь. — Всего час назад я подумала, неужели наш Нерон опять пропадет на годы, и вот вы здесь!

— Нерон — это повышение после вчерашней Синей Бороды? — с улыбкой спросил Северин.

— Нет, это в честь стаутовского Вульфа, которого переводчики именуют Ниро. Он ведь был знаменитым сыщиком, таким же, как и вы. Вам не хватает только Гудвина, который бы живописал ваши подвиги.

— Гудвин? А, наверно, это аналог доктора Ватсона, Санчо Панса. С удовольствием предложил бы вам это вакантное место. Биркин, Гудвин — есть что-то общее. Наташа Гудвин, великая и ужасная.

— Да, я немного ведьма, — просто согласилась Наташа.

— Наташа чрезвычайно помогла мне в расследовании дела, — продолжал Северин минутой позже, когда они все расселись в креслах в кабинете Биркина, — навела меня на след важного свидетеля преступления — помните вчерашнего орла? А уж дальше мне не составило труда проследить его путь в небе.

— Вы превзошли самого царя Соломона, — сказал Биркин, — тот по его собственному признанию не мог постичь только трех вещей — путь орла в небе, путь корабля в море и путь мужчины к сердцу женщины, — при последних словах его брови несколько озадаченно взметнулись вверх.

Ободренный похвалой Северин в двух словах описал свои поиски.

— Сердце успокоилось на Борисе Яковлевиче Каменецком, наверняка слышали о таком. А вот как к нему путь найти? Без какого-нибудь Соломона не обойтись! — со смехом закончил Северин свой рассказ.

Присутствовавшие его смех не поддержали. По лицу Биркина пробежала тень, а Наташа несколько отрешенным голосом сказала:

— Можно и без Соломона. Завтра Борис Яковлевич устраивает очередную показушную презентацию. У меня есть пригласительный билет. Могу провести и даже познакомить.

Северин безуспешно пытался убедить себя, что радость от успешного продвижения дела превалирует над предвкушением завтрашней встречи с Наташей. Борьба этих двух чувств заслонила от него на минуту все остальное.

— Очень обяжете! Буду счастлив! — сказал он и поспешил уравновесить последнее: — А этот Каменецкий, как он вообще?

— Что же мы так сидим?! — воскликнул Биркин. — Наташенька, свари, пожалуйста, кофейку и сообрази там что-нибудь.

Девушка послушно ушла на кухню, старик же поднялся, прошелся по кабинету, зачем-то поправил книги на столе, подошел к шкафу, достал бутылку коньяка.

— По рюмочке или вы за рулем? — спросил он.

— За рулем, но можно и по рюмочке, — ответил Северин.

— Вы что-то сказали по телефону о деле, — напомнил Биркин через несколько минут, перекатывая в руках пузатую рюмку.

— Ах да, конечно, — спохватился Северин и потянулся к портфелю.

Можно было бы не упоминать, что в этот момент в кабинет вошла Наташа с подносом, на котором дымились три чашки с кофе, стояла тарелка с наложенными в два ряда бутербродами с сыром и колбасой и блюдце с нарезанным лимоном.

— Вы, Евгений Николаевич, наверно, сегодня за своими поисками и не обедали, — сказала она, ставя поднос на столик так, что тарелка с бутербродами оказалась перед Севериным.

Биркину хватило одного взгляда на листок.

— А, Федоров! — воскликнул он.

— Да, действительно, там на обороте был штамп музея Федорова, — сказал несколько удивленный Северин, — а он кто был, этот Федоров, священник?

— Нет, что вы! Николай Федорович Федоров — великий русский философ, «Московский Сократ» по определению другого великого русского философа Сергия Булгакова, по основному месту службы библиотекарь Румянцевской, в будущем Ленинской, библиотеки. Жил во второй половине прошлого, черт, никак не привыкну, позапрошлого века. Создатель философии общего дела, впрочем, термин придумали его последователи, которые и опубликовали его труды, как водится, после смерти основоположника.

— И в чем же состоит это общее дело? — спросил Северин, более для поддержания разговора.

— В двух словах не скажешь! — Биркин привычно воодушевился. — Если, конечно, вы не удовольствуетесь определением «Учение о воскрешении» или, более развернуто, «Учение об объединении живущих сынов для воскрешения умерших отцов».

— Что-что? — спросил Северин, судорожно сглатывая.

— Из философии общего дела вырос весь русский космизм, пожалуй, крупнейший вклад России в сокровищницу философской мысли, — несся вперед Биркин, не обращая внимания на недоумение собеседника, — из всего, что дала Россия в двадцатом веке, с этим может сравниться только большевизм и художественный авангард.

— Я не являюсь страстным поклонником русского авангарда, — Северин, наконец, нашел в себе силы сформулировать нечто членораздельное.

— Обрати внимание, Наташа, на тонкость замечания Евгения Николаевича! — с какой-то радостью вскричал Биркин. — Из уважения к старому большевику он умолчал о своем несомненно отрицательном отношении к большевизму и в то же время тактично дать понять, что считает философию общего дела чушью собачьей! Так, Женечка, нельзя, это отрыжка юношеского максимализма! Всем вам, молодым, свойственно это пренебрежительное отношение к старикам, дескать, ничего-то мы не понимаем, что уж говорить о тех, кто жил в веке прошлом, недалеко ушедшем от каменного, ни тебе компьютеров, ни тебе мобильных телефонов с автомобилями. А вот как раз они-то и понимали, они видели общую картину мира, не замутненную суетливо снующими электронами и электромагнитными волнами. Между прочим, последователями Федорова были Вернадский, Циолковский, Чижевский…

Северин удивленно затряс головой, эти фамилии ему были, конечно, хорошо известны, но ассоциировались исключительно с научно-техническим прогрессом. Тут он, как говорится, включился и стал более внимательно слушать старика. Тот же неудержимо несся вперед.

— … многие его идеи развивали такие философы, как Соловьев, Бердяев, Булгаков, Флоренский, люди далеко не глупые, хотя для вас, возможно, и неавторитетные. Подождите минутку, я вам зачту одну цитатку, — Биркин подошел к среднему книжному шкафу, нашел нужный том, открыл его, пролистал первые страницы, судя по всему, предисловие, — нашел! Федоров — единственное, необъяснимое и ни с чем не сравнимое явление в умственной жизни человечества. Рождением и жизнью Федорова оправдано тысячелетнее существование России. Вот так вот, ни много ни мало! — воскликнул Биркин и вновь обратился к тексту. — В одном Федорове — искупление всех грехов и преступлений русского народа. Да-а! До таких восхвалений не додумались даже сталинские жополизы и убежденные последователи идей чучхе.

— Но вернемся к общему делу. Вся концепция строится на двух постулатах. Первый: основное зло человека — это смерть, с другой стороны, причиной зла в человеке, его жестокости, похотливости, лживости и тому подобного, служит осознание им своей смертности. Тезис, признаем, спорный, в обеих своих частях. Существует множество систем, которые рассматривают смерть как благо, как освобождение от тесной телесной оболочки, как преддверие райской жизни, переход в высшие сферы сознания и прочая, и прочая. Что касается второй части утверждения, то можно ведь сказать, что причиной всех добрых дел человека служит осознание им своей смертности. Зачем далеко ходить за примерами, христианство в значительной мере стоит на призыве: спешите делать добро, потом поздно будет!

— Второй постулат сводится к утверждению о неабсолютности смерти. Федоров писал, — тут Биркин еще раз пролистал книгу, нашел нужное место и продолжил лекцию, сверяясь с текстом: — Все, мы уточним, почти все философии, разноглася во всем, сходятся в одном — все они признают действительность смерти, несомненность ее, даже не признавая, как некоторые из них, ничего действительного в мире; самые скептические системы, сомневающиеся даже в самом сомнении, преклоняются перед фактом действительности смерти. Федоров, опять же уточним, не первый, провозгласил: смерти как окончательного бесповоротного уничтожения нет.

— Мягко говоря, неочевидно. Такое действительно надо постулировать, — сказал Северин.

— Женечка, вы, как мне кажется, не совсем правильно понимаете слово постулат. В строгом смысле, постулат — это положение, принимаемое без доказательства. Его очевидность или, наоборот, неочевидность здесь совершенно ни при чем. Поэтому математики никогда не употребляют слова «очевидно», отдавая предпочтение другому — «следовательно». Так вот, из постулата о неабсолютности смерти с неизбежностью следует возможность воскрешения умерших. И это стало краеугольным камнем учения…

— Но, Семен Михайлович, — горячо запротестовал Северин, — постулат постулатом, но ведь есть здравый смысл, есть опыт, я имею в виду, опыт всего человечества. А они говорят, что человек смертен, что вообще все смертно. Что же касается воскрешения, то это еще доказать нужно!

— Самое удивительное, Женечка, что практически недоказуема как раз абсолютность смерти и невозможность воскрешения. Для этого требуется бесконечно длительный опыт, в ходе которого для воскрешения будут испробованы все средства, какие существуют в природе и какие будут созданы человеком. И только когда все они приведут к отрицательному результату, тогда, в бесконечно далеком будущем, можно будет с большой долей вероятности сказать, что воскрешение невозможно. С другой стороны, возможность воскрешения доказывается чрезвычайно просто, достаточно всего одного удачного опыта, одного единственного прецедента. И такой прецедент имеется! Документально зафиксированный!

— И где же протокол? — улыбнулся Северин.

— Как где?! — изумился Биркин. — Евангелия! Иисус Христос воскресил Лазаря, не говоря уже о дочери Иаира и о сыне Наинской вдовицы.

— Но ведь это сказка, — в свою очередь изумился Северин, — лучше сказать, аллегория. Не будете же вы утверждать, что евангелические чудеса следует воспринимать буквально.

— Хорошо, что мы с вами говорим в тиши моего кабинета, — рассмеялся Биркин, — в иных местах за такую еретическую мысль вас могли и каменьями побить. Вера на то и вера, что не терпит исключений, если вы веруете в Христа, то веруете и в его воскресение и в то, что он сам воскрешал людей, а если вы сомневаетесь хоть в одном слове, то это черт знает что, но только не вера, правильно во все времена высокоумие относили к проискам дьявола. Я предлагаю, Женечка, не углубляться в теологический спор, дело это, как показал тот самый опыт человечества, совершенно бесперспективное, бесконечное и нерезультативное. Вернемся-ка лучше к философии общего дела. В ней по крайней мере все кристально ясно. Базис: культ предков. Помните пушкинское:

Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

На них основано от века

По воле Бога самого

Самостоянье человека,

Залог величия его.

Прав, конечно, Александр Сергеевич, любовь к Родине и уважительное отношение к предкам и собственной истории — основа всего. Сейчас стараниями горе-демократов и прочих общечеловеков у нас все это похерено, и что мы имеет? Правильно, ничего не имеем, ни культуры, ни достоинства, ни державы. Только мануфактурное существование с долларом в качества высшего идеала и всеобщего мерила.

— Дед, дед, ты не на собрании ветеранов! — воскликнула Наташа.

— Положим, там я говорю совсем другое, там я старый твердолобый диссидент, — проворчал Биркин, — впрочем, ты права. Не о том говорим. Итак, культ предков. Он существовал у всех народов, во все времена, наше рациональное время можно в расчет не принимать, что такое сотня-другая лет по сравнению с историей человечества. Таким образом, культ предков — это момент, который идейно объединяет самых разных людей. Слово «объединяет» здесь ключевое. Недаром концепция Федорова называется философией общего дела. Потому что, с одной стороны, благодать вечной жизни осенит только объединенное человечество, проникшееся этим светлым идеалом, с другой стороны, достичь этого состояния можно только общими усилиями всех людей, не гениальных одиночек, не элитарных высокоинтеллектуальных и высокоорганизованных групп, обществ, орденов или даже классов, а именно всех людей всех исключения. Это, обратите внимание, уже не постулат, это доказанная Федоровым теорема. Доказательство для экономии времени опустим.

— Но все же культ предков, любовь к родителям объединяют людей во взгляде назад, но недостаточны для объединенного движения вперед. Этой цели служила другая идея, тоже чрезвычайно распространенная и устойчивая, особенно в среде простого народа, — мечта-идея о Рае Земном, о Золотом Веке. Великая объединяющая сила этой идеи наиболее ярко проявлялась в бесчисленных революциях, а лучше сказать, бунтах.

— Вот только создать Рай здесь и сейчас, если не для всех, то хотя бы для большинства, никому никогда не удавалось, не хватало материальных ресурсов. Чтобы возделать райский сад, требовалось выполоть сорняки, на этой стадии избирательного прореживания человечества все эти попытки и останавливались, причем достаточно быстро из-за истощения материальных, а, главное, людских ресурсов в ходе неизбежной гражданской войны.

— Столь же бесперспективны попытки построения Рая Земного для будущих поколений. Можно увлечь большинство населения страны, естественно после описанной выше санации меньшинства, идеей построения светлого будущего для их детей и внуков. Но, как показал наш печальный опыт, внуки не желают подхватывать эстафету поколений и, отказывая себе во всем, строить то же самое светлое будущее уже для своих внуков. Они хотят просто жить, пусть не по-райски прекрасно, но хорошо провести отпущенные им годы.

— Так уж устроен человек, что даже ради будущей вечной жизни он не будет горбатиться, если не увидит хоть малейший шанс для себя лично дожить до реализации этой идеи. А так как такого шанса, даже наималейшего, как мы все понимаем, нет, то человек вполне естественно предпочтет подвижническому труду чечевичную похлебку кратковременного, но благополучного, веселого, грешного бытия.

— Понимал ли это Федоров? Еще как понимал! Поэтому он приготовил для человечества гениальную наживку — из постулата о возможности вечной жизни он вывел теорему о необходимости всеобщего воскрешения, доказал, что бессмертие невозможно без всеобщего воскрешения. Тут невольно призадумаешься! И сочтешь, что есть прямой резон внести свою лепту в общее дело, если эти подлецы, будущие потомки, неблагодарные и забывчивые — все в меня! — с необходимостью воскресят меня в моей нежно лелеемой и горячо любимой сущности.

— Большинство, как мне кажется, обрадуется возможности на халяву в рай въехать, что же касается работы… — Северин скептически покачал головой.

— Сейчас — несомненно да, — сказал Биркин, — но не забывайте, что программа рассчитана на много поколений, чем яснее будут проступать контуры будущего бессмертия, тем меньше будет праздных попутчиков. Этот процесс сродни распространению религии, вспомните проповедь христианства в Древнем Риме, начинали с катакомб, а кончили поголовным охватом населения. Собственно, система Федорова и есть религия, активное христианство, как он сам говорил.

— Христианство… — вновь протянул Северин, не успевший снять скептическую маску.

— Я на вас удивлюсь, Женечка, — всплеснул руками Биркин, — вы же русский человек, значит, православный по определению, хотя бы на генетическом уровне, откуда такой еврейский скепсис?

— Но если вы так настаиваете, то идею бессмертия можно вывести из других посылок, как это делали, например, анархисты. Они искали пути для максимального увеличения свободы личности, не обошли, естественно, вниманием две фундаментальные степени свободы, в пространстве свобода достигалась через осуществление межпланетных перелетов для расселения человечества в космосе, во времени — через достижение физического бессмертия. Кроме того, одну из главных причин социального угнетения анархисты усматривали в зависимости человека от природы, в его смертности, поэтому физическое бессмертие рассматривалось ими как единственный реальный путь социального освобождения.

— Сейчас это знамя романтиков-анархистов, среди которых была немалая доля русских, подхватили прагматичные американцы-либертарианцы. Они, конечно, о социальном угнетении не заикаются, у них идефикс — свобода личности, а смерть ограничивает свободу, означает отсутствие выбора — жить или умереть, именно поэтому она подлежит устранению. Естественно, на строгой научной основе, на пути научно-технического прогресса, даже термин специальный придумали — научный иммортализм. Либертарианцы спонсируют имморталистов, те финансируют научные исследования, которые ведутся широким фронтом сразу по нескольким направлениям: антистарение, анабиоз, воскрешение. Об анабиозе или, в американском варианте, о крионике, вы, конечно, слышали, людей замораживают и все такое прочее.

— Но это американские штучки, нам все же ближе христианство, причем православие. Пусть американцы пекутся о свободе, пусть европейцы стремятся познать истину, для нас, русских, превыше всего справедливость. А ведь на свете нет ничего более несправедливого, чем смерть. Она лишает нас близких, она уносит молодых людей во цвете сил, — он с грустью посмотрел на внучку, и та ответила ему понимающим взглядом, — она отбирает маленьких детей, которые еще ни в чем не виноваты, даже такому старому пню, как я, моя собственная смерть представляется несправедливой, я, возможно, только сейчас понял, как прекрасна жизнь, я жить хочу, а она уже стоит со своей косой под дверью.

— Но предложи кто мне сейчас вечную жизнь, мне, одному, и я ее не приму. Как же мне-то одному? Это — несправедливо! А можно передарить, спрошу я. Вот, кровиночке моей единственной, Наташе. Так ведь и она не примет, потому что подумает о своих будущих детях. Ладно, скажет Он, шут с вами, вот вам всем бессмертие, и потомкам вашим, и родственникам, и друзьям, и знакомым, чтобы вам не скучно было вечную жизнь коротать, и знакомым знакомых, всем, ныне живущим! Э-э, нет, скажу я после того, как схлынет первая волна счастья, так дело не пойдет! Если Ты такой всемогущий, так верни мне мою девочку! — вскричал он. — И родителей моих! Они мне дали жизнь, как же я могу допустить, что у меня будет жизнь вечная, а у них нет. Теперь я обязан дать им жизнь. А иначе будет несправедливо! И не нужна мне в таком случае Твоя вечная жизнь!

Голос его пресекся. Наташа подсела к нему и стала нежно поглаживать ему руку.

— Дед, дед, не волнуйся ты так, тебе нельзя, у тебя сердце, — приговаривала она, — давай я тебе рюмочку налью.

— Спасибо, дорогая, — сказал Биркин, утирая слезы.

Успокоившись, он продолжил через некоторое время.

— Если человек, овладев рецептом вечной жизни, по каким-то причинам не хочет дать того же своим родителям, то он сам недостоин бессмертия, потому что он — не человек. Рецепт не сработает, круг замыкается. Примерно так рассуждал Федоров. Если все человечество в целом в своем стремлении к вечной жизни не проникнется идеей всеобщего воскрешения всех умерших, то оно никогда не достигнет бессмертия, не будет ему на то Божьего дозволения. Он ведь был глубоко верующим человеком, Николай Федорович.

— Я, конечно, ничего в христианстве не понимаю, — встрял Северин, — но даже мне кажется, что все это отдает какой-то ересью.

— Женечка, будьте осторожнее с ярлыками, ересь — это костер, а здесь мы имеем дело с неортодоксальным христианством. Федоров ничего не изобретал, он последовательный воскреситель, он и здесь воскресил некоторые старые идеи, бытовавшие на заре христианства, немного переставив акценты. Весьма, надо сказать, удачно. Он, например, перевел Апокалипсис в разряд антиутопий. Катастрофа конца света — не фатальная, предписанная Богом развязка, а один из сценариев развития событий в том случае, если человечество будет упорствовать в безверии, злобе и разврате. Апокалипсису противостоит апокатастасис, всеобщее спасение, опять же один из сценариев развития событий в том случае, если человечество выберет дорогу веры, добра, любви. Обратите внимание — всеобщее спасение! Это не Федоров выдумал, он только воскресил идеи александрийской школы, Оригена, Климента Александрийского, святого Григория Нисского, которые жили в третьем-четвертом веках.

— Ладно, пусть не ересь, но все равно это одна… — Северин чуть запнулся, подбирая слово, желательно, не очень обидное, — философия. А я…

— … человек практический, — рассмеялась Наташа.

— Именно! — улыбнулся ей в ответ Северин. — И меня в первую очередь интересует, как это воскрешение можно осуществить? В этой философии есть на этот счет какие-нибудь указания?

— Понимаете ли, Женечка… — начал Биркин и остановился, на минуту задумавшись, потом продолжил: — В чем принципиальное отличие учения Федорова от подавляющего большинства других философских систем? Идеалом всех философов было и есть построение законченного мироописания, отвечающего на все вопросы бытия. Федоров же дает направление общего движения, полагая и даже уповая на то, что в процессе этого движения человечество дополнит его систему, а наука — он верил в науку! — найдет методы практического решения провозглашенных им в общем виде задач.

— Да и странно было бы ожидать от философа, жившего в конце девятнадцатого века, готовых рецептов, изложенных к тому же в научных терминах нашего времени. Его рассуждения по необходимости недалеко ушли бы от воззрений Григория Нисского, который, напомню, жил в четвертом веке от Рождества Христова. Пусть тело умершего, говорил тот, абсолютно разложилось на самые простые частицы, уходящие в различные стихии, но сами эти частицы не могут исчезнуть, ибо ничто в мире не уничтожается. Обратите внимания, для того времени мысль революционная, ее и во времена Федорова не все освоили, не говоря уж о современных студентах. Но вернемся в четвертый век. Каждая из этих частиц, по мнению святого, отмечена особой печатью личной принадлежности тому или иному человеческому организму. Печать эту накладывает душа, в представлении святого субстанция понятная и простая.

— Сейчас это кажется, мягко говоря, наивным. Мы бы говорили о генетическом коде, квантах сознания, биополе, в свою очередь давая последующим поколениям повод для иронической улыбки. Понимаете ли, Женечка, тут нужны открытия. А о сущности этих открытий мы ничего сказать не можем. Открытие — это то, что не выводится из нашего современного знания. Это и есть, в сущности, наука. А то, что выводится, предсказывается, рассчитывается, это научно-технический прогресс, ему мы вместе с Николаем Федоровичем отводим второстепенную, подчиненную роль. Когда будет сделано это открытие? А кто его знает! Может быть, через тысячу лет, или завтра, возможно даже, что его уже сделали, надо просто его понять, раскопать, наконец, воскресить.

— Но вы-то сами, Семен Михайлович, — воскликнул Северин, — вы-то сами верите в это? Я уж не спрашиваю — в воскрешение всех умерших, но хотя бы в Бога, в Царствие Небесное, в вечную жизнь?

— Хотя бы… — хмыкнул Биркин. — У вас, Женечка, есть одна черта, несомненно помогающая вам в работе, но причиняющая большие неудобства в жизни — вы задаете вопросы по существу. Вопросы, требующие прямого и однозначного ответа. Что ж, признаюсь, в Бога, в Царствие Небесное, в вечную жизнь не верую, и рад бы, но не могу, издержки, знаете ли, воспитания и образования, со школы вбили базаровское: ничего потом не будет, лопух вырастет.

— Но я могу и ошибаться! И знаете, Женечка, что меня в наибольшей степени привлекает в учении Федорова? Это то, что оно обещает мне вечную жизнь независимо от моей собственной веры в нее. Пусть мой разум протестует против возможности воскрешения, но душа-то, в глубине — надеется! Ведь, черт подери, интересно было бы взглянуть на этот мир лет эдак через сто. Не просто взглянуть, а пройтись по улицам, поговорить с людьми, коньячку выпить опять же. Вот только допускаю я, что этот мир мне может не понравиться, и захочется мне Туда, обратно. А уже все, обратного хода нет! Воскрес — ну и живи вечно. Вот это отсутствие возможности выбора в наибольшей степени отвращает меня от общего дела. Впрочем, у меня, безбожника, и так выбора нет, — грустно закончил он.

— Не расстраивайся, дед! — воскликнула Наташа. — Хотя бы одна альтернатива у тебя есть: выпить рюмочку, не выпить рюмочку.

— Никакой альтернативы тут нет! — возвестил Биркин, взбодрившись. — Конечно же, выпить! — и немедленно выпил.

— А интересное у вас, судя по всему, дело! — сказал Биркин чуть погодя. — Обычно следователи по уголовным делам не задаются в ходе расследования такими высокими вопросами. Прошу вас, Женечка, не воспринимайте это как упрек в свой адрес, какие дела — такие и вопросы. А тут — высшие сферы духа и царский орел в качестве главного свидетеля.

Северин воспользовался моментом и без зазрения совести разгласил все тайны следствия. Любой бы разгласил, если бы на него так смотрела молодая красивая девушка.

— Что-то это мне напоминает, — пробормотал Биркин, в задумчивости почесывая голову.

Тут грех бы был не рассказать о вчерашнем ночном бдении над книгой. Что Северин и сделал, предварив рассказ уже известной нам преамбулой о своей нелюбви к детективам, которая знает только одно исключение. Стоило ему определиться во времени (1879 год) и пространстве (Санкт-Петербург), как старик хлопнул себя по лбу и принялся слушать Северина даже с большим вниманием, чем Наташа. А едва дослушав, придвинул к себе телефонный аппарат и, не сверяясь с телефонной книжкой, набрал какой-то номер.

— Добрый вечер, Василий Иванович. Не помешал?… Спасибо, все хорошо, более или менее, вашими молитвами! От Мити вестей не было?… Да, да, я понимаю… У меня сейчас в гостях находится один молодой человек, старший следователь МУРа… Нет-нет, мой старый знакомый и совсем по другим делам. Полагаю, что вам было бы интересно встретиться с ним… Ему тоже будет полезно… Полагаю, что нецелесообразно так откладывать… Я сейчас уточню, — Биркин повернулся к Наташе, — у вас мероприятие завтра надолго?

— Надеюсь, к восьми приедем, — ответила Наташа.

Разочарование Северина от раннего окончания завтрашней встречи мгновенно потушилось этим «приедем».

— Давайте завтра в восемь вечера, — сказал Биркин в трубку, — вот и хорошо! Да, Василий Иванович, захватите, пожалуйста, ваш рассказ, тот, который я когда-то назвал «Заговор литераторов». До встречи!

— А кто такой этот Василий Иванович? — спросил Северин, справедливо полагая, что если уж его не спросили о согласии, то хотя бы должны объяснить, с кем ему предстоит завтра встречаться.

— Ой, дядя Вася — душка! — радостно завопила Наташа. — Вы с ним, дядя Женя, поладите.

Глава 8

Техника сыска

Москва, 4 мая 2005 года, 11 часов вечера

Дома Северин припал к источнику живительной силы, не к тому, который в холодильнике, а к «Запискам» Путилина. Нашел место, где остановился вчера: «Последней находкой было перо, петушиное, черное». «И чего это я так тогда распетушился?» — удивленно подумал он и погрузился в чтение.


Санкт-Петербург, 20 февраля 1879 года

За следователями пришел черед судебного врача, Акакия Осиповича Бокина. С обычными для людей этой профессии увертками и оговорками он сказал, что смерть, на его взгляд, произошла от удушья. Удушения, поправил я его. Он согласился, но с видимой неохотой.

Рана на груди оказалась неглубокой, менее вершка, и не могла быть причиной смерти.

— И вообще, все это — Бокин кивнул в сторону задней стены, — как мне кажется, совершалось уже с бездыханным, но еще не остывшим телом.

Это подтверждало мои предположения.

— Следы борьбы? — коротко спросил я. — С таким молодцем нелегко было справиться.

— Есть ссадины и царапины на затылке, но какие-то странные, их бы надо изучить в более спокойной обстановке. Как будто он крутил головой, прижатой к чему-то шершавому.

— Может быть, к полу? — предположил я, указывая на обведенный мелком след от влажного пятна.

— Может быть, и к полу, — согласился Бокин, — еще под ногтями — кусочки кожи и какие-то ворсинки.

— Очень хорошо! — воскликнул я. — Убийца-то меченый!

Еще Акакий Осипович отметил красную полосу на шее, сзади, будто сдернули резко нательный крест, разорвав цепочку или гайтан, на среднем же пальце левой руки убитый, как видно, носил какой-то большой перстень. В заключение он высказал весьма правдоподобное объяснение исчезновению одежды князя.

— При смерти от удушья открываются естественные запоры организма, и содержимое внутренних резервуаров изливается наружу, — так с неподобающей врачам, тем более судебным, витиеватостью выразился он, вероятно, из уважения к княжескому титулу убиенного.

Что ж, картина свершившегося преступления все четче проступала в моей голове. Собственно, преступлений было три: убийство, ограбление, мистификация. В том, что все это распятие и окружавшие его знаки были мистификацией, я ни мгновения не сомневался. Если бы тут действовали истинные сатанисты, они бы не упустили случая надругаться над иконами, висевшими тут же рядом. Нет, тут орудовали люди православные, которым в голову не могло прийти решиться на святотатство даже для придания правдоподобия сатанинской затее. Мало того что православные, но еще и благородного происхождения — обыскав стол и бюро князя, они не тронули денег. Было их несколько, весьма не слабых людей, потому что для распятия тела могучего князя требовалась недюжинная сила. Скорее всего, трое, по числу фужеров вокруг бутылок из-под коньяка. Двух бутылок… Так постепенно сложился образ преступников — офицеры, из гвардии, высокого полета птицы, наверно, из тех самых сил, на которые намекал генерал Зуров. Ненавистная мне политика скалила зубы в окно.

К счастью, оставалось еще это самое окно, неведомо кем и для чего распахнутое в февральскую ночь, и два следа на подоконнике. Это были другие преступники, люди, несомненно, подлого происхождения, благородные-то в окошки с целью грабежа не лазают, только по сердечным делам. Воры, с одной стороны, бывалые, судя по характеру взлома, с другой стороны, низкого пошиба, судя по похищенному. Ну, этих субчиков я найду, непременно найду!

Неясность оставалась только с убийством. Верный никогда не подводившему меня принципу, что из множества вариантов наиболее вероятным является простейший, я склонялся к мысли, что убийство — дело рук этих самых грабителей. За отравлением обычно стоит женщина, благородные разбойники отдают предпочтение огнестрельному или длинномерному холодному оружию, шпаге, сабле, на крайний случай стилету, а вот удавка, сапожный нож и топор выдают преступника из простых.

Более мне нечего было изучать в кабинете, можно было переходить к допросу прислуги. Но до этого я прошел в гостиную, где высокие персоны в полном составе терпеливо дожидались моего доклада, как будто не было у них более важных и насущных дел. Все казались весьма удовлетворенными моими предварительными заключениями. Граф Адлерберг немедленно поспешил во дворец для доклада его императорскому величеству. Мы с генералом Зуровым вышли проводить его.

Сквозь шум изрядно разросшейся толпы зевак настойчиво пробивалось: «Вашвысокродие! Вашвысокродие!» На обозримом пространстве было одно высокородие, поэтому я осторожно повел глазами по сторонам и увидел втиснувшегося в решетку Ферапонта Алексеева, моего давнишнего и проверенного агента. Я незаметно приблизился к нему и тихо спросил:

— Ты как здесь?

— Слухи привели, Иван Дмитриевич, слухи! — радостно зашептал Алексеев. — С самого утра город одной новостью живет: Путилин вернулся! Так прямо и говорят: не стерпел-де Путилин нашего баловства и порешил вернуться, теперь не забалуешь! Вы уж про нас не забывайте, Иван Дмитриевич, мы вам завсегда служить готовы, на любых условиях, за одно даже жалованье.

Появление Алексеева было весьма кстати. Для расследования этого дела мне были нужны люди ловкие и преданные, редкое, надо сказать, сочетание, но мои агенты обладали им в полной мере. Я тихо отдал Алексееву необходимые распоряжения.

— Все сделаю, Иван Дмитриевич, не сумлевайтесь! — воскликнул он и растворился в толпе.

Между тем генерал Зуров неожиданно для меня пригласил «господ журналистов» пройти в дом. Число «господ» прибыло, первыми же прошмыгнули трое гнусных личностей, на которых я обратил внимание поутру. С ними генерал Зуров был особенно предупредителен, расспросил о том, какие газеты они представляют, те с готовностью отрекомендовались, не представляя, какие кары призывают на головы своих хозяев. Далее к моему ужасу градоначальник пренебрег своей же рекомендацией хранить дело в тайне и раскрыл многие детали следствия, относящиеся к уголовной части, привлекая особое внимание к распахнутому окну, через которое преступники проникли в дом. Слабым утешением мне служило то, что подобные субчики газет не читают.

— По счастливому стечению обстоятельств именно вчера начальником сыскной полиции Санкт-Петербурга вновь назначен хорошо известный всем вам Иван Дмитриевич Путилин. Не сомневаемся, что уже в ближайшие дни ему удастся найти и арестовать подлых убийц и грабителей! — так завершил свою речь градоначальник.

Мне оставалось только молча поклониться.

* * *

Первым из слуг передо мной предстал Григорий Васильевич Кутузов, который один, как я уже знал, прислуживал вчерашним вечером князю. Был это гренадерского роста и сурового вида немолодой уже человек, за пятьдесят, но крепкий и силы, судя по всему, богатырской.

— Что же ты, Григорий Васильев сын, паспорта не имеешь? — мягко пожурил я его.

— Мы при князе состоим, — угрюмо ответил он.

В убийствах подобного рода редко обходится без пособничества или прямого участия слуг, поэтому, желая проследить реакцию Кутузова, я приказал ему пройти в кабинет. На дальнюю стену он и не глянул, когда же за горой книг открылось ему лежащее на полу тело его господина, он упал на колени, так подполз к телу и покрыл его поцелуями, с особым умилением прикладываясь к изуродованным кистям рук и ступням. Я положил ему три минуты на изъявление горя, он поднялся сам мгновением раньше, с лицом суровым и скорбным и в то же время решительным. Если бы я не удержал его, он бы, несомненно, бросился на поиск убийц. Я силой усадил Кутузова на стул, сам втиснулся в кресло и попытался успокоить его несколькими простыми вопросами.

— Кто еще находился у князя в услужении?

— Возница Тимофей, кухарка Авдотья, казачок Петрушка да две девки сенные, Парашка и Глашка.

— А ты, выходит, камердинер или дворецкий.

Ответом мне был дикий взгляд, так, наверно, смотрят сибирские староверы, когда им рассказывают о достижениях современной цивилизации, пароходах, паровозах, телеграфе. Или наоборот, когда заговаривают о вещах всем известных, но постыдных, о которых не принято говорить вслух. Или, скажем, если бы на тризне по повешенному вы вдруг заговорили о сравнительных достоинствах русских и английских пеньковых веревок. На такой взгляд, разной степени дикости, я не раз натыкался во время допроса Кутузова. Для экономии бумаги в дальнейшем такие ответы я буду предварять тремя восклицательными знаками.

— Вы этих, других, не спрашивайте, — сказал после некоторого молчания Кутузов, — они об этом ничего не знают.

— Вот и посмотрим!

— Воля ваша. И время ваше.

Замечу, что Кутузов оказался прав, и я зря потратил три часа на допросы остальных слуг.

— Что-то мало слуг для такого большого дома, — продолжал между тем я.

— Холопов у князя много, слуг истинных мало, а я стремянной.

— А дом этот князя или снимает?

— У князя домов на Руси много, а в этом вертепе только один.

— Выходит, князь — богатый человек?

— !!!

— А кто окно отворил? — как бы между прочим спросил я.

— Не знаю.

— Может быть, сам князь?

— !!!

— Посмотри, что в кабинете пропало? — зашел я с другой стороны.

— Все тлен, — Кутузов даже не повернул головы.

— Кому тлен, а кому и улики! — не выдержал я.

— Чарки серебряные и золотые, подносы, побрякушки разные, — пренебрежительно отмахнулся Кутузов.

— А крест нательный и перстень княжеский тоже тлен?

Тут единственный раз в глазах Кутузова мелькнула какая-то растерянность.

— А вы как про них знаете? — выдавил он.

— Нам все известно! Как они выглядят? — еще больше надавил я.

— Коли вам все известно, то зачем и спрашиваете? — слуга впал в прежнюю угрюмость.

— Твое дело не рассуждать, а отвечать! — второй раз прикрикнул я, видно, три года отставки плохо сказались на моей всем известной железной выдержке.

— Что крест, крест с мизинец (он показал свой мизинец, бывший размером в мой указательный палец), с камнями, а перстень большой, с камнем, — сказал, наконец, Кутузов, — если вдруг случайно увидите, сразу признаете.

— Чай, дорогие?

— !!!

— Сдается мне, Григорий, что не хочешь ты помочь следствию, — сказал я, — или ты не хочешь, чтобы полиция нашла и наказала убийц твоего господина?

— Их Господь покарает!

— Господь покарает, это вне всякого сомнения, — подыграл я ему, — но сначала люди должны найти и арестовать.

— Люди и найдут, полиция здесь при чем?

Можно было привлечь Кутузова за оскорбление при исполнении, но пожалел старика. И вообще, я уж видел ясно, что он к убийству никакого касательства не имеет, мне этот тип слуг хорошо известен, недалекие, но преданные до гроба. Наверно, с детства при князе состоял, ишь как себя рекомендовал — стремянной. Но припугнуть немного тоже не мешало.

— А вот возьму я и за сокрытие важных сведений тебя, Кутузов, да в кутузку! Тюрьма — твой дом родной!

— Воля ваша. Пострадаю. Меня казнить мало за то, что князя не сберег.

Что с таким поделаешь?! Пришлось приступить ко второй части допроса.

— Кто вчера вечером у князя был?

— Первым сразу после вечерни прибыла особа вроде как священнического сана, но в мирском одеянии.

— Почему же ты решил, что священнического сана?

— Лицо у него такое, сухое и глаза огнем горят. Прибыл же в карете, шестерней.

— Как приказал доложить?

— Его князь сам на крыльце встретил. Я тогда вдругорядь подумал, что священнического сана. Князь редко кого удостаивал…

— Долго разговаривали?

— С час.

— О чем?

— Не знаю.

— Неужто даже краем уха не подслушал?

— !!! Подал, как приказано было, два стакана воды простой и хлебцев пресных и удалился.

— Ясно. Кто потом был?

— Барышня были. Князь меня предупредил, я их сразу в кабинет препроводил. На пролетке прибыли, одне.

— Какая из себя?

— Стриженая.

Исчерпывающая характеристика! В сочетании с «одне» так и уничижительная.

— Им что подавал?

— Князю — обратно стакан воды, барышне — кофию с пирожными.

— А у князя с барышней… — я многозначительно замолчал и, не дождавшись ответа, намекнул дальше, — дела сердечные или как?

— !!! У князя супруга имеется.

Аргумент убедительный, нечего сказать.

— И где супруга пребывает?

— В имении.

— В каком?!

— Где их милости угодно будет. У князя имений много.

Отложив на время расспросы о супруге князя, потребуется, так разыщем и благоверную, я вернулся к стриженой.

— Гостья долго пробыла?

— С полчаса.

— О чем говорили, как понимаю, не знаешь.

— При выходе, в дверях, оне сказали князю, что дескать, еще вернутся, и добавили, что не одне вернутся.

— Как сказала? Тоном каким?

— Неподобающим.

Я подозреваю, что для старого слуги подобающим для особ женского пола было смиренное молчание. Поэтому я не стал его больше об этом пытать, я и сам прекрасно знал, как говорят нынешние стриженые девицы, именно что неподобающе! Но обещание вернуться я занес в память. Именно что кто-то вернулся, уже после моих грабителей. Это мы проверим-с! Пока же я перешел к третьему посетителю.

— Тот пришел, сказал, что назначено, просил доложить.

— Доложить! Как?!

— Это имя я до могилы в душе сохраню и Господу доложу — Достоевский! — с ненавистью сказал Кутузов.

— Кто таков? Как выглядел?

— Каторжник! Колодник! Я эту породу за версту чую!

— Это почему чуешь?

— Да по взгляду, вроде как волчьему, настороже и рыскает, всего тебя с ног до головы ощупывает и в душу заглянуть норовит. Такой только на каторге приобретается, без него там, чай, и не выжить.

— А одет как?

— Как бывший каторжник и одет. Пальтишко худое, башмаки разбитые, шапчонка вытертая, чай, из кошки.

— А что же хозяин?

— Князь приказал подать ему стакан воды, этому же — чаю самого крепчайшего. А потом — пепельницу, — с отвращением сказал Кутузов.

— А что, князь не курил?

— !!! Дыма не переносил!

— Сколько пробыл?

— Не знаю. Князь приказал мне идти почивать.

— И ты пошел?

— !!!

Я уже устал от этих диких взглядов, но все же задал последний вопрос.

— А коньяк вы где держали?

— Малый запасец здесь, в буфете, а большой в подвале, — Кутузов встал и, подойдя к стоявшему в углу буфету, отворил дверцу, — две бутылки пропали, — озадаченно проговорил он и, отворив другую дверцу, — еще чарки серебряные, три, и кубки малые веницьянского стекла, тоже три.

— Неужто вы буфет не запираете? — с некоторым удивлением спросил я, ведь во всех приличных домах, вот и у меня, буфеты с напитками всегда запирают, от соблазна прислуги.

Ответом был все тот же дикий взгляд.

* * *

Вторая половина дня прошла в обычной суете, которая мне, истосковавшемуся по делу, было даже чем-то приятна. Рутинное на этой стадии расследование нарушило лишь одно происшествие. Вскоре после обеда, точнее говоря, часа, когда все люди, не занимающиеся сыском, вкушают заслуженную трапезу, мне доложили, что прибыли за телом князя. Я намеревался воспрепятствовать этому, потому что характер убийства требовал тщательного медицинского освидетельствования и даже вскрытия, но граф Адлерберг, к тому времени уже вернувшийся из дворца, сказал мне, что имеется высочайшее повеление без промедления выдать бренные останки, тем более что уже заказан отдельный вагон для перевозки тела в Москву. Мне оставалось только подчиниться.

Я ожидал увидеть кого-нибудь из ближайших родственников князя, но передо мной предстал их поверенный в делах, Пантелеймон Никифорович Головастый.

— Мне поручено забрать тело князя и некоторые вещи, — с каким-то высокомерием, не приличествующим адвокату, сказал он, протягивая мне телеграмму из Москвы, надлежащим образом заверенную.

— Как же они узнали? — воскликнул я, с удивлением глядя на время отправления телеграммы — 9.22 пополуночи.

Поверенный только плечами пожал, не удостоив меня ответом. «Ну, погоди!» — подумал я и сказал:

— Вещи из кабинета выдать не могу до окончания следствия.

— Отлично понимаю, — ответил Головастый, — вы только забыли добавить «и до оглашения завещания князя». Но то, что мне предписано взять, не имеет к вашему расследованию никакого отношения, это некие семейные реликвии, не имеющие никакой материальной ценности. Тут указано, — он вновь ткнул мне в лицо телеграмму, бесцеремонно вошел в кабинет и направился к бюро.

Там он, сверяясь еще с одним листком, стал шарить рукой внутри, отыскивая потайной рычажок.

— Не это ли ищете? — спросил я его, указывая на маленькую стопку на столе.

Головастый раскрыл книгу, посмотрел на титульный лист, опять сверился с листочком, удовлетворенно кивнул, то же и с тетрадями, которые он два раза пересчитал.

— Премного благодарен, — буркнул он и спрятал реликвии в портфель.

* * *

К концу дня я заехал в департамент. Человек, искушенный в столичных и чиновных интригах, по одной этой фразе может понять всю двусмысленность моего тогдашнего положения. С одной стороны, у дома князя Ш. меня ожидала пароконная казенная коляска, с другой, никто из высоких начальствующих особ официально не представил меня и не огласил указ его императорского величества. Как тут было не вспомнить крючкотвора Набокова, департамент еще не был моим. Посему я туда не прибыл, а именно что заехал, на самое короткое время, для отдачи необходимых распоряжений. Как бы то ни было, распоряжения мои были приняты к исполнению.

Прежде всего я приказал собрать в адресном столе сведения о местожительстве всех Достоевских. Надежды на успех предприятия было немного. В то время Петербургу было еще далеко до того образцового порядка, который заведен теперь. За паспортами приезжих следили слабо, регистрируя далеко не всех. Необходимо было учитывать и то обстоятельство, что вышеозначенный Достоевский, если он был матерым преступником, вполне мог проживать по фальшивому паспорту. А этот последний посетитель князя интересовал меня чрезвычайно, я чувствовал, что имеется связь между его визитом и распахнутым окном, открывшим путь грабителям.

Не забывал я и о второй посетительнице, «стриженой», обещавшей вернуться. Поэтому я приказал через полицию, чтобы в сыскную часть явился извозчик, который вечером 19 февраля, между девятью и одиннадцатью часами, возил одинокую барышню на Большую Конюшенную улицу.

После этого я покинул департамент, перенеся свою штаб-квартиру в ресторан при гостинице «Мариинская», что в Чернышевом переулке. Я и раньше частенько так поступал во время серьезных расследований. В департаменте слишком много ушей, охочих до служебных тайн. В «Мариинской» же нежелательные встречи были почти исключены, потому что ресторан был рассчитан на своих постояльцев — гостинодворских купцов, промышленников, старших приказчиков. Подавали там исключительно русские блюда, обильные и сытные, даже затрудняюсь выделить какое-нибудь одно, настолько все были хороши, половые же отличались услужливостью и опрятным внешним видом, хотя их белые портки и рубахи иногда вызывали мысли о бане. Даже будучи в отставке, я иногда заходил сюда, но думаю, что и без этого меня здесь не забыли бы.

Выбор сей штаб-квартиры объяснялся еще и тем, что многие из моих агентов чувствовали себя скованно в стенах сыскной полиции и всячески уклонялись от визитов туда. А тем вечером я как раз собирался встретиться с моими старыми агентами, которых должен был разыскать Ферапонт Алексеев.

Неискушенный читатель, наверно, удивится, почему это необходимо было разыскивать агентов, неужели после моей отставки они не продолжали трудиться на ниве сыска? В том-то и дело, что нет. Агенты как собаки, преданы и служат только одному хозяину. Каждый хороший сыскарь в своей деятельности обрастает сетью агентов и, поднимаясь по служебной лестнице, тянет их за собой, повышая в неформальной табели о рангах, где каждый ранг подразумевал вполне конкретное денежное вознаграждение.

Агента нельзя подарить или передать по наследству, мой преемник не знал моих агентов, те его знать не хотели. Но на мой зов большинство из них непременно должны были откликнуться, как собаки на свисток вернувшегося из долгой поездки хозяина. Я не намеревался расспрашивать их, чем они занимались и как добывали себе пропитание за время моего отсутствия, чтобы лишними сведениями не отягощать свою совесть.

В ресторане хозяин, искательно заглядывая мне в глаза, проводил меня в отдельный кабинет, на столе сразу появились грибочки, квашеная капуста с клюквой, соленые огурчики, лососина, к ним я приказал подать полуштоф очищенной братьев Елисеевых, в расчете на агентов. Пока же, в ожидании ухи и агентов, воздал должное закускам, ведь у меня с утра маковой росинки во рту не было.

Первым явился, к некоторому моему удивлению, Акакий Осипович Бокин. Не знаю, как он меня разыскал, ну да слухами земля полнится. Был он по своему обыкновению сильно навеселе. Конечно, все врачи, тем более судебные, употребляют, но Бокин уж слишком злоупотреблял. Потому и практики не имел, хотя был очень знающим человеком, когда-то в числе первых закончившим курс Петербургской медицинской академии. Впрочем, в своих жизненных неудачах он склонен был винить внешние обстоятельства, происки неведомых враждебных сил или другие смехотворные причины. «До величия мне не хватило одной буквы в фамилии!» — говорил он обычно после сороковки[4].

Но в тот вечер если он и жаловаться на что, так только на то, что ему не позволили «покопаться» в князе.

— Распятие! — восклицал он. — Да такая удача, возможно, только раз в жизни выпадает! И вот — воспрепятствовали! Нарочно, чтобы я не мог проверить некоторые свои предположения! — к счастью, Бокин удержался на краю привычной колеи и принял неожиданно деловой тон. — А знаете ли вы, глубокоуважаемый Иван Дмитриевич, от чего умирают люди на кресте? — спросил он меня и замолчал, явно ожидая ответа.

Вопрос поставил меня в тупик. Как оказалось, тысячекратно слышанные слова о «муках крестных» не несли никакого содержания. Конечно, руки-ноги гвоздями пробиты, солнце печет, толпа улюлюкает, все это мучительно, но умирают-то от чего? Вряд ли от потери крови. От изнеможения? От жажды? Черт его знает, искренне признался я Бокину.

— От удушья! — с какой-то даже радостью возвестил врач. — Тело повисает на руках, диафрагма сдавливает легкие, и человек начинает задыхаться. И инстинктивно рвется вверх, подтягиваясь на пробитых руках, чтобы глотнуть воздуха. Иногда под ноги распятому специально полочку прибивали, чтобы было ему на что ногами опираться. Не из человеколюбия прибивали, совсем наоборот! Так ему муку продлевали. Вы только представьте себе: час за часом, на каждом вздохе рваться из последних сил вверх! И ведь какие люди были, какой силы, какой воли к жизни, что до двух дней под палящим солнцем муку такую терпели! Уж и стража устанет, нанесет удар милосердия. Нет, нет, не копьем в сердце, а дубиной тяжелой по ногам. Переломают голени, рванется человек последний раз вверх на вытянутых руках и опадет, уж навсегда.

Что тут было сказать? Разве только то, что цивилизация и просвещение сильно облагородили нравы.

Следом, уже после рыбной селянки, отменный вкус которой не мог перебить даже «медицинский» рассказ Акакия Осиповича, появился и первый из долгожданных агентов, Лейба Махер, жидок из выкрестов. Как вы могли заметить из моих предыдущих рассказов, я всегда держал среди своих агентов одного жидка за их известную пронырливость и связи в среде соплеменников. Но только одного, за этим я следил строго, потому что стоило появиться второму, как неведомо откуда являлся и третий, а по прошествии еще небольшого времени вы оказывались в окружении, от которого ваши бакенбарды начинали сами завиваться в пейсы. То же и с рыжими, одного рыжего я всегда держал, когда остальные отступались, этот упорно шел к цели, все более распаляясь от каждого шага. Два же рыжих в одной команде это не только перебор, но и прямой ущерб, весь свой жар они направляют не на пользу дела, а исключительно друг на друга, сжигая себя дотла в яростной сшибке. Так что если жидок вдруг оказывался рыжим, что случается не так уж редко, то второго рыжего я уж не заводил.

Лейба Махер был именно из таких. Во многих делах он оказал мне значительные услуги, вот только враль был несусветный, что часто снижало ценность его донесений. Впрочем, я любил читать их на досуге, любая заурядная слежка превращалась под его пером в увлекательную погоню, часто с перестрелками в каком-нибудь темном и пустынном месте. «Тебе бы романы писать!» — говорил я ему иногда. Лейба в ответ многозначительно закатывал глаза.

Дело, которое я ему поручил, было как раз по его части. Необходимо было разузнать среди петербургских ювелиров, которые почему-то почти сплошь его соплеменники, о нательном кресте и о перстне князя. Он с благодарностью принял от меня стаканчик очищенной и удалился.

А уж вслед за Лейбой повалил наш брат-русак, неумело пытающийся замаскировать почтительными поклонами радость от моего (и их!) возвращения. Я, честно говоря, и не ожидал, что Алексееву за немногие часы удастся стольких разыскать в огромном городе. Так как каждый получал вместе с заданием посошок для резвости ног, то вскоре мне пришлось заказать второй полуштоф очищенной. Заданий было два. Большей части агентов я приказал потолкаться по кабакам, трактирам, харчевням и распивочным, самим поговорить с хозяевами, половыми да посетителями, а больше послушать разговоры, не обломился ли кому прошлой ночью невиданный хабар. Меньшая часть должна была обойти всех известных (нам известных, то есть всех) скупщиков краденого и выяснить, не приносили ли им во вторник серебряные чарки, подносы, украшения старинной работы, сопровождая вопросы уверениями, что настоящий владелец заплатит за похищенное стоящую цену, а Путилин-де за их чистосердечие не будет иметь к ним никаких претензий. Лишь Алексеев получил особое задание.

Итак, все сети были раскинуты, мне оставалось только ждать.

Глава 9

«Он хуже Бен-Ладена!»

Москва, 5 мая 2005 года

8 часов утра

Северин наскоро принял душ, вылез из ванной, чтобы побриться, и замер перед зеркалом. Его вдруг обуял интерес к собственной персоне, точнее, к ее внешнему виду, что не случалось, наверно, со школьных лет. «С чего бы это?» — попытался усмехнуться он. Попытка вышла неудачной. Он знал с чего.

Зеркало над низкой раковиной было большим, так что Северин мог рассмотреть себя всего, за исключением малозначащих — не женщина, чай — деталей: коленей, голеней, ступней. Снизу и двинулся. Мужское достоинство было … достойным и — тьфу-тьфу-тьфу — ни разу не подводило. Предательское «пока» было задушено в зародыше. Северин поиграл мышцами живота, мышцы были, живота не было. Он согнул руки в локтях и поднял их на высоту плеч. Нарисовался треугольник. Если скинуть сантиметров пятнадцать с его метра девяносто, треугольник вышел бы равносторонним, но это, пожалуй, слишком. Густые волосы на груди образовывали еще один треугольник, тоже почти равносторонний. Шея для таких плеч казалась тонковатой, из-за этого возникали вечные проблемы с воротниками рубашек. Потому, наверно, Северин их почти и не носил, отдавая предпочтение водолазкам. Да, тонковата и длинновата, но это Северин не стал заносить в пассив, тут кому что нравится.

Вот и до головы добрался. Тут тоже треугольник просматривался. Лоб широкий, бугристый, особенно явно над бровями, а так ровный, без морщин, вот только какая-то вертикальная складка посередке намечается. Северин нахмурил брови, складка углубилась, улыбнулся, складка расправилась и стала почти незаметной. «Надо чаще улыбаться», — сделал зарубку в памяти Северин. Но тут же и стер улыбку — она нарушала почти идеальную прямую линию скул, сходящихся к подбородку, тяжеловатому и заметно раздвоенному. Впрочем, чего уж там, сломанный при давнем задержании нос все равно искривлял другую линию, от складки на лбу к впадине на подбородке, этого не исправить.

Для полноты картины Северин взял расческу и расчесал волосы, на пробор и в то же время назад. Влажные волосы казались темнее обычного. «Да я никак брюнет», — сделал открытие Северин. Даже влажные, волосы не хотели лежать ровно, бежали волнами, загибаясь вверх на концах. «Надо подстричься», — напомнил себе Северин, хотя и знал, что это не поможет, все одно толстые и густые волосы будут непременно топорщиться. И седеть. Вот уже и начали, на висках. А это что за серый налет на щеках? Вот черт, щетина-то седая! Сбривать немедленно! Эдак скоро придется по два раза в день бриться, растет, зараза, с каждым годом все быстрее и быстрее!

Он выдавил пену для бриться, густо намазал щеки, подбородок, шею. Лицо сразу преобразилось. «Прямо дед!» — подумал Северин. Но на деда он пока не тянул, глаза выдавали. Молодые, ясные, серые. Подруги уверяли, что голубые, но он же не дальтоник, точно серые. Или они меняются, когда с женщинами? Так размышляя, он привычными движениями снимал жилетовским станком пену, открывая молодеющий лик. «Экий волчара», — удовлетворенный увиденным усмехнулся Северин. Усмехнулся — и порезался.

Порезался самую малость, но вид тонкой кровавой полоски запустил цепь ассоциаций, которая очень быстро привела к судмедэксперту Аркадию Иосифовичу. Северин крякнул от досады на свою забывчивость и, наскоро ополоснувшись, исполнил короткую мелодию на клавишах телефонного аппарата.

— Я! — раздался в трубке раздраженный рык.

— А это я, Аркадий Иосифович, замотанный расследованием майор Северин. Вы тоже всю ночь работали? — не дожидаясь ответа и посчитав, что его «тоже» вполне сойдет и за объяснение, и за извинение, Северин продолжил: — Готовы ли вы меня принять?

— Принять я всегда готов, — голос заметно потеплел, — только не задерживайся и в отдел не заходи. Я имею в виду работу и только ее.

— Уже лечу!

На лету Северин завернул в одну точку на Садовом кольце. Глаза разбегались от предложения.

— Могу я чем-нибудь вам помочь? — раздался профессионально заботливый, чуть хрипловатый голос. Внешность его обладательницы была под стать голосу, тонкие морщинки покрывали грубоватое, но в целом красивое лицо.

— Беленькую хочу, нашу, помягче, — сказал Северин.

— Возьмите «Путинку», ее сейчас многие берут.

Прислушавшись к совету профессионала, Северин покинул винный отдел, прихватив бутылку в пластиковом пакете. Через полчаса она, разоблаченная, стояла на столе перед судмедэкспертом. «Вот это по-нашему!» — радостно сказал тот и, невзирая на раннее время, налил себе щедрую порцию. Пришлось принять и Северину, как наказание за вчерашнюю оплошность. После этого немедленно приступили к делу.

— Первая странность, — начал Аркадий Иосифович, — причина смерти — асфиксия, удушье, это абсолютно точно.

— Что тут странного? — прервал его Северин. — Обычная причина смерти при распятии.

— А ты откуда знаешь? — удивился судмедэксперт.

— Читал когда-то, в специальной литературе, — нагнал туману Северин.

— И они держат такого человека в майорах! — Аркадий Иосифович воздел руки, призывая Иегову если не исправить немедленно вопиющую несправедливость, то хотя бы разделить с ним его возмущение.

— Те, кто это сделал, совершили ошибку, — продолжил Северин, — им надо было жестко фиксировать ноги, на специальной перекладине или хотя бы просто прибить гвоздями по классическому образцу. А они привязали их веревкой, которая при естественных порывах распятого вверх сползала вниз.

— Чтобы говорить об ошибке, надо знать, для чего они все это делали, — наставительно сказал судмедэксперт, — а вот это-то как раз и непонятно, тут вторая странность. Как способ убийства, признаем, распятие не лучший. Как способ пытки тоже, пытают для того, чтобы что-то выяснить, а удушье плохо совмещается со словами. Вообще, любая пытка с необходимостью включает перерывы для признательных показаний. Та же дыба и испанский сапог, не говоря уже о кнуте, хороши тем, что позволяют быстро убрать болезненное воздействие. Крест же для этого слишком статичен. Остается казнь, казнь не как убийство, а как некое ритуальное действо, на что, кстати, указывает весь антураж. Или как повод для какого-то вселенского тарарама.

— Последняя гипотеза отклоняется, — веско сказал Северин, вызвав очередной всплеск восхищения и удивления, — тогда бы мы узнали о преступлении не на второй день от местного участкового, а из выпусков новостей.

— Верно мыслите, молодой человек, — одобрительно заметил Аркадий Иосифович, — что ж, тогда подброшу тебе третью странность. Я там в заключении написал, что на теле нет никаких следов физического воздействия, в крови же не содержится никаких следов психотропных веществ. Можно, конечно, предположить, что убитому ввели какой-то быстроразлагающийся наркотик перорально, а потом взгромоздили бесчувственное тело на крест.

— Да, убитый был физически сильным человеком, с ним по-другому было не справиться, — согласился Северин.

— А что ты скажешь на то, что он сам по доброй воле взошел на крест? — с какой-то радостью воскликнул судмедэксперт. — Это, обрати внимание, не гипотеза, это мое твердое убеждение, не выраженное, правда, чеканным языком протокола. Понимаешь, я еще там, на месте, обратил внимание на то, как были привязаны его руки. Так не привязывают бесчувственное тело осужденного на казнь! Так, наверно, я бы привязывал, скажем, тебя перед каким-нибудь хитроумным следственным экспериментом. Привязывал бы и спрашивал: удобно ли? не трет ли где?

— Удобно ли тебе, добрый молодец? Спросила Баба-Яга у Иванушки-дурачка, сидящего на лопате, перед отправкой его в печь, — рассмеялся Северин.

— Именно! Несмотря на твой ернический тон, пример очень даже хорош, потому что выпячивает два принципиальных момента. Первый: Иванушка сам сел на лопату, пусть не от большого ума, но добровольно.

— Добровольно?! Вы что же хотите сказать, что наш неизвестный совершил своеобразное самоубийство?! — изумленно вскричал Северин.

— Нет, не хочу, — ответил Аркадий Иосифович, — ты сначала дослушай, не перебивай старших! Итак, момент второй: Иванушка уверен, что все кончится хорошо, даже Баба-Яга при всей ее внешней злобности об этом знает, потому что погружение в печь есть лишь один из этапов некоего ритуала, некоторые считают, что ритуала посвящения или инициации, но сейчас не об этом, главное, что это лишь один из этапов, не последний и для правильно исполняющего все действия отнюдь не смертоносный. То, что произошло у нас, — несчастный случай.

— Квалифицируется как причинение смерти по неосторожности, — заметил Северин.

— Оставь это адвокатам! Тебе надо сначала преступников найти.

— В чем вы лично сомневаетесь, — с натянутой улыбкой сказал Северин.

Выражение лица старого судмедэксперта не оставляло сомнений в ответе.


11 часов утра

— Что делаешь? — спросил Северин Максима, заходя в свой кабинет.

— Сижу, — констатация факта.

— Вижу, что сидишь, — немного раздраженно сказал Северин, — занимаешься чем?

— Ничем, — чистосердечное признание.

— Тогда быстренько найди мне координаты музея Федорова, Николая Федоровича, выдающегося русского философа, между прочим.

— Как же, как же, слыхали, воскрешение мертвых, — удар под дых, хотя и невольный.

Приказ Максиму был вызван не только желанием занять чем-нибудь своего подчиненного. Северин был с компьютером и тем более с Интернетом не на ты, вроде бы делал все то же, что его молодые коллеги, а выходило не так, или медленнее, или вообще не выходило. Телефон — другое дело, особенно если большой, стоящий на столе и без современных наворотов. Этим аппаратом Северин умел пользоваться виртуозно.

— Сержант Побегайло! — строго сказал он в трубку.

— Я, товарищ майор! — бодро ответила трубка голосом Николая Серафимовича Побегайло, между прочим, полковника ФСБ, не отставного. Сержант — это отзвук военных лагерей после четвертого курса.

— Просвети меня немного о личности Бориса Яковлевича Каменецкого, — попросил Северин после обычного трепа.

— А, Бяка! — радостно закричал Побегайло. — Это ты по адресу, наш клиент!

— Почему Бяка? — переспросил Северин.

— Мнения расходятся. Одни уверяют, что это монограмма ФИО, другие — что это прозвище, наиболее точно отражающее черты характера. Сути дела это не меняет.

— А почему клиент? Он что, на очереди?

— Только тебе — конечно, на очереди. Они все на очереди, как ты понимаешь. Но Каменецкий в этой очереди не первый. И мы не первые в очереди к нему. Многие люди и структуры имеют к нему претензии, а иные так и зуб. Короче, на него досье такое, что для перевозки потребуется инкассаторский броневичок. Но я по высшему запросу готовил короткую справку, ею могу поделиться, так, ничего особенного, почти все было в открытой печати. С Бякой проблема не в отсутствии информации, а в ее избытке. С одной стороны он святой, а с другой, как нетрудно догадаться, пьет кровь христианских младенцев.

— И что — пьет?

— Нет, не пьет, проверили. Так что если хочешь, сгоню по мылу, как говорит мой младший сын.

— Сгони, — с легким вздохом сожаления сказал Северин, который черпал молодежный сленг у своих сотрудников, — сейчас адресок дам.

— Обижаешь, — с легким укором сказал Побегайло и даже, как показалось, защелкал языком, на самом деле это застучали клавиши на клавиатуре компьютера, — хотя, если хочешь, могу переслать и не на служебный, а на северин-собака…

— Давай на служебный! — прервал его излияния Северин.

— Маленькая просьба, — вкрадчиво сказал Побегайло, — ты не поверишь, но у нас в досье есть маленький пробел, в древе жизни, — Северин подпрыгнул на стуле, — не самого Каменецкого, тут-то все известно, а его финансовой империи. То есть в целом-то мы, конечно, картину представляем, но на этом древе постоянно отрастают новые ветви, особенно в офшорных зонах. Эти данные есть у известного тебе Вальки Твердолобова, который сейчас замначальника налоговой службы. Он к этому Каменецкому испытывает большую личную неприязнь, усугубленную обостренным классовым и национальным чутьем. Такую большую личную неприязнь, что даже кушать не может, все компромат на него роет. Но нарытым ни с кем не делится, то есть с нами не делится, а с тобой может и поделиться. Тебе всегда все и всё дают, даже мужчины.

— Есть, товарищ полковник! — сказал Северин и положил трубку, чтобы тут же поднять ее вновь.

Валентин Иванович Твердолобов был чрезвычайно обрадован его звонком.

— Женька, ты его зацепил? Женька, ты его посадишь? — с надеждой в голосе повторял он. — Ты пойми, я могу его штрафами разорить, чекисты могут у него все отобрать, а его самого выжить за границу, конкуренты могут его убить, но посадить его можешь только ты. На тебя одного уповаю!

Северин не нашел в себе мужества убить светлую веру старого друга, тем более что тот готов был немедленно переслать по факсу перечень всех подконтрольных Каменецкому компаний.


1 час дня

Согласно схеме, найденной Максимом, музей Федорова располагался рядом со станцией метро «Беляево». Северин рассудил, что быстрее добраться на метро. И вот он уже шел от станции метро по направлению к центру, посматривая на номера домов. Когда-то, сравнительно недавно, при его уже жизни, это был самый край Москвы, спальный район. С тех еще лет осталась, наверно, какая-то патриархальность, эти палисадники перед пятиэтажными домами, на которых сейчас копошились пенсионеры, высаживавшие цветочную рассаду. Потом он миновал примету нового времени — стройку очередного «элитного» дома, чрезвычайно монументально смотревшегося на огромном плакате, возвышавшемся над забором. Потом опять пошли типовые белые дома, но уже повыше, шестнадцатиэтажные. Судя по номерам, музей располагался где-то здесь.

Странное место для музея! Все известные Северину музеи располагались в центре и, за исключением немногочисленных музеев-квартир известных людей, в отдельных зданиях, с непременными колоннами. Здесь ничем таким и не пахло. В нужном ему доме он обнаружил только районную библиотеку. Зашел внутрь, надеясь расспросить там о музее, где еще и расспрашивать, как не в библиотеке, и тут, наконец, увидел нужную вывеску. За добротной стеклянной дверью виднелся обширный зал с огромным министерским столом посредине, картины и портреты на стенах, полки с экспонатами, действительно, настоящий музей, пусть и маленький.

Дверь была заперта. Северин подергал ручку, постучался, никто не откликнулся. Пришлось идти намеченным путем, в библиотеку. Северин давно не был в публичных библиотеках, так давно, что он уже сам сомневался, бывал ли там когда-нибудь. В чем он не сомневался, так это в том, что в библиотеках в наши дни должны царить бедность и запустение. В этом мнении его укрепляли не столько репортажи по телевидению, сколько собственный опыт, ведь библиотеки стояли в хвосте длинной очереди за бюджетными подачками, на другом полюсе от милиции, и если уж у них… Да о чем тут говорить, только душу травить!

Тем сильнее его поразило внутреннее убранство библиотеки. Потолок, стены и пол, блестящие после недавнего ремонта, новая мебель, яркие непотрепанные обложки книг и — библиотекари. Северин ожидал увидеть пенсионерок-энтузиасток, служащих более по инерции и для общения, чем ради мизерной зарплаты. Ему же разом улыбнулись три молодые симпатичные женщины (к молодым Северин относил всех женщин, которые выглядели моложе его самого). Что осталось от старых времен, так это предупредительность и вежливость. Именно так, в представлении Северина, должны были говорить библиотекари не только в советские, но и в более ранние, благословенные времена. Вскоре появилась еще одна молодая, с небольшой натяжкой, женщина, представившаяся Юлией, которую Северин за отсутствием других характеристик окрестил хранительницей музея.

— Вы по поводу того ограбления! — радостно воскликнула она, ознакомившись с удостоверением Северина. — Вот уж не ожидали, что из-за такой мелочи к нам прибудет старший следователь из самого МУРа!

— Какого ограбления? — спросил Северин.

— Ну как же! Мы и заявление написали, хотя у нас не хотели его принимать. Ровно неделю назад ночью сработала сигнализация, приехала милиция на машине, но ничего не обнаружила, все было заперто. Мы уже днем обнаружили пропажу, копию рукописи Николая Федоровича.

— Эту? — спросил Северин, доставая из портфеля листок.

— Да! А говорили, не по нашему делу, — с легким укором в голосе и с понимающей улыбкой на устах сказала Юлия, — нет, не то! — воскликнула она, перевернув листок, — на нашем штамп был.

— Естественно, это копия, оригинал приобщен к делу как вещественное доказательство, — веско сказал Северин, — он, несомненно, будет возращен вам по окончании следствия и суда, — последнее вышло не очень убедительно, и Северин, почувствовав это, поспешил перейти к делу: — У вас есть какие-нибудь подозрения? Было ли что-нибудь необычное в предшествующие дни?

— Было! — сразу же воскликнула Юлия, что было неудивительно, женщины, конечно, все давно и не раз обсудили. — Посетитель был странный. В общем-то, мы к таким привыкли, учение Николая Федоровича пользуется сейчас большой популярностью и, как это часто бывает, помимо истинных последователей, озаренных светом веры и преисполненных желанием глубже погрузиться в изучение творческого наследия Николая Федоровича, оно привлекает всяких шарлатанов, а также людей, скажем так, неадекватных, короче, психически ненормальных.

Далекий от философских умствований Северин считал, что как раз истинные последователи, озаренные и преисполненные, относятся к последней категории, но свое мнение он оставил при себе.

— Как выглядел этот посетитель? — спросил он, оставаясь в строгих служебных рамках.

— Очень высокий, худощавый, лет тридцати пяти, красивый мужчина. Интеллигентный, с правильной речью, уснащенной какими-то даже старорежимными оборотами. Мы поэтому нисколько не удивились, когда он представился писателем, членом Союза писателей, сказал, что пишет детективный роман. Сказал несколько смущаясь и как бы извиняясь за издателей и публику, а также за себя за то, что вынужден потрафлять их заказам и вкусам. Объяснил, что по ходу действия преступник должен проникнуть в наш музей, и он, верный реалистической манере, пришел к нам, чтобы в описание не вкралось ни малейшей неточности. Ну, и мы все ему показали, — пришла пора смущаться Юлии.

— Понятно, — сказал Северин, сопровождая слово соответствующей улыбкой, — а какие еще приметы у него были, ну там усы…

— Разве я не сказала? — удивилась Юлия. — Волосы у него были длинные и борода окладистая, тоже длинная. Пока он с нами разговаривал, эта прическа и борода смотрелись очень органично, я хочу сказать, что они ему очень подходили и шли, а как он ушел, так они меня в сомнение ввели. Я даже подумала, не накладные ли. А уж как мы пропажу обнаружили, так мои сомнения обратились в уверенность. Я знаю, кто это был, — Юрий Павлович Погребняк!

Северину было знакомо это имя.

— Врач, — уточнил он.

— Врач! — такого вопля стены этого заведения культуры никогда не слышали и, Бог даст, никогда больше не услышат. Вслед за этим на Северина обрушился водопад слов: фельдшер, коновал, авантюрист, проходимец, мошенник, аферист, прохиндей, хапуга. Казалось, все ругательные ярлыки были примерены, признаны соответствующими и навешены на несчастного Юрия Павловича, так что последний аккорд прозвучал вполне логично: — Дьявол во плоти! Это его присные похитили рукопись!

— Сигнализация на нечистую силу не реагирует, — Северин попробовал шуткой остановить водопад. Безуспешно.

— Доктор всех мыслимых наук, увешан дипломами как новогодняя елка, а кто выдал эти дипломы? Высшая аттестационно-квалификационная комиссия! Нет такой комиссии, есть ВАК, высшая аттестационная комиссия, если вы знаете. Академик бесчисленного числа академий! Липовые эти академии, и академик он липовый. Нью-Йоркская Академия наук — ха-ха!

О Нью-Йоркской Академии наук Северин слышал, уже упоминавшийся Перелетов Игорь Вячеславович был ее действительным членом. Когда-то свежеиспеченный молодой доктор наук чрезвычайно гордился избранием, потом, правда, говорил об этом с какой-то ехидцей, причины которой Северин запамятовал, но диплом в рамке со стены не снимал, диплом был красивый.

— Да не в дипломах дело! — неслась дальше Юлия. — Он же все хорошее, что происходит в мире, приписывает своему влиянию и своим действиям.

— Прямо-таки Бен-Ладен какой-то, только за знаком плюс, — опять попытался пошутить Северин.

— Хуже! Он хуже Бен-Ладена! — страстно воскликнула Юлия. — Он себе приписывает даже то, что не происходит!

— Это как же? — удивился Северин.

— Вы сюда мимо стройки шли? Шли и дошли, кирпич вам на голову не упал, хотя вполне мог бы. А не упал кирпич исключительно потому, что о вас он позаботился. А плотина на Енисее не рухнула потому, что он усилием воли затянул внезапно появившуюся трещину в основании. Недавно самолеты в воздухе развел, а то была бы катастрофа страшнее швейцарской. Да и не в этом даже дело, не во всеохватном блефе, не в лечении посредством цифровых кодов — не он первый, не он, увы, последний. Но он же покусился на самое святое, на воскрешение умерших! Утверждает, что и это ему по силам, рассказывает о множестве удачных опытов, более того, обещает научить этому всех желающих. Огромные залы собирает, кассеты продает, свои книги, а люди идут, внимают, покупают. Сколько их, несчастных, потерявших близких, особенно матерей, потерявших детей, и вдов, потерявших мужей. Он их манит неосуществимой надеждой, а они готовы молиться на него.

Казалось, что выплеснувшийся праведный гнев придавил ее саму. Голос Юлии, изнемогая, звучал все тише, и, наконец, море успокоилось.

— Итак, вы утверждаете, что ваш странный посетитель был похож на Юрия Павловича Погребняка? — Северин вернулся к своим баранам.

— Не то, чтобы очень похож. У него, — Юлия упорно избегала повторять всуе имя врага человеческого, — лицо гладкое, гладкое во всех отношениях, он больше похож на преуспевающего дельца, да он и есть такой делец. И ростом он заметно ниже. Но ведь можно загримироваться! И надеть туфли на высоком каблуке!

— А что он, — Северин включился в игру, — мог здесь вынюхивать и высматривать?

— Ума не приложу! — озадаченно воскликнула Юлия. — У нас ведь нет ничего, скажем так, уникального. Все рукописи Николая Федоровича хранятся в Ленинской библиотеке, кстати, не в его фонде, а в фонде его ученика, Петерсона Николая Павловича. Да и те все изданы, до последнего слова. Но кто поймет, чего он хотел? У него же мозги набекрень, он же говорит иногда такие вещи, которые нормальному человеку в голову не придут и в кошмарном сне не приснятся!

Возвращаясь к метро, Северин размышлял о странностях человеческой природы. О том, что многие люди, во всех отношениях здравомыслящие, но пораженные в одном каком-то пункте ненавистью, видят своего врага всюду и привлекают свой здравый смысл для объяснения его неочевидных козней.

И еще о том, что нет лучших пропагандистов вздорных идей, чем их ярые противники. Они так много и так страстно развенчивают и бичуют их, что невольно закрывается мысль, что в этих идеях есть рациональное зерно. Вот, скажем, Марфа Поликарповна Никонова, которая, судя по всему, принадлежала к числу тех, кто молился на Погребняка, отнюдь не ринулась обращать Северина в свою веру и, скорее, даже замкнулась в молчании. Зато после разговора с Юлией Северин почувствовал настоятельное желание встретиться с этим — тут Северин мог воспользоваться любым из ярлыков Юлии, но внес свою лепту — с этим подозреваемым. И мысленно услышал аплодисменты Юлии.


3 часа дня

На столе в кабинете Северина ждала распечатка справки, присланной полковником Побегайло, и факс от Твердолобова. Северин быстро просмотрел их, одна другой стоила, поэтому он поручил Максиму переслать перечень компаний в ФСБ, сам же углубился в жизнеописание Бориса Яковлевича Каменецкого.

Ничего необычного, тем более сверхъестественного, не обнаружил. Ничто не предвещало столь высокого взлета, все в первой жизни Каменецкого было средненьким, даже образование, которое было, конечно, высшим, но — средненьким. А потом оказался в нужное время в нужном месте, попал в колею не на глухом проселке, а на столбовой дороге, дальше — пошло-поехало. Во второй жизни Каменецкого все тоже было достаточно обыденным для историй российских олигархов. Даже меценатство, это сейчас модно, у богатых свои причуды, у каждого свои.

Для себя Северин отметил три факта. Первый: возраст, его одногодок. Второй: годичный пробел в биографии в районе 1991 года. Третий: то, что в розовом, урюпинском детстве Каменецкий закончил художественную школу, а во времена перестройки подвизался на ниве росписи разных общественных зданий в Узбекистане.

«Готов к схватке», — посмеялся сам над собой Северин.

Глава 10

Бяка

Москва, 5 мая 2005 года

5 часов дня

Он давно не был в Alma Mater. Когда-то университетский комплекс был тишайшим, с точки зрения автомобилиста, районом. Покой казавшихся широкими улиц нарушали только рейсовые автобусы, вольготно стоявшие у учебных и лабораторных корпусов автомобили можно было пересчитать по пальцам, толпы студентов рысили раз в два часа, перед началом каждой пары. Недаром это место считалось одним из лучших в Москве для первых уроков вождения.

Теперь же улицы вдруг показались очень узкими, и Северину пришлось сделать круг вокруг Главного здания, высматривая просвет в двойном кольце припаркованных автомобилей и уворачивая от норовящих броситься под колеса молодых людей. «Всё плохо живут!» — чертыхаясь, думал он. «Это с чем сравнивать!» — крикнула ему промчавшаяся мимо кавалькада машин, среди которых выделялся огромный, черный «Хаммер». Северин проследил взглядом, как они влетели по пандусу к главному входу, который использовался обычно только для встречи высоких гостей. «Какое интересное совпадение!» — подумал Северин, направляясь быстрым шагом к Клубной части университета.

Некогда широченный проезд был сжат бетонными цветниками до двухполосной тропки, на которой визгливо переругивались автобусы и маршрутные такси. Наибольшую ярость этих честных тружеников общественного транспорта вызывал шустрый жигуленок-бомбила, мало того что остановившийся в неположенном месте, но еще и застывший с разинутым ртом, в восхищении провожая глазами выпорхнувшее из его нутра неземное создание. В другое время и сам Северин с удовольствием остановил бы взгляд на такой красавице, невольно изменил бы темп движения, чтобы насладиться видом со всех сторон, но сейчас ему было не до того, он высматривал в толпе Наташу.

— Слава Богу, успела! Вы представить себе не можете, какие на дорогах пробки!

Неземное создание стояло рядом, непринужденным жестом беря его под руку. В предыдущие встречи Северин видел Наташу в потертых джинсах с модными прорехами над коленями, несколько легкомысленных топиках и домашних тапочках с помпонами, элегантный костюм от Nino Ricci и лодочки на высоком каблуке служили убийственным контрастом, фантазия в локонах искусного парикмахера и боевая раскраска дополняли картину.

— Очень могу представить, — сказал Северин, сглатывая слюну, — и представить не мог… — эхом пронеслось у него в голове.

— Сначала хотели все устроить непосредственно в лабораторном корпусе, — рассказывала Наташа, увлекая Северина к ступеням входа, — но телевизионщики сказали, что такое показывать нельзя, то есть показывать можно, но в другой передаче, посвященной кризису в нашей науке и всеобщему развалу. Да и потолки там низкие, поэтому картинка будет плохая.

Действо было намечено в фойе Клубной части.

— Майор Пронин, со мной, — сказала Наташа, протягивая пригласительный билет дюжему охраннику, заступившему на место университетского вахтера.

«Вижу, что майор, — читалось во взгляде охранника, — в отставке, был бы не в отставке, был бы подполковник или даже полковник». Более этот взгляд ничего не выражал, даже легкой мужской зависти. Северина идентифицировали как телохранителя молодой богатой красавицы, без всяких альтернатив и дополнений, могущих вызвать эту самую зависть. Настроение резко пошло вниз.

Народу собралось изрядно. Свитера, джинсы и небритые лица телевизионщиков соседствовали с костюмами от Hugo Boss, галстуками от Versaci и гладкими физиями чиновников и народных избранников, завсегдатаев различных шоу, все это оттенялось москвошвеевскими костюмами научных работников, их, костюмы и ученых, объединяли некоторая потертость и старомодность, чувствовалось, что они вышли из того времени, когда «Большевичка» была не только торговой маркой. Северин по всему занимал промежуточное положение, впрочем, ближе к стану интеллигенции. Кого другого это могло расстроить, но не его. Более того, настроение вышло из пике.

Наташе не было нужды показывать ему Каменецкого. Как ни редко смотрел телевизор Северин, но олигарха видел не раз и сразу его идентифицировал. Он скорее удивился, что Каменецкий в жизни выглядит едва ли не лучше, чем на экране, обычно бывает наоборот. Высокоумные видные мужчины, выходя из телевизионной студии, оборачиваются недомерками с дегенеративными лицами, а женщины… Ну, о женщинах Северин тогда не думал, точнее, не мог думать ни о каких других женщинах, кроме одной, стоящей рядом. Он с некоторым трудом оторвался от этих самых мыслей и вновь обратил свое внимание на Каменецкого.

Тот неожиданно оказался очень высок, вероятно, операторы, снимая его, всегда искусно скрадывали его рост, чтобы не ущемлять самолюбия и не вызывать раздражения других участников теледейства. В который раз подивился Северин пышной волнистой шевелюре, когда-то она придавала внешности Каменецкого артистический, даже богемный вид, сейчас ее обычно называли демонической, вкладывая в это слово самые разные значения, даже и прямое. Волосы были черны, как ночь в новолуние, подозрительно черны, определил Северин, тут явно не обошлось без помощи Londa Color.

— А у вас виски седые, только сейчас заметила, — донесся до него шепот Наташи.

Это замечание Северин предпочел не заметить, в отличие от легкого прикосновения к его виску. Хотя, возможно, это было всего лишь дуновение губ. Северин не смог сосредоточиться на этом ощущении, потому что возле Каменецкого вдруг материализовался человек в сером костюме, что-то шепнул ему на ухо, поднявшись на цыпочки, и тут же растворился, после чего олигарх устремился в их сторону, как ледокол рассекая толпу.

— Какая приятная неожиданность! — сказал он, останавливаясь перед ними.

— Майор Пронин, — во второй раз повторила Наташа и вновь взяла Северина под руку.

— Майор, кто бы сомневался! Сейчас везде люди в погонах, везде вышли на первые места, все себе забирают, нашу власть, наши деньги, наше дело, наших… — Каменецкий сбился, — в общем, все!

Северин с некоторым удивлением смотрел на Каменецкого. Мы, конечно, не англичане, но и у нас не принято так выплескивать эмоции перед незнакомыми людьми.

— Прошу не принимать на свой счет, — сказал Каменецкий, успокаиваясь и даже изображая подобие улыбки, — у меня были тяжелые недели, все на нервах.

Если он пытался выправить ситуацию, то крайне неудачно. «Похоже, он в панике, — решил Северин, — с чего бы это?»

— А что, есть проблемы? — безразличным голосом спросил он.

— О моих проблемах сейчас только ленивый не судачит и только умный не слушает, — ответил Каменецкий.

— Будем считать, что я хоть так к умным присоседился!

— Даже так! — Каменецкий неожиданно рассмеялся. — Знаете, Евгений Николаевич, а вы мне нравитесь, несмотря ни на что! Переходите ко мне работать, начальником службы безопасности, ей-ей, не обижу!

— Да она у вас и так на высоте, как я погляжу, — ответил Северин, — вот уж не ожидал, что пользуюсь такой известностью.

— Вы себе недооцениваете, Евгений Николаевич, и начальство вас недооценивает, но есть люди, которые отдают должное профессионалам. Ох, как мало их осталось, настоящих-то профессионалов, а уж честные среди них наперечет. Невозможно работать! Вы представить себе не можете! Так что подумайте над моим предложением, крепко подумайте!

Северин отделался ни к чему не обязывающей улыбкой.

— А здесь как? — сменил тему разговора Каменецкий. — По делам или девушку сопровождаете?

— По делам, а Наталья … — Северин запнулся, поняв, что он забыл или не знал отчества Наташи.

— Ивановна, — подсказал Каменецкий, — фамилию хоть знаете?

— Фамилию знаю, — с внезапной злостью на самого себя ответил Северин.

— О-о-о! — иронично протянул Каменецкий. — Вы, как вижу, сильно продвинулись в вашем расследовании.

— В каком расследовании?

Вопрос повис в воздухе. Каменецкого призвали дела, презентация, наконец, началась. Спич олигарха Северин выслушал с интересом и удивлением. Дело было даже не в том, что говорил он легко и свободно, правильным, чистым языком. В конце концов, не все олигархи выросли из буровых мастеров, автослесарей, партийных бонз и уголовников, многие имели интеллигентных родителей и вполне интеллигентную профессию в прошлой жизни.

Удивляло то, что Каменецкий ни разу не сказал слова «я». Пусть он говорил о науке, иные, говоря о предметах совершенно посторонних, все равно ухитряются сворачивать на себя, любимого, или назойливо повторяют: я думаю, по моему мнению, я сделал, по моей инициативе. А говорил Каменецкий ни много ни мало о стволовых клетках, о широких перспективах, которые открывают исследования в этой области, об антигенах и антителах, о панацее, о лекарствах нового поколения, о продлении жизни, об омоложении. Несколько раз с его уст срывались мудреные термины и, судя по отсутствию саркастических ухмылок на лицах ученых, произносил он их правильно и употреблял к месту.

Впечатление от речи смазал ехидный шепот за спиной Северина: «Ишь, разливается, поборник науки! А сам втихаря отвалил Погребняку десять лимонов, не зеленых, не деревянных!» Северин быстро оглянулся назад, но увидел лишь строй ученых, дружными аплодисментами приветствовавших окончание речи щедрого спонсора. «Что-то слишком часто я стал слышать эту фамилию!» — подумал он.

И еще отметил, что между Каменецким и Погребняком вдруг обнаружилась связь. Конечно, в десять миллионов евро или фунтов он нимало не поверил, сочтя их плодом воображения, воспаленного хроническим безденежьем и, возможно, недоеданием. Но в наличие какой-то связи поверил безоговорочно, тут слухи всегда оказываются на поверку правильными, ошибаясь лишь в определении силы связи и некоторых интимных деталей.

Между тем речи полились как из рога изобилия. Ученые перечисляли, какие уникальные приборы они смогут купить на пожертвованные средства; ректор благодарил олигарха за учрежденные им ранее именные стипендии для студентов и фонд поддержки стажировок молодых специалистов за границей и кратко подводил итоги проделанной за два года работы; министерские чиновники говорили о своих неустанных трудах по подъему отечественной науки и образования, отмечая, что пожертвованные господином Каменецким средства являются сравнительно небольшой, но все же ощутимой прибавкой к бюджетному финансированию, и выражая искреннее сожаление, что российские предприниматели вкладывают меньшие деньги в фундаментальную науку, чем их американские собратья; народные избранники напирали на то, что лишь благодаря усилиям партии «Единая Россия» и лично президента Владимира Владимировича Путина в нашей стране создались условия, при которых крупные бизнесмены стали поворачиваться лицом к науке; оппозиционные парламентарии клеймили антинародный режим и несовершенство законодательства, препятствующего более щедрой благотворительности. Все эти речи тоже текли легко и гладко, чувствовались многократные прокаты и умелое жонглирование затверженными блоками.

Презентация дошла до кульминации — фуршета. Воспользовавшись всеобщим радостным возбуждением и суетой, Северин решительно двинулся к выходу, увлекая за собой Наташу.

— Нет, рано, — сказала она, повиснув у него на руке.

— А что здесь делать? — удивился Северин.

— Мне казалось, что вы хотели что-то выяснить, — сказала Наташа.

— Все, что мог, выяснил. Неплохо было бы еще попытать этого типа, но, боюсь, он не сможет больше уделить мне время.

— Он подойдет, — уверенно сказала Наташа.

— Почему?

— Потому что он еще не все выяснил.

Наташа оказалась права. Запустив круговерть фуршета, выслушав первый благодарственный тост и ответив на него, Каменецкий подошел к ним, стоявшим поодаль от основной толпы, у колонн.

— Ай-ай-ай! — укоризненно покачал он головой, показывая на бокал шампанского в руке Северина. — Вам бы не стоило, Евгений Николаевич! Вы ведь за рулем, у вас такая прекрасная спутница, а машина ваша без подушек безопасности.

— Не всем же в «Хаммерах» ездить! — выстрелил Северин, не сказать, чтобы наугад.

— Каюсь, грешен, люблю большие машины! — рассмеялся Каменецкий. — И не просто большие, а такие, чтобы в них можно было сидеть высоко. Я ведь, знаете ли, учился вождению на грузовике, сверху дорога совсем по-другому выглядит.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что сами водите джип.

— Нет, такое удовольствие я давно себе позволить не могу, времени нет. Это только со стороны наша жизнь представляется непрекращающимся праздником, а на самом деле — работа сутки напролет. Даже водителям легче, их трое, на смену. Сейчас, правда, двое осталось, так уже стонут, о каких-то сверхурочных говорят.

— А что же с третьим случилось? Неужели несчастный случай? — невинным голосом спросил Северин.

— Зачем же так, Евгений Николаевич, — с легким укором сказал Каменецкий, — убыл в положенный по закону очередной отпуск, в Анталию или в Египет, точно не знаю, я не заглядываю так глубоко в личную жизнь моих подчиненных.

— И улетел он, полагаю, в воскресенье?

— Вполне вероятно, суббота, воскресенье — самые распространенные дни для полета на курорт.

— Он, случаем, не со смотрителем вашего зверинца полетел? — Северин давил уже в открытую.

— Какого зверинца? С каким смотрителем?

— С тем, который орла упустил.

— Нет, этот растяпа если куда и вылетел, то только на улицу. Я не для того платил такие деньги, поверьте, даже для меня большие, чтобы развлекать московских зевак видом парящего в небе орла.

Каменецкий легко отбивал удары, более того, казалось, что эта игра доставляет ему удовольствие. Северин решил немного сменить тактику.

— Куда-то нас не туда занесло, Борис Яковлевич, — рассмеялся он, — сам не пойму как! А между тем сегодняшнее событие дает гораздо более интересную тему для разговора. Я просто поражен! Эти столбовые клетки…

— Столбовыми, товарищ майор, бывают дворяне и дороги, а клетки — стволовые, — покровительственным тоном сказал Каменецкий.

— Да, да, конечно, я несколько далек от этого, — извиняющимся голосом сказал Северин, — именно, стволовые. И как вы все это в голове держите? Как у вас на все это времени хватает? Завидую вам, искренне завидую! А вот скажите, правда ли, что они позволяют омолаживать организм?

— Вас уже это беспокоит? Хотя, конечно, понимаю, — хохотнул Каменецкий и выразительно посмотрел на Наташу, — но вынужден вас разочаровать. Есть у меня сильное подозрение, что тут ученые несколько лукавят, вводят в заблуждение или, говоря современным языком, вешают мне лапшу на уши, выдают за омоложение замедление старения. Но и это неплохо, не так ли? Так, может быть, даже лучше. Я, знаете ли, нравлюсь себе таким, какой я есть сейчас. Смотрю на свои старые фотографии, даже на себя, тридцатилетнего, не говоря уж о двадцатилетнем, и активно сам себе не нравлюсь. А уж каким дураком был! Вы и представить себе не можете!

— Прекрасно могу, — сказал Северин без тени иронии, но на всякий случай добавил: — Меня самого такие мысли частенько посещают.

— Вот видите! — радостно подхватил Каменецкий. — Так если клетки моего организма омолодятся, они ведь и тут, — он постучал себя по голове, — омолодятся! А будет ли это хорошо? Вопрос! Я больше скажу, даже замедление старения — вещь тонкая. Клетки клетками, а какой предел Бог положил всему организму — никто не знает. Вот так будешь жить, не старея и не тужа, активничая по-молодому, а в один разнесчастный день возьмешь, да и рассыплешься в прах. А жил бы как все, старея, глядишь, еще бы десяток лет поскрипел. Что обидно, не проверишь, то есть проверишь, но времени надо много, жизнь человеческая. Ученые говорят, что они все на мышках проверят, те оборачиваются быстрее, но вы же понимаете, мышки мышками, а я — это я.

— А как же вечная жизнь? — спросил Северин. — Сейчас об этом много говорят.

— Положим, раньше говорили больше, — рассмеялся Каменецкий, — не только говорили, но и верили. Нет, у меня от вечной жизни иммунитет. Я ведь застал своего прадеда, он до девяноста трех дотянул. Состояние, в котором он пребывал во все время нашей совместной десятилетней жизни, сейчас называют болезнью Альцгеймера, но тогда люди были проще, политкорректности не обучены и именовали это старческим маразмом. Спасибо, не надо! Люди вообще путают вечную жизнь с вечной молодостью, не учитывая, что эту самую вечность можно существовать и овощем. Или другая крайность. А ну как Господь Бог, одаривая человечество вечной жизнью, решит, что оптимальный уровень — детский, в три или пять лет. Не Иисус ли говорил: «Будьте как дети. Для них Царствие Небесное». Тоже, знаете ли, молодость и никаких проблем с ростом народонаселения.

— Значит, вы принципиальный противник воскрешения умерших? — добрался, наконец, Северин до своего вопроса. — В стиле Иисуса или, скажем, Погребняка Юрия Павловича.

Ох, рано расслабился Борис Яковлевич! Теперь пришлось собираться. Он достал золотой портсигар, открыл его, извлек белоснежную сигарету с тонкой золотой надписью, щелкнул золотым Ронсоном, глубоко затянулся, раз, другой.

— Нет, почему же, — сказал он спокойным голосом, — против воскрешения я ничего не имею. Иногда это может быть полезным. Летит, к примеру, человек на свидание, а ему навстречу, лоб в лоб, пьяный шоферюга на самосвале. А человек-то хороший, главное, полезный обществу. Или другой случай. Заказал кто-нибудь своего конкурента в запале, по трезвому размышлению раскаялся, да уж поздно, дело сделано. То-то обидно заказанному! От таких случайностей никто не застрахован. А страховочку ох как хочется иметь!

— Я смотрю, вы Davidoff курите, — резко сменил тему разговора Северин, — приметная марка!

— Евгений Николаевич, не будьте бякой! — неожиданно сказала Наташа и, надув губы, капризно продолжила: — Какие вы все, мужчины!.. Все о делах да о делах, а на девушку ноль внимания.

Потом Северин не смог точно вспомнить, в какой момент Каменецкий изменился в лице, вроде бы до слов Наташи. Да и сверлил тот взглядом его, и обращался к нему.

— Под меня роете?! Ничего у вас не выйдет! Думаете, что улику нашли? Нате, проверяйте! — он достал портсигар, вытряхнул содержимое на пол, загасил горящую сигарету о колонну и положил бычок в портсигар. — Контейнер — подарок от фирмы! — он протянул портсигар Северину.

— Премного благодарен, — сказал тот.

Северин достал из кармана пиджака пластиковый пакет для вещественных доказательств, подцепил ногтем и разъединил верхнюю защелку, дунул внутрь, раздвигая стенки, подставил пакет под портсигар. Каменецкий разжал пальцы, ценная вещица упала вниз.

— Премного благодарен, — еще раз повторил Северин и спросил с любезнейшей улыбкой: — Да, кстати, ваше предложение по-прежнему остается в силе?

— Более чем! — Каменецкий внешне успокоился. — За последние полчаса ваша ставка выросла как минимум вдвое. Я ценю профессионалов.

— В таком случае, есть прямой резон еще немного поработать. Вы не находите?

А ведь несколькими мгновениями раньше казалось, что улыбка не может быть шире!

— Была у меня на примете парочка преступлений века, но сейчас мне думается, что игра не стоит свеч, — хихикая, сказал Наташа, когда они шли к выходу.

— Ваша? — спросила она через несколько минут, безошибочно остановившись у машины Северина. — Миленькая! Заслуженный боевой конь!

— Ласточка! — рассмеялся тот в ответ. — Мигом долетим!

— Хорошо бы, — сказала Наташа, посмотрев на маленькие золотые часики на руке, и тут же: — Вот козлы! Кто же так паркуется!

В другой ситуации Северин выразился бы не менее энергично, но сейчас он был даже рад, что его машину так плотно зажали. С трудом втиснувшись внутрь, он сдал назад, сделал маленький круг, развернулся и лихо «подал» машину. Заодно и тормоза проверил, что-то слишком часто мелькала автомобильная тема в недавнем разговоре. И еще заставил Наташу застегнуть ремень безопасности.

«Чего это он так нарывается? Или уверен в своей безнаказанности? Вряд ли! Судя по всему, его исключили из списка неприкасаемых. А Наташина „бяка“ пришлась весьма кстати. Интересно, она сказала это случайно или нарочно?»

Так думало, вернее, пыталось думать его левое полушарие. Правое ему в этом не помогало, потому что устремлялось мыслью к сидевшей рядом девушке. Что уж говорить о гипофизе и спинном мозге! Не иначе как пресловутые стволовые клетки пришли в величайшее возбуждение и будоражили кровь, побуждая к действиям безрассудным, глупым, молодым.


8 часов вечера

Именно этим возбуждением объяснял Северин впоследствии тот странный факт, что он не запомнил фамилию Василия Ивановича. Не запомнил или не расслышал, сути дела это не меняло. Он и предложить не мог, что Биркин по какой-то, известной одному ему причине опустил или проглотил фамилию. Возможно, причина невнимательности Северина объяснялась еще и тем, что лицо биркинского гостя показалось ему смутно знакомым, и он судорожно пытался вспомнить, где же он его встречал. И ведь вспомнил! Или показалось, что вспомнил? Как бы то ни было, он не стал держать свое открытие втуне. В самом деле, почему бы и не рассказать для поддержания легкого разговора. Это даже забавно!

— Удивительно, но сейчас на обложке всех книг об Иване Грозном приводят один и тот же портрет, — начал он.

— Ничего удивительного, — сказал Биркин, — единственное, как считается, достоверное изображение царя Ивана — так называемый копенгагенский портрет, а правильнее сказать, икона.

— Но он на нем совершенно не похож на грозного царя, — рассмеялся Северин, — он скорее похож … на вас, Василий Иванович.

— Это дядя Вася похож на него! — залилась смехом Наташа.

— Вы мне льстите! — с поклоном сказал Василий Иванович.

— Вы представить себе не можете, Женечка, как вы ему польстили! — воскликнул Биркин.

«Какие милые люди!» — с который раз подумал Северин. Ему было легко и весело, хотелось шутить и смеяться, тут кстати вспомнилось сегодняшнее посещение музея Федорова, описал в красках, само собой, ярких.

— Все это, конечно, смешно, — согласился Биркин, — но в то же время и серьезно, потому что имеет весьма веские основания, освященные даже не вековыми, а тысячелетними традициями и опытом. То, что приписывают этому самому Погребняку или, вернее, что он сам себе приписывает, не он ведь выдумал, это обычная магическая практика. Я объясню в двух словах.

— Бесовщина! — произнес недовольно Василий Иванович, поднимаясь со своего места. — Наташа, давай выйдем на некоторое время, незачем тебе вдыхать эти ядовитые испарения.

Северин почувствовал укол ревности и от недоступного ему пока обращения на «ты», и от покорности, с которой Наташа последовала за этим святошей. Биркин же, нисколько не смущенный кардинальным уменьшением аудитории, разлился соловьем.

— Вы, Женечка, как и подавляющее большинство людей, конечно, не сомневаетесь в том, что существует некая вечная всепроникающая среда, которая заполняет все пространство вокруг нас и внутри нас и любого другого объекта. В конце концов, что находится между ядром и электроном в атоме, не воздух же, как отвечают некоторые бестолковые студенты. И в чем в вакууме распространяются электромагнитные волны? Морские волны существуют постольку, поскольку существует вода, для электромагнитных волн нужен — правильно! — эфир.

— Не следует думать, что современная наука разделалась с эфиром раз и навсегда, эта идея чрезвычайно живуча даже и в науке, многие склонны рассматривать четырехмерный пространственно-временной континуум Эйнштейна как его слабую аналогию. В магии этот вопрос детальнейшим образом разработан, там этот эфир называют астральным светом и, отдавая дань современной науке, определяют как четырехмерную светящуюся эфирную субстанцию очень тонкого состояния, по природе своей электрическую, магнетическую и радиоактивную.

— Ранее бытовали другие определения, например, тело Святого Духа, Душа Мира или Формирующий Мир, в обыденной жизни просто астрал. Этот самый астрал имеет свою иерархическую структуру или, если угодно, двойственную природу. Есть высший астрал, имеющий чистую, божественную, духовную, солнечную природу, и низший астрал, замутненный материальным и находящийся под влиянием луны. Он-то нас сейчас и интересует. Вы, конечно, слышали о ноосфере или информационном поле, а если и не слышали, то, скорее всего, разделяете весьма распространенное мнение, что каждое наше действие, мысль или чувство не исчезают бесследно, а оставляют где-то свой отпечаток, память о себе. Это где-то и есть астральный свет.

— И совершенно зря нас покинул глубокоуважаемый Василий Иванович, — повысил голос Биркин, — потому что этот астральный свет есть не что иное, как Книга Совести, которую раскроет Иисус в день Страшного суда. В этой книге все о нас записано, ничто не останется тайной, самые потаенные мысли и мимолетные движения души. Проблема в том, что в астральном свете происходит стратификация мыслей, чистые и добрые устремляются в верхние слои, в сферы Гармонии, в область божественного солнечного эфира, а все нечистоте и злое остается внизу. Вся эта дрянь и гниль не только нависает над нами отравляющим облаком, но проникает внутрь нас, внутрь всех объектов, внутрь земли. Люди начинают сходить с ума, устраивать революции, убивать ни в чем не повинных сограждан, охотиться на ведьм, разгадывать древние коды. Создания рук человеческих начинают ломаться или идти вразнос. Природа откликается землетрясениями, ураганами, наводнениями, пожарами и эпидемиями.

— Лучшим, да по сути и единственным выходом из этой пиковой ситуации является уменьшение в мире злобы и ненависти в пользу добра и любви. «Давайте говорить друг другу комплименты!» — это не только поэтический призыв, это жизненная необходимость. Каждый наш комплимент есть вклад в предотвращение очередного катаклизма. Но для этого нужно, чтобы все люди объединились в благом порыве, в таком усеченном варианте общего дела, которое, боюсь, столь же малодостижимо, как и глобальное общее дело Федорова.

— Вот тут на помощь человечеству приходят маги или, лучше сказать, теурги, которые в течение уже многих веков расчищают эту выгребную яму низшего слоя астрала. Некоторые из них занимаются этим совершенно бескорыстно, кладут на это всю свою жизнь и почитают своей главной работой. Но даже те, которые пренебрегают этой малоинтересной работой и спешат воспарить в высшие сферы, тем не менее, вносят свой вклад. Они не могут ничего уничтожить, потому что все это, как мы уже отмечали, вечное, но, продвигаясь по этой свалке, они волей-неволей освобождают пути, сгребая весь мусор в кучки, а в кучках, как известно, меньше воняет. Но могут и уничтожить, потому что согласно Каббале в этой сфере зарождаются клипоты, отвратительные создания, демоны с собачьими головами, которые терзают людей, они вполне по силам магам средней руки.

Но Северина интересовали не маги, а мелкие бесы.

— Семен Михайлович, — несколько невежливо прервал он Биркина (тот был сам виноват, своими серьезными рассуждениями вернув Северина с небес на грешную землю), — я тут продолжаю заниматься Борисом Яковлевичем Каменецким. По своим каналам добыл на него досье в Конторе, но в нем есть пробел, касающийся 1991 года. Вы не поспособствуете по старым связям?

— Поспособствую, — сказал Биркин, как-то сникнув, — по чистой случайности я обладаю интересующей вас информацией. В 1991 году Борис Яковлевич Каменецкий отбывал заключение в республике Узбекистан по обвинению в хищении социалистической собственности. Этих сведений нет в головной Конторе, потому что все это совпало с местнической борьбой спецслужб, парадом суверенитетов и развалом страны.

Северин уже подбирал слова, чтобы мягко выяснить у Биркина, чем обусловлен его интерес к личности олигарха, но тут вернулись Наташа с Василием Ивановичем, и разговор принял другое направление. Теперь Василий Иванович тщательно подбирал слова, пытаясь ненавязчиво выяснить у Северина обстоятельства проводимого им расследования, перемежая свои вопросы рассказом о собственных изысканиях по тому давнему делу, описанному в «Записках» Путилина.

— Нельзя не признать, что два этих случая, при всей их различности, очень похожи, — говорил он, — а меня как специалиста чрезвычайно занимают такие исторические аналогии, разнообразные случаи повторов в истории. Конечно, я рассматривал то злодейское убийство с иной точки зрения, чем господин Путилин, но, думаю, мой взгляд будет вам интересен, допускаю даже, что он, если и не поможет вам в вашем расследовании, то прояснит суть происходившего. Посмотрите как-нибудь на досуге, — с этими словами он протянул Северину синюю пластиковую папку, в которой находилось около сотни листов с напечатанным на пишущей машинке текстом.

Северин со словами благодарности принял папку и поспешил откланяться. Наташа вышла проводить его.

— У Наташи новое увлечение, — констатировал Василий Иванович, задумчиво глядя им вслед.

— Да, и опять мужчина много старше ее, — в тон ему ответил Биркин.

— Ничего удивительного, она в любом мужчине ищет отца.

— Несчастная девочка!

Мужчины надолго замолчали, погрузившись в свои мысли.

— А что вы думаете обо всем этом? — спросил, наконец, Биркин.

— Думаю, что — да! К моему глубокому прискорбию.

Глава 11

«Мне бы таких свидетелей!»

Санкт-Петербург, 21 февраля 1879 года

Первая рыбка попалась следующим утром. В сыскную явился извозчик, который показал, что в указанное время на Сенной площади его подрядила приличного вида барышня, он свез ее на Большую Конюшенную, там прождал около получаса, а потом свез ее обратно, к дому де Роберти, за что получил обещанный рупь, а на чай ни копейки. Последние слова я дослушивал уже на ходу.

Дом де Роберти представлял собой сущий Ноев ковчег, сам домовладелец не мог точно сказать, сколько в нем обретается людей, потому что арендаторы квартир и комнат в свою очередь сдавали углы квартирантам. Жильцы там были разные, иные и прямой сброд, но приличного вида, а вот стриженая барышня была всего одна, что я достаточно быстро установил с помощью квартального надзирателя и старшего дворника.

— Уж с месяц снимает квартиру из двух комнат с кухней, паспорт имеет на имя Серафимы Поплавской, девицы, из мещан, — доложил мне старший дворник, — только никакая она не мещанка, а из благородных, да и паспорт, я так думаю, фальшивый, — с обескураживающей откровенностью сказал он, — а еще неделю назад к ней приехал брат, только я думаю, что никакой он ей не брат, но, с другой стороны, и не полюбовник. Строгая барышня!

Квартира была на четвертом этаже. Звонков в доме де Роберти не держали, поэтому я постучался. Раздались быстрые шаги.

— Кто там? — раздался сухой женский голос.

— Телеграмма, — дребезжащим голосом ответил я.

— Подсуньте под дверь.

— Так расписаться надо, барышня.

— Книгу подсуньте под дверь.

— Так ведь толстая книга-то, не пролезет.

Сколько раз на протяжении моей долгой службы повторялся этот диалог! Я уж устал, да и скучно. Как видно, эти чувства прибавили моим словам убедительности, раздался скрежет отпираемого замка. Господи, когда же научатся?! Иные и не ждут никакой телеграммы, а все равно отпирают.

А вот обратно захлопывать не надо, да уж и поздно! В узкий просвет я увидел достаточно! Волосы у стриженой были гладко зачесаны назад, открывая уши и высокий для женщины лоб, светло-голубые глаза смотрели настороженно, брови были сурово нахмурены, на чистой белой коже лица играл легкий румянец, столь редкий для зимнего Петербурга, росточек маленький и конституция воробьиная, а в целом — известная мне личность, паршивая овца в нашем стаде, Перовская, блудная дочь бывшего губернатора Петербургской губернии.

— Позвольте! — строго сказал я, распахивая дверь и быстро входя в небольшую гостиную.

— По какому праву?! — возмущенно закричала девица.

— Это произвол! Кто вы такой? Как вы смеете?! — раздался откуда-то сбоку мужской голос.

«Это еще кто такой? — подумал я, поворачиваясь. — Ах да, братец!» Это был молодой, лет двадцати пяти мужчина с умным лицом, обрамленным небольшой бородкой. В противоположность хозяйке, облаченной в темное, чрезвычайно простое и неновое платье, одет молодой человек был очень прилично, даже изысканно. Недавно из-за границы, подумал я. Сам я, несмотря на настоятельные рекомендации врачей, никогда за границей не был, но людей, прибывших оттуда, определял безошибочно. Не спрашивайте как, сам не знаю, точно не по одежде, нас европейскими нарядами не удивить. Возможно, по какому особому выражению глаз, по развязности движений, еще Бог знает по чему, что постепенно сходило на нет за несколько недель пребывания в родной отчизне.

— Начальник сыскной полиции Санкт-Петербурга Иван Дмитриевич Путилин, — представился я с легким поклоном, — имею несколько вопросов к Софье Львовне, — я послал любезную улыбку барышне и вновь обернулся к мужчине: — С кем имею честь? Паспорт не спрашиваю, полагаю, он у вас на имя какого-нибудь Спиридона Поплавского, тверского мещанина.

— Морозов Николай Александрович, — соизволил буркнуть мужчина.

— Случаем, не по одному делу с Софьей Львовной проходили?

— Да, был осужден по процессу ста девяносто трех, — с вызовом сказал Морозов, — освобожден в прошлом году.

— Вот и прекрасно! А Софья Львовна, если мне память не изменяет, так и вовсе была по суду оправдана, так что претензий у меня к вам нет, у меня есть вопросы.

Ишь, как губки-то поджала, демонстрируя полное презрение к сатрапу, хоть и революционерка, а все же барышня, барышня! Ничего, разговорим.

— В народ изволили ходить? — как можно доброжелательнее спросил я.

— Вам, как начальнику сыскной полиции и жандарму, должно быть известно, что наша партия несколько лет назад отказалась от практики хождения в народ, как доказавшей свою бесперспективность!

Эка прорвало! Только вот оскорблять не надо, я к жандармам никакого отношения не имею. Я подавил в себе легкое раздражение и, с улыбкой вспомнив трескучие слова — наша партия, практика, бесперспективность, вновь настроил себя на добродушный лад.

— Разочаровались, значит, в народе?

Фунт презрения.

— Не хочет народ учиться?

— Не хочет!

— Агитаторов слушать не хочет.

— Не хочет!!

— Бунтовать не хочет…

— Не хочет!!!

Я рассмеялся, Морозов слегка улыбнулся, Перовская сидела с каменным лицом. Так нельзя, голубушка! У меня был небогатый опыт общения с революционерами, но я и раньше замечал, что все они напрочь лишены чувства юмора. Как будто вытравили в себе это чувство и дали обет не смеяться до победы их революции и установления всеобщего счастья. Какое, интересно, счастье могут установить такие люди? Счастья без веселья не бывает. А, может быть, и не вытравляли, может быть, они с рождения ущербные. Потому и идут в революцию. Уж больно серьезно они к ней относятся, забывая, что любое хорошее дело всегда сопровождается доброй шуткой и смехом. У народа бы, что ли, поучились, а то ходили-ходили да все зазря, главного-то и не поняли. Шутки шутками, а у меня расследование стоит, поэтому я сказал строго:

— Воля ваша, не хотите отвечать на вопросы здесь, будем разговаривать в части.

Фраза эта оказывает совершенно одинаковое действие на подозреваемых и благонадежных граждан, на либеральных деятелей, ратующих за соблюдение прав личности, и закоренелых злодеев. Революционеры тут не исключение, в чем я после ритуальных возгласов о полицейском произволе имел счастье убедиться.

Факт визита к князю Ш. Перовская поначалу отрицала, но более по привычке к запирательству на допросах. Потом признала и это, и то, что при уходе грозилась вернуться, не одна.

— С кем же и когда? — спросил я.

— Со мной, — подал голос Морозов, — а время должен был назначить князь на следующий день. Он из-за своей занятости всегда сам заранее назначал время.

— Так вы были знакомы с князем?

— Да, имел удовольствие дважды с ним беседовать.

— О революции? — сдерживая улыбку, спросил я.

— Скорее, о революциях, князь был прекрасным знатоком истории и все мои доводы разбивал историческими примерами. Он говорил настолько интересно, что я сам невольно увлекался и, забыв о цели своего визита, только слушал, лишь изредка позволяя себе вопросы. Поэтому Соня и хотела взять меня с собой, у нее разговоры с князем … не складывались.

— И о чем же вы говорили с князем, Софья Львовна? — я вновь обратился к Перовской.

— Я призывала князя отказаться от практики половинчатых реформ и перейти на сторону простого народа.

— Каких реформ, позвольте полюбопытствовать.

— Князь в своих поместьях завел школы для крестьянских детей, больницы, — принялся отвечать Морозов, — построил станции для всякого сельскохозяйственного инвентаря и машин, которые за мизерную плату давал в аренду крестьянам, покровительствовал ремеслам, имел несколько фабрик, так что крестьяне с его бывших земель никогда не ходили на заработки в столицы и крупные города, церкви новые строил, кабаки извел, — с усмешкой закончил он.

— По-моему, так очень здраво, — сказал я, — и крестьяне, полагаю, у него жили припеваючи. Зачем же от этого, по вашему выражению, отказываться?

— Это не решает главной задачи! — яростно вступила Перовская. — Более того, отвлекает крестьян от борьбы за общее дело!

Вот-те раз!

— А почему вы решили, что князь должен откликнуться на ваш призыв перейти на сторону простого народа? — с легкой иронией спросил я. — Князь и крестьянская революция — это, знаете ли, как-то…

— Вы забываете о князе Кропоткине! — воскликнула Перовская.

— Каюсь, запамятовал, такой редкий случай! — я хлопнул себя ладонью по лбу. — И все же повторю свой вопрос: что давало вам основание ожидать от князя сочувствия вашим идеям?

Внятного ответа я так и не получил.

* * *

Время приближалось к обеду. Я заехал на минуту в департамент, чтобы узнать, нет ли новых сведений по интересующему меня делу и не случилось ли в столице еще чего-нибудь чрезвычайного. Случилось.

— На Николаевской улице литератора избили, — бодро доложил дежурный, — так шмякнули по затылку, что тот свалился на мостовую и расшиб себе в кровь лицо. Нападавший и литератор задержаны и препровождены в ближайший участок.

«Ну, сейчас начнется, — с тоской подумал я, — во всех газетах! Все эти литераторы друг друга только что ножами не шпыняют, но стоит кого задеть, так все в общем вопле сливаются. Во всем, конечно, власти виноваты. Не пьяная драка, а непременно спланированное нападение с целью запугать прогрессиста и конституциалиста, тьфу, черт, что же за слово поганое, язык отказывается выговаривать! И количество статей по поводу каждой такой пьяной драки, нет, извините, „очередного свидетельства полицейского произвола“, уступает разве что числу сообщений об очередном покушении на государя императора».

— Так журналист или литератор? — с надеждой в голосе спросил я, подобные происшествия с журналистами, даже самыми заштатными, причиняют наибольшие неприятности, верно в народе говорят, мал клоп, да вонюч, это о них, о журналистах.

— Литератор, литератор, — с еще большей радостью затараторил дежурный, верно уловив мою мысль, — литератор Достоевский.

— В каком участке? — едва не взревел я.

— В тринадцатом.

В участке я с немалым удивлением увидел Григория Васильевича Кутузова, сидевшего на лавке под охраной двух дюжих городовых.

— Ты как здесь очутился? — строго спросил я его. — Тебе же приказано дома сидеть.

Старый слуга не удостоил меня ответом, только поднял глаза и зловещим, мрачным взглядом уставился куда-то мне за спину.

— Убивец! — проговорил он вдруг тихим, но ясным и отчетливым голосом.

— Кто убийца? — вскричал я.

— Да что вы… кто убийца? — эхом раздалось у меня за спиной.

Я резко обернулся и второй раз за день убедился, что краткие описания Кутузова дают исчерпывающую характеристику человеку. Я его сразу узнал, это был он, последний посетитель князя. Сидел на другой лавке, напротив Кутузова, утирая платком разбитое в кровь лицо. Действительно, как только что с каторги, пальтишко худое, башмаки разбитые, вот шапка, похоже, все же заячья.

— Известный литератор, Достоевский Федор Михайлович, — услужливо зашептал мне в ухо пристав, — проживают в Кузнечном переулке, дом пять.

— Ты убивец, — произнес между тем Кутузов еще раздельнее и внушительнее и как бы с улыбкой какого-то ненавистного торжества.

Тут с литератором произошло что-то странное, на лице его появилось выражение мистического ужаса, он вскочил с лавки и, прижав левой рукой шапку к груди, а правой отмахиваясь от какого-то страшного видения, стал боком продвигаться к дверям, но, не дойдя до дверей, завалился набок, на мгновение потеряв сознание. Его усадили на стул, поднесли какой-то надкусанный стакан, наполненный желтой водой, от которой он отказался.

— Что это, вы больны? — излишне резко спросил я его.

— Они и как протокол подписывали, так едва пером водили, — заметил письмоводитель.

— И давно вы больны? — продолжал напирать я. — Не со вчерашнего ли?..

Ответом мне был дикий взгляд, сродни кутузовскому.

Я видел, что человек не в себе, допрашивать его в этом состоянии и в этой обстановке было бесчеловечно, но и отпустить его на все четыре стороны я не мог. Поэтому я принял решение довести его в своей коляске до его дома, заодно, конечно, и проверить, а уж дальше действовать по обстоятельствам.

Квартира была на втором этаже. На звонок долго не отворяли дверь, я дернул шнурок второй раз, много настойчивее. Наконец, дверь отворила женщина с простым миловидным лицом, одетая так просто, что я поначалу принял ее за горничную или за няню. Но увидев разбитое лицо Достоевского, она заахала как жена.

— Не волнуйся, Аня, — неожиданно ласковым голосом сказал Достоевский, — случилось досадное недоразумение, слуга князя Ш., Григорий, я тебе о нем рассказывал, почему-то решил, что именно я убил его господина, и, увидев меня на улице, сильно ударил. В участке мне стало дурно, возможно, от духоты мне вдруг стало казаться, что все происходившее там уже случалось со мной раньше или я где-то читал об этом в точности до слова. Вот этот господин, — тут он повернулся ко мне, — извините, я не запомнил вашего имени, я очень плохо запоминаю имена…

— Начальник петербургской сыскной полиции Иван Дмитриевич Путилин, — поспешил представиться я.

— Так вот Иван Дмитриевич любезно предложил подвезти меня домой, — тут вдруг голос его стал резким и неприятным, заскрипев как несмазанное колесо, — вероятно, он имел какую-то тайную цель, возможно, он хочет меня допросить по какому-то совсем другому делу.

— Не волнуйся, Федя, тебе нельзя волноваться, — женщина подхватила его под руку и, оборотившись ко мне, — а вы пройдите в кабинет, если Федор Михайлович будет в состоянии, он чуть позже ответит на ваши вопросы.

Я вошел в указанную мне дверь. Я не ожидал увидеть столь неуютную и мрачную комнату. Правда, порядком и чистотой кабинет литератора не уступал моему собственному, но все было чрезвычайно бедно. «За эту мебель старьевщик даст рублей десять, да и заплачено было, верно, немногим больше, — подумал я, — да, похоже, литератор все же не из известных».

Я сам по недостатку времени романы не читал и литературный мир знал совсем плохо, но всегда считал, что литераторы, настоящие литераторы, властители, как говорится, умов, живут весьма неплохо. Слышал я за верное, что граф Толстой, не Дмитрий Андреевич, обер-прокурор Синода, а другой, получил за свой последний романчик 20 тысяч рублей, весьма недурно-с, мое десятилетнее жалованье! Доподлинно же знаю, что литераторы Благосветлов и Краевский выстроили себе в Петербурге дома, это, пожалуй, даже побольше будет.

В комнате пахло убийством. Я не утверждаю, что здесь произошло убийство, но оно явно здесь замышлялось, от этого в воздухе носились какие-то флюиды, которые я очень чутко улавливал, вы уж поверьте! Я как-то механически принялся обыскивать кабинет, начав с письменного стола. Посередине лежал лист бумаги, исписанный так густо, что невозможно было вставить еще хотя бы одно слово. Казалось, что на листе писали и сверху вниз, и снизу вверх, и еще были отдельные вставки, обведенные чертами и кружками. В углу пером был нарисован профиль какого-то мерзкого старика, нос крючком, кадык далеко выдается вперед, на голове какой-то пиратский платок. С краю стола лежал другой лист, большего размера, в виньетках и вензелях. «Петербургская Императорская Академия Наук достойнейшему Федору Михайловичу Достоевскому», — начал читать я. Так он еще и академик! Что ж, вслед за литераторами и академики низверглись в моем сознании с шаткого пьедестала.

За этим занятием меня застала супруга литератора, вошедшая в кабинет.

— Федор Михайлович неважно себя чувствует, — сказала она, — может быть, вы зайдете в другое время.

— Я подожду, — ответил я.

— Как вам будет угодно. Не желаете ли чего-нибудь?

— Если вас не затруднит, что-нибудь из произведений вашего супруга.

— Какое именно?

Черт дернул меня за язык! Неудобно получилось.

— Какое-нибудь по моей части, если есть, — смущаясь, выдавил я.

— У Федора Михайловича почти все произведения, как вы изволили выразиться, по вашей части, — в ее голосе вдруг прорезались неприятные мужнины интонации, — вот, скажем, «Записки из Мертвого дома», — сказала она, открывая ветхий шкап и вынимая оттуда тонкую книжонку, — это о его пребывании в остроге…

«А ведь действительно каторжник», — пронеслась мысль у меня в голове и непроизвольно вырвалась наружу:

— По какому обвинению?

— Федор Михайлович был присужден по делу петрашевцев к смертной казни, но на плацу, после гражданской казни ему заменили смертную казнь на десятилетнее заключение, — в голосе женщины чувствовалась, с одной стороны, какая-то непонятная мне гордость за мужа, с другой же стороны, обида, что кто-то смеет не знать о его подвигах.

О деле петрашевцев я был наслышан, политическое, не по моей части. Возможно, что-то такое я сказал вслух, потому что Достоевская убрала книжонку в шкап, вынула другую, много толще, и протянула ее мне.

— Надеюсь, эта удовлетворит ваше любопытство, — сказала она, — прошу меня извинить, вынуждена вас оставить на некоторое время, мне надо быть рядом с Федором Михайловичем.

Название у романа было многообещающим — «Преступление и наказание». Я пролистал книгу, задерживаясь на некоторых страницах. Я прекрасно помнил это дело — зверское убийство старухи-процентщицы полоумным студентом, отягощенное убийством ее сестры. Но с точки зрения расследования совершенно простое и даже скучное, именно поэтому я и не упомянул его в своих «Записках». А если бы упомянул, то уложился бы страниц в пять, и вышло бы, право, не хуже. Эка наворотил-то!

— Федор Михайлович прилег отдохнуть, но просил передать, что через полчаса встанет и будет в вашем полном распоряжении, — раздался голос Достоевской, неслышно возникшей на пороге кабинета.

В эти полчаса она, вспомнив об обязанностях хозяйки дома, занимала меня рассказом о каком-то лисьем салопе, насыщенном несусветными подробностями: сколько лет она мечтала о новом салопе, да что она носила раньше, да как они с мужем выбирали мех, да какой был фасон. Я уже начал клевать носом, когда она добралась до сути: салоп украли. Я немного встрепенулся. Далее Достоевская пересказала мне разговор в сыскной части, который дословно сохранился в моей памяти.

«Часто ли отыскиваются украденные вещи? — якобы спросила она у агента. — Это, сударыня, зависит, главным образом, от того, желает ли потерпевший получить обратно свою вещь или нет? — Я полагаю, что каждый желает. — Положим, что каждый, но один более заботится, другой — менее. Например, была произведена кража у князя Г. на пять тысяч рублей драгоценных вещей. Он прямо мне сказал: отыщите — десять процентов ваши. Ну, вещи и отыскались. Всякому агенту лестно знать, что его усиленные труды будут вознаграждены».

— Я ему еще дала пять рублей задатку за труды, потом еще пять, да семь за извозчика, но салоп так и не нашли, — закончила Достоевская свой рассказ.

— Гнусная клевета! — не сдержался я.

Я прекрасно помнил это дело, похищенные вещи князя Г. мы нашли все, за исключением какой-то табакерки, нашли по долгу службы-с, без всяких авансов. И какие десять процентов агенту?! Отличился тогда Алексеев, он и получил — от меня получил! — двадцать рублей наградных.

— Да как же клевета? — с изумлением и обидой сказала Достоевская. — Ведь это со мной случилось, я же не с чужих слов говорю.

Ну что ты с ней поделаешь! И вот из таких источников черпают литераторы сведения для своих «реалистических» романов!

После такой светской беседы появление самого господина литератора я встретил почти что с облегчением. Но он сам испортил впечатление, окинув меня исподлобья каким-то недобрым взглядом и ни к селу ни к городу пробормотав: «Не люблю полицию, ох, не люблю!» — он прошествовал к письменному столу, сел на стул и, придвинув к себе донельзя исписанный лист, стал что-то медленно писать. Я невольно подошел ближе и заглянул ему через плечо. Между неразборчивых строчек выделялись слова, написанные каллиграфическим почерком искусного министерского писца: слуга Григорий — Григорий Васильевич Кутузов.

— У меня в моем последнем романе есть слуга Григорий, — сказал вдруг Достоевский, не поднимая головы, — человек недалекий, но преданный, вот и пусть теперь будет не просто Григорием, а Григорием Васильевичем Кутузовым. И он получит такой же удар по голове, как я сегодня получил, и так же падет на землю с разбитым в кровь лицом. Нет! — воскликнул он вдруг, распаляясь, — я его так ударю, что вовсе пробью его глупую голову, пусть знает! Я велю подать чаю, — без всякого перехода сказал он, как-то враз успокоившись, и, выйдя из кабинета, вскоре вернулся с двумя стаканами крепкого, чуть мутноватого чая. — Рекомендую, острожный, вы такого, наверно, не пивали, — сказал он, ставя стакан передо мной, — очень мозги прочищает. Курите? Попробуйте моих, — он вынул из картонной коробки очень толстую гильзу и стал ее набивать при помощи лежавшей на столе вставочки, — я не люблю готовых, да так и вдвое дешевле.

Замечу, что во все время нашего разговора Достоевский беспрестанно курил, складывая выкуренные папиросы уже знакомым мне рядком. Табак был, как видно, из самых дешевых, у меня потом до вечера болела голова. Хотя, возможно, разболелась она от разговора, который вышел длинный и бестолковый. Достоевский на мои вопросы отвечал то угрюмо и односложно, то вдруг воодушевлялся и надолго уносился мыслью куда-то далеко в сторону. Прервать его не было никакой возможности. А интересовало меня всего два вопроса. Первый: как и почему Достоевский оказался тем вечером в доме князя Ш.? Второй: кто открыл окно?

Выяснилось, что Достоевский познакомился с князем прошлым летом, когда по пути в Оптину Пустынь проезжал мимо находившегося поблизости имения князя. Князь сам пригласил его и имел с ним долгую беседу, а две недели назад они встретились случайно уже здесь, в Петербурге.

— Где встретились? — спросил я.

— Во дворце.

Своим коротким ответом он потряс меня до глубины души.

— Вы бываете во дворце?! — воскликнул я.

— Его величество государь император изволил выразить пожелание, чтобы вы познакомились с их высочествами, — каким-то надутым голосом проговорил Достоевский, — это Арсеньев так говорил, воспитатель великих князей Сергея и Павла, он ко мне заезжал, — пояснил он и тут же вновь надулся, — его величество изволит высоко вас почитать и соизволил сказать, что вы могли бы оказать на них благотворнейшее влияние, — тут в глазах его загорелся недобрый огонек, — четыре года просидел на каторге, едва вернулся живым, а теперь оказывай благотворнейшее влияние! Что ж, поехал во дворец знакомиться с великими князьями, обедал с ними, ничего, приятные юноши, но обыкновенные. Нет, это в прошлом годе было, — пробормотал он, потирая лоб рукой, — со мной это случается, путаю, забываю («Удивительная забывчивость!» — подумал я). Да! В этот раз я встретился с князем Ш. в покоях княжны Долгорукой.

— Екатерины Михайловны? — осторожно уточнил я.

— Да, конечно, она же занимает сейчас апартаменты в бывшем кабинете императора Николая Павловича (тут последовало долгое описание впечатления, которое произвел на него вид кабинета его судьи, равно как и разные мысли бывшего каторжника о почившем императоре, которые я предпочту не приводить). Это всем известно, кроме разве что государыни императрицы. Князь Ш. находился там же, он давал урок старшему сыну государя, Георгию, он очень любил детей, как и я.

Я поспешил оставить скользкую тему и перевел разговор на личность самого князя. Не знаю, как удается господину Достоевскому описывать героев своих романов, я лично из его объяснений ничего не вынес. То князь Ш. выходил эдаким блаженным, обретающимся большую часть времени по монастырям, то вдруг деятелем, единственным, кто мог указать правильный путь России, то просветителем народа и покровителем наук, то глубоко верующим человеком, то великим человеколюбцем, то ярым сторонником военного объединения славянских земель под скипетром российского императора. Вещи несовместимые и для одного человека избыточные!

— Кто открыл окно? — нашел я, наконец, паузу для интересующего меня вопроса.

— Какое окно? — ошалело глядя на меня, переспросил Достоевский.

— В кабинете князя!

— А там было окно? Да, наверно, было, как же совсем без окон, — пробормотал Достоевский, что-то мучительно вспоминая, — нет, не помню. Я ничего не открывал.

* * *

Возможно, рассказу о встрече с литератором Достоевским я отвел излишне много места, несообразно весомости полученных от него сведений. Тогда я, конечно, кипел от раздражения — столько времени попусту потерял! Кто же мог подумать, что уже через год он приобретет какую-то невиданную славу, а еще через год на его похороны соберется не меньше народу, чем на последовавшие через месяц похороны злодейски убитого государя императора. Вот я и подумал, что мой рассказ может быть кому-нибудь интересен.

* * *

Я немного отвел душу в департаменте — в представленной адресным столом справке Достоевский Федор Михайлович числился проживающим по другому адресу. Пришлось бы нам побегать, если бы не счастливая случайность на Николаевской улице! К сожалению, более никаких сведений не поступало, мои агенты как сквозь землю провалились, а ведь прошло уже шестнадцать часов, как я спустил их со сворки. Но у меня было еще одно незавершенное дело. Я тяжело вздохнул, вынул из кармана высочайший чистый лист и, побуждая себя, прочитал: «…всем подданным империи, независимо от чина и звания, предписывается оказывать всяческое содействие…» Эх, была не была! Я приказал отвезти меня к Сенату.

Первого посетителя князя Ш. я по описанию слуги Григория узнал, как мне казалось, безошибочно — Константин Петрович Победоносцев, сенатор, член Государственного Совета, воспитатель старших сыновей государя императора, имевший на них огромное влияние, человек, который уже обладал немалой властью и которому многие, очень многие прочили главенствующее положение в будущее царствование. Если бы я тогда знал, насколько эти многие окажутся правы, я бы, пожалуй, не решился явиться к нему с допросом. Быть может, сыграла роль моя отставка и неизбежное удаление от великосветских сплетен. Как бы то ни было, я решился.

— Его превосходительство в Аничковом дворце, — сообщили мне в Сенате.

Раз настроившись, я уже никогда не отступал, поэтому я приказал отвезти меня во дворец наследника цесаревича. Победоносцев не заставил меня долго ожидать в приемной. После положенных приветствий и поздравлений с моим возвращением на службу Победоносцев неожиданно сам перешел к интересующему меня вопросу.

— Нижайше прошу вас, глубокоуважаемый Иван Дмитриевич, великодушно простить меня за то, что вынудил вас совершить эту поездку и сам не изыскал времени для визита в ваш департамент. Не удивляйтесь, — так он отреагировал на мою поднятую бровь, — я ведь законовед и прекрасно понимаю, какое значение для следствия имеют всякие мелочи, могущие пролить свет на обстоятельства дела. Дела, которое опечалило государя императора и обеспокоило представителей всех здоровых сил общества, искренне пекущихся о благополучии нашей державы. К сожалению, не могу сообщить вам ничего существенного, наша беседа с князем в тот роковой вечер касалась вопросов православия и места церкви в государстве. Князь Ш. был истинным поборником православия, и эта сторона его деятельности вызывала яростную ненависть к нему самых разных сил, враждебных нашей церкви.

— Каких сил? — удалось, наконец, вклиниться мне.

— Имя им легион, инородцы, евреи, мусульмане, католики, лютеране, армяне, баптисты, сатанисты, даже наши староверы. Но сам характер убийства, вся эта символика, распятие, звезда Давида, чаша с кровью, черный петух, выдвигают в число главных подозреваемых все же евреев…

Я тогда подумал, что о найденном пере черного петуха знали кроме меня только четыре человека — два следователя, врач да товарищ прокурора, в своем докладе высоким лицам я такие детали опускал. То, что Победоносцев посвящен в тайны следствия, меня нисколько не удивляло, интересовало меня лишь то, кто перенес сведения. Перебрав всех, я остановился на товарище прокурора. Задумавшись, я упустил нить рассуждений Победоносцева и несколько невежливо прервал его.

— К сожалению, вынужден разочаровать вас, ваше превосходительство, — сказал я, — по моему убеждению, никакого ритуального убийства не было и все перечисленное вами являлось лишь элементами непонятной мне пока мистификации.

— Что заставляет вас так думать? — спросил Победоносцев и тихо добавил: — Рассказывайте, я вас внимательнейше слушаю.

Это «рассказывайте» в его устах звучало как «покайся, сын мой», в нем слышалось и легкое понуждение, и скорбь о грехах человеческих, и готовность простить заблуждения. В противоположность тону глаза Победоносцева горели огнем. О, так только не называли этот знаменитый взгляд, и истовым, и магнетическим, и фанатичным, и пронизывающим, а я вам так скажу: прокурорский это был взгляд, истинно прокурорский!

Я изложил Победоносцеву свои соображения, особо напирая на нетронутость икон.

— Весьма тонкое наблюдение! — с легкой улыбкой сказал он. — Что ж, будем считать, что вы меня убедили. Значит, вы настаиваете на уголовной версии… — раздумчиво протянул он. — Не скрою, я несколько разочарован.

— Я не настаиваю на уголовной версии, — твердо сказал я, — на нее указывают улики.

— Улики! — воскликнул Победоносцев. — Детали, за которыми теряется целое! Деревья, за которыми не видят лес! Вот вы говорите, что строите своей вывод на уликах, идете от частностей к общему. А надобно-то наоборот! Как искусный художник, который видит будущую картину перед глазами, как писатель, который имеет в голове сложившуюся структуру романа, так что, приступая к работе, они лишь наполняют общий замысел необходимыми деталями.

— Да и вы, глубокоуважаемый Иван Дмитриевич, сами, возможно, того не подозревая, действуете именно так. Вы как никто знаете уголовный мир Петербурга, знаете повадки преступников, знаете их психологию, знаете их слабые стороны, знаете их ошибки, вы, наконец, знаете, где искать улики. Вы их ищите и — находите! В убийстве князя Ш. вы обнаружили уголовный след, честь вам и хвала. А занимайся следствием Третье отделение, так непременно нашелся бы след политический. Буде же я приступил к расследованию, то несомненно узрел бы происки сатанинских сил. И улики бы сыскались, убедительнейшие улики, никакой бы адвокат не подкопался! Что есть истина? — неожиданно закончил он, разведя руки в стороны и возведя очи горе.

— Истина в том, что есть только одна рука, которая нанесла злодейский удар, — твердо сказал я, — и я почитаю своей первейшей обязанностью сего преступника изловить и представить в суд достаточно доказательств, чтобы он понес заслуженное наказание. Что же до выяснения причин, толкнувших его на преступление, то это не моего ума дело, на это другие инстанции имеются. Нам такие размышления только вредят-с! — так, немного раздраженно, закончил я.

— Совершенно с вами согласен! — подхватил Победоносцев. — Преступил черту — понеси заслуженную кару в соответствии с законом. Неотвратимость наказания — основа истинного правосудия. Вот только немного осталось таких, как мы с вами, глубокоуважаемый Иван Дмитриевич, с нашими убеждениями и принципами. Большинство так называемого прогрессивного общества думает совсем по-другому, третируя нас даже не консерваторами, а неведомыми пещерными людьми. Что уж говорить, если это общество устраивает овацию террористке, на глазах у всех стреляющей в столичного градоначальника, а высокий суд выносит ей оправдательный приговор! И тать, убивающий ночью безвинного человека ради нескольких копеек, уже не преступник, а жертва, жертва социальных условий. Не он виноват, а общество, которое не обеспечило ему пропитания, образования и крыши над головой. Договорились уже до коллективной вины, подвели под это идейную базу, произвольно трактуя тексты из Священного писания, и призывают к всеобщему покаянию. Судить предлагают не истинного преступника, рука которого, по вашему сугубо точному выражению, нанесла злодейский удар, а общество, вот так вот выхватить первого попавшегося человека из общества и пригвоздить его к позорному столбу. И такое сейчас умонастроение в обществе, что этот человек, пожалуй, действительно покается и скажет: я убил. И улики сыщутся, убедительнейшие улики! И свидетели, самые благонамеренные люди, из его же ближайших приятелей!

— Это как же-с? — пробормотал я. Признаюсь, в тот момент я перестал что-либо понимать.

— Вот и я недоумеваю, — согласно кивнул головой Победоносцев, — о коллективной вине не я сейчас придумал, это из статьи одного студента. Занимательная статья! Ее с равным восторгом приняли и церковники, и прогрессисты, и славянофилы, и западники. Приказал я доставить ко мне этого студиоза, поговорил с ним по душам. Весьма неглуп, хотя и не образован. И знаете, что он мне заявил в конце: шутка это была, игра ума! Хотел я приказать высечь его по старой памяти да убоялся судьбы Федора Федоровича Трепова. Следуя новым веяниям, лишь пожурил слегка, по-отечески и определил на службу, в одно из ведомств. А к чему такие игры ума приводят, вы и сами слышали. Я ведь тоже люблю иногда на досуге пофантазировать. И сам, поверьте, удивляюсь, сколь часто эти фантазии претворяются в жизнь.

— К сожалению, я не имею ни досуга, ни склонности к фантазиям, — сказал я, — меня занимают не отвлеченные теории, а, конкретно сейчас, расследование убийства князя Ш. И вот что меня удивляет больше всего: государь император опечален, представители всех здоровых сил общества обеспокоены, весь сегодняшний день из самых разных уст несутся дифирамбы в адрес покойного князя, вот только я один никогда до вчерашнего дня ничего не слышал о князьях Ш. Умоляю, ваше превосходительство, просветите!

И тут, еще до всех слов, я вдруг почувствовал в собеседнике какую-то нервозность, неуверенность, замешательство. Не знаю, как мне удалось это определить, но на допросах, которых я провел бесчисленное множество, такое случалось нередко, иногда при самом пустяшном вопросе. Тут-то и начинаешь бить в эту точку, бывает, и час бьешь, и два, и три, но в конце концов добиваешься решительного признания.

— Князья Ш. — род очень старинный, Рюриковичи, — осторожно начал Победоносцев. — Не обширный. Насколько мне известно, осталась только одна ветвь, которую возглавлял покойный князь. Так случилось, что представители этого рода никогда не служили, ни по военной части, ни по штатской, даже во времена, предшествовавшие Указу о вольностях дворянству, и в столицах не жили, проводя время в своих поместьях, весьма обширных. Была у мужчин этого рода одна странная черта: стоило им перевалить тридцатилетний рубеж, как на них нападала жажда общественной деятельности, они вдруг начинали носиться с какими-то идеями и, как правило, вскоре погибали, неизъяснимым образом.

— Какого сорта были эти идеи?

— Ничего оригинального. Вызывали тени прошлого.

— Спиритизмом увлекались?

— Помилуй Господи, никогда! Скажу по-другому: воскрешали мертвых, давно умерших предков.

— Как же такое возможно? — вскричал я, уже ничего не понимая. — Это как — Лазарь, иди вон!

— Глубокоуважаемый Иван Дмитриевич, нельзя же понимать все так прямолинейно! Я выражался иносказательно, фигурально. Пусть будет так: они продавали идеи старые, но в новой обертке.

— И с какой идеей прибыл в Петербург последний князь Ш.? — спросил я, успокаиваясь.

— В последние два года он увлекался идеей панславизма… — Победоносцев замолчал.

— Как многие, — сказал я, — но никто пока не погиб, неизъяснимым образом.

— Да, никто пока не погиб, — сказал Победоносцев, вставая, — надеюсь, я ответил на все ваши вопросы.

На первый взгляд, разговор с Победоносцевым ничего не дал, ни одной зацепки, ни одной новой детали, но я чувствовал, что общая картина, по-прежнему нечеткая, претерпела у меня в голове существенные изменения.

* * *

Подъезжая к департаменту, я заметил в ближайшей подворотне знакомую фигуру — Ферапонт Алексеев.

— Где тебя черти носили? — недовольно спросил я, остановив коляску и подозвав агента к себе.

— Так ведь они ж в ночную работают, ваше высокородие! — взял обиженный тон Алексеев. — А как кабаки открываются, так пьянствуют, а потом отсыпаются незнамо где. А типографий-то пять! Все ноги сбил! Да и здесь уж, почитайте, с обеда! Но вы, как приехали, меня заметить не соизволили, а потом сразу выбежали и умчались, как на пожар.

— Что нашел? — прервал я его излияния.

— Человек был один и тот же, — бодро начал доклад Алексеев, — приезжал, судя по всему, на собственном выезде, городские сани, кузов светлый, под орех, полозья и копылья тонкие, металлические, лошадь гнедая, все самое обыкновенное. Подзывал метранпажа, протягивал конверт, просил срочно передать редактору, вручал трешницу на чай и был таков. Одет: шинель, меховая фуражка, ботинки с калошами, обыкновенно одет. Роста среднего, лица никто толком описать не смог, обыкновенное лицо.

— Не военный?

— Нет, тут все единодушны. Говорят, интеллигентного сословия.

Плохо, в громадном Петербурге и так-то трудно найти человека только по наружным приметам, что уж говорить об интеллигентном сословии, где все более или менее похожи друг на друга.

— Хотя бы с бородой?

— Нет, бакенбарды, усы, как у государя императора, я же говорю-с, внешность самая обыкновенная.

Плохо, что без бороды, подумал я. По крайней мере, сразу бы стало ясно, с кем мы имеем дело. Все наши вольнодумцы носят бороды как символ принадлежности к некоему тайному обществу, им так легче узнавать друг друга. Еще и знаки всякие тайные имеют, не такие, как у масонов, нет чтобы пальцы сложить особым образом, или ладошку ногтем пощекотать, или, как бы задумавшись, начертать перстом некую фигуру, эти же, молча и насупившись, вскидывают руку вверх в каком-то неестественном жесте, так что половина прохожих начинает недоуменно оглядываться. Но борода все же надежнее, она всегда на лице.

Бакенбарды и усы выдают благонамеренного человека, состоящего на государственной службе. С другой стороны, как благонамеренный человек мог запутаться в этом деле? Правильно, никак, благонамеренные люди по ночам спят, а не разъезжают по типографиям с заметками сомнительного содержания и не раскидываются радужными бумажками и трешницами на чай. Засим большую часть интеллигентного сословия, всяких профессоров, докторов, инженеров, казначеев и прочих, исключаем. Остаются чиновники.

В каких ведомствах у нас служат чиновники, которых типографские служащие могут принять за интеллигента? Первым на ум почему-то пришло Третье отделение, выправка у них никакая и если их переодеть в штатское… Вторым, естественно, вспомнилось министерство просвещения, но стоило мне представить строгий лик всесильного министра просвещения и по совместительству обер-прокурора Священного Синода графа Дмитрия Андреевича Толстого, перед которым в те годы бледнел сам Победоносцев, как мне сразу расхотелось продолжать изыскания.

— Не найдем-с, — тихо сказал Алексеев, как будто уловив мою мысль.


Москва, 6 мая 2005 года, час ночи

«Да, жили же люди! — подумал Северин, закрывая книгу. — С кем общались! Эх, Иван Дмитрич, Иван Дмитрич, счастья вы своего не понимали! Мне бы таких свидетелей! Это ж надо, с Достоевским — запросто. С нынешними-то не то что общаться, читать не хочется. Да, жаль, что невозможно воскресить умерших, не всех, конечно, но некоторых. Вот так потолковать с Федором Михайловичем о русской душе, о загнивании и скорой смерти Запада, даже и о засилье жидов, а для веселья с Александром Сергеевичем поужинать в „Яре“, зайти хоть на четверть часа. Или Победоносцева возьмем. Не в смысле воскрешения, а с точки зрения общения. Нынешние государственные деятели против него жидковаты, по масштабу личности и вообще, — Северин припомнил тех, с кем ему довелось встречаться, — нет, этих в будущие мемуары не вставишь, о них не то что через сто двадцать пять лет никто знать не будет, а даже через двадцать пять. Да какие двадцать пять, к лету 2008-го забудут!

А почему бы, кстати, и Победоносцева не воскресить? Интересный был бы сюжетец. Он бы, наверно, ко двору пришелся. Впрочем, не пришелся бы, там и без него тесно. Он бы в оппозицию ушел, патриотическую, проповедовал бы с крестом в руках патриархальные, то есть коммунистические ценности, призывался бы к изгнанию инородцев и одновременно к восстановлению империи, Советского Союза в многонациональной цельности, это, как мы видим, прекрасно сочетается.

Вот кого воскрешать не будем, так это террористов. Они сами рождаются, как вши, от грязи. Но ведь и тут Путилину повезло! Воспитанные люди, лица славянской национальности, с университетскими дипломами, опять же благородные, против женщин и детей не воевали, стреляли в губернаторов и градоначальников, бомбы метали в великих князей и государя императора. Не достохвально, конечно, не наш это метод, но понять можно, иной раз рука сама тянется к пи…» — на этой светлой мысли Северин погрузился в сон.

Глава 12

Практическая магия

Москва, 6 мая 2005 года

10 часов утра

Когда Максим заговорил о Каменецком, Северину потребовалось некоторое время, чтобы сосредоточиться. Слишком сильно раскачался в последние дни маятник, от лучезарного бессмертного будущего с его космическими кораблями, несущими богоподобных людей, до первых веков христианства с ослятями, влачащими на своих спинах философов и святых, имея при этом положением равновесия вторую половину века девятнадцатого с воскресшим Сократом, таинственными князьями, грешными, суетными людьми и начальником петербургской сыскной полиции, без устали снующим в карете по улицам столицы великой империи. Титаническими усилиями Северин сдвинул ось времени и въехал в настоящее.

— Так, еще раз, с начала, — приказал он Максиму.

Молодой опер, восприняв это как знак благожелательного интереса начальства, с еще большей бодростью повторно доложил о результатах проведенного им по собственной инициативе расследования. Выведя из вчерашних разговоров и действий Северина, что тот по какой-то причине взялся за разработку Каменецкого, Максим решил заняться финансовыми делами вездесущего олигарха. Если честно, то побудило его к этому отсутствие других, более интересных и важных дел, кроме того, ему было любопытно, насколько информативна некая база данных, о которой много говорили в последние месяцы и которая по счастливой случайности именно в этот день оказалась у него в руках. Северин не преминул уцепиться за это.

— Где достал? — спросил он.

— Подумаешь, бином Ньютона! Три сотни баксов на любом углу, — ответил Максим, — для постоянных покупателей большие скидки.

— Только не надо говорить мне, что ты заплатил хотя бы доллар за базу данных Центробанка, — скривился Северин, — даже я бы не заплатил, за ненадобностью.

— Зачем платить? — согласился Максим. — Но наши экономисты вчера накрыли фирму, которая торговала оптом этими дисками. Десять коробок вещдоков! Зачем так много? Вот они одну коробку растребушили и раздали своим.

— Старая? — уточнил Северин.

— Какой! — воскликнул Максим. — Свежак!

Это уже ни в какие ворота не лезло. Утечка базы данных Центробанка вызвала в свое время большой скандал. Это Северину было безразлично, когда и сколько заплатила фирма А фирме Б, но наверняка были люди, которые только за одну такую строчку готовы были выложить сумму, многократно превышающую вышеозначенные три сотни, а таких строчек в этой базе было бесчисленное множество, точнее говоря, ровно столько, сколько платежей прошло через Центробанк в один из месяцев в конце прошлого года.

И не в том даже дело, что псу под хвост пошла банковская тайна, для власти она никогда не была тайной, но заинтересованным лицам открылись финансовые схемы самой власти, весь отлаженный, хорошо смазанный механизм сливов, наездов и откатов лежал как на блюдечке, шурша приводными ремнями и поблескивая валами и шестеренками. Стерпеть такого власть не могла, тем более что сразу стало ясно, что это не происки хакеров, а выброс изнутри. Последовали громогласные запросы и грозные постановления, в Центробанк нагрянула высочайшая следственная комиссия, перекрыли все выходы, казалось, что не только мышь, байт информации на волю без разрешения не проскочит, и вот на тебе! Какой конфуз!

— Ну и что тебе с этой базы? — спросил Северин. — Ты же в финансах ни в зуб ногой.

— Так уж и ни в зуб! — ответил Максим. — Чай, в финансах у нас все понимают, не хуже Кудрина, даже последняя бабка, торгующая семечками у рынка. Не понимали, давно бы перемерли от голода. Да и чего тут понимать?! Вы же недаром списочек всех компаний Каменецкого запросили и как бы ненароком мне подсунули, я просто взял и посмотрел, как деньги ходят, какими кружными путями, где оседают. Тут и ребенку ясно — уводит бабки господин Каменецкий. Хочет делать ноги, рвать когти. Или страхуется, что весьма предусмотрительно в свете последних событий с ЮКОСом и подозрительно участившимися нападками лично на господина Каменецкого некоторых депутатов Госдумы. Он даже счет своего благотворительного фонда, который вроде как не должны трогать, и то истощил почти полностью.

— Да, знаю, кинул университету шубу с барского плеча, — сказал Северин.

— Нет, — протянул Максим, помахивая пальцем, — университету он кинул кость, а шубу для своих плеч приберег, отправив для сохранности за границу. Двумя переводами по пять миллионов фунтов, английских, в адрес английской же фирмы Resurrection Company Ltd на острове Мэн. Десять миллионов — неслабая шубка!

— Извини, я что-то не очень разбираю нижегородский акцент, — сказал Северин, — напиши, пожалуйста, название фирмы, печатными буквами.

— У меня акцент не нижегородский, — немного обиженно сказал Максим, — а самый настоящий египетский, наша англичанка в школе работала там переводчицей на строительстве какой-то плотины.

— Лучше бы Суэцкого канала, там хотя бы англичане были, — проворчал Северин, — ты пиши, пиши.

Он долго, наморщив лоб, смотрел на написанное слово, на память ничего не приходило.

— Выкапывание трупов это означает, могли бы сразу спросить, — обида продолжала звучать в голове Максима, — самое то название для тайной заначки.

— Да, англичане оценят, — согласился Северин, — у них у каждой семьи свой скелет в шкафу.

— Это как? — обескураженно спросил Максим.

— Это метафора, — пояснил Северин, — так же как, подозреваю, и твое выкапывание трупов. Десять миллионов, говоришь. Ну-ну. Это мы сейчас проверим.

Он достал ежедневник, нашел нужный номер телефона, придвинул к себе аппарат и … отодвинул. Потому что в кабинет вошел Сечной Александр Борисович, следователь-надзиратель.

— Пламенный привет коллегам! — возвестил он с порога. — Как успехи?

«Принесла же тебя нелегкая!» — подумал Северин и сказал, расплываясь в улыбке:

— Какие у нас успехи? Без вашей помощи!

— Личность убитого установили? — принял деловой тон Сечной.

— Мы личность убитого установили? — повернулся Северин к Максиму.

— Никак нет, товарищ майор! — отчеканил тот.

— Плохо, товарищ старший лейтенант, — строго сказал Северин, — надо больше работать, не задницу в кабинете просиживать, а бегать, искать, землю носом рыть, инициативу проявлять!

— Так точно! — воскликнул Максим, не двигаясь с места.

Сечной тоже развалился на стуле и не выказывал ни малейшего намерения бежать по делам. Не помогали ни прозрачные намеки, ни рассказ о некоторых добытых следствием данных, коим Северин надеялся откупиться от назойливого присутствия, ни прямая взятка в виде заветного компакт-диска с базой данных Центробанка, которую вручил Сечному Максим, беззвучно просигналив губами: я еще достану! Пришлось Северину вернуться к намеченному ранее. Тяжело вздохнув, он вновь придвинул к себе телефон и принялся накручивать диск.

— Музей Николая Федоровича Федорова, добрый день, — раздался знакомый голос.

— День добрый, божественная Юлия, — заворковал Северин, — это майор Северин, имел счастье вчера посещать вас. Все хорошо? Никаких происшествий, никаких таинственных незнакомцев?

— Вашими молитвами!

— Рад слышать! А у меня к вам есть один вопрос. Вчера вы упомянули, что у некоего деятеля, чьим именем я не хочу осквернять свой язык и оскорблять ваш слух, имеются представительства за рубежом. Вы, случайно, не знаете их названия?

— Компания «Воскрешение», Resurrection, в Америке — инкорпорэйтед, в Англии — Лтд, в Германии — ГмбХ.

— Извините, ГмбХ — это что?

— То же, что и Лтд, общество с ограниченной ответственностью.

— Компания по воскрешению умерших с ограниченной ответственностью — весьма остроумно, — рассмеялся Северин.

— Не вижу ничего смешного, — сухо сказала Юлия, — это попрание святого идеала!

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться Северин в такт гудкам в телефонной трубке.

«Интересно получается, — подумал он, — третья ниточка к этому Погребняку тянется. Первая — от Алексея Никонова, который находился на месте преступления и сам чуть было не стал очередной жертвой. Вторая — от Бориса Яковлевича Каменецкого, олигарха, обеспокоенного сохранением не столько своих капиталов, сколько своей жизни, человека, который тоже, несомненно, был в доме, где произошло преступление, и который за здорово живешь отвалил Погребняку десять фунтов лимонов, то есть, конечно, десять миллионов фунтов стерлингов. Третья — от музея Федорова. Пусть самого Погребняка там не было, а ниточка-то есть, есть ниточка!

Вот только что могло свести вместе таких разных людей, как рецидивист Никонов, бизнесмен Каменецкий и народный целитель Погребняк? Москаль, еврей и предположительно хохол, происхождение — разное, образование — разное, родственники — маловероятно, не сидели же они вместе, право! Хотя чего только в жизни не бывает. Надо будет поручить Максиму покопаться».

— Мне кажется, что пришла пора встретиться с господином Погребняком Юрием Павловичем, — подвел Северин итог своим размышлениям.

— На каком основании? — поинтересовался Сечной.

— Это для вызова на допрос или для обыска нужны основания, а я хочу с ним просто поговорить, для начала.

— Пошлет! — уверенно воскликнул Максим.

— Может быть, пошлет, а может быть, и не пошлет. Он же, как уверяют, ясновидящий, так что должен знать, что оснований для следственных действий у нас более чем достаточно. Вот, заодно, и проверим.

— Тогда и я с вами, — встрял Сечной, — чтобы все было чисто, по закону, и вообще на всякий случай.

— Как вам будет угодно, — милостиво согласился Северин, — а ты, Максим, залезь в Интернет, посмотри на Погребняка, наверняка у него есть какой-нибудь официальный офис.

— Пойду, предупрежу, что задержусь, — сказал Сечной, выходя из кабинета.

Ссылок на Погребняка оказалось безумно много, десятки тысяч, Северин в таких ситуациях всегда терялся, но Максим достаточно быстро отыскал нужные координаты. Еще минут десять ушло на то, чтобы дозвониться по указанному номеру и пробиться через двойной кордон секретарш. Наконец в трубке раздался нежный женский голос:

— Приемная академика Погребняка!

— Добрый день! Вас беспокоят из Московского уголовного розыска. Старший оперуполномоченный майор Северин, — в третий уже раз повторил Северин, — я хотел бы встретиться с Юрием Павловичем.

— Извините, но Юрий Павлович принимает только по предварительной записи. Очередь расписана на три месяца вперед, — в голосе девушки отсутствовали эмоции, которые обычно возбуждаются при упоминании о МУРе, в какой-то момент даже показалось, что это работает автоответчик.

— А вы, девушка, поинтересуйтесь все же у патрона, — Северин немедленно решил проверить предположение.

— Но я не могу, у Юрия Павловича посетитель, я сейчас посмотрю в журнале, возможно, мне удастся выкроить для вас минут десять на следующей неделе.

«Не автоответчик», — констатировал Северин, вслушиваясь в шелест страниц.

— Извините, как вы сказали? Северин? — раздался несколько растерянный голос секретарши. — Е.Н.?

— Да, Евгений Николаевич, хотя этого я вам не говорил, — ответил Северин.

— Но ведь вы записаны на сегодня, на четырнадцать ноль-ноль. И с вами еще господин Сечной, А.Б. Ну и шуточки у вас в МУРе! — возмущенно воскликнула девушка. — Или не в МУРе?! — возмущение сменилось подозрением.

— МУР, МУР! — рассмеялся Северин и повесил трубку.


2 часа дня

Офис Погребняка располагался на Большой Ордынке. Ехать на двух машинах было странно, кинули на пальцах, водить выпало Сечному. Северин пережил кошмарные полчаса, как всегда в тех редких случаях, когда он оказывался на месте пассажира. Как вообще люди ездят по Москве?! И разве так можно ездить?! С чувством облегчением он выбрался, наконец, из машины и принялся рассматривать старый особняк. Впрочем, старыми в нем были только стены. Да и то вряд ли, подумал Северин, скользя взглядом по серому мрамору крыльца, высоким дубовым дверям, свежей лепнине стен, округлым деревянным рамам окон. Картину новодела завершали камеры наружного наблюдения по углам особняка и три тарелки спутникового телевидения на крыше.

— Неплохо устроился, — протянул Северин.

— Сколько раз здесь проезжал, думал, что посольство, — согласно кивнул Сечной.

— При посольстве была бы милицейская будка, — наставительно сказал Северин и стал подниматься по ступеням крыльца.

Их ждали, разве что не расстелили красную ковровую дорожку от входа до кабинета божества на втором этаже. Две девушки, похожих как два шнурка от ботинок, распахнули перед ними тяжелые створки дверей.

— Юрий Павлович ждет вас, — проворковали они в унисон.

— Великодушно прошу извинить меня, но с пробкой на Большом Каменном даже я ничего не могу поделать, — раздался хорошо модулированный голос, который трудно было не узнать, голос с кассеты.

Академик и народный целитель оказался молодым человеком, лет тридцати пяти. Был он выше среднего роста и гладким, по верному замечанию хранительницы музея, но эта гладкость служила скорее провозвестницей будущей дородности, сейчас же, если и было у академика несколько лишних килограммов, то они скрадывались прекрасно пошитым двубортным пиджаком, серым с едва заметной искрой. Так же глубокие залысины обещали в будущем взять в клещи и раздавить пышную шевелюру, но пока золотистые волосы струились крупными волнами к затылку, открывая высокий, чистый лоб. Цвет волос гармонировал с ровным, редким для этого времени года загаром лица, глаза — с пиджаком, даже искорки были одинаковыми.

Погребняк вообще выглядел весьма представительно и импозантно, признал Северин, но все же на преуспевающего бизнесмена не походил, тут Юлия ошиблась, возможно, из-за недостатка опыта общения с ними. Случается, что и у них в глазах светится ум, но ум это какой-то другой, такой, который нужен для их коммерческих дел, и улыбка у них бывает широкой, наглой, хищной, какой угодно, только не такой, тонкой и немного ироничной.

— Погребняк Юрий Павлович, — сказал академик, протягивая руку.

— Северин Евгений Николаевич, — отвечая рукопожатием.

Рука у академика была сильная и наэлектризованная, Северина даже немного тряхнуло, как в школе, когда в кабинете физики он хватался за провода динамо-машины, а Балоба, друг любезный, принимался крутить ручку.

— Располагайтесь! — Погребняк широким жестом указал на два кресла, стоявшие около высокого журнального столика.

Кресла вызывали ассоциацию с именем Людовик, на месте порядкового номера зиял пробел образования, несмотря на это, Северин с удовольствием ощутил удобство сделанной для людей вещи. К некоторому его удивлению Погребняк опустился во второе кресло, бросив небрежно через плечо:

— А вы, господин Сечной, присядьте на кушетку, вам оттуда будет хорошо все слышно. Вы ведь здесь для надзора и вообще, на всякий случай, не так ли?

За спиной Северина раздалось недовольное сопение.

— Чай? Кофе? — с любезной улыбкой продолжал Погребняк и тут же, чуть повысив голос: — Катрина, пожалуйста, каппучино, эспрессо и черный чай с лимоном.

Через мгновение на пороге кабинета возникла девушка-шнурок с подносом в руках, на котором курились две небольшие чашки с кофе и одна побольше, с чаем, и стояли блюдца с кусками сахара и лимоном. Каппучино предназначалось Погребняку, эспрессо Северину, Сечному достался чай. «Вероятность — процентов восемьдесят, — подумал Северин, прикинув, что среди его знакомых кофе не пьет каждый пятый, — если бы я вдруг предпочел чай, то виноватой оказалась бы секретарша. Эффект был бы уже не тот, но в целом беспроигрышный трюк».

Он маленькими глотками пил горячий кофе и не таясь осматривал кабинет. Стены все-таки были старыми, такие высокие потолки делали только в позапрошлом веке, и камин остался от тех еще времен, судя по тому, как он вдавался в стену, а не смотрелся пришлепкой. И изразцы оттуда же, вряд ли сейчас составляют композицию из сцен Страшного суда, разве что по очень специальному заказу. Кованая люстра, свисавшая на двухметровой цепи, тоже, вполне вероятно, была старой, хотя идущие по ободу подсвечники могли быть и современной стилизацией, в любом случае, смотрелась она в этом кабинете не очень уместно, ей бы больше подошло обрамление из толстых закопченных балок в каком-нибудь старинном рыцарском замке.

Два книжных шкафа были забиты книгами, роскошные, блиставшие золотом переплеты перемежались дешевыми бумажными, по крайней мере, не бутафория. В углу висела старинная икона, золотой оклад скрывал темный лик, разглядеть который нисколько не помогала теплящаяся снизу лампадка. Тут же рядом католическое распятие и написанная маслом картина, изображавшая европейского, судя по одеждам, святого, он шествовал по дороге, неся в вытянутых руках свою отрубленную голову, глаза на голове были широко открыты и с грустью взирали на укороченное тело.

Но истинный иконостас был рядом. Собственно, иконостасов было два, одна стена была плотно увешана различными дипломами, другая — фотографическими изображениями Погребняка, фоном ему служили различные люди, большинство из них — легко узнаваемые даже на таком расстоянии. Коллекция постоянно пополнялась, на это указывал свободный крючок, ввинченный в стену. Экспонат лежал почти под рукой у Северина, на журнальном столике, обрамленный в скромную буковую рамку, побитое неизвестной болезнью лицо украинского президента удачно подчеркивало пышущий здоровьем лик народного академика, внизу шла надпись «С благодарностью за помощь» и размашистая подпись, тут же и дата — 2 мая 2005 года. «Алиби. Вот так сразу!» — усмехнулся Северин.

Оставался большой письменный стол красного дерева, выдвинутый от окон далеко вглубь кабинета. Северин с интересом и, скорее всего, не без пользы порылся бы в нем, но пришлось удовольствоваться наружным осмотром. На углу стола высилась стопка книг, золотые обрезы которых странно сочетались с белесыми обертками из кальки, так школьники раньше оборачивали учебники. Посередине лежал раскрытый толстый фолиант, вероятно, Погребняк изучал его перед их приходом. Фолиант наполовину загораживал большой чернильный прибор, изображавший какой-то храм или монастырь, тут Северин пасовал. Остальные предметы на столе были явной бутафорией, то есть человеческий череп, старинная астролябия и огромный, с голову, кристалл горного хрусталя были, скорее всего, натуральными, но стояли несомненно для антуража. Хотя… Демонстрация ясновидения или какой-нибудь подобный трюк вполне могли входить в программу первого знакомства.

— И что, работает? — спросил Северин, показывая рукой на кристалл.

— Магический кристалл? Конечно, работает, — с улыбкой ответил Погребняк, — стал бы я иначе на столе его держать! Блестит, читать мешает. Если в ходе нашего разговора возникнет какой-нибудь серьезный вопрос, я покажу его действие, а попусту его энергию расходовать — это баловство. Давайте сразу перейдем к делу. Не спрашиваю, с чем вы пришли, знаю, спрашиваю, с чего начнем?

— Начнем мы все же с того, что вам и так прекрасно известно, — с легким поклоном сказал Северин, — пришли мы сюда исключительно за консультацией. Дело в том, что в ходе одного расследования, о деталях которого я по понятным причинам не могу распространяться, мы столкнулись со странными фактами, которые поставили наших экспертов в тупик. Знающие люди посоветовали обратиться к вам, как к единственному специалисту в этой области. Даже сейчас, приступая к описанию этих фактов, я испытываю некоторое замешательство, настолько они противоречат здравому смыслу. Я искренне опасаюсь, что вы примете меня если не за сумасшедшего, то, скажем так, за неадекватного человека. Видите ли, все факты указывают на то, что мы столкнулись с воскрешением человека из мертвых.

Так Северин вступил в игру. Он не собирался раскрывать Погребняку обстоятельства дела, несмотря на сильные подозрения, что эти обстоятельства ему и так прекрасно известны. Более того, он нарочито искажал картину, пусть Погребняк думает, что у глупого следователя голова пошла кругом. Северин не имел ничего против даже того, что академик разгадает его игру, ведь он непременно в нее ввяжется, повинуясь исконно мужской тяге к соперничеству и противоборству, а там уж кто кого.

— Чушь! Шарлатанство! — прервал его Погребняк.

— Даже так? — изумился Северин. — А мне говорили, что вы сами занимаетесь опытами в этом направлении.

— Я не занимаюсь опытами, как вы выразились, в этом направлении. Время опытов давно прошло! Я иногда и, надо сказать, весьма неохотно занимаюсь практической работой по воскрешению умерших. Но все эти случаи строго задокументированы и, уверяю вас, ни один из них не сопровождался обстоятельствами, могущими привлечь внимание уголовного розыска. Другое дело, что сейчас развелось много шарлатанов, которые уверяют легковерных людей, что они тоже обладают секретом воскрешения умерших. Да нет никакого особого секрета, нужна сила, а сила эта есть в настоящее время только у меня. Поэтому я уверенно заявляю вам, что вы столкнулись с мистификацией, более или менее умелой, какого шарлатана. Если хотите, я дам вам на них базу данных, там больше ста имен, потрясите их хорошенько, а то спасу никакого нет, святую идею дискредитируют, человечество вам за это спасибо скажет, заодно, скорее всего, и вашего шутника найдете.

— Премного благодарен! Не премину воспользоваться! И советом, и базой данных, я, знаете ли, обожаю базы данных, — расплылся в улыбке Северин, — а пока не поможете ли в мелком частном вопросе: у этого якобы воскрешенного была обнаружена записка с некой последовательностью цифр, есть основания полагать, что они непосредственно связаны с воскрешением, — он вынул из кармана ручку и вывел на салфетке цифры 812199258, — вот, если и напутал, то в какой-нибудь одной-двух, но ведь это не суть важно, не так ли?

— Не ожидал от вас, Евгений Николаевич, такого легкомыслия, — покачал головой Погребняк, — важны ли одна-две цифры?! Еще как важны! Вот я недавно читал о новом кодовом замке. Если вы набираете код правильно, дверь открывается. Если вы ошиблись в одной цифре, вам предоставляется вторая попытка. Но если вы ошиблись в двух цифрах или ошиблись при повторном наборе, то из замка вырывается струя парализующего газа, и вы падаете на пол, терпеливо ожидая приезда полиции. А ведь тут речь идет не о двери, а об организме человека, тут поистине вопрос жизни и смерти. Ведь каждому заболеванию соответствует своя цифровая комбинация, это уже сотни лет известно!

— Нумерология, — тихо сказал Северин.

— Приятно иметь дело с интеллигентным человеком! — воскликнул Погребняк. — Итак, раньше при нумерологическом анализе огромного количества людей было установлено, что получающиеся при определенной методике расчета ряды цифр позволяют почти со стопроцентной вероятностью предсказывать, какой болезнью болеет или заболеет в будущем человек. Я подошел к проблеме с другой стороны. Оказалось, что действительно существует однозначная связь между определенной болезнью и цифровой комбинацией, но на болезнь указывает не комбинация, а ее отсутствие или искажение. Каждый человек несет в себе числовой код, допускаю, что он включен в структуру дезоксирибонуклеиновой кислоты…

— ДНК, — вырвалось у Северина откликом на некое приятное воспоминание.

— Именно! В этом коде огромный блок ответственен за здоровье человека, каждый кирпичик обеспечивает ему защиту от определенной болезни, возводя вокруг человека непроницаемую стену, что-то вроде иммунитета, но более высокого уровня. Мне удалось расшифровать этот код, титаническая работа! Вы только представьте себе, геном человека расшифровывали сотни тысяч ученых в тысячах лабораторий по всему миру в течение десятка лет, и то их ошибкам несть числа, а я все делал один и сделал однозначно!

— Идем дальше. Понятно, что любой сбой в коде, в этой самой одной единственной цифре, вышибает соответствующий кирпич из стены, и человек заболевает. Современная медицина пытается бороться с болезнями с помощью лекарств, право, смешно, антибиотиками с цифрами! Стрельба из пушек по воробьям и то много эффективнее! Восстановить нарушенный цифровой код может только сознание! Концентрируясь на необходимой комбинации, вы формируете импульс, который ставит кирпичик на место.

— Главное — это уметь концентрироваться и знать правильную последовательность. Я даю людям это умение и это знание! Но, между нами говоря, нет никакой нужды использовать разные цифровые комбинации для различных болезней. Это я говорю для простоты, так людям проще войти в курс дела и начать активное самоисцеление. Стоит им обрести некоторый опыт, как они увидят, что для излечения достаточно одной-единственной цифровой комбинации, ведь код, то есть здоровье, у всех одно. Эта заветная комбинация пробегает по всему коду, восстанавливая его исходную структуру. Кстати, нечто подобное есть и в материальной природе, поврежденная ДНК тоже ремонтируется специальными агентами.

— Все это очень интересно, спасибо за бесплатную лекцию, — сказал Северин, — но как все же с этим? — он постучал пальцем по салфетке с написанным рядом цифр.

— Смерть это тоже своего рода болезнь, переход жизнь — смерть и смерть — жизнь, то есть воскрешение, тоже подчиняется определенному коду, — промчался как бы по инерции Погребняк и, притормозив, спокойно заметил, — но это не он, в коде воскрешения семь цифр, а здесь девять, девять, как правило, обеспечивает излечение от одной-двух конкретных болезней, эта конфигурация похожа на болезнь крови, но мне надо уточнить.

— Нет, нет, не стоит беспокоиться, — сказал Северин, жестом пресекая попытку Погребняка встать с кресла, — скажите лучше, в чем суть звукового сопровождения. Видите ли, на месте э-э-э происшествия, мы нашли магнитофонную кассету, на которой мужской голос, как сейчас говорят, голос, похожий на ваш, повторяет одни и те же слова.

— Но я к этому не имею никакого отношения! — сразу поставил точки над i Погребняк. — То есть, я допускаю, что голос даже не похож, а просто мой, но эти кассеты распространяются сотнями после каждой моей встречи с людьми, нужны же они для того, чтобы помочь человеку сосредоточиться. В нашей стране крайне слабо развита культура медитации.

— Распространяются, — нарочито иронично протянул Северин.

— Именно что распространяются! — воскликнул Погребняк. — А деньги, которые люди при этом платят, не что иное, как их добровольный взнос на строительство храма, храма будущей жизни, бессмертия и воскрешения. Вы думаете, это мне нужно? — он обвел рукой кабинет. — Нет, это людям нужно! Лично мне ничего не нужно, кроме книг, с ними я могу и в пещере сидеть, так, кстати, даже лучше, но любая высокая идея нуждается в соответствующем обрамлении, человек приходит в храм и его душа сразу настраивается на высокий лад, устремляется к Богу. И еще! Неужели вы думаете, что этих добровольных пожертвований хватает на все это? У меня ведь десятки центров по всей стране, офисы практически во всех крупнейших странах мира! Это миллионы долларов расходов ежемесячно.

— Откуда средства, спросите вы. Отвечу. Поступают преимущественно, подчеркиваю, преимущественно из государственных источников, от правительственных организаций разных стран, чьи заказы я выполняю. Выполняю конфиденциально, довольствуясь лишь удовлетворением от спасения жизни людей, оставляя им шумную славу и политические дивиденды.

— А относительно кассет и книг я вам больше скажу, — он наклонился к Северину и чуть понизил голос, — их продажа носит в основном психологический подтекст. Человек ведь как устроен? Не ценит то, что достается ему даром, а уж если что купил, но непременно желает, чтобы вещь окупила затраченные деньги. Дайте ему книгу даром и хоть бы вы перед этим целый день объясняли ему, что в книге заключен секрет его вечной жизни, а он, подлец, выкинет ее в ближайшую урну. А вот как отстоит он за ней в очереди тот же самый день, подогреваемый криками, что на всех не хватит и больше одной в одни руки не давать, да заплатит тысяч пять рублей, вот тут он ее до дыр зачитает, каждое слово впитает и переварит. То же и с кассетами: слушают днями напролет, даже ночью наушники не снимают, хотя и объясняю всем, что это лишь подступ к медитации. Но даже и тут польза есть. Пусть уж лучше это слушают, чем какой-нибудь рок. Ведь звукоряд тяжелого рока содержит код…

— Знаю! — остановил его Северин. — А скажите, пожалуйста, вот эти заказы, о которых вы упомянули, они, случаем, не с воскрешением людей связаны?

— Избави Бог, никогда! — воскликнул Погребняк. — Будь моя воля, я бы никогда воскрешением не занимался. Но не могу отказать людям. Против крокодиловых слез какого-нибудь денежного мешка я, конечно, устою, но вот приходит бедная вдова или безутешная мать, умоляют, я вижу искреннее горе и … от доброты сердца помогаю. И сам же себя корю за это! Ведь факт единичного спасения ничего не значит, стоит задача всеобщего спасения…

— Общее дело, — вставил Северин.

— Совершенно справедливо! Его и делать надо всем вместе, сообща, мне одному, не стыжусь признать это, при всем моем желании и при всей Богом данной мне силе эту махину не поднять. Я решаю задачи локальные, частные, предотвращаю землетрясения и техногенные катастрофы, выправляю земную ось, останавливаю наводнения и ураганы, вправляю мозги террористам, обеспечиваю стыковку космических кораблей, отвожу саранчу, насылаю дождь, где требуется, в этом я вижу мою главную работу!

— Астральный мир чистите, — слегка подначил его Северин.

— Если вам угодно использовать такую терминологию, то — да! Но только отчасти. Ведь та отрицательная энергия, которая концентрируется в нижней сфере астрального мира (я использую эти термины только для того, чтобы вам было понятнее), это есть потенциальная угроза, это даже не зародыши, а предвестники будущих катаклизмов.

— Но ведь существуют и вполне материальные, воплотившиеся угрозы, например, трещина в ядерном реакторе или поток лавы, устремляющийся к разлому в земной коре, или, наконец, кирпич, падающий с крыши дома на голову прохожему. Нет ни одной секунды, чтобы чего-нибудь подобного в мире не происходило. Вот мы тут с вами беседуем, а я ведь непрерывно получаю информацию обо всех будущих происшествиях и по возможности пытаюсь их предотвратить. Не воспринимайте как упрек, ваше присутствие если и мешает мне в этой моей работе, то немного, слава Богу, ничего действительно катастрофического сейчас не происходит.

— Вот, — Погребняк остановился, прислушиваясь, — в ваш компьютер залез червь из сети, хрумкает экзешные файлы. А это что за треск? А-а, компакт-диск затерся, надеюсь ничего существенного, игрушка или музыка, сейчас уже не восстановить. Но бывают и катастрофы! К сожалению, я не всегда успеваю вмешаться вовремя. Вот, скажем, землетрясение 26 декабря в Юго-Восточной Азии, там физические процессы приняли необратимый характер, я смог только предупредить об опасности, за три дня сообщил правительствам всех стран региона, что будет землетрясение силой 8,8 балла по шкале Рихтера, а с ним цунами. Не поверили и вот результат — триста тысяч погибших. Это официально, на самом деле значительно больше. Только и умеют, что считать погибших да измерять силу толчков, и то плохо. Намерили 8,9 балла — ошиблись!

— Но ведь есть же научные методы предсказания землетрясений, — выразил легкий скепсис Северин.

— Ха! Научные! В 1999 году журнал «Nature», авторитетнейшее издание, ихняя «Природа», провел научную дискуссию по электронной почте с вопросом: «Предсказуемы ли землетрясения или их варьирующаяся природа делает предсказание невозможным?». Окончательный вывод: «Предсказания землетрясений отличаются от гадания на кофейной гуще тем, что последние иногда сбываются». Если любопытствуете, можете заглянуть на сайт «Nature», там доступны все материалы дискуссии.

— Для меня-то тут нет ничего удивительного, не умеют предсказывать и никогда не научатся! Потому что вся их наука строится на ложных основаниях. Вступают в девственный лес природы, берут какое-нибудь дерево, расчищают вокруг него полянку, отбрасывая за ненадобностью подлесок, начинают изучать, все усилия сосредотачивают на этом дереве, а леса-то вокруг не видят! А надобно наоборот, охватить и понять целое, тогда мгновенно высветится и прояснится частное. Это совсем другая наука, новая наука, ею я и занимаюсь.

— К сожалению, в науке я полный профан, хотя с удовольствием поговорил бы с вами об этом, — Северин нисколько не лукавил, и «профан» и «с удовольствием» прозвучали одинаково искренне, несмотря ни на что, он не мог отделаться от ощущения, что академик ему чем-то симпатичен, чем-то он был по-своему очарователен. Северин несколько охолодил сам себя замечанием, что все мошенники очаровательны, это составляют необходимую часть их профессии и имиджа, а иначе кто же им поверит. Так настроившись, Северин продолжил: — Поговорил бы, как-нибудь потом, если представится такая возможность. Сейчас же меня интересует воскрешение умерших.

— Не уподобляйтесь обывателям, Евгений Николаевич! — укоризненно воскликнул Погребняк. — Они хотят лишь чуда, не задумываясь о последствиях. Но мы-то с вами, как умные люди, должны смотреть на проблему шире, во всех аспектах, со всех точек зрения, включая и самого воскрешаемого, да-да, и именно так, проблема ведь не только в том, чтобы воскресить человека, но и в том, чтобы одновременно предоставить ему благоприятные условия для нормальной жизни. Первый момент, по вашей части: воскрешенный должен где-то официально зарегистрироваться, получить, так сказать, вид на жительство. Такие учреждения уже созданы, с приемными и телефонами, но их еще очень мало. А скольких усилий стоило мне утверждение их статуса в ООН! Но это вопрос бюрократический, а есть ведь и жизненные. Воскрешенный — не дух, не привидение, это нормальный человек из плоти и крови, ему, извините, кушать хочется. Вы только представьте, что будет, если на Землю обрушится лавина воскрешенных, — казнь египетская, хуже саранчи! Тут необходима длительная подготовка.

— Развитие сознания — вот вам еще одна важнейшая задача! Не только индивидуального, которое обеспечит постоянное повышение уровня здоровья и совершенствование функций организма каждого конкретного человека. Главное — сознание коллективное. Сейчас существует угроза глобального уничтожения, это надо перебороть, надо направить человечество на добро, необходимо внедрить в общее сознание мысль, что устранение противника, его физическое уничтожение не является путем решения конфликта, хотя бы потому, что бессмысленно, ибо невозможно. С другой стороны, если все человечество утвердиться в мысли, что всех надо воскресить, что жизнь должна быть вечной, вот тогда все и начнет происходить. Дело воскрешения будет вершить коллективное сознание.

— Общее дело, — вновь повторил Северин.

— Именно! — воскликнул Погребняк. — Круг замкнулся!

— Прекрасно, — сказал Северин, — но я все же любопытствую, по вашему выражению, частными, практическими деталями.

— Боюсь, вы будете разочарованы, — со вздохом сказал Погребняк, — ничего мистического, ничего экстраординарного, доступно, после некоторого обучения, любому человеку. Вот смотрите, я всегда предупреждаю, чтобы не подвергать людей стрессу, — пояснил он, вытягивая вперед руку ладонью вверх, — сейчас здесь материализуется шарик.

Действительно, на ладони возник шарик от пинг-понга, легким движением Погребняк подбросил его вверх. Северин посчитал ниже своего достоинства следить за полетом, но слух напряг, несмотря на это, звука падения не расслышал.

— Растворился, — пояснил Погребняк, — так вот, воскрешение людей ничуть не сложнее. Ведь личность после биологической смерти не уничтожается, это физическое тело распадается на совокупность простейших частиц, но каждая из них отмечена печатью личной принадлежности…

— Григорий Нильский, — вспомнил вдруг Северин.

— Нисский с вашего позволения, — проворчал Погребняк, — и чего, спрашивается, я перед вами рассыпаюсь в объяснениях, коли вы все знаете. Мечу, можно сказать, бисер… Нет-нет, не принимайте на свой счет! — спохватился он. — Я сейчас все объясню!

— В следующий раз! — остановил его Северин. — Давайте вернемся к техническим деталям воскрешения. Правильно ли я понял, что вам для воскрешения не нужно иметь собственно тело.

— Правильно поняли, — ответил Погребняк, — хотя иногда это существенно облегчает процесс, вплоть до самовоскрешения. Но для этого тело должно быть похоронено специальным образом. Существует специальная методика, связанная с закапыванием человека в землю…

— Ах, как интересно! — тихо воскликнул Северин.

— Да, если человека закопать в землю и вставить распорки особым образом, то тело восстанавливается. Лучшие результаты приносит захоронение в пещерах, в каменных гробницах и, правильно подумали, в пирамидах. Хотя и тут надо знать секрет. При правильной технологии захоронения физическое тело не разлагается и даже периодически может вставать для приема растительной пищи, так поддерживая себя в течение столетий. Наиболее известный пример — нетленные святые, недаром прислужники дьявола, атеисты-сатанисты, стремились непременно выбросить их тела из гробниц и ковчегов.

— Наверно, для столь давно умерших сохранение останков не только желательно, но и необходимо для воскрешения, — сказал Северин, — а то за века разлетятся элементарные частицы по Вселенной, собирай их потом.

— Нет, это не так, — ответил Погребняк, — воскрешение новопреставленных и давно почивших требует приблизительно одинаковых усилий. Я вам больше скажу. Если, к примеру, человек был убит или казнен, то отдаление от трагического дня даже облегчает воскрешение, потому что рассеивается атмосфера зла, сопровождающая любое преступление. С другой стороны, при воскрешении часто важно понимать причину, повлекшую смерть. А это лучше всего известно именно в случае убийства, тем более казни. Если нам удастся представить ощущения человека в момент его смерти, то есть убийства или казни, то мы сможем перевести ощущения в образ, а затем материализовать это образ. Эта цепочка проходится очень легко.

— Но, вероятно, воскрешение, в отличие от казни, совершается не прилюдно, в тайне, — сказал Северин.

— Отнюдь! С чего вы этого взяли? Совсем наоборот! Там толпа создает ауру зла, мы ей противопоставляем ауру добра. Чем больше людей желает воскрешения, тем легче пробиться к воскрешаемому. Лучше всего, когда о воскрешении молят близкие родственники, наиболее эффективно движение по прямой нисходящей линии, когда дети участвуют в воскрешении собственных родителей.

Северин выяснил почти все, что его интересовало, но все же не смог сдержать естественного любопытства.

— А все-таки как вы это делаете? — спросил он.

— Вас интересует, как можно это сделать? — усталым голосом переспросил Погребняк. — Способом много, в моей книге их сорок девять, семь по семь, семь — магическое число. Почему так много, если достаточно одного? Что вы могли выбрать, какой вам больше по вкусу, какой больше отвечает вашим склонностям, вашим убеждениям, вашей вере. А суть, конечно, одна, суть не в технике, главное, чтобы были желание и воля, вера и сила.

— И все же… — подхлестнул его Северин.

Неожиданно открылась дверь, в комнату вошла девушка с горшком герани в руках, поставила на журнальный столик.

— Карина, я же просил другой, — несколько недовольным тоном сказал Погребняк, — впрочем, все равно!

— Тетя очень любила герань! А вы же обещали, тетю!.. — жалобным голосом воскликнула девушка.

— Ладно, ладно, идите, — отмахнулся Погребняк и, дождавшись ее ухода, повернулся к Северину, — видите, что делается? Третью неделю донимает! А как прикажете мне работать, если я эту герань с детства терпеть не могу! Теперь вы понимаете, зачем нужны различные способы?

— А что, тетя материализуется прямо здесь, в кабинете? — спросил Северин. Он очень старался, чтобы в его голосе не прозвучало ни капли иронии, да видно перестарался, интонация вышла какая-то испуганная.

— Тетя подождет, куда ей спешить, у нее вечная жизнь впереди, да и нельзя ее сюда сразу пускать, она вас испугается, пусть пока по улице побродит, к людям попривыкнет. Но цветок все же нехорош! Листочки мелкие. Я хотел вам показать, как в одном-единственном листочке отражается вся структура мира, все связи между элементами, в том числе и с душой человека, которого мы собираемся воскресить, да, боюсь, вы не разглядите. Ладно, будем использовать цветок просто как канал передачи информации воскрешаемому. Давайте, сосредотачивайтесь вместе со мной, представьте, как вы кидаете семечко в землю, как оно прорастает, представьте движение соков в растении от корней к стеблю, по стеблю к листочкам, к цветочкам. Вкладывайте в это движение свой призыв к воскрешаемому, а я еще дополнительно вложу информацию для него. Вот, есть контакт! Он чувствует, что мы готовы ему помочь, вот он сам включился в работу! Сосредотачивайтесь, Евгений Николаевич, концентрируйтесь, я чувствую, что ваше внимание рассеивается!

— Тяжело с непривычки, — сказал Северин, — да и далек я, знаете ли, от земледелия, дачу, огород, как вы герань, с детства не любил. Я когда вижу цветок, то представляю не движение соков в нем, а перекопку земли и прополку сорняков. Вот если бы было какое-нибудь живое существо, ну там собака…

— Тут вы абсолютно правы! Присутствие живого существа, представителя животного мира очень помогает! Лучше всего, конечно, лев, царь зверей. Катрина! — крикнул он.

— Не надо льва! — поспешил остановить его Северин.

— Как скажете! Катрина, принесите, пожалуйста, воды, обычной, тибетской, не заряженной.

Немедленно перед Севериным очутился высокий стакан с ледяной водой. Он с удовольствием выпил, вода была необычайно вкусна.

— Поймите меня правильно, Юрий Павлович, мой интерес носит, так сказать, теоретический, умозрительный характер, — сказал он, промокнув губы платком, — вот вы сказали лев, лев зверюшка редкая и кровожадная, а вот если, к примеру, орел.

— Оре-ел, — протянул Погребняк, — вы, Евгений Николаевич, удивительным образом попадаете всегда в самую точку. Орел — он даже лучше льва! Во-первых, орел владеет искусством телепортации. Вы вряд ли видели вживую, как орел камнем падает на землю, но, наверно, видели по телевизору. Он как бы ударяется о землю, отталкивается от нее и взмывает вверх с той же огромной скоростью. Так вот, австралийские ученые однозначно показали, что орел в таких случаях вообще не касается земли, орел, предвидя будущее и зная, куда он полетел бы после удара, сразу телепортирует себя в нужное место, — Погребняк жестом остановил порывавшегося что-то сказать Северина и с воодушевлением продолжил: — Так мы подошли к другой важнейшей особенности орла, к его способности сканировать пространство будущих событий. Первый импульс у него идет от перьев, не самый подходящий излучатель, ведь перья могут выпадать, не так ли, но тем не менее это неоспоримый, научно установленный факт. Второй импульс идет от глаз, недаром говорится об орлином зрении. Эти два импульса интерферируют, и полученный сложный импульс используется для сканирования времени. Орел передает сигнал в будущее. Вы передаете орлу, орел воскрешаемому. Тем самым вы усиливаете эффект. Имеется и обратная связь — орел передает сигнал вам, вы знаете, что может произойти, и тем самым корректируете воздействие. При необходимости, вы посылаете орла вперед, и он вытягивает воскрешаемого.

У Северина голова пошла кругом. Достаточно для первого раза, подумал он, но все же, собравшись с силами, задал последний, намеченный заранее вопрос.

— Имеет ли какое-нибудь значение дата воскрешения? Нет-нет, я прекрасно понимаю, что есть дни, когда звезды благоприятствуют тому или иному делу, а есть дни, когда не благоприятствуют. Но вот применительно к воскрешению есть ли какие-нибудь особенные дни? Скажем, та же Пасха…

— Лучший день! — усмехнулся Погребняк. — Знаете, Евгений Николаевич, я не могу отделаться от ощущения, что вы меня в чем-то подозреваете, что все ваши вопросы имеют какой-то подтекст. Вот только эти подтексты никак не складываются в цельную картину. Возможно, у вас самого нет в голове этой картины или вы нарочно ее искажаете, мне трудно определить. Беда от излишнего знания! Вполне возможно, что если бы я просто слушал то, что вы говорите, не сканируя одновременно ваши мысли, я бы давно разгадал вашу загадку. Как бы то ни было, зря вы так, Евгений Николаевич, я ведь ни в чем не виноват. Я много лет чту Уголовный Кодекс, как говорил один известный литературный персонаж. Я ведь к вам всей душой, сколько своих тайн открыл! Мы провели вместе всего два часа, а я навсегда проникся к вам симпатией и уважением. Чем мне доказать вам свою добрую волю? Хотите, я ваше будущее просканирую? — Северин отрицательно покачал головой. — Не хотите. Может быть, и правильно. Я незадолго до вашего прихода заглянул в свое, всего-то на пару дней вперед и… Ладно, не обо мне речь. Давайте, я вам сделаю диагностику вашего автомобиля, дистанционную. Заодно посмотрите, как магик работает.

От такого предложения Северин не мог отказаться. Дело было даже не в трепетном отношении любого настоящего автомобилиста к своему железному коню. Но когда малознакомые люди вдруг настойчиво начинают поминать твою машину, это наводит на невеселые мысли. Он согласно кивнул головой. Погребняк взмахнул рукой, и кристалл на столе засветился мягким ровным светом. Затем внутри него замелькали какие-то сложные геометрические фигуры, которые можно было принять за что угодно, узлы и агрегаты автомобиля занимали в этом списке далеко не последнее место.

— На таком ездить — себя не уважать, — проворчал Погребняк, внимательно всматривавшийся в калейдоскоп картинок.

— Ездит! — с некоторой обидой сказал Северин.

— Ездит, до ближайшего поворота налево. У вас левая рулевая тяга на сопле держится, враз отлетит, — вынес вердикт Погребняк, — правая шаровая, дай Бог, километров пятьсот протянет, если в колдобину не попадете, впрочем, не попадете, а о том, что масло надо чаще менять и за уровнем тормозной жидкости надо следить, это вам завтра в автосервисе скажут.

— Так почините, жестом доброй воли, — подавляя улыбку, сказал Северин, — вам же это как два пальца…

— Не починю, нарочно не починю! — теперь уже в голосе Погребняка звучала обида. — Скажете потом, что я все это придумал, все-то у вас и так было в порядке, кроме, конечно, масла и тормозухи. Нет, вы эвакуатор вызовите, непременно эвакуатор, пусть вам автослесаря все растолкуют.

— Но починить все же можете, — уточнил Северин.

— Могу! Легко! — с легким раздражением ответил Погребняк.

— Значит, и сломать можете? — иезуитски спросил Северин.

— Не могу! — воскликнул Погребняк. — То есть, конечно, могу, но никогда этого не делаю. Даже в шутку, даже для демонстрации своих возможностей. Понимаете ли, Евгений Николаевич, зло истощает, необратимо истощает, а мой дар — это все, что у меня есть.

— Что ж, берегите себя, Юрий Павлович, — сказал Северин, подымаясь, — еще раз спасибо и — до свидания. Мне кажется, что мы с вами еще увидимся.

— Увидимся, вы представить себе не можете, как скоро мы увидимся, — ответил ему Погребняк, пожимая протянутую руку.

Глава 13

Стрельба по живым мишеням

Москва, 6 мая 2005 года, 4 часа дня

Северин стоял на высоком крыльце особняка и недоуменно оглядывал улицу: где ласточка?! За разговором с Погребняком он как-то забыл, что приехал сюда на чужой машине, более того, был уверен, что академик из окна видел, как и на чем он подъехал, поэтому и позволил себе злобные выпады и гнусные намеки в адрес его ненаглядной. Он и о Сечном забыл, до того тот тихо и незаметно просидел в углу кабинета все время разговора, да и сидел ли он там вообще? Поэтому Северин с некоторым удивлением воззрился в лицо человека, мягко тронувшего его за локоть и сделавшего приглашающий жест к Октавии. «Ах да!» — встряхнулся он и спустился по ступеням.

«Умная» машина, тихо урча, прогревала внутренности и не желала срываться с места. Северин погрузился в раздумья. Что-то не то творилось у него в голове, быстро мелькали обрывки фраз и фрагменты картинок, на какое-то мгновение он даже подумал, что это связано с последним выпитым стаканом воды, ох, непростая это была вода! Но потом сообразил, что подсознание сигнализирует ему, что он что-то упустил, на что-то важное не обратил внимания. Он принялся перебирать обрывки и фрагменты, примеряя их один к другому, пытаясь сложить пазл.

Наконец, машина соизволила тронуться и тут же резко остановилась, едва не ткнувшись носом в асфальт. Перед капотом промелькнул высокий изломанный силуэт, чем-то похожий на огородное пугало — на кресте тела свободно болтались какие-то обноски. Но общение с Погребняком не прошло даром, Северин увидел не пугало и даже не человека, а привидение или, тьфу-тьфу-тьфу, ожившего мертвеца.

— Да откуда же ты взялся! — вторил его мыслям возмущенный возглас Сечного. — Как из-под земли выскочил! Эй, ты куда? — и озадаченно: — Растворился.

«Да шут с ним!» — подумал Северин и вернулся к своей картинке. Наконец, сложился ключевой фрагмент: письменный стол, на нем развернутый фолиант, рядом стопка книг с золотыми обрезами, которые странно сочетались с белесыми обертками из кальки. Сколько же их было? Северин напряженно сфокусировал взгляд, принялся считать. Семь! «Надо бы вернуться!» — подумал он и оглянулся вокруг. К его удивлению, отъехали они совсем недалеко, по сути, никуда не отъехали, только, подчиняясь одностороннему движению, развернулись на параллельную Пятницкую и там почему-то притулились к обочине. Сечной, казалось, тоже пребывал в некоторой прострации.

— Евгений Николаевич, я тут вспомнил, мне надо срочно на работу заскочить, это тут близко, а вы спешите, так берите мою машину и — поезжайте! — истерично вскрикнул он.

— Нет, Александр Борисович, мы по-другому поступим, — твердо сказал Северин, — мы сейчас вместе вернемся в особняк господина Погребняка. И — быстро! — щелкнул кнут.

Сечной подчинился немедленно и даже с охотой. Яростно сигналя, он резко бросил машину в движущийся поток и через пару минут остановился на неостывшем еще месте у блестящего серым мрамором крыльца.

* * *

Леха едва увернулся от машины. Господи, откуда же она взялась?! Ведь смотрел по сторонам, пустая улица была! Ох, что-то не то с головой! И в глазах мутится, и ноги ватные, худо, совсем худо!

В ту ночь он едва добрел до квартиры, где обретались кореша. Хорошие они все-таки мужики, не задавали глупых вопросов, не пеняли, что ни разу не зашел после освобождения, косячок дали, полегчало. А днем, когда проснулся, еще и таблетку дали. Сказали: кислота. Это еще лучше. От косячка у него в горле першит и сразу кашель начинается, а тут, наоборот, грудь расправилась, по жилам не водица заструилась, а самая настоящая кровь, достало сил, чтобы добраться до особняка Юрия Павловича.

Там все было тихо, ни встревоженных толп, ни суматохи, несколько женщин в черном что-то оживленно обсуждали, собравшись в кружок на тротуаре, это как обычно, изредка какие-то люди поднимались по крыльцу, звонили в дверь, что-то говорили в переговорное устройство, большинство уходило несолоно хлебавши, но некоторых пускали вовнутрь, так и раньше было при Юрии Павловиче.

Он совсем собрался уж подойти к дверям, переговорить с охранником, с тезкой, расспросить, как да что, но тут железные ворота поползли в сторону, и на улицу высунулась широкая глазастая морда мерседеса Юрия Павловича. Сильно затемненные стекла скрывали внутренность салона, да и далековато было, метров, наверно, пятнадцать, но Леха вдруг ясно увидел внутри сидящего Юрия Павловича, целого, невредимого, немного задумчивого. Кто бы раньше сказал, что можно вот так видеть сквозь темные стекла, он бы не поверил, такое только Юрию Павловичу было под силу, а вот и ему удалось, или научился чему.

Больше он ни о чем не мог думать, он как-то сразу и ясно понял все, что произошло, точнее говоря, то, что произошло в том проклятом доме. В голове заклубились ватные черные тучи, пошли кругом, сгущаясь в середке, образовавшийся шарик не рос в размере, а, наматывая на себя тучи, почему-то становился все меньше и плотнее, и вот он вдруг вспыхнул ярким светом, ударил по глазам, нырнул в ствол позвоночника, прошил его сверху донизу, нашел лазейку в правую ногу, скатился вниз, прожег дыру в каблуке и ушел в землю, унеся с собой все мысли и силы.

Правая нога после такого не хотела идти, он переставлял ее руками, согнувшись в три погибели, но он дошел. Потом он рассказал корешам все. Нет, они над ним не смеялись, они отличные мужики, они все сразу поняли, не только то, что произошло в том проклятом доме, но и до этого. Развели тебя, как лоха, сказали они, ты им всю работу сделал, а тебя кинули, так только фраера поступают, не по понятиям это. Он и сам знал, что не по понятиям, он бы так никогда не поступил.

Что было потом, он не очень хорошо помнил. Налили стакан, он выпил, налили еще один, он и его выпил, не оттого, что хотелось забыться, просто брюхо почему-то отказывалось еду принимать, а водку принимало, и вроде бы сил прибавлялось. Вчерашний день как-то выпал, или он его проспал? Не помнит. А сегодняшним утром его растолкали и дали пистолет. Извиняй, сказали, что дрянной, но за те деньги, что ты дал, лучше не достать. Пользоваться-то умеешь? Конечно, умеет, сейчас любой умеет, другое дело, что не приходилось.

Он все хорошо продумал: как войдет, что скажет, что сделает. Но мерное покачивание вагона метро почему-то навеяло мысль о матери, как она там, как будет жить после, нехорошо, что так и не увиделся с ней, домой, конечно, нельзя, но можно было посторожить на улице, когда она пойдет в магазин. Так задумался, что не заметил, как вышел из метро, как ноги сами понесли к особняку, к главному входу, куда ему было нельзя. Визг тормозов привел его в чувство, подхлестнул, он юркнул в проход между домами, остановился, отдышался. Господи, как же ему худо!

А дальше все пошло по плану. У заднего входа в особняк охраны не было, Юрий Павлович никого не боялся, он только не любил, когда ему досаждают всякие ненормальные, а от таких достаточно было запертой крепкой двери. Главное, чтобы засов изнутри не заложили, но женщины этим пренебрегают. Каринка как-то сломала себе при этом ноготь, после этого и пренебрегают, сломанных ногтей женщины боятся больше, чем мышей. А у Юрия Павловича только женщины работают, не считая трех сменных охранников и шофера, да вот он еще иногда помогал по хозяйству.

Но если вдруг с какого переляку засов задвинули, так он через маленькую дверцу у самой земли пролезет. Ему объяснили, что когда-то очень давно, когда, наверно, этот особняк построили, там был угольный погреб. Зачем хранить уголь в погребе? Уголь же не портится. Сейчас там склад, пачки книг, коробки с кассетами, еще какие-то коробки. Потому дверцу и не заделали при ремонте, чтобы удобнее было их сгружать-разгружать. Он для этой дверцы специальный инструмент прихватил, ан и не понадобился, эти шлюхи не заложили-таки засов.

Дверь бесшумно распахнулась. Еще бы не бесшумно, он же сам и смазывал, чтобы никакой скрип Юрию Павловичу не мешал. Он прошел по узкому коридору, осторожно выглянул из-за широкой центральной лестницы. Охранник сидел спиной к нему, уставившись в экраны трех маленьких телевизоров, которые показывали, что делается на крыльце и на улице. Федор, из новеньких, после него появился, выслуживается по началу, с женщинами лясы не точит, бдит. Строгий, как гаркнет через матюгальник, так каждый поймет, что посторонним мимо него ходу нет.

А он пройдет, тихонько. Не удалось. Едва поднялся на три ступеньки, как снизу строгий голос: «Эй, ты кто? Ты куда?» Обернулся. «А, это ты, Леха. Ты это чего, Леха?» Голос какой-то растерянный. И присел испуганно. С чего это Федор вдруг? Ах да, пистолет у него в руках увидел. Как, оказывается, просто испугать человека. Вот только когда он его достал? И зачем? Он же хотел сначала поговорить с Юрием Павловичем, сказать ему все, что он думает, а уж потом…

Он побежал вверх по лестнице. Перед кабинетом Катринка с Каринкой бросились было ему наперерез, но, увидев пистолет, отлетели к дальней стене. Какая, однако, удобная штука! А вот Юрий Павлович его приходу, казалось, нисколько не удивился. И не испугался. Он за столом сидел и что-то быстро писал, заглядывая в лежавшую перед ним книгу.

— Это ты, Алексей, — сказал он, не поднимая головы, — я давно почувствовал, что ты подходишь, у меня посетители были, пришлось их быстренько спровадить. Присаживайся, я сейчас освобожусь.

Он не сел, наоборот, сделал несколько шагов вперед и встал посреди комнаты, прямо против стола. Юрий Павлович отложил, наконец, ручку и поднял глаза.

— Если хочешь держать эту игрушку в руках, держи. Я ее все равно заблокировал. Но лучше спрячь, так товарищи не разговаривают.

— Какие мы товарищи!

— Ты никак в обиде на меня за то, что случилось. Ты не прав. Я здесь ни при чем. Я просто не успел помешать тем, другим, которые с нами в ту ночь были. Запаниковали они, ну и… Я в этот момент, как ты помнишь, в комнате был, а с тобой в коридор вышел тот, который помоложе. Тяжелая у него рука оказалась, я слышал только, как череп у тебя треснул, а когда выбежал из комнаты, ты уж не дышал и сердце не билось. Я мог тебя, конечно, сразу оживить, но сам понимаешь, что могло дальше последовать. Еще хуже могло статься. Они хотели тебя отвезти подальше, бросить на дороге и переехать на машине, изобразив обычное дорожное происшествие. Но я им посетовал тебя тут же в карьере закопать, нарочно посоветовал, потому что это самый верный путь к воскрешению. И распорки вокруг головы твоей поставил, чтобы, когда ты в себя придешь, тебе земля в рот и легкие не набилась. Ведь не набилась? Вот видишь! Только отъехали, я сразу импульс послал, ты и встал. Голова больше не болит? — добрым голосом спросил Юрий Павлович. — Ты сходи на всякий случай на рентген. У тебя трещина была в черепе двенадцать сантиметров, должна была вся затянуться без следа, но ты все же проверься.

— Я вам не верю, — сказал он.

— Чему не веришь? — изумился Юрий Павлович. — Тому, что я тебя воскресил? Или тому, что я тебя от болезни вылечил? Сам знаешь, сколько тебе врачи оставили, да и тут лукавили, они всегда надбавляют. А ты уже на пути к полному выздоровлению. Только не забывай концентрироваться и цифры повторять, и еще капли принимай. Или ты забыл? Конечно, забыл. И сразу чувствовать себя стал хуже. Так ведь? Вот видишь! Сейчас все сделаем, мы тебя быстро в норму приведем.

— Я вам не верю, — упрямо повторил он, — вы меня обманули.

— Опять двадцать пять! — воскликнул Юрий Павлович. — Да в чем я тебя обманул?

— Вы сказали, что те книги вам для доброго дела нужны, а сами все из-за денег. Как все, — сказал он, — вы меня их украсть подговорили, а сами их за границу продали.

— Что за чушь! Какая заграница! — опять воскликнул Юрий Павлович. — Да вот они, эти книги! — он показал рукой на стопку книг с золотыми обрезами на столе. — Узнаешь, надеюсь?

Не мастак он был книги разбирать. Вроде бы похожи.

— Там еще одна была, толстая, — сказал он.

— Вот она! — сказал Юрий Павлович и, захлопнув книгу, поднял ее над столом. — Я нарочно спешил из нее последние выписки сделать. Я же знал, что ты за ней придешь. Теперь все, можешь забирать, она мне больше не нужна, — он положил книгу сверху на стопку, — все забирай! Только куда ты с ними пойдешь? — задумчиво протянул он. — Разве что в милицию… Эти-то уж точно за границу втихаря продадут. Жаль, книги хорошие, полезные. Впрочем, все равно забирай! — решительно махнул он рукой. — Коли нет другого пути убедить тебя, что я тебя ни в чем не обманываю. А потом возвращайся, я тебя долечу, жалко мне тебя, и мама у тебя славная женщина, добрая, на мою немного похожа, тяжело ей будет без сына. А сейчас вот, сумку возьми, такие книги грех абы в чем носить, еще запачкаешь или листы повредишь.

Так говоря, Юрий Павлович сделал несколько шагов в сторону, к шкафу. Тут все ясно стало. Там дверца была потайная, а за ней лестница винтовая вниз, к заднему входу. Так всегда в старых домах делали, Юрий Павлович, как увидел, приказал при ремонте ничего не переделывать, так ему это понравилось. Тайны в этом никакой не было, вот и ему об этом ходе рассказали, но Юрий-то Павлович об этом не знал, все эти ведуны хорошо вдаль видят, а то, что женщины, их окружающие, выбалтывают, того не ведают. И все, что сам недавно говорил, все это неправда, он опять обмануть его хотел, зубы заговорить, а сам сбежать навострился.

Нет, пистолет не сам выстрелил. Это он на курок нажал. Он так решил: дать Юрию Павловичу последний шанс, устроить ему последнюю проверку. Если Юрий Павлович взаправду пистолет заблокировал, то ничего и не будет, пусть тогда бежит, он его преследовать не будет, может даже не бежать, ничего он ему не сделает, даже прощения попросит. А если не заблокировал, тогда, значит, поделом.

Вот второй раз он не хотел стрелять, это рука с непривычки дрогнула. И надо же, оба раза попал! Он когда подбежал к Юрию Павловичу, то увидел кровь на голове и на левом рукаве пиджака. Юрий Павлович лежал на полу, сосредоточенно глядя в потолок. Наверно, повторял про себя цифры. Не поможет! «Дрянной у тебя пистолет оказался!» — прошептал Юрий Павлович, закрыл глаза и как-то сразу обмяк, не по-живому. Почему дрянной? Стреляет же, что еще от пистолета нужно.

Тут его взгляд скользнул по книгам, и он сразу понял, что он с ними сделает. Нет, в милицию он, конечно, их не снесет. Пусть он дал слово и себе, и матери, что дальше будет жить честно, но не настолько же. Он их обратно в библиотеку снесет, вот что он сделает! Пройдет тем же самым путем по подземелью и на место положит. Дорогу он найдет, не заплутается.

Он вообще последние дни ощущал в себе какую-то странную силу. Он — видел. Чем меньше оставалось сил физических, тем яснее он видел. Прав, наверно, был Юрий Павлович, ничего не исчезает, одна сила в другую перетекает без остатка. Вот тогда он увидел Юрия Павловича в темной машине, сейчас в особняк зашел без осмотра, потому что откуда-то точно знал, что Юрий Павлович на месте и один, точно так же он сегодня книги вернет и ни на одном повороте не собьется.

Он так думал, а руки не суетливо, но споро укладывали книги в сумку, которая действительно оказалась за шкафом, у потайной дверцы. Спешить надо было, а то милиция приедет. Женщины, которые были в комнатах на первом этаже, наверняка уже вызвали, они его пистолета не видали, поэтому несильно испуганы. Хорошо, что милиция с сиреной ездит, он услышит, если что.

Странно, а это кто? Что это за мужик и как он сюда попал? Без оружия. Знать, очень хороший человек. Плохие-то сейчас все с пистолетами, и многие хорошие тоже, на всякий случай. А этот стоит спокойно, безбоязненно и что-то говорит. Дескать, отдай, Леха, сумку, снесу я все куда надо, а ты домой иди, к маме. Точь-в-точь как Юрий Павлович сказал. Вот какая у него мама, все ее знают, все уважают. А ведь и правда, пойдет-ка он лучше к маме, она, поди, уж изволновалась, а книгами этими пусть другие занимаются.

Он протянул сумку. И тут из-за спины мужика показалось вдруг другое, страшное лицо. Откуда?..

* * *

Тяжелая входная дверь сама распахнулась перед ними, выплюнув им в лицо два громких хлопка.

— Быстрее наверх! У него пистолет! — сдавлено прохрипел охранник.

— Вот спасибо за информацию! Ты-то здесь зачем, Аника-воин?! — успел крикнуть на бегу Северин.

В приемной сплелись Катрина с Кариной, слив голоса в одном беспрерывном визге. Северин рванул дверь. Слава Богу, открыта! Пригнувшись, он бросился внутрь. Табельное оружие Северин брал в чрезвычайных случаях, к которым визит к академику и народному целителю никак не относился. Если он и пожалел сейчас об этом, то только на одно мгновение, которого хватило на то, чтобы оценить ситуацию.

Стоявший перед ним человек не был опасен, его Северин узнал сразу, несмотря на висевшее мешком одеяние, явно с чужого, широкого плеча. Это лицо уже два дня маячило у Северина перед глазами в его собственном кабинете, отсканированное с фотографии из личного дела и увеличенное стараниями Санька. Алексей Владимирович Никонов, он же Леха Дохлый, не был убийцей, он был по другой части. Возможно, он и стрелял в Погребняка (кстати, где академик? ладно, не до него сейчас!), что ж, такое случается, даже с законопослушными гражданами, если у них вдруг ненароком оказывается в руках заряженное оружие в сочетании с расстроенными или взвинченными нервами, но Леха всего себя излил в этих выстрелах, даже с избытком. Вон он какой стоит, потерянный, опустошенный, покачиваясь от слабости. Как-то неуклюже, двумя руками прижимает к груди большую сумку, а пистолет при этом смотрит в сторону и вниз. Теперь главное — спокойно, без резких движений распрямиться, приблизиться к нему и отобрать пушку.

— Леха, положи то, что у тебя в руках, на пол, — тихо, раздельно и медленно сказал Северин, сопровождая каждое слово маленьким скользящим шажком, — и иди домой, тебя мама ждет, Марфа Поликарповна.

— Да я, вот… — пробормотал Леха и сделал какое-то движение, как будто хотел протянуть Северину сумку.

Но того гораздо больше занимало то, что пистолет при этом тоже немного развернулся и теперь смотрел почти прямо на него — крайне неприятное ощущение! Дальнейшее произошло настолько быстро, что Северин потом, как ни старался, не смог установить точную последовательность событий.

Событий было несколько. Во-первых, он сам резко выбросил правую ногу вперед, пытаясь выбить пистолет. Во-вторых, сумка вдруг отделилась от рук Лехи, повисела немного в воздухе и рухнула вниз, слегка зацепив носок ботинка Северина и смазав его удар. В-третьих, кроличье выражение на лице Лехи сменилось волчьим оскалом. И, наконец, за спиной Северина грохнул выстрел. Потом все было просто и однозначно, второй выстрел догнал откинувшегося назад Леху и впечатал его в письменный стол.

— У него был пистолет! — донесся возбужденный крик Сечного.

Северин подбежал к Лехе, скрючившемуся у стола, положил его на спину, приложил руку к сонной артерии. Если что и подрагивало, так только его собственные пальцы.

— Кто же так стреляет! — досадливо воскликнул он.

— У него был пистолет, — упрямо повторил Сечной.

— Это у тебя, мудака, был пистолет, — Северин в запале не выбирал выражений, — зачем?!

Сечной ничего не ответил. Он промчался мимо, обогнул стол и присел за ним. Тут и Северин, наконец, заметил Погребняка, его голова чуть выглядывала из-за тумбы стола, обрамленная кровавым нимбом, растекшимся по полу.

— Этот тоже готов! — раздался голос Сечного. — Можно вызывать труповозку.

— Вызывай скорую! — приказал Северин.

— Да зачем? — удивился Сечной.

— Сказано: скорую. И быстро. Еще прикажи охране, чтобы перекрыла все входы, тут наверняка есть черный ход. Всех впускать, никого выпускать, в общем, как положено. Исполняй!

Оставшись один, Северин принялся названивать по мобильному телефону. Первый звонок, конечно, дежурному. Доложил о происшествии, вызвал бригаду. Второй — Максиму.

— Ой, Евгений Николаевич, у нас тут такое случилось! — начал тот, едва услышав голос начальника.

— Это подождет! — прервал его Северин. — У нас тут тоже случилось, вне всякого сомнения, более существенное. Так что хватай запасные ключи от моей машины, они в среднем ящике стола, и дуй ко мне в офис Погребняка на Ордынке. Адрес ты знаешь.

— Нет у меня адреса, я ж с этого начал! — закричал Максим.

— Понял, случилось редчайшее стихийное бедствие, пришла уборщица и вымела мусор. Шуточки в сторону! Пиши! — Северин продиктовал адрес.

— Да что у вас случилось? — чуть не взмолился Максим.

— Погребняка убили, Дохлого убили, Сечной стрельбу устроил, — перечислил Северин.

— Класс! — завопил Максим. — Лечу! Вот только Санька захвачу.

— Санька не надо, — пресек его порыв Северин, — пусть ждет приказа вышестоящего начальства. Я, слава Богу, этим делом не занимаюсь, я — свидетель!

Завершив формальности, Северин присел на корточки возле сумки, выпавшей из рук Лехи Дохлого. «Эх, жаль, не с кем поспорить о содержимом!» — подумал Северин. Сам-то он не сомневался, что точно знает это. За этим и возвращался. Он запустил руку внутрь, удовлетворено кивнул и извлек книгу, обернутую калькой. Открыл, полюбовался готическим шрифтом — красиво, но абсолютно нечитабельно! Впрочем, будь книга набрана нормальным шрифтом, понимания это не прибавило бы, в немецком языке Северин был несилен. Или это был не немецкий язык? Даже тут возникли сомнения. Точно, что не греческий и не еврейский, ни новый, ни старый. Греческие буквы Северин знал все, от альфы до омеги, еврейские — ни одной, но из общих соображений было понятно, что они никак не могут походить на латинские, тем более что их читают и пишут справа налево.

«Господи, какая чушь лезет в голову! — оборвал себя Северин. — Это, наверно, от волнения». Он засунул книгу обратно в сумку, на ощупь прошелся по корешкам. Все правильно, семь одинаковых, средней толщины, плюс толстый фолиант внизу. Не удержался, достал его. Текст был набран крупными буквами, поля — сантиметра по четыре, бумаги — и какой бумаги! — явно не жалели. По сути, объем книги был небольшой, при нынешних стандартах едва хватило бы на тоненький блок. Но иллюстрации!.. Иллюстрации были исключительно хороши. Непонятные, полные каких-то символов, они притягивали и предлагали разгадать загадку.

На одной из первых из пены морской выходила женщина, молодая, красивая, с фигурой во вкусе добрых старых времен, но не богиня, потому что походила она на одну знакомую Северина, а та была скорее ведьмой, по ее собственному признанию. И о книге этой она была наслышана, может быть, даже читала в каком-нибудь полуподпольном издании. «Но там не было таких иллюстраций! А тут вся суть в иллюстрациях!» — прошептал в ухо нежный голос. «Любопытно, какая награда ждет того, кто преподнесет ей такую книгу?» — подумал Северин. «Даже не пытайся представить, у тебя фантазии не хватит». Северин и не пытался, у него от одного этого голоса, призывно-дразнящего, мурашки по коже побежали. «И ведь никто не узнает», — подумал он. Голос тактично промолчал. «Вот так совершаются должностные преступления!» — улыбнувшись, подытожил Северин, положил книгу в сумку, застегнул молнию и поставил сумку к двери.

В кармане тревожно забился мобильник.

— Да!

— Евгений Николаевич!

— Где тебя черти носят?

— Евгений Николаевич! Я не виноват! — Максим скулил как нашкодивший щенок.

Почему-то Северин сразу догадался, что случилось.

— Замена кузова? — спросил он, тяжело вздохнув.

— Нет, крыло, фара, ну, там, бампер… Это у второго…

— Понятно. В кого въехал-то?

— Да в нашего! Я ж только отъехал! — с каждым словом голос Максима звучал все увереннее.

— Это хорошо. Сам-то цел?

— Я пристегнулся!

— Видишь, как полезно иногда соблюдать правила. Ладно, ты там разбирайся, а я сейчас с эвакуатором договорюсь.

— Да зачем, Евгений Николаевич! Сам доберусь, скажите только — куда.

— Затем! — строго сказал Северин. — Делай, что приказано. Конец связи.

На свет явилась заветная записная книжка. В разделе «автосервис» значилось несколько имен и адресов, немного подумав, Северин остановился на Никите. Лет восемь назад вышеозначенный Никита проходил по одному делу, которое вел Северин. Тот мог его привлечь, но не привлек, рассудив, кстати, справедливо, что в одном из эпизодов Никиту использовали, а в другом подставили. Любой из этих эпизодов мог испортить владельцу автосервиса если не всю жизнь, то заметный ее отрезок. Никита это оценил, проникся и преисполнился. Хотя с годами стал шутливо ворчать: «Лучше бы вы тогда конверт взяли, дешевле бы обошлось». Но конверты Северин не брал из принципа, отчасти поэтому и являлся постоянным клиентом автосервиса — старушка требовала ухода и ремонта. Об этом Никита не преминул напомнить в самом начале разговора.

— Сейчас-то, Евгений Николаевич, сам Бог велел. А у меня Фордик есть на примете, пятилетний, в отличном состоянии, за полцены отдадут.

— Обсудим, потом, — уклонился Северин, — а ты пока пришли эвакуатор на Петровку. Да, там кроме рулевых тяг, еще шаровые опоры на ладан дышат. Ну и вообще посмотри.

— Право, Евгений Николаевич, — взмолился Никита, — возьмите Фордик, я вашу в зачет приму.

— Там у меня этим делом паренек занимается, Максимом зовут, если не знаешь, то познакомишься, — сказал Северин, игнорируя предложение.

— А вы-то где? Надеюсь, не в больнице? — с легкой тревогой спросил Никита.

— Нет, меня там и близко не было. Я тут, в другом месте сижу.

— В хорошей компании? — хохотнул Никита.

— Компания … тихая, — Северин посмотрел на тело Лехи Дохлого, перевел взгляд на Погребняка, также не подававшего признаков жизни, потряс головой — фантасмагория!

Наконец, тишину нарушил топот на лестнице, прибыла «скорая». «Не наш клиент!» — прозвучал вердикт после осмотра Лехи. А вот вокруг тела Погребняка поднялась суета, сопровождаемая легким препирательством. «Оклемается! — Вряд ли. — Зуб даю! — Лучше пару пива. — Идет!» Погребняка унесли. Сечной, суетившийся чуть ли не больше врачей, крутившийся у них под ногами и поминутно заглядывавший им в глаза, ушел вместе с ними. Северин по-прежнему нес свою вахту в кабинете. Вот и следственная бригада, которую сопровождал вездесущий Сечной.

— Привет, Жень, что тут у вас приключилось? — спросил подполковник Удальцов Вячеслав Ильич.

Северин кратко описал последний акт драмы.

— У него был пистолет, — как заведенный повторил Сечной.

— Следствие разберется, — веско сказал Удальцов, — если было так, как сказал Евгений Николаевич, то все для тебя обойдется. Тебе, парень, сильно повезло, что у тебя такой свидетель.

— Или не повезло… — протянул Северин, глядя по сторонам, и по-деловому: — Чего мы здесь толчемся, экспертам мешаем, пошли в предбанник, там поговорим.

Проходя к выходу, он прихватил стоявшую у дверей сумку.

— Твоя? — настороженно спросил Удальцов.

— Моя, — твердым голосом ответил Северин, — из-за нее и вернулись. Мы тут с Александром Борисовичем беседу имели с Погребняком, как со свидетелем по одному расследуемому нами делу, так он так мозги законопатил, что я сумку забыл. На Пятницкой только вспомнил. Вернулись и вот на тебе — к самой раздаче попали! Не так ли, Александр Борисович? — твердостью взгляд Северина не уступал тону. Не дожидаясь ответа несколько опешившего Сечного, Северин продолжил: — А если вернуться к происшествию, то тут как посмотреть. Скажем, я не стал бы стрелять.

— У него был пистолет, — незамедлительно отреагировал Сечной.

— А у меня не было. Но если бы даже и был, я все равно не стал бы стрелять. Но у меня нервы крепкие, а Александр Борисович человек нервный. Наверно, на него так вид трупов действует. Представляешь, Слава, приехали мы тут с ним во вторник на место преступления, в один дом, так Александр Борисович, увидев убитого, стал набок заваливаться, как барышня кисейная, чуть рукомойник не своротил. Задал работу экспертам. Но Санек-то парень вострый, разобрался, где чьи пальчики. К чему я это говорю? Ах, да! Ты на Александра Борисовича сейчас особо не наседай, на нем и так лица нет, смотри какой бледный, как бы опять в обморок не брякнулся. Все ж таки человека убил, не каждый день этим занимается. А я, если тебе больше не нужен, поеду в управление, там напечатаю показания, все подробно, все как было, и — тебе на стол.

— Давай, — кивнул согласно Удальцов, — а то сейчас начнется. Телевизионщики набегут. Что ты, сенсация всероссийского масштаба — Погребняка убили!

— Бери выше — мирового! — рассмеялся Северин и, наклонившись к Удальцову, заговорщицки прибавил: — Я тебе больше скажу, строго между нами, космического! Так что ты не спеши, их тут с каждой минутой будет прибывать, особенно, если Погребняк действительно умрет. Но ты справишься, не впервой, чай! — и, повернувшись к Сечному, с широкой улыбкой: — Всего хорошего, Александр Борисович. Увидимся!

Он вышел из особняка, спустился по ступеням крыльца, прошел узким проулком к Пятницкой, перешел ее, с преувеличенной осторожностью оглядываясь по сторонам, остановился на тротуаре и, поставив сумку на асфальт между ног, принялся названивать по телефону. У Биркина — длинные гудки, у Наташи — «абонент временно недоступен».

«Странно», — подумал Северин и поднял голову. К нему медленно приближалась черная «Волга» с одиноким водителем, искательно смотревшим в его сторону. Северин призывно махнул рукой. Вороной, радостно заржав, устремился к нему.

— Куда едем, командир? — спросил водитель.

— Вперед! — жизнерадостно провозгласил Северин, усевшись на заднее сиденье и поставив сумку рядом. — Все время — вперед!

Глава 14

«Я убил!»

Санкт-Петербург, 22 февраля 1879 года

Следующий день прошел не в пример удачнее, пустопорожние разговоры иссякли, уступив место действиям. С раннего утра меня у самого дома поджидал Лейба Махер.

— Нашел, ваше высокородие, нашел! — закричал он, не успев добежать до коляски.

Не откладывая дела в долгий ящик, поехал по указанному им адресу. По дороге выслушал захватывающую историю, у незнакомого с рассказами Лейбки человека могло сложиться впечатление, что он, самое меньшее, проник на тайное совещание синедриона.

— Именуют его Самсоном Михайловичем Левиным, в девичестве Самуил Мордехаевич, — доложил Лейба, — уж заодно бы фамилию, что ли, сменил, а то русскими Левины только у графа Толстого бывают.

— Ты ври, да знай меру, — оборвал его я, до той поры всю дорогу молчавший, — его высокопревосходительство в каждом Иванове выкреста подозревает.

— Так я ж не о графе Дмитрии Андреевиче говорю, я о писателе графе Льве Николаевиче, у них в последнем романе есть помещик по фамилии Левин.

— Ты бы поменьше пустых романчиков читал, а больше о службе думал! — строго сказал я.

— Так только о ней, о кормилице, и думаю, ваше высокородие, с самого позавчерашнего вечера, а до этого я вместе с вами в отставке пребывал, вот и читал-с на досуге!

Господин Левин принял меня в задней комнате своей лавки в Еврейском пассаже Александровского рынка с обычной для людей его племени угодливостью и суетливостью. Суетливость была, пожалуй, чрезмерной, причина сего не замедлила проясниться — обещанных перстня и креста у него не было.

— А что я мог сделать?! — воскликнул Левин. — Сначала приходит этот потс, этот лайдак, — разъяснил он, кивая в сторону Лейбки, — как бы от вас, и начинает расспрашивать о каком-то перстне и кресте, которые не может даже толком описать, и уходит, грозя мне всякими карами. Потом приходят люди…

— Какие люди?! — встрепенулся я.

— Серьезные солидные люди, как бы от владельца, которые начинают задавать те же вопросы, но при этом с точностью описывают и перстень, и крест.

— А перстень с крестом, как понимаю, уже у вас находились, — тихо сказал я.

— Я не сплю ночь, ворочаюсь в кровати, думаю, — продолжает между тем с обычными ужимками Левин, делая вид, что не расслышал моего вопроса, — и утром посылаю мальчика по указанным адресам. Они приезжают первые. Они были очень убедительны! — он всплеснул руками и добавил, видно, чтобы продемонстрировать эту самую убедительность: — Аз ох-н-вей! У них был даже документ, заверенный по всей форме, от владелицы, княгини Ш.! Как я мог не отдать вещь законному владельцу?!

— А почему вы решили, что она и есть владелица?

— Я, ваше превосходительство, человек старый, — враз посерьезнел Левин, — много разного повидал, в князьях и их драгоценностях понимаю, много их, и князей, и драгоценностей, в этой комнате побывало, но до вчерашнего дня я никогда не слышал ни о князе Ш., ни о таком перстне и кресте, и когда я услышал о первом и увидел второе, два моих незнания сложились и дали твердое убеждение.

Пожалуй, что и так, подумал я. Но ведь что-то же мешало ему спать всю ночь! А из-за чего еврей не сомкнет глаз? Только из-за денег! Но меня тогда больше интересовало не то, как и куда ушли драгоценности, а как они оказались у старого ювелира.

— И вы, господин Левин, зная все это, тем не менее приняли вещи, похищенные у убитого князя, и удерживали их у себя, не известив полицию! — грозно сказал я, евреи слабоваты на испуг и становятся много сговорчивее.

— Ваше превосходительство, вы меня не поняли, вы не хотите меня понимать! — всплеснул руками Левин. — Вещицы эти принесли мне позавчера, двадцатого, вечером, я их взял, ничего не подозревая и желая лишь немного заработать. Вчера за обедом я раскрываю газету и впервые узнаю об убийстве князя Ш., хотя мог бы и не заметить, кто мне этот князь? Ближе к вечеру приходит этот потс и начинает расспрашивать о перстне и кресте, нагоняя туману, сквозь который я ничего не мог видеть. Потом приходят люди и дают мне повод для размышлений. Я думаю всю ночь и утром посылаю к вам мальчика.

— И кто же принес вещицы? — задаю я главный вопрос.

— Я давно жду этот вопрос! В том-то и дело, что принес их человек серьезный, поручик Зуров, он, конечно, жулик и мошенник, может и убить под горячую руку, чем множество раз мне угрожал, но не вор, честь бережет. И вещицы разные ему часто в руки попадают, он их в карты берет, он известный фокусмахер. А как возьмет, так сразу ко мне, не в первый раз!

Я выяснил все, что мне было нужно. Но, не удержавшись, из чистого любопытства спросил:

— Кстати, о тех людях… Какова была цена убедительности?

— Ваше превосходительство! — Левин воздел руки к небу, что можно было понимать как угодно: как свидетельство чистоты помыслов, как мольбу о снисхождении, даже как легкий укор за неприличный вопрос.

— Не хотел я вновь встречаться с господином Головастым, да видно придется, — с нарочитой досадой в голосе сказал я.

— Ваше превосходительство, от вас ничто не скроется! Я скажу, но только вам, пусть этот потс заткнет слух, — и, приблизившись, Левин шепнул мне в ухо, — сто тысяч, — и уже в голос, — даром отдал, даже не за четверть цены, себе в убыток, я разорил всю свою семью! — и опять приблизившись ко мне, тихо: — Но скажу честно, отдал бы и дешевле, если бы те были чуть настойчивее. Ночью мне голос был, отдай чужое, сказал мне Бог, не торгуясь долго, не ищи неприятностей на старости лет.

Да, когда речь идет о таких суммах, неприятности обычно не заставляют себя долго ждать. Особенно, когда в дело вмешиваются «серьезные люди». Которые почему-то не желают иметь дело с полицией. И которые один раз уже опередили полицию, разыскав и уломав еврея-ювелира. Эдак они и убийцу вперед меня найдут! Надо будет по приезду в департамент просмотреть перечень происшествий за последние два дня.

Так размышляя, я сел в коляску и приказал отвезти меня к дому барона Фридерикса на Большую Садовую, где проживал гвардии поручик Зуров, Николай Андреевич, личность в Петербурге известная, шалопай, любимец дам и заядлый игрок. Иногда передергивал, из-за чего выходили раза три скандалы, послужившие поводом для нашего близкого знакомства. По окончании последней кампании он несколько неожиданно вышел в отставку и всецело отдался своей главной страсти, проводя все вечера и ночи в клубах. К петербургскому градоначальнику, несмотря на свои громогласные заверения, Зуров не имел никакого отношения, впрочем, у него и без того хватало покровителей и, особенно, покровительниц.

Отставной поручик в столь раннее время, как водится, почивал, но его камердинер, понукаемый мною, растолкал барина. Зуров вышел в халате и турецких шлепанцах на босу ногу, с опухшим лицом, свалявшимися волосами и бакенбардами и заплывшими глазами. На ощупь пошарил на столе, наткнулся на бутылку шампанского, сделал глоток, поморщился, знать, теплое, и вновь надолго припал к живительному источнику, розовея на глазах, казалось, что и волосы расправились, и бакенбарды задорно затопорщились. Глаза раскрылись, и он с радостным изумлением воззрился на меня.

— Ба, Иван Дмитриевич! — воскликнул он. — Чем обязан счастью?! Шампанского не желаете? Да вы в мундире! Никак на службу вернулись. Вот счастье-то! Житья не стало от воров и жуликов, честному человеку на улицу выйти страшно, да и в доме!.. Не поверите, Иван Дмитриевич, сплю с пистолетом под подушкой, пройдемте в спальню, нарочно покажу!

— Я к вам, Николай Андреевич, по делу, — строго сказал я, прерывая его излияния.

— Понимаю! Третьегодняшний случай! Так я ж ни в чем не виноват! Этот хам посмел не поверить слову благородного человека! Я и поучил его немножко, но извинение имею, ибо пребывал в расстроенных чувствах.

— Я о другом деле, — многозначительно сказал я.

Зуров наморщил лоб, напряженно размышляя, и вдруг ударил ладонью по столу, так что посуда зазвенела.

— Конечно же, старый еврей! — закричал он. — Как вы только сказали о нем, Иван Дмитриевич, я так сразу же и понял, что дело то было нечисто! Ах, подлец, в какую историю меня втравил!

— Кто подлец?

— Да Пахом, денщик мой бывший!

— Теперь попрошу поподробнее, — внушительно сказал я.

— Все как на духу расскажу, Иван Дмитриевич, с мельчайшими деталями, мне скрывать нечего, поручик Зуров чист, как младенец, в помыслах и деяниях! Случилось это позавчера…

— Начните лучше с вечера понедельника, — прервал я его.

— Вы как всегда зрите в самый корень, Иван Дмитриевич, именно вечером в понедельник вся эта история и началась! — радостно откликнулся Зуров. — Приехал я в клуб часам к восьми, как обычно. Сели для разгону по маленькой, но к полуночи игра разошлась, да так, что к трем я продулся в дым, так, что уж и на слово верить мне перестали. Вышел, в кармане пусто, тут-то и попался мне под горячую руку тот хам-извозчик. Но это детали, детали! Добрел кое-как до дому, завалился спать с надеждой, что вечер утра мудренее, ха-ха, может, все и образуется. А как встал, так только хуже стало, и денег как будто еще убавилось, с утра не хватало трешницы на извозчика, а вечером не хватает пятиалтынного на опохмел. Слава Богу, в «Париже» меня знают, поднесли выпить на крючок[5].

— Тут он ко мне и подошел, — продолжил Зуров, освежившись остатками шампанского, — в радости от нашей встречи не знал, что и делать, то ли честь мне отдавать, то ли в ноги валиться. Дозволил я ему взять мне пару пива, отчего же не доставить человеку приятное, тем более что он при деньгах был. Ну и что с того, что бывший денщик, я не то, что некоторые, я с простыми прост, зато с высокими высокомерен. Посидели, вспомнили прежнее время, потом он тряпицу достает, а в ней этот самый перстень и крест. Ну, скажу вам, и вещи, такие даже не в прадедовских сундуках обретаются, а веками под землей лежат в кладах заповедных. А Пахом-то просит их пристроить и, простая душа, хочет за них всего триста рублей. Историю какую-то начал мне плести, но я его оборвал, я лжи не терплю. А что врал, так это несомненно, я и сам, когда с вещицами разными к еврею-то приходил, всегда врать принимался, что-де в наследство от тетушки получил или кузина просила для нее продать, все мне как-то неудобным казалось сказать, что я их в карты взял, хотя куда уж честнее. Дал я ему, значит, три радужные, а сам к еврею побежал.

— Ты же говорил, что у тебя денег ни гроша не было, Христа ради на опохмел просил, — прервал я его.

— Христа ради не просил, не было такого! — обиделся было Зуров, но тут же продолжил с прежней живостью: — А насчет денег вы правы, Иван Дмитриевич, опять в корень зрите, денег не было, поэтому я тогда дал ему в морду, а сам к еврею побежал. А как вырвал у того пять тысяч, так сразу вернулся и отвалил Пахому эти самые три радужные.

— Не продешевил? — усмехнулся я.

— Конечно, продешевил! — сокрушенно ответил Зуров. — Да эти вещицы столько стоят!.. Я просто боюсь думать, сколько они стоят, ведь это же можно умом тронуться! Но вы и положение мое учитывайте, безвыходное! Вечером долг чести в клубе отдавать, а мне нечем, хоть стреляйся! А ведь для меня честь…

— Николай Андреевич, — протянул я, укоризненно качая головой.

— Иван Дмитриевич, для вас же стараюсь! Я вам предлагаю объяснение рациональное, что может быть рациональнее долга чести, ведь если я вам истинную причину скажу, вы же мне не поверите, и для нас обоих неудобство выйдет.

— А вы попробуйте, — подтолкнул я его, — неудобство я как-нибудь стерплю.

— Понимаете ли, Иван Дмитриевич, — неожиданно тихо сказал Зуров, — я как эти вещицы в руки взял, так они меня и обожгли, самым натуральным образом. В карман положил — через карман жгутся. Еле до квартиры добежал, схватил ташку, так в ней и понес их к еврею, а иначе никакой возможности не было.

— Чего ж тут не понять? — с некоторым удивлением сказал я. — Недаром краденые вещи горячими называют. И не надо делать вид, что вы не догадывались, что они краденые.

— Ни Боже мой! Вот вам крест! — Зуров действительно осенил себя крестным знамением. — Я себе об этом даже думать запретил! Да и почему мне так думать? Этот Пахом у меня пять лет в денщиках служил, не вор, не пьяница, не лентяй, не дурак, не болтун, да вы сами посудите, кабы он не таков был, стал бы я его держать? Живо обратно в роту бы прогнал. А даже если бы и догадывался, что я мог сделать? Скрутить злодея, который, возможно, совсем и не злодей, и свести его в часть? Или вы предлагаете мне пойти и донести в полицию на доверившегося мне человека? — голос Зурова невольно повысился и задрожал от негодования. — Нет, Иван Дмитриевич, не могу даже допустить в вас такой мысли, вы же благородный человек, вы это высокое звание заслужили всей вашей беспорочной службой.

Тут он был, конечно, прав. Я имею в виду, что требовать он него доноса было никак не возможно. Даже и говорить о таком было весьма рискованно, тут же нарвешься на вызов. Но и спускать просто так это дело Зурову было нельзя.

— Вы, Николай Андреевич, как мне кажется, все еще не осознаете, в какую серьезную историю вы попали, — строго сказал я ему.

— Как же не осознаю? Прекрасно осознаю! Да что там серьезную — чрезвычайную! Ведь не будь она чрезвычайной, вы бы не примчались ко мне лично ни свет ни заря. Я уже подозреваю убийство, много убийств… Кстати, надеюсь, мой еврей жив?

— Господин Левин жив, более того, он чистосердечно во всем признался и добровольно вернул похищенные драгоценности владельцам. Вам же, гвардии поручик Зуров, грозит обвинение в скупке и сбыте краденых драгоценностей и в укрывательстве преступников, — сказал я, взяв официальный тон.

— Помилосердствуйте, Иван Дмитриевич! — вскричал Зуров. — Какое обвинение, если и дела никакого нет! То есть дело-то было, но разрешилось само собой ко всеобщему удовольствию — похищенное возвращено законным владельцам, я получил пять тысяч, вы получили вора. Ведь как только вы спросили меня о личности подозреваемого, я вам немедленно без уверток его указал: Пахомий сукин сын Григорьев, бывший рядовой Измайловского лейб-гвардии полка, рост восемь вершков, волосы русые, лицо бритое, глаза лживые. Вы вот тут сидите, Иван Дмитриевич, безвинному человеку колодки каторжные примеряете, а вам бы следовало этого подлеца искать, пока не сбежал.

Он был, к сожалению, прав. Я поспешил в департамент.

Пахомия Григорьева я нашел быстро. В журнале происшествий, который я просмотрел немедленно по приезду в сыскную, значился труп неизвестного мужчины, восьми вершков росту, с русыми волосами и бритым лицом. Тело со следами удушения было обнаружено рано утром вблизи Нарвской заставы строительными рабочими, оно было сброшено в канаву и кое-как присыпано песком.

Я послал следователя и Акакия Осиповича Бокина в Съезжую, куда было доставлено тело, для освидетельствования, сам же принялся размышлять. Неужели «люди» опять опередили меня? В этом у меня были большие сомнения. Как я уже говорил, удавка выдавала людей подлого происхождения. (Кстати, именно поэтому я снял возникшее было подозрение с поручика Зурова, у которого тоже были основания расправиться со своим бывшим денщиком.) А эта неловкая попытка спрятать труп! Я бы менее удивился, увидев его прибитым к двери департамента как немой укор полиции за медлительность и нерасторопность. Нет, это, скорее всего, было делом рук неизвестного сообщника Григорьева, проникшего вместе с ним в дом князя Ш. и, вполне возможно, задушившего самого князя.

Мои размышления были прерваны появлением Ферапонта Алексеева, который поставил на стол передо мной объемистую серебряную чарку старинной работы.

— Вот, — сказал он с гордостью, — изъята у Настасьи Петровой, проживающей в доме Патрикеева на Забалканском близь Сенной. Скинули ей вещицу ночью во вторник — сразу скинули, ваше высокородие! — два типа. Один высокий, видный и вальяжный. По словам Петровой, он у нее бывал несколько раз в предыдущие годы, имени его она не вспомнила, заладила одно: красивый мужчина, красивый мужчина. Дура баба! Второй же был пониже ростом, попроще, чернявый, его товарищ Сычом называл, это почему-то она запомнила. Был у них еще товар в сидорах, Петрова слышала, как что-то там позвякивало, но они его даже не показали, видно, хотели только перехватиться по безденежью, взяли пятнадцать рублей, попросились на ночлег. Петрова, как дело сделала, сразу за занавеску ушла и в кровать легла, видно, с намеком, но, не дождавшись, уснула. А как встала поутру, так они сразу засобирались и ушли. Я что подумал, Иван Дмитриевич, они непременно должны были в кабак или трактир зайти, дело удачное обмыть и перекусить. Я уж тех наших, кто барыг тряс, направил порасспрашивать по окрестным кабакам, извиняйте, если что не так сделал, а сам к вам с докладом побежал.

— Что же это она такую приметную вещь так долго у себя держала? — раздумчиво протянул я.

— В том-то и дело, что дюже приметная, — ответил Алексеев, — опасались люди из-за него брать.

Он чуть повернул чарку другой стороной, и я увидел тисненный на боку герб. Что-то в нем было не то, вот только я не мог разобрать что. Я поделился своими сомнениями с Алексеевым.

— По мне так самый обыкновенный орел-с, двуглавый, как положено, — буркнул тот.

Обиделся. Похвалы за свои труды ожидал. Что ж, похвалил и красненькой[6] поощрил.

Расследование, наконец-то, вошло в привычную колею. Агенты частым гребнем прочесывали улицы и питейные заведения столицы, разыскивая следы приметной парочки, оставленные вторничным утром. Доклады поступали каждый час. Первую остановку грабители сделали, как совершенно верно предположил Алексеев, сразу после открытия кабаков, но не на Сенной площади и не на Забалканском проспекте, а на углу Большой Садовой и Вознесенского проспекта. Затем мы довели след до Покровской площади, свернули на Петергофский проспект. Я уже не сомневался, что грабители имели жительство возле Нарвской заставы, где произошло убийство, поэтому перебросил большую часть агентов именно туда для опроса по всем домам.

Из адресного стола сообщили, что Пахомий Григорьев проживанием в Петербурге не значится, но с третьего по двадцать пятое марта 1878 года некий Пахомий Яковлевич Григорьев действительно проживал на Балтийской, в доме мещанки Федосовой, после чего был выслан в административном порядке из столицы за какое-то правонарушение. Правонарушение — это по нашей части, я приказал уточнить.

Между тем вернулся врач Бокин и доложил, что убийство Григорьева произошло, скорее всего, вечером двадцатого, часа через три после еды в каком-то приличном трактире, где подают говяжью вырезку и сыр. Для полноты картины я лично отправился в трактир «Париж», где убедился в наличии этих блюд в меню, предпочтя, однако, по причине поста заказать для себя ботвинью, стерляжью уху, разварного судака и кулебяку. Наскоро перекусив, я обстоятельно допросил трактирщика и половых, которые в один голос подтвердили, что «их сиятельство (так они без всяких на то оснований именовали Зурова) в тот вечер дважды заходили-с, выпивали с неким высоким мужчиной, возможно, бывшим фельдфебелем или унтер-офицером, ушли первыми, а мужчина еще с полчаса посидел и ушел, оставив двугривенный на чай».


Санкт-Петербург, 23 февраля 1879 года

К утру розыск принес свои плоды. Одна женщина, проживавшая на Балтийской улице, рассказала, что видела их бывшего жильца, «видного мужчину», входившим в харчевню вблизи железнодорожной станции. У агентов хватило сообразительности не соваться в этот вертеп, чей хозяин был хорошо известен полиции как скупщик краденого. У него же имелись две комнатки, которые он сдавал разным подозрительным личностям. Я не сомневался, что мы нашли лежбище наших грабителей, и, прихватив с собой пристава и нескольких городовых, немедленно выехал к Нарвской заставе.

— Что, Федор Васильев, опять за старые делишки принялся? — строго спросил я содержателя харчевни.

— Напраслину наводите, господин начальник, — угрюмо ответил тот, глядя исподлобья, — а что люди говорят, то врут, покажите мне этих людей, я им в глаза плюну.

— Рассказывай все, что знаешь, о Пахоме Григорьеве, — еще более строго приказал я.

— Не знаю такого!

— А ты посмотри повнимательнее, — я показал ему фотографическое изображение, снятое с убитого Григорьева.

— Какой же это Пахом Григорьев, это Павел Гаврилов, олонецкий мещанин. Но он уже три ночи здесь не ночевал. Значит, убили…

— А товарищ его еще здесь?

— Здесь, — понуро признался Васильев, понимая, что своим неосторожным «ночевал» выдал себя с головой, — никуда не выходит. Только пьет.

— По-черному?

— Почему по-черному? Всего третий день.

— Проводи.

За время моего допроса городовые и агенты успели занять посты у всех окон и дверей харчевни. Но их помощь мне не понадобилась, удачливый вор и незадачливый убийца был мертвецки пьян и спал, обняв опорожненный полуштоф. Впрочем, нет, не мертвецки, это я по давности лет забыл классификацию пьяных, принятую у нас в полиции, — бесчувственный, растерзанный и дикий, буйно-пьяный, просто пьяный, веселый, почти трезвый и, наконец, жаждущий опохмелиться. Так что подозреваемый был бесчувственно пьян.

На приведение его в чувство даже опытным агентам и половым потребовалось некоторое время, которые мы потратили на тщательный обыск каморки. Были обнаружены похищенные из дома князя вещи, многие со знакомым мне уже гербом, 272 рубля денег, из них две радужные бумажки, и паспорт на имя Никодима Евлампиевича Сычева, крестьянина Псковской губернии, Порховского уезда, Бушковицкой волости, деревни Деревково. Наконец и сам он предстал передо мной, дрожащий, опухший, с торчащими в разные стороны мокрыми волосами.

— Вы обвиняетесь в убийстве Пахома Григорьева, его же Павла Гаврилова, — грозно сказал я.

Бытует мнение, что следователи на допросах всегда стараются усыпить бдительность подозреваемого малозначащими вопросами, чтобы тем вернее оглушить его вопросом решающим. Это не так, у полиции есть разные способы добиться признания от обвиняемого. Описанный трюк действительно оказывается иногда полезным, когда имеешь дело с преступником образованным и потому нервным и чувствительным. Человека же темного и забитого огорошить трудно, до него смысл вопроса доходит не сразу, иной раз приходится повторять, какая уж тут неожиданность и быстрая непроизвольная реакция.

Более того, с такими людьми долгие подходы только вредят. Тот же Сычев был оглушен и подавлен прерванным похмельным сном, нежданным арестом, стоявшими вокруг него городовыми с начищенными бляхами, наконец, видом самого Путилина, грозы всех петербургских преступников. Начни я задавать всякие мелкие вопросы, он бы постепенно пришел в себя, успокоился, начал бы помаленьку привирать и, видя, как мы проглатываем его маленькую ложь, уверился бы в своих силах и в ответе на главный вопрос уперся бы во лжи, сообразив, что у нас против него нет никаких бесспорных улик. Сейчас же он повалился мне в ноги и истерично вскрикнул:

— Убил! Моя вина!

Потом он чистосердечно, но с обычными утайками, рассказал, как дело было. О другом деле, гораздо более меня интересовавшем, я его пока не спрашивал.

— Мы с Пахомом все утро шатались по кабакам, а потом, устав, спать легли. А как встали, то Пахом в город отправился. Денег у нас в обрез оставалось, но была пара вещиц, которые Пахом хотел предложить своему бывшему командиру, офицеру. Он долго не возвращался, и я, волнуясь, вышел из дома, намереваясь подкараулить его на дороге. Он вскоре появился. Сказал, что сдал вещицы за три сотни и протянул мне радужную, как милостыню. Сказал, что эта моя доля. Тут меня зло взяло — дело вместе делали, а мне меньшая часть. И еще подозревал я, что Пахом меня обманул. Не могли те вещицы стоить трех сотен, никак не меньше четырех. Сотню, выходит, утаил, а товарища обманывать грех.

— Вот и решил я его убить, — без малейших эмоций, как о чем-то совершенно обыденном, сказал он. — Вынул веревочку из кармана, она у меня там завсегда лежит на всякий случай, и стал тот случай поджидать — Пахом-то выше и здоровее меня был, с ним так просто не сладишь. А как споткнулся он в темноте, то я его еще подтолкнул, он и упал на карачки, тут я петельку-то сзади и накинул. Он руками за веревочку хватается, встать пробует, меня откинуть, но я ему коленкой в спину уперся, а петельку все сильнее затягиваю. Он захрипел, руки раскинул и все тут! Я все карманы его обшарил, шапку и сапоги, нашел паспорт, деньги, оказалось и вправду три радужные, потом стал думать, что с телом делать. Тяжелый он был, мне не уволочь. Я его в канаву поблизости и скинул, присыпал песком немножко да снегом из нестаявшего сугроба. А песок-то мокрый, все одно что грязь, изгваздался весь, потом сказал целовальнику, что свалился в канаву.

— За сто рублей человека убил, — сказал я.

Просто отметил факт, не в осуждение, убивали часто за много меньшее. Но Сычев вдруг выказал нечто похожее на обиду.

— Не за сто, за двести.

— Как же за двести, если Григорьев по твоим словам утаил от тебя сто рублей, — ввязался я невольно в бессмысленную дискуссию.

— Не знаю, как вы считаете. Была у меня одна радужная, а стало три, в прибытке две сотни выходит, вот так-то!

Да, у каждого свой счет!

Я задал ему еще несколько вопросов. Оказалось, что коноводом у них был Григорьев, а Сычев, лишь недавно пришедший в столицу, был у него на подхвате. Григорьев же имел дело со скупщиками краденого. Убив его, Сычев воистину зарезал курицу, несшую золотые яйца. Он не мог сбыть последний богатейший улов и, привыкнув во всем подчиняться своему более опытному товарищу, не мог принять никакого решения. И чтобы заглушить всякие мысли, не о содеянном, а о будущем, запил. Весьма обычный исход, даже среди образованных преступников.

По мере ответов на последние вопросы голос Сычева звучал все тише. Я решил дать ему небольшую передышку и приказал отвезти его в сыскную, сам же отправился вперед.

Через два часа я продолжил допрос, начав сразу с интересующего меня предмета. Поначалу Сычев пробовал запираться, но под тяжестью предъявленных улик сник и выдал следующую историю.

— У дома того мы оказались случайно. Так бы и прошли мимо, да вдруг окошко с треском распахнулось. Мы остановились и стали смотреть. Из дома человек вышел, мы с Пахомом переглянулись и решили, что с него нечего взять. Тут к дому карета подъехала. Три человека вышли, вроде как офицеры, и к дверям. Им хозяин открыл, мы видели в светлом проеме. Мы тогда еще удивились — такой дом и без привратника. Они прошли в большую комнату на первом этаже, мы их не видели, там занавески плотные, но вскоре сквозь открытое окно стали доноситься голоса, все более громкие. Но слов не разобрать было. Потом раздался какой-то шум, вроде как драки, а как утихомирилось, то голоса стали совсем тихие. Тут двое выбежали, в карету запрыгнули и быстро уехали, а третий, значит, в доме остался.

— Чувствуем, что-то там случилось, а окно-то раскрытое так и манит, и такая тишина внутри, — продолжал Сычев. — А, думаем, была не была! Перемахнули через решетку у угла и к дому. Пахом меня подсадил, я заглянул внутрь — никого. Запрыгнул. За мной и Пахом. Хозяин на полу лежал. Пахом наклонился, потрогал, сказал, что мертвый, да я и так уж знал, по запаху. Пахом-то тогда крест нащупал, сорвал, знатная вещица! И перстень с пальца снял. А я тем временем шкафы отмычкой открыл. Там было богато, мы сидоры-то полные набили. Могли и больше взять, да куда. Опять же боязно, тот-то, третий, за дверью где-то околачивался. На крайнем столике бутылка стояла, початая, да три чарки. Этого мы не могли оставить. Разлили, выпили, мне не показалось, а Пахом сказал, что это коньяк, господское питье. Рассовали чарки по карманам да к окну. В самый раз успели, карета-то вернулась. Они в дом, мы из дома. Ладно вышло!

Ладно, да не складно! Я принялся выпытывать дальше. Но тут прибыл фельдъегерь с приказом немедленно явиться с докладом по делу к градоначальнику.

Высокие особы во всем этом деле не оставляли меня своим вниманием — это уж как водится! Я, помнится, рассказывал, что во время расследования убийства австрийского военного агента князя Аренсберга главный начальник Третьего отделения граф Шувалов каждый час должен был отправлять докладные записки государю императору. И писал, куда же деваться, препоручив все расследование мне. В этот раз мне не с кем было разделить обязанности, начальство это, кажется, поняло и ограничилось требованием двух ежедневных отчетов, утром и вечером. Я о них не упоминал как об обычной рутине, хотя отнимали они до трех часов времени. Пока составишь, да пока переписчики три копии сделают — для графа Адлерберга (то есть для государя императора), для градоначальника и для главного начальника Третьего отделения. Но до того момента на ковер не вызывали, а тут как почувствовали, что дело идет к развязке. Доклад затянулся. Прибывали все новые высокие особы, даже и те, которые отсутствовали у истоков расследования, и проявляли к следствию живейший интерес.

Я вернулся в департамент в шестом часу и сразу приказал привести Сычева. Тот с порога бухнулся на колени и возопил:

— Хочу снять грех с души! Я князя убил!

Озадаченный таким поворотом, я приступил к дотошному допросу. На этот раз Сычев рассказал такую байку. Когда он заглянул в окно, то увидел князя, сидевшего спиной к нему в кресле и пребывавшего в глубокой задумчивости или даже полудреме. Они бесшумно подкрались к нему сзади, Григорьев оглушил князя ударом по голове, повалил его на пол, а он, Сычев, навалился сверху и задушил князя подушкой. История была шита белыми нитками. Взять хотя бы то, что ни у Григорьева, ни у Сычева не было никаких нанесенных ногтями царапин, первого внимательно осмотрели в морге, второго еще в харчевне, когда приводили в чувство.

— И что же, князь не сопротивлялся? — спросил я.

— Почему не сопротивлялся? Каждый сопротивляется, да князь и сильный был мужчина, но Пахом держал его крепко.

— Что же ты веревочкой не воспользовался, которая у тебя всегда на всякий случай в кармане лежит?

— Так князь на спине лежал, веревочкой несподручно.

— Да там и подушки никакой не было! — закричал я.

— Как же не быть, была. Знать, вы не заметили или унес кто.

— Почему же ты раньше врал?

— Я не врал.

— Так ведь записано! — я приказал письмоводителю зачитать соответствующее место из показаний Сычева. — Вот и подпись твоя стоит, что записано с твоих слов верно, — я показал Сычеву его закорючку.

— Мы люди темные, читать не приучены, что начальство указывает, то и подписываем. А так все верно записано. Князь на полу лежал, на спине, Пахом наклонился, потрогал, сказал, что мертвый, крест нательный сорвал. А о том, что до этого было, я не врал, я об этом не говорил, а ваша милость не спрашивала. А коли вы мне не верите, так я вообще ничего говорить не буду.

Он замкнулся в упорном молчании, не отвечая на все мои приступы. Даже небольшое внушение, сделанное ему приставом Косоротовым, не возымело нужного действия. Я приказал отнести его в холодную, чтобы с утра продолжить допрос.

Весь вечер я продолжал размышлять о деле, о неожиданном признании Сычева, в котором я и изначально усомнился, и в которое чем дальше, тем меньше верил. В моей практике случалось и не раз, что преступник, даже из образованных, брал на себя чужую вину. Иногда по принуждению, а чаще по извечному русскому стремлению «пострадать». Но одно слово в показаниях Сычева насторожило меня. «Я князя убил!» — сказал он, но я точно помнил, что во время допроса не именовал убитого князем. Здесь чувствовалась чья-то злокозненная рука или, вернее, уста.


Санкт-Петербург, 24 февраля 1879 года

Утро я начал с расследования того, кто и каким образом проник в одиночную камеру Сычева. Все твердо отвечали, что никакой посторонний злоумышленник в камеру не входил, лишь потом вспомнили, что да, был, священник, но какой же он посторонний, тем более, злоумышленник.

— Отец Пафнутий? Но ведь вчера был не его день! — с удивлением воскликнул я, памятуя, что преподобный посещал с пастырским утешением наших немногих заключенных подследственных по вторникам и субботам.

— Нет, не отец Пафнутий, другой, — доложили мне, — убивец попросил священника для покаяния, мы и привели, кто поблизости случился.

— Кто разрешил?! — вскричал я в гневе.

— Я разрешил, — раздался тихий голос, — это законное требование подследственного.

Я с изумлением оглянулся. Позади меня стоял товарищ прокурора и смотрел на меня невинными голубыми глазами. Этот товарищ прокурора всюду как тень следовал за мной с первого дня расследования, куда я, туда и он, разве что в квартиру ко мне не входил, но неизменно провожал до дома по вечерам и встречал у подъезда по утрам. Я сажусь писать отчет, и он пишет, свой. Я уж его не замечал, боюсь, что в рассказе своем не упоминал ни разу. Потому что в расследование он никак не встревал и за все время не сказал ни слова, даже когда я, по чистой случайности, конечно, наступил ему на ногу и сильно отдавил. И вот вдруг заговорил, осел валаамовый! Сразу вспомнилось, что вчера во время моего доклада в высших сферах его рядом не было. Но что я мог ему сказать, требование заключенного было действительно вполне законным.

Я приказал немедленно доставить Сычева. Не прошло и пяти минут, как в части начался переполох — Сычева нашли повесившимся в камере. Вот те раз! Вчера вдруг решил снять грех с души, вероятно, вняв увещеваниям неизвестного священника, а ночью вдруг совершил еще больший грех, смертный. В добровольность ухода Сычева верилось еще меньше, чем в его внезапно пробудившуюся совесть. Я предпринял новое расследование. В разгар его доложили о прибытии их сиятельства графа Зурова и министра юстиции Набокова. Находясь в расстроенных чувствах, я решил, что они уже прослышали о чрезвычайном происшествии.

«Вот и страшный суд! — подумалось мне тогда. — Недолгим же было мое второе пришествие!»

К моему изумлению вечно надутый Набоков был самой любезностью.

— Позвольте поздравить вас, Иван Дмитриевич, — обратился он ко мне, — указ о вашем назначении вступил в законную силу, — он вручил мне высочайшую бумагу и добавил с широкой улыбкой: — Как я и предполагал, как раз к окончанию дела.

Градоначальник в свою очередь поздравил меня с успешным окончанием расследования и по всей форме представил меня чиновникам и всему личному составу департамента: четырем чиновникам для поручений, дюжине полицейских надзирателей, делопроизводителю, двум помощникам делопроизводителя, журналисту, в смысле архивариусу, и чиновнику стола приключений.

В том, что дело окончательно закрыто и предано архивному забвению, я бесповоротно убедился вечером, когда на вечерней аудиенции граф Адлерберг мягко, но настойчиво потребовал вернуть чистый лист, подписанный государем императором.


Санкт-Петербург, 1879 год — Новгородская губерния, Тихвинский уезд, деревня Пчельники, 1893 год

По прошествии некоторого времени мне была явлена монаршия милость. 5 марта я получил производство в следующий чин, став превосходительством и заслужив потомственное дворянство для сыновей. Я втайне рассчитывал на орден Святого Станислава 1-й степени, но государь император всемилостивейше мне его не пожаловал. Зато по ходатайству, как было подчеркнуто, наследника цесаревича мне было высочайше назначено арендное производство по 1500 рублей в год с 1 апреля 1879 года в продолжении 12 лет. Право, это стоило Станислава! Вот только 12 лет — как быстро они пролетели!

Но дело это еще долго не отпускало меня. Я продолжал размышлять над многими, так и не выясненными мною моментами.

Мелкими, как, например, странная надпись над распятым князем — IХЦВР. Похожа на ту, что мы видим на каждом изображении распятия, IНЦI, Иисус из Назарета, Царь Иудейский. Так же и эта надпись распадалась на две несомненные части. IХ — это, конечно, Иисус Христос, ЦВР — Царь Всея Руси, то и другое расшифрует любой гимназист второго класса. Две несомненные части, складываясь, давали нечто совершенно невозможное.

Были и более важные, не умственные, а практические вопросы. Зачем была устроена мистификация? И почему кто-то хотел, чтобы об этом стало широко известно?

Тут открывалось множество вариантов. Преступники хотели направить следствие по ложному следу. Некто хотел использовать убийство князя для своих целей, один из кандидатов на роль этого Некто, как вы, наверно, помните, даже сокрушался, что я с порога отмел сатанинскую версию. Конечно, у меня и в мыслях не было, что этот Некто имел какое-либо отношение к убийству или богохульной мистификации, он рассматривал их лишь как повод. Другой Некто мог хотеть привлечь внимание к убийству князя, резонно полагая, что власти захотят сохранить дело в тайне. Возможно, хотели привлечь внимание даже не к убийству, а к самой личности князя, к самим князьям Ш., о которых я с той поры ни разу не слышал. Потому, возможно, и не слышал, что они получили ясное и недвусмысленное предупреждение — я не упускал из рассмотрения даже такой дикий вариант.

Мой интерес к делу князя Ш. подогревался серией странных событий, последовавших за его убийством.

Чего стоит покушение на государя императора, вероятно, самое странное из шести, совершенных на него. Утром второго апреля, на сороковой день после убийства князя, государь император в сопровождении камердинера вышел на свою обычную прогулку. У Певческого моста к ним приблизился незнакомец, «с горящими как в горячке глазами и весь какой-то распахнутый», как рассказывал потом камердинер. Он что-то крикнул государю императору и выхватил пистолет. «А злодей-то целится, целится, а Его Императорское Величество всемилостивейше уклоняются», — продолжал свой рассказ камердинер. Было сделано четыре выстрела, все мимо, одна пуля, рикошетом от парапета, попала в сапог государя императора, не пробив его, еще одно сквозное отверстие обнаружилось в пальто государя императора, но и тут обошлось даже без царапины.

Что за террорист, промахнувшийся с пяти шагов?! Связанный подоспевшими прохожими, покушавшийся, некто Соловьев, упорно отказывался объяснить мотивы своего поступка, что также необычно для террористов, которые склонны бравировать своим подвигом и возглашать великие цели и идеалы. После его казни оказалось, конечно, что он принадлежал к партии революционеров. Но мне думается, что здесь просто совпали интересы революционеров и власти, первые склонны приписывать себе лишнего, чтобы преувеличить свое значение, власть же могла иметь свои основания для утаивания правды.

Не было ли это покушение посланием государю императору от неизвестных «людей», доказавших свое могущество во время моего расследования. В чем была суть послания, оставалось только гадать, это мог быть и укор, и наказание, нарочито не доведенное до кровавого финала, и предупреждение, и побуждение к каким-то действиям.

В те же дни произошло покушение, не менее странное, на генерала Дрентельна, главного начальника Третьего отделения и шефа жандармов. Некий злоумышленник верхом на лошади преследовал коляску генерала, пытаясь зарубить того саблей. Террористы в наше время на лошадях с саблями не скачут! Они степенно разгуливают по улицам с бомбами в узелках. Впрочем, и это покушение списали на революционеров.

Тогда же, тридцатого марта в Лондоне скончался граф Петр Андреевич Шувалов[7], многолетний глава тайной полиции. Вот уж был бездонный кладезь дворцовых и околодворцовых тайн, уж он-то наверняка знал если не все, то многое о князьях Ш. и об их необъяснимых смертях. Но графа Петра Андреевича следовало бы назвать не кладезем, а могилой, потому что своими сведениями он ни с кем не делился, токмо с государем императором. Одно такое сообщение, касавшееся, по слухам, княжны Долгорукой, вызвало гнев его императорского величества, за что, опять же по слухам, граф Шувалов был уволен со своего поста и направлен в почетную ссылку послом в Лондон. Теперь же и ту тайну, и все другие свои знания граф унес с собой в могилу. Вы скажете, что я это напридумывал, что просто умер старый и не очень здоровый человек, дело естественное. Не буду вас оспаривать, но как-то все ложится одно к одному, а в случайные совпадения я по профессии своей не верю.

А по прошествии трех с небольшим лет еще одна странная смерть случилась, в Москве, генерала Михаила Дмитриевича Скобелева, нашего претендента в Бонапарты. В конце концов объявили, что тридцатидевятилетний генерал скончался от сердечного приступа, но в гостиных громко говорили об убийстве, чуть тише о некоей «Священной дружине», совершившей это убийство во имя незыблемости престола, и уж совсем тихо о том, кто если не руководил, то покровительствовал самодержавным витязям. Потому что громко произносить имя аскетичного человека с фанатично горящими очами, занявшего кресло обер-прокурора Священного Синода, боялись уже тогда, как боятся по сию пору.

Со временем текучка дел заслонила и вытеснила из памяти убийство князя Ш. Только сейчас, в тиши отставки, в удаленности от столицы воспоминания вновь нахлынули на меня. И оглядываясь назад, обозревая весь свой сорокалетний служебный путь, я могу честно признаться: это было мое самое неудачное дело. Я ничего, по сути, не раскрыл, а то, что открыл, послужило лишь для лучшего сокрытия правды. Поэтому, наверно, и воспоминания мои об этом деле вышли такими длинными. Повесть о наших поражениях всегда длиннее рассказа о победах.

Глава 15

Разбегающиеся трупы

Москва,7 мая 2005 года,

час ночи

«Как я его понимаю!» — подумал Северин, откладывая книгу и выключая ночник. Лучше бы просто смежил веки, ничего не думая, а так одна мысль потянула за собой другую, та третью, и перед глазами замелькали картины сегодняшних вечерних событий.

* * *

Водитель, понукаемый Севериным, ехал, весело насвистывая, все прямо и прямо вперед. Наконец: стоп, приехали. Свист оборвался скорбной нотой.

— Ну я попал! — сказал водитель, с грустью посматривая на громаду Главного управления внутренних дел города Москвы.

— Не переживай раньше времени, — усмехнулся Северин, — я из другого отдела, — и, протягивая сотенную бумажку, — сдачи не надо — компенсация морального ущерба.

Прихватив сумку, он вылез из машины, быстро осмотрелся. Старушки не было, увезли в реанимацию. Помянув ее тяжелым вздохом, Северин миновал проходную и направился прямиком к своему непосредственному начальнику, давнему корешу, Витьке Башкину, с которым когда-то вместе начинали старшими лейтенантами, работали рука об руку, зарабатывая новые звезды на погоны, теперь вот оба майоры, только Витька еще и генерал.

Но старая дружба давала некоторые привилегии, в частности, беспрепятственный доступ в высокий кабинет. Не прошло и пяти минут, как Северин удостоился высокого звания «Спасителя Отечества». Башкин три раза пересчитал книги. Получив два сходящихся результата, он схватил трубку вертушки.

— Товарищ генерал-полковник, Владимир Николаевич, книги из Ленинки нашлись! — закричал он. — Да, майор Северин! Блестяще проведенная тончайшая операция! У меня, с книгами! Есть! Летим!

На лету Башкин уточнил некоторые детали. Известие об убийстве вора-рецидивиста Лехи Дохлого вкупе с тяжелым ранением Погребняка нисколько не притушило ярких характеристик, когда же Северин кратко обрисовал версию случившегося, Башкин обрадовался пуще прежнего.

— Ну, ты молодец! Одним махом два таких дела гиблых раскрыл! В архив! — так впервые прозвучало еще одно ключевое слово, которое потом преследовало Северина весь вечер. Между тем Башкин игриво ткнул Северина кулаком в бок. — Молодец, но и жук! У Удальцова из-под носа конфету уволок.

— А что прикажешь, своими руками ему лавровый венок сплести и скромно в сторонку отойти? — проворчал Северин. — Он свое и так получит!

— Кто б сомневался! — хохотнул Башкин.

В кабинете главного московского милиционера Северин получил подтверждение своего нового статуса. Остальное тоже было похожим: и многократное пересчитывание книг, и звонок по вертушке, и эпитеты, которыми характеризовалась операция. Разве что операция, как выяснилось, была осуществлена начальником МУРа генерал-майором Башкиным под руководством… Ну, это понятно. Как и то, что Северина на стадии визита к министру внутренних дел отцепили от состава. И нисколько не утешало то, что на следующем этапе отцепят уже Башкина.

Такова жизнь, к начальству толпами не ходят. К самому высокому — так вообще вход по одному, подумалось тогда Северину. Под самым высоким подразумевался Господь Бог, это настроило Северина на философский лад. Оставшись один, он вынул телефон, все то же: долгие гудки и «абонент недоступен».

Зато коллеги приятно удивили. Когда он вернулся в отдел, его ждал наскоро накрытый стол — несколько бутылок водки, две банки маринованных огурцов, тарелки с бутербродами с колбасой. Как потом выяснилось, Максим расстарался, вероятно, компенсируя свой промах с машиной. Несмотря на позднее время, а, возможно, благодаря этому, поздравить Северина зашла, наверно, половина управления, завершив дневные дела, заворачивали на огонек.

Был тот редкий случай, когда хорошая новость распространилась мгновенно, выпорхнув из кабинета начальника МУРа вслед за покинувшими его Башкиным и Севериным. Приняли ее с радостью, как общую победу, все ощущали себя немного «спасителями Отечества», да и главный герой праздника — еще более редкий случай! — не возбуждал зависти. Даже у подполковника Удальцова, который имел для этого все основания.

— Ах ты, подлец! — шепнул он, зайдя в комнату часа через полтора после начала праздника.

— Эта была моя добыча! — рассмеялся Северин. — Я ведь и вправду за ними возвращался. И вырвал из рук сумасшедшего с пистолетом.

— А! Проехали! — махнул рукой Удальцов. — Ты заслужил. Теперь папаха к пенсии обеспечена.

«Действительно, если не проколюсь где-нибудь, буду полковником в отставке», — подумал Северин. Мысль не согрела. Вероятно, из-за слова «отставка», которое впервые пришло на ум. Тут по ассоциации вспомнилось еще одно слово, также недавно впервые прозвучавшее. Объединение дало «дядю в отставке», и рука, потянувшаяся было к телефону, безвольно поникла.

— А Погребняк-то умер, — рассказывал между тем Удальцов, — даже до Склифа не довезли. Так сразу в морг и завернули.

— Жаль, — сказал Северин и с некоторым удивлением почувствовал, что ему действительно жаль Погребняка.

Он бы с удовольствием побеседовал с ним еще раз в неформальной обстановке, а еще интереснее было бы стравить его с Биркиным, самому же посидеть в сторонке и просто послушать. Семен Михайлович нашел бы, что сказать Юрию Павловичу, разбил бы его, наверно, в пух и прах.

А что мог предъявить Северин? Никаких резонов, одни улики. Этого добра хватало, так что разговора в неформальной обстановке не получилось бы. Жаль! Опять — жаль! Нет, это чувство надо в себе подавлять как неподобающее старшему оперуполномоченному. Вероятно, это подавление отозвалось иронией, прозвучавшей в обращенных к Удальцову словах.

— Зато ты раскрыл теперь не покушение на убийство, а убийство. Это другая строка в отчетности и в послужном списке.

— Издеваешься, да? Еще скажи: по горячим следам. А я к тебе со всем сердцем!.. — с обидой в голосе сказал Удальцов.

Теперь пришел черед Северина говорить: проехали. И окропить проезд мировой стопкой. Между тем чествование продолжалось, и рефреном ко всем дружеским поздравлениям звучало: «Медаль на грудь, звезду на погоны, дело в архив!»

— С неба звездочка упала, — донесся из угла чей-то шепот, нехороший, завистливый, злобный, ехидный.

Северин обернулся. Сечной, сидит нахохлившись, поблескивает глазками, не сводя их с него.

— С неба звездочка упала

прямо милому в штаны,

чтоб там все поотрывало,

лишь бы не было войны.

Строчками озорной частушки Северин попытался сгладить выпад Сечного и заодно заглушить собственное чувство какого-то неудобства от не очень-то заслуженного подарка судьбы, от нелогичного завершения дела. Да и завершения ли?

Вот и Максим, улучив минуту, когда Северин вырвался из крепкого захвата сослуживцев, поспешил с докладом о сегодняшних событиях.

— С машиной беда, Евгений Николаевич, — начал он.

— Не бери в голову, бывает, — снисходительно отмахнулся Северин, — Никита отрихтует.

— Да я не о той, комп гигнулся, голубая смерть. Наверно, какой-то новый вирус. Переустанавливать придется.

— Санек переустановит, он умеет, — сказал Северин, продолжая думать о своем.

Как человек, пользующийся компьютером от случая к случаю, он не делал вселенской трагедии из его поломки. Да и бывало уже такое. В первый раз Северин действительно немного поволновался из-за нескольких текстовых файлов, но их восстановили и уверили, что вирусы doc’овской приправой брезгуют.

— А тебе наука, не будешь голые сиськи разглядывать, от этого все вирусы, — с трудом сдерживая улыбку, наставительно сказал он.

— Зазря обижаете, Евгений Николаевич, я не сиськи разглядывал, а ваше приказание выполнял, подноготную господина Погребняка выяснял.

— Если вспомнить терминологию незабвенного Остапа Бендера, трогал за вымя. Это еще опаснее, чем разглядывать! — несколько выпитых стопок водки упорно препятствовали серьезному разговору.

— Зашел на сайт Погребняка, тут-то он и залез, — продолжал между тем Максим.

— Кто залез? — удивленно спросил Северин. — Погребняк?

— Да нет, червь.

— Ах, червь, — протянул Северин и сразу все вспомнил, — а диск у тебя какой в сидюке стоял? Надеюсь, очередная игрушка.

— Странное у вас сегодня настроение, Евгений Николаевич, все-то вы обидеть норовите. Вот и не игрушка, а тот самый дисочек, что мы на месте преступления нашли. У меня поутру одна идея возникла, вот я и решил проверить, да вы своими приказами помешали.

— Ты, Максим, на грубость нарываешься! Загубил вещдок.

— Не велика потеря! — легкомысленно произнес Максим. — Дело-то все равно закрыто. В архив!

— И ты туда же! — поморщился Северин. — Ладно, на Погребняка успел что-нибудь нарыть?

— Ничего интересного! Самая обыкновенная жизнь. Родился где-то в Тмутаракани в Средней Азии, учился в Алма-Атинском университете, биологический факультет или химико-биологический, в общем, что-то физическое. Потом работал якобы на Байконуре, в сверхсекретном отделе. Но сейчас в кого ни плюнь, непременно на сверхсекретном объекте работал, выполняя ответственные задания партии и правительства, а на поверку выходит, что этот объект — лесоповал под Сыктывкаром.

— В общем, работал или не работал — дело темное, но потом он в Москве объявился. В девяносто четвертом, поздновато, все другие проходимцы много раньше в столицу слетелись. Чем последующие три года занимался, неизвестно. Официально: учился в медучилище. По мне, так это единственная необъяснимая странность в деле. На хрена ему это было нужно? Не учеба, а диплом? У него же был какой-никакой университетский, да и не мальчик.

— Хиромантией своей он только в девяносто восьмом заниматься начал, схема стандартная: новая-старая медицина, расширение границ сознания, агрессивная реклама, заказные статьи в желтой прессе, огромные залы, битком набитые жаждущими. О прибамбасах не забывал. Сначала докторскими степенями обвешивался, каждые полгода пек по докторской диссертации, во всех возможных науках. Потом в академики избирался, всех мыслимых академий, там дело еще шибче шло. Сейчас вот книги пишет, Незнанский с Донцовой отдыхают! А в целом, как я уже сказал, самая обыкновенная жизнь, статья 159 УК РФ.

— Не надо так о покойнике! — укоризненно сказал Северин.

— Помер-таки! — с какой-то радостью воскликнул Максим. — Сейчас самое интересное начнется! Не может Погребняк умереть, он же всем вечную жизнь обещал. Значит, должен непременно воскреснуть. Ясно же, что в деле серьезные люди участвовали, раскручивали, крышевали, эти не бросят такую кормушку из-за такой мелочи, как смерть главной куклы. Так что непременно объявится, где-нибудь в потайном убежище на Памире или даже в Тибете, будет оттуда на расстоянии чудеса совершать и общаться с последователями по электронной почте.

— Только этого нам не хватало! — воскликнул Северин, быстро прикинув, что такое развитие событий очень даже возможно.

— Да нам-то что, Евгений Николаевич?! Наше дело — сторона! Наше дело — в архиве! Расслабьтесь и получите удовольствие от всей этой кутерьмы.

Расслабиться почему-то не удавалось, несмотря на еще несколько выпитых стопок. Кутерьма же надоела, так что Северин с некоторым облегчением закрыл, наконец, заседание и отправился домой.


10 часов утра

Он имел полное право устроить себе выходной. Во-первых, воскресенье, которое остается таковым, несмотря на обычный в майские праздники сдвиг выходных. Во-вторых, Спаситель Отечества может позволить себе пренебречь всеобщим авралом, связанным с юбилеем Победы и слетом в Москве всех видимых правителей мира сего. Он уже внес свою лепту в благостное течение праздника, коллеги же простят, для них эти дни будут одними из самых спокойных в году, обилие милиции в столице и повышенные меры безопасности не располагают к совершению тяжких уголовных преступлений. Да и народу в городе заметно поубавится, власть недвусмысленно дала понять людям, что праздник этот не для них, их на нем не ждут. Дали вам дополнительный выходной, вот и поезжайте на дачи, копайте грядки или пейте водку в рамках свободного демократического выбора, а у нас и без вас забот полон рот.

Он бы и устроил себе выходной, но вожделенный абонент по-прежнему был недоступен, а старик Биркин упорно не брал трубку. Пришлось ехать на службу.

Свинья грязь найдет, то же и с работой, было бы желание. А если нет желания, то работа сама найдет тебя, особенно, если ты от нее не предохраняешься, а наоборот, высовываешься и нарываешься.

Впрочем, работа у Северина была, надо было закрывать дело. После ночного чтения «Записок» Путилина неудовлетворенность от нелогичной и скоропалительной развязки расследования только усилилась, главный зачинщик и его подручный или подручные уползали в тень, несмотря на явные улики и убежденность самого Северина, но… Доктор сказал: в морг. Значит, в морг. Начальство сказало: в архив. Значит, в архив. Такими приказами вышестоящего начальства пренебрегают только американские полицейские, начинающие собственное расследование, да и то, как подозревал Северин, только в кино. У нас же такое даже на экране не увидишь, у нас это не принято, вот ведь и Путилин, непререкаемый моральный авторитет, послушно щелкнул каблуками. «Эх, Иван Дмитрич, Иван Дмитрич!» — тяжело вздохнул Северин и придвинул к себе папку с материалами дела.

Перед сдачей в архив дело требовалось упаковать, ленточкой перевязать и бантик приладить. Необходимо было написать заключение, создать версию, желательно непротиворечивую и учитывающую большую часть собранных фактов. Этим Северин и занялся.

Появился Санек.

— Видишь, как начальство мучается? — укоризненно сказал Северин, потрясая правой рукой с зажатой шариковой ручкой, а левой указывая на мертвый компьютер.

— Так не ждали! — воскликнул Санек. — Да я сейчас быстро, у меня с собой было! — он принялся выгружать из сумки компакт-диски. — Через два часа воскресим, будет как новый, лучше старого, я давно говорил, что пора версию обновить, так что, можно сказать, повезло!

— Кто тут говорит о воскрешении?! — крикнул Максим, врываясь в кабинет. — Неужто уже знаете?!

— Что знаем? — спросил Северин, ощущая, как нехорошее предчувствие вгрызлось язвочкой в стенку желудка.

— Не знаете! — радостно завопил Максим. — А я вчера предупреждал! Пропал Погребняк! Воскрес!

— Так пропал или воскрес? — спросил Северин.

— Пропал, но коли пропал, так непременно воскрес. Я же вчера говорил, — повторил Максим, — неужто не помните? — возбуждение быстро спадало.

— Не вижу причинно-следственной связи, — спокойно сказал Северин, — пропало тело, ты вчера это действительно предполагал и выдвинул убедительные аргументы, но при чем тут воскрешение? Нет никакого воскрешения! — неожиданно для самого себя разволновался Северин. — Не бывает! И слава Богу! Потому что если бывает, то тогда Бог есть. А если Бог есть, то какой я майор, а ты старший лейтенант? Нам тогда надо собирать манатки и немедленно выметаться на улицу, искать другую работу, потому что здесь мы не нужны, если есть наверху следователь, которому все и так известно, и беспристрастный судья.

— В одном флаконе! — хохотнул Максим.

— Именно! — проворчал Северин, успокаиваясь. — Как нам работать, если мы в числе других версий должны будем учитывать возможность воскрешения? Правильно, это не работа будет, а сумасшедший дом, и мы там будем первыми пациентами. Так что о воскрешении забыли, по крайней мере, до тех пор, пока не примут соответствующий закон и к нам не поступят разъяснения и ведомственные инструкции. Пока же мы строго держимся в рамках версии о похищении трупа. Которое ты, кстати, тоже накаркал, не вчера, а раньше, еще слово какое-то мудреное сказал, вторичные ресурсы напоминало.

— Похитители трупов — ресуррексионисты, — вставил Санек.

— Правильно, именно эти сионисты, — сказал Северин.

— И здесь жидомасоны! — воскликнул Санек.

— А то! Они везде! — подхватил Максим. — Я давно подозревал, что за этим Погребняком стоят евреи! Воскрешение — это их штучки. Это они Христа придумали и нам подсунули вместо наших русских богов. А сами в него не веруют!

— Отставить! — крикнул Северин и стукнул кулаком по столу. — Все отставить: жидомасонов, Христа и русских богов! К уголовному розыску они не имеют отношения. Искать надо: а — труп, б — похитителей трупа. Отставить! — вновь скомандовал он. — Ничего и никого искать не надо. Это — не наше дело.

— Все ж таки интересно, — заметил Максим.

— Интересно, — согласился Северин, — вот ты и сходи, разузнай, что да как. А то тебе от безделья всякая дурь в голову лезет.

Северин вернулся к основной версии. Итак, вдохновитель и организатор похищения книг — Погребняк Юрий Павлович (мертвые сраму не имут!). Возраст… (он оставил пробел), место рождения …, президент (он справился с визитной карточкой) ЗАО «Воскрешение», проживающий по адресу …, ранее не судимый. Северин, подумав, вычеркнул последние слова и вписал: ранее, по имеющимся данным, к уголовной ответственности не привлекавшийся.

Погребняк Ю.П. вступил в преступный сговор с гражданином Х., чья личность пока не установлена, и с гр. Никоновым А.В., вором-рецидивистом, осужденным … Для подготовки преступления был снят частный, зачеркнул, муниципальный дом в Москве по адресу: улица Николая Федорова (хм, этого какого такого Николая Федорова, удивился Северин, да нет, не может быть, отмахнулся он, наверняка какой-нибудь герой войны), дом 7. Предположительно преступники имели сообщника среди служащих Государственной публичной библиотеки, предоставившего им информацию о местонахождении книг и пути доступа к ним.

В ночь с 24-го на 25-е апреля 2005 года преступники проникли в здание библиотеки через подземные коммуникации, ведущие из соседнего строения, отключили сигнализацию и похитили ценные книги в количестве 8 штук (опись прилагается). Далее в преступной группе возник конфликт, связанный, вероятно, с тем, что гр. Х. отказался отдать похищенные книги. Возможно, узнав об истинной стоимости похищенного, он рассчитывал получить большее вознаграждение.

Для того чтобы выяснить местонахождение похищенных книг, Погребняк Ю.П. и Никонов А.В. вместе с двумя другими неустановленными членами преступной группы в ночь с 30-го апреля на 1-е мая подвергли гражданина Х. пытке, в ходе которой тот признался, где спрятал книги. В результате пытки гр. Х. скончался. Тогда же было предпринято покушение на убийство гр. Никонова А.В. Ему был нанесен удар по голове, после чего тело было закопано в близлежащем овраге. Придя в себя, гр. Никонов А.В. самостоятельно выбрался из могилы и скрылся в неизвестном направлении.

6-го мая 2005 года гр. Никонов А.В. проник в особняк, принадлежащий ЗАО «Воскрешение», и произвел два выстрела из пистолета в гр. Погребняка Ю.П., после чего взял книги, хранившиеся в кабинете гр. Погребняка Ю.П., и попытался скрыться с места преступления. При попытке задержания гр. Никонов А.В. был убит, дело выделено в отдельное производство. Гр. Погребняк Ю.П. от полученных ранений скончался по дороге в больницу.

Северин прочитал свой конспект. Полная туфта, конечно, но в архиве встречается много худшее, часто встречается. Впрочем, кому встречается? Не для того архивы существуют, чтобы секреты свои раскрывать. Так взбодрившись, Северин принялся расширять, дополнять и улучшать свое творение.


Час дня

— Вы были правы, Евгений Николаевич, — возвестил Максим, врываясь в кабинет, — сумасшедший дом! Пипл ошизел, вся Москва говорит только о воскрешении Погребняка, в ящике — новость дня, Путин с Бушем, Шредером и прочими Лукашенками едва успевают вклиниться перед погодой.

— Чего так? — рассеянно спросил Северин, не совсем отойдя от своих упражнений.

— Да наши вначале немного лопухнулись, наслушались вчера на ночь глядя всяких рассказов о способностях Погребняка, а с утра как приступили к расследованию, так и прибалдели, версию воскрешения не исключили, так и сказали какому-то журналюге, дескать, не исключаем, а тот и рад был растрезвонить. Это уж потом…

— Стоп! — остановил его Северин. — С начала и по порядку.

— Докладываю! — немедленно взял деловой тон Максим. — Согласно официальному заключению, Погребняк скончался от огнестрельного ранения в голову в машине «Скорой помощи». Обслужили его по VIP-разряду, даже пластикового мешка не пожалели. По мешку все и установили. Молния в нем была то ли тугая, то ли ее заклинило, в общем, раздвигали ее изнутри, там все искорябоно было. А потом наоборот, отпечатки пальцев были снаружи, симметрично по обе стороны от молнии, то есть он проделал дырку, схватился руками за края и разодрал молнию до пуза, — Максим для убедительности продемонстрировал, как все было сделано, — потом перехватился, там есть вторая пара отпечатков, и разодрал молнию до колен. Потом выпростал ноги из мешка, сел, опустился на пол и ушел, своими ногами ушел!

— Это откуда известно? — спросил Северин.

— Так ведь следы! — обрадованно закричал Максим. — Совсем как у нас! Там после того, как Погребняка привезли, полы протерли…

По поводу протирки полов Северин скептически поморщился.

— Ладно, шут с ними, с полами, — сказал он, — а он что, так и ушел голый?

— Почему же голый? Он одетый был. Вот вечно вы до конца не дослушаете, Евгений Николаевич! Минут через пять после того, как Погребняка привезли, в морг позвонили и строго приказали, чтобы никаких действий с поступившим не предпринимали до приезда следственной группы. Такого шороху нагнали…

Северин усмехнулся — это что же и как надо было сказать, чтобы нагнать страху на санитаров морга? Такого, что за швабру схватились? Да, не перевелись еще специалисты! Кого угодно построят, хоть те санитаров морга, хоть те паспортисток… Северин прикусил язык.

— Тут-то наши и выдали понабежавшим телевизионщикам, что рассматриваются все версии. Один сразу прицепился: в том числе и воскрешения? Удальцов возьми и ляпни: мы не исключаем ни одну из версий.

— И щеки надул, — добавил Северин.

— Да быстро сдулся! — подхватил Максим. — Потому что дальше все только в одну точку било, в самую что ни на есть земную. Мухтар безбоязненно взял след и привел на площадку, там площадка есть на задах, за моргом, и остановился. Там-то Погребняк, как показали найденные потом свидетели, и … — он выжидающе замолчал.

— Вознесся, — принял подачу Северин, который всегда старался не обманывать в мелочах ожидания людей.

— Нет! — радостно воскликнул Максим. — Сел в ожидавшую его машину и преспокойно уехал! Дальше — больше! Разыскали врачей «Скорой помощи», так тех и след простыл.

— В Анталию отдыхать улетели, — тихо сказал Северин.

— Почему вы так решили? — обескураженно спросил Максим.

— Да это так, к слову, — Северин не стал углубляться в детали, — что ж, суду все ясно. Ранение, судя по всему, было легким. Откуда я знаю?! — сказал он, заметив удивленный взгляд Максима. — Я же к нему даже не подходил. Сначала Сечной, потом врачи, мне-то чего было соваться. Кровь видел, лежал тихо и неподвижно, чего еще? В Скорой помощи он пришел в себя или отбросил притворство и быстро склонил врачей к маленькой мистификации.

— Может быть, загипнотизировал? — предположил Максим.

— Сказано было: отставить! — раздраженно отмахнулся Северин. — Зачем гипноз, если деньги есть. Много убедительней и надежней. Врачи запускают по рации в эфир сообщение о смерти Погребняка, которому все сразу верят. В журнале регистраций морга делается запись о поступлении тела Погребняка Ю.П., фотокопия соответствующей страницы будет потом объявлена документом века.

— Уже показывали, — встрял Максим.

— Вот видишь! Очутившись в морге и выбравшись из мешка, Погребняк позвонил своему сообщнику, который подъехал на машине и забрал его.

— Тухлая какая-то версия, — разочаровано протянул Максим, — дыра на дыре, совсем на вас не похоже, Евгений Николаевич. Начнем с того, что не мог он позвонить. У него телефона не было. Его мобильник нашли у водителя «Скорой». Точнее говоря, он сам отдал. Когда к нему пришли, чтобы снять показания, он, видно, испугался, как бы его в воровстве не обвинили, и сразу предъявил этот мобильник, сказал, что нашел на полу в салоне. А в морге какие телефоны, кроме как у дежурного? Зачем в морге телефоны? — рассмеялся Максим.

— Ну, не скажи, — без тени улыбки сказал Северин, — сейчас мобильники даже в гроб кладут, на всякий случай, сам читал.

— А главный вопрос: зачем все это? — продолжил Максим.

— Это-то как раз понятно, — ответил Северин, — жареным запахло, более того, господин Погребняк учуял, что сей неприятный запашок идет от его собственных пяток. Тут и кража книг, и распятие, ты, кстати, почитай, что я тут написал, — он постучал по листам, лежащим перед ним, — заодно пробелы заполни, а потом набей на компьютере. Да, так вот, решил господин Погребняк сделать ноги. Ты спросишь: зачем так сложно? Хотя бы для того, чтобы сбить следствие со следа. След ведет в небеса, это, знаешь ли, не по нашей части. Еще то учти, что все это делалось экспромтом. И, возможно, не самим Погребняком, он, как мне кажется, замесил бы все покруче. Тут ты прав, тут сообщник поработал. Насколько я понимаю, того, кто звонил в морг, найти не удалось.

— Точно! — сказал Максим. — Есть предположения?

— Почему же — предположения? — усмехнулся Северин и потянулся к телефону. — Сейчас пригласим, для дружеской беседы.

Ему не удалось исполнить свое намерение, потому что телефон подпрыгнул от настойчивого звонка.

— Майор Северин! — рявкнул Северин в трубку.

— Что-то у тебя покойники разбегаются, как тараканы, — раздался ехидный голос Аркадия Иосифовича.

— Кто еще?!

— А ты в морг загляни, — загадочно сказал судмедэксперт.

Уточнять, в какой морг, не требовалось. Как и то, какой покойник пропал, — на балансе Северина находился всего один неидентифицированный и незахороненный труп. Его интересовало только одно.

— Кто позволил?

— Наше дело маленькое, — ответил дежурный, нисколько не испугавшись грозного приступа Северина, — начальник ГУВД приказал, я выдал. А ему, по слухам, от самого патриарха звонили, настоятельно просили не чинить препятствий.

— Но они его опознали? — спросил Северин, смиряясь со свершившимся фактом.

— Конечно. В большом горе пребывали. Да и похожи.

— Кто похожи?!

— Один из тех, кто забирал, на того, на покойника.

— Как его звали?

— Кого?

— Да покойника!

— Откуда мне знать? Я думал…

— У-у-у!! — взвыл Северин. — Ты хоть у тех, кому тело выдал, документы спросил?

— Обижаете, товарищ майор, мы свою службу знаем, — дежурный открыл журнал, — вот, Шибанский Василий Иванович, паспорт серии…

Северин уже выбежал из морга. Как же он не углядел?! Иван Грозный — как же! Вылитый покойник, только бритый. У-у, змей! Вкрался в доверие, все выпытал, а он-то!.. Хвост распустил, рад стараться! Кто змей? Биркин, кто же! К нему все нити сходятся, этот Шибанский — его знакомец, он его и вызвал, и на Северина вывел. Профессор! Это мы еще проверим, какой он профессор. Хорошо еще, если такой же, как Биркин. Как бы чего не похуже. Магия, блин, философия, тайны истории, совсем мозги засрали! Чем дальше, тем меньше Северин выбирал выражения.

— Майор! Вы неправы, никто не вводил вас в заблуждение, — раздался тихий, отеческий голос, — вы сами заблуждались. А все потому, что невнимательно читаете классиков, хе-хе. А ведь «Записки» пишутся не токмо развлечения ради, но и просвещенья для.

— Иван Дмитрич, вы?! — опешил Северин.

— Я, сынок, я, — добродушно ответил голос, — расстроил ты меня немного. Извини, что я так запросто, но все же я постарше и годами и чином выхожу. Да-с, расстроил. С меня, старика, какой спрос, человек я не шибко образованный, книжек умных не читал, вообще, признаюсь, никаких не читал, потому, вероятно, то дело и не раскрыл. Но ты-то! Все в твоих руках было, даже «Записки» мои, а самое важное ты и упустил.

— Это вы о прокуроре? — уточнил Северин. — Так я его давно…

— Что прокурор! — воскликнул голос. — Прокурор — пешка. Мой-то, кстати, недолго потом прожил, его террористы вместе с начальником его бомбой в карете взорвали. Шумное дело было! Да и твой не жилец. Ему уж тут у нас место приготовили.

— Где у вас? — спросил Северин.

— В аду-с, — тяжело вздохнув, ответил голос, — по грехам нашим. А ты читай больше, может, чего и поймешь. Удачи тебе! Увидимся!

* * *

Из этого разговора Северин сделал единственно правильный вывод: у него поехала крыша. О работе не могло быть и речи. Даже в кабинет возвращаться не хотелось. Он позвонил Максиму, предупредил о своем срочном убытии в связи с неожиданно открывшимися обстоятельствами, жестко пресек попытки того доложить о последних новостях — с него достаточно! — и отправился домой.

В квартиру он вплыл каким-то умиротворенным и благостным, так что даже не возникло позыва успокоить нервы обычным мужским способом. Он набрал номер телефона Биркина, долгие гудки привели его в восторг — все хорошо, именно так и должно быть! Наташа по-прежнему была недоступна. Все правильно, какие на шабаше телефоны?! Его взгляд наткнулся на синюю пластиковую папку, лежавшую на столе. Это еще что такое? Ах, да, рукопись Василия Ивановича Шибанского. Как же давно это было! Попадись ему эта рукопись час назад, быть бы ей в мусоропроводе. Но сейчас Северин достал прошитую стопку листов, раскрыл ее наугад ближе к концу, прочитал несколько строк.

«Граф Адлерберг за двадцать лет придворной службы ни разу не видел государя императора в такой ярости, хотя припадки дикого бешенства случались с государем довольно часто. В этом состоянии он был страшен, много хуже своего отца, императора Николая I, который редко терял самообладание. Старики, помнившие императора Павла, говорили в свое время графу Адлербергу, что Александр пошел в деда. Глядя на улыбающегося, расточающего любезности, прекрасноликого императора, в это трудно было поверить, но в гневе в лице Александра проступали черты злобного мопса, тогда верилось.

— Убийство князя Шибанского подрывает самые основы нашей державы! — кричал император. — Мы повелеваем, чтобы убийцы были найдены, преданы суду и повешены!»

— Так! — воскликнул Северин, опускаясь на диван, и, придя немного в себя, сказал укоризненно: — Что же вы, Иван Дмитрич, фамилию-то князя полностью не пропечатали?

— Никак нельзя было! — откликнулся знакомый голос. — Очень уж громкая фамилия, хотя и не известная широкой публике.

— Главное — редкая! — протянул Северин и углубился в чтение.

Глава 16

«Заговор литераторов»

Берлин — Санкт-Петербург, июль 1878 года

То лето в Берлине было необычайно жарким. Юго-восточный ветер приносил не только горячее дыхание Великой дикой степи, но и потаенный жар поверженной и униженной Порты, и испепеляющий гнев южных болгар, возмущенных тем, что вожделенная Свобода, явившая им свой прекрасный лик в окружении русских братушек, неожиданно поспешила обратно, покорно повинуясь окрику старшей дамы — Большой Политики. И в самом Берлине кипели страсти, главы правительств европейских государств дружно навалились на Россию, требуя смягчить условия уже заключенного в Сан-Стефано мирного договора с Портой, не забывая при этом умыкать в свою пользу кусочки Оттоманской империи, разбитой вдребезги ударом русского кулака.

С окончания Берлинского конгресса минуло уже две недели, но жар его споров еще сохранялся в перегретом воздухе берлинских улиц и раскаленной брусчатке мостовых. Сильнее всего это ощущалось в вокзале, где поддавали жару пыхтящие паровозы и где эхом носились последние берлинские проклятия канцлера Горчакова, потерпевшего на излете жизни и долгой успешной карьеры сокрушительное поражение.

«Эх, князь, князь!» — досадливо подумал стоявший на перроне высокий, благообразный мужчина лет шестидесяти и, сняв шляпу из итальянской соломки, промокнул лоб тонким батистовым платком. Лоб поражал высотой, седые и довольно длинные волосы — густотой, лицо же было вполне заурядным, сам господин в минуты раздражения именовал его «великорусской рожей». Одет господин был в желтоватый чесучовый сюртук и чесучовые же панталоны, широкие ботинки из белой лайки мягко облегали подагрические ноги, бежевый шейный платок довершал картину. Звали господина Иван Сергеевич Тургенев.

В России многие считали его великим писателем, ставя выше модных Льва Толстого и Всеволода Крестовского. В Европе его считали единственным русским писателем, неведомо как народившимся в этой бескультурной брутальной стране, впрочем, известность эта была весьма ограниченной и питалась, в основном, долголетней связью с оперной певицей Полиной Виардо и дружбой с маргинальными французскими писателями — Флобером, Золя, Мопассаном. Наиболее жесткую позицию в этом вопросе занимал сам Тургенев, провал двух последних романов — «Дыма» и «Нови» — сильно подорвал его веру в свое писательское предназначение. «Я готов допустить, что талант, отпущенный мне природой, не умалился, но мне нечего с ним делать», — меланхолично думал он.

Оказавшись в противоречивом положении великого писателя без читателей, довольно, впрочем, распространенном, Тургенев впервые, возможно, задумался о том, что вся его жизнь была соткана из противоречий.

Он был искренним противником крепостничества и как должное принимал слова многих лучших людей России и Европы, что его «Записки охотника» внесли если не решающий, то заметный вклад в отмену этого постыдного пережитка прошлого. В то же время он жил, и весьма неплохо, исключительно доходами от своих немалых имений и в последние годы все чаще сетовал на то, что доходы эти из-за нерадивости крестьян и неумелости управляющих неуклонно падают.

Он искренне любил Россию, но большую часть жизни прожил за границей, не уставая повторять на безупречном французском, немецком, английском и итальянском языках, что он человек русский. Полной грудью он мог дышать только в своем Спасском, но в России он задыхался.

Он был знаком со всем светом, всем говорил высоким тонким голосом любезные слова и слушал с таким видом, точно речи его собеседника открывали ему совершенно новый и необыкновенно интересный взгляд на Россию, на мир и на судьбы человечества. Так он разговаривал с революционерами, с либералами, с консерваторами и только при виде крайних ретроградов свирепел и тотчас от них уходил. Он был искренне расположен к людям, внимателен, тактичен, никогда не отказывал в помощи и содействии даже незнакомым людям и в то же время с большинством старых друзей, да и просто знакомых находился в жестоких контрах и ссорах, не разговаривал и не раскланивался годами. Как это получалось?!

Или вот сейчас: он, искренне ненавидящий русское правительство, так, как ненавидеть его может только настоящий русский писатель и интеллигент, спешит встретиться с главой этого правительства, чтобы сообщить ему важнейшую новость, почерпнутую из приватной беседы. И подслушанный нами досадливый вздох был вызван вовсе не дипломатическим афронтом старого канцлера, а тем, что тот поспешил уехать в Петербург, а не в любимый ими обоими Висбаден, и вот теперь Тургенев вынужден спешить ему вслед, уповая на то, что Горчаков не поедет с докладом к царю в Ливадию. Крым Тургенев не любил. Зачем нужен Крым, если есть Канн?

Неприятный ход мыслей перебило появление на перроне молодой женщины. Она предоставила носильщику и кондуктору право устройства ее багажа, сама же осталась снаружи, не спеша входить в душный вагон. Всегда отзывчивый к женской красоте, Тургенев окинул ее внимательным взглядом. Совсем юная, лет двадцати двух, миловидная, несомненно русская, на что указывало сочетание вздернутого носика, чуть выдающихся скул и дорогого дорожного костюма, от Вотра, безошибочно определил он. Костюм цвета аделаида гармонировал с васильковыми глазами, все вместе с густо-синей краской вагона — прелестно! Он приветливо улыбнулся и слегка наклонил голову. Ответом ему был холодный взгляд.

Вера Павловна, так звали молодую женщину, не узнала великого писателя, да и не могла узнать, ибо, наслышанная, конечно, о нем, пребывала в уверенности, что он уже умер. Тургеневым восторгались papa и mama, муж, глубокий, сорокапятилетний старик, говорил, что он вырос на повестях Тургенева — страшно подумать, как давно это было!

Но по странному извиву мысли при виде «мерзкого старика» на перроне Вера Павловна подумала именно о Тургеневе, точнее, о его посмертном романе «Новь», поднесенном ей одним из ее новых знакомых. «Почему у этого Тургенева все революционеры оказываются какими-то ущербными, физически и психически больными?» — с некоторой обидой подумала она.

Ибо вот уже скоро год, как Вера Павловна была нигилисткой и будущей террористкой. В нигилизме ее больше всего привлекало пренебрежение условностями, возможность, к примеру, поехать в Париж одной, без мужа. В терроризме — романтизм. Хождение в народ — это так скучно, она пробовала, в молодые годы, в имении у papa, ее ангельского терпения и благородного порыва хватило на три часа. А стрелять из револьвера в градоначальников и потом выходить из зала суда с высоко поднятой головой под рукоплескания публики, как Вера Засулич, — это так романтично!

И нарочно для «мерзкого старика», чтобы у того не оставалось никаких иллюзий на ее счет, Вера Павловна сняла на мгновение шляпу, скрывавшую ее коротко остриженные волосы, а потом закурила папиросу. Так утвердившись в своем нигилизме, она облила презрением еще одного пассажира, появившегося на перроне. Был он довольно молод, лет тридцати, высок, строен, красив, несмотря на прекрасно пошитый штатский сюртук в нем за версту чувствовался военный. «Какой-нибудь кавалергард, граф или князь, одно слово — сатрап!» — припечатала его Вера Павловна.

Эскапада молодой женщины не укрылась от Тургенева. «Курить на перроне — это уже слишком! — неприязненно подумал он, уязвленный холодным приемом и неузнаванием. — Должны же быть какие-то приличия! Если так дальше пойдет, то через десять лет они будут ходить без шляпок. Куда катится мир?!» Впрочем, аналогичный прием, оказанный записному красавцу, несколько примирил Тургенева с молодой женщиной. Он рассудил, что у нее такие принципы. Женщин с принципами Тургенев уважал, хотя в глубине души и не любил.

Он обратил свое внимание на вновь прибывшего. Тот тоже не узнал Тургенева, скользнув по нему безразличным взглядом, но принялся придирчиво и довольно бесцеремонно разглядывать эмансипе. Что-то в лице молодого бонвивана показалось Тургеневу знакомым и он принялся вспоминать, где и при каких обстоятельствах он мог встречаться с ним. Размышления его были прерваны громким криком: «Павел!» Тургенев перевел взгляд в сторону и сразу понял, кого напоминал ему молодой человек, — посла России в Лондоне графа Петра Андреевича Шувалова, в недалеком прошлом главного начальника Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии и шефа корпуса жандармов, человека, обладавшего тогда в России такой огромной властью, что его за глаза именовали Петром IV.

Граф Шувалов, конечно, знал об этом, он вообще знал все и обо всех, вот и Тургенева он узнал и поклонился ему с любезнейшей улыбкой. «Не буди лихо пока тихо! — с досадой подумал Тургенев. — Не узнают — и Бог с ними. А теперь!..» Проклиная свое воспитание, он ответил графу изысканным поклоном. Шувалов отвел сына немного в сторону и начал что-то быстро говорить ему на ухо. Тургенев не мог слышать слов, но догадался, что разговор идет о нем, — молодой человек обернулся и окинул его внимательным, запоминающим взглядом.

Череда узнаваний на этом не закончилась. За высоким окном буфета стоял и испепелял Тургенева взглядом невысокий, худощавый человек. Звали его Збигнев Ловицкий, был он иезуитом и поляком, этого с двукратным избытком хватало для ненависти к любому русскому. Был у патера и свой личный счет к России — в далеком 1863 году российские власти арестовали и отправили в ссылку Варшавского архиепископа Фелинского. Ловицкому, почитавшему архиепископа, как отца родного, и служившему при нем секретарем, не разрешили следовать за патроном.

Тонкости русского языка Ловицкий осваивал по романам Тургенева, что не мешало ему ненавидеть и Тургенева. Он был плох потому, что был … слишком хорош. Тургенев в немалой степени способствовал изменению отношения французов к русским, формированию нового представления о русских, не как о диких варварах, швыряющих деньгами во время ежегодных нашествий в Париж и Ниццу, а как о культурных людях. И, наконец, Тургенев мог помешать иезуиту в выполнении его миссии. От испепеления писателя спасли толстое стекло окна и крик кондуктора: «Входите!»

* * *

Проехали Колпино. Тургенев стоял у окна купе и по многолетней привычке расчесывал свои прекрасные густые волосы. Пятьдесят движений крупным гребнем с правой стороны, пятьдесят с левой, затем то же другим, более частым гребнем, потом столько же специальной щеткой, рука сама вела счет, не препятствуя мыслям.

Позади остались Варшава, Вильна, Псков, Луга. В далекой юности это были места остановок на ночлег, до Берлина из Петербурга добирались неделю, да и то если поспешать. Как он сетовал тогда на дорожную скуку, на то, что столько драгоценных дней пропадает зря! Но сколько тогда было всего передумано, ведь когда и размышлять о жизни, как не в дороге, когда тебя везут и никуда не деться из возка, кареты, дилижанса.

Потом появились железные дороги, машины помчали вагоны с немыслимой доселе скоростью, тридцать, сорок верст в час, железнодорожные нити, расползаясь во все стороны от столиц и крупных городов, сплелись, наконец, в единую сеть. Жизнь ускорилась, не оставляя время на раздумья, даже на то, чтобы задуматься, куда мы так спешим.

И как бы быстро мы ни летели вперед, мы не можем убежать от своего прошлого, оно нас настигает. Возможно, что мы сами своей заносчивой поступью, торопливым топотом и горделивыми криками о прогрессе вызываем из небытия тени этого прошлого. Как полтора месяца назад, в Париже…

Была очередная Парижская всемирная выставка, являвшая миру новые чудеса науки и техники. Ожидая наплыва литераторов со всего мира, Общество французских писателей решило созвать в те же дни Первый международный литературный конгресс. Тургенев принимал активное участие в его организации, он же указал, кого из русских писателей желательно пригласить в Париж. Среди них был только один его верный друг, поэт Яков Полонский, с Толстым же, Достоевским и Гончаровым он пребывал в давних и непогашенных ссорах и тем не менее назвал их имена! Ни один не откликнулся на приглашение. Гонкур тогда пошутил, что милый Тургенев как был, так и останется для Европы единственным русским писателем.

Ах, как хорошо он ответил ему в своей официальной речи на конгрессе! «Двести лет тому назад, еще не очень понимая вас, мы уже тянулись к вам; сто лет назад мы были вашими учениками; теперь вы нас принимаете как своих товарищей, и происходит факт необыкновенный в летописях России — скромный простой писатель имеет честь говорить перед вами от лица своей страны и приветствовать Париж и Францию, этих зачинателей великих идей и благородных стремлений». Ему аплодировали стоя и громче всех, как ему показалось, председатель конгресса, великий Виктор Гюго.

А затем Гюго пригласил его для приватной беседы, рассказал удивительную историю и попросил об одном одолжении, связанном с поездкой в Россию. Но даже не будь этой просьбы, Тургенев устремился бы в Россию. Сведения были такого рода, что он не мог доверить их ни бумаге, ни русскому послу в Париже графу Орлову для передачи по дипломатическим каналам. Эти сведения, если, конечно, они соответствовали действительности, могли взорвать ситуацию в России, нарушить европейский порядок, что Тургенева волновало даже в большей степени, и нанести непоправимый урон церкви, к этому Тургенев относился даже не равнодушно, а скорее сочувственно. (Надо сказать, что Тургенев, как все писатели, придавал слишком большое значение словам. Он был действительно уверен в том, что миропорядок могут взорвать сведения, упуская из виду то, что они являются лишь отголоском дел, давно делаемых и тщательно подготавливаемых. Слова могут послужить лишь детонатором, да и то зачастую лишним, вызывающим преждевременный взрыв.)

Нет, он никак не мог допустить нарушения пусть не идеального, но все же милого его сердцу, привычного и во многом уютного миропорядка! Случались, конечно, в жизни и неприятные моменты, к которым относились, в частности, периодические контакты со столь нелюбимым Тургеневым российским правительством. Вынужденные контакты, самыми разными, тоже, естественно, неприятными причинами вынужденные, о них и вспоминать не хочется. Он вращался в кругах оппозиционных, в которые вход правительственным чиновникам и их агентам был заказан, он встречался с самыми разными людьми, которые находились, по большей части справедливо, на подозрении у правительства. Нет-нет, никаких порочащих сведений о конкретных людях он не сообщал, это противоречило его принципам, он лишь обозревал общественное мнение, выявлял намечающиеся тенденции, оценивал реальный уровень поддержки тех или иных идей. Слова, одни слова, ничего кроме слов.

Случалось, правда, иногда ему выполнять и некоторые просьбы, дела, которые по каким-то причинам нельзя было доверить правительственным агентам, что-то у кого-то забрать, что-то кому-то передать, ничего особенного, ни один конкретный человек от его действий не пострадал! Уменьшая неприятные ощущения, он старался встречаться лишь с очень немногими чиновниками. Избегал посла в Лондоне графа Шувалова, скрепив сердце, плелся на прием к послу в Париже графу Орлову, явное же предпочтение выказывал канцлеру князю Горчакову, человеку интеллигентному и все понимающему.

Вот и сейчас он надеялся, что князь снисходительно отнесется к его небольшой проблеме. Тяжелехонька стала жизнь, приданое, которое он справил дочерям Полины Виардо, почти полностью опустошило его карманы, а тут еще после недавней русско-турецкой войны резко упал курс рубля. Записной острослов Салтыков все шутит: «Еще ничего, если за рубль дают в Европе полцены. А вот что, когда за рубль будут в Европе давать в морду?» Хорошо ему ерничать, в России сидючи, а каково ему, Тургеневу, в этой Европе приходится?..

* * *

Тургенев не стал откладывать визит к Горчакову. Разместившись по своему обыкновению в «Европейской» и справившись в Государственном Совете, что канцлер работает с документами дома, что во все времена служило эвфемизмом тяжелой болезни, он отправился в особняк Горчакова на Морскую. Принят он был незамедлительно, да и как мог министр иностранных дел отказать в приеме французскому резиденту. (Слово это, оброненное несколько раз Горчаковым в связи с Тургеневым, следует понимать, несомненно, самым прямым образом — канцлер имел в виду лишь то, что писатель постоянно проживал во Франции.)

Восьмидесятилетний князь сильно сдал с их последней встречи, щеки обвисли бульдожьими брылами, седые волосы приобрели нездоровый желтый оттенок, левая рука заметно подрагивала.

— Чем обязан, дорогой Иван Сергеевич? — спросил Горчаков после положенного обмена любезностями, заверений в цветущем виде собеседника и жалоб на собственные хвори.

— Спешу сообщить вам, глубокоуважаемый Александр Михайлович, новость чрезвычайной важности. Во время моего последнего разговора с Виктором Гюго… — без долгих предисловий приступил к делу Тургенев.

— Умоляю вас, Иван Сергеевич, не надо о литераторах, — остановил его Горчаков, — они мне еще в лицее надоели! У нас, если вы не знаете, весь выпуск был — одни поэты, кроме меня. Старик Державин их заметил и, в гроб сходя, благословил и все такое прочее, один я, неблагословленный, повлекся влачиться по лестнице государевой службы.

— «Приорат Сиона», тайная и, судя по всему, могущественная организация, — зашел с другого конца Тургенев.

— Масоны! Не говорите мне о масонах! — вскричал Горчаков. — Я все о них знаю. Я сам масон! Или был им, — поправился он, — не помню. Пустые люди, то есть люди не пустые, как же они могут быть пустыми, если я сам, возможно, масон, но ложи их — организации пустые, хуже Английского клуба, впрочем, нет, не хуже, Английский клуб и есть самая настоящая масонская ложа, ничто не может быть хуже самоё себя.

Слушая бормотание Горчакова, Тургенев и мысли не допускал о старческом слабоумии. О, он хорошо знал эту манеру! Придуривание, шутовство и даже юродство издавна считались на Руси лучшим и надежнейшим выходом из щекотливых ситуаций, коим пользовались не только простолюдины, но и высокие сановники, и даже носители верховной власти, цари и императоры. Тургенев верно смекнул, что канцлер по каким-то одному ему ведомым причинам не хотел его выслушать, но упорно продолжал гнуть свою линию.

— Говорит ли вам что-нибудь имя князя Шибанского? — в третий раз закинул невод Тургенев.

— Нет-нет-нет! И не спрашивайте! — замахал руками Горчаков. — Я — по иностранным делам, а с этим — к околоточному, к министру внутренних дел, к государю императору! Именно так — к государю императору! Это прерогатива Его Императорского Величества — великие князья, цари Всея Руси, — Горчаков вдруг осекся, но тут же спохватился и заговорил еще быстрее, — а я по иностранным делам и с теми-то, как все говорят, справляюсь плохо.

— Вы слышали, что случилось в Берлине? Там был конгресс, делили турецкий пирог. Вы там в своем Париже поди и не знали, что мы войну выиграли, не отнекивайтесь, знаю я, о чем французские газеты пишут, но мы эту войну выиграли и щит свой к вратам Царьграда прибили. Тут все переполошились и слетелись. Все по поговорке: один с сошкой, семеро с ложкой. С сошкой — это мы, Его Величество Император Всероссийский, с ложками, а вернее, с ножами и вилками — хозяин дома Его Величество Император Германский, Король Прусский, затем Его Величество Император Австрийский, Король Богемский и Апостолический, Король Венгрии, — канцлер, возможно, забывшись, перешел к другому, не менее надежному приему смирения нежелательного собеседника, скрупулезному, строго протокольному перечислению всех действующих лиц, — затем Ее Величество Королева Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, Императрица Индии, Его Величество Король Италии, затем единственный не венценосный, Президент Французской Республики, в качестве агнца для заклания присутствовал Его Величество Император Оттоманов. Вернее, все вышеперечисленные высокие персоны незримо присутствовали на конгрессе, особу Его Императорского Величества представлял ваш покорный слуга, хозяина дома — канцлер князь Отто Бисмарк фон Шёнгаузен, Вену — граф Юлий Андраши, Чик-Шент-Кирали и Крашна Горка, королеву Викторию — высокопочтенный Веньямин Дизраэли, граф Биконсфильд, виконт Гюгендена.

— С этим старым евреем у меня и случилась нелепая промашка, заметно уменьшившая наши приобретения в этой войне, — Горчаков неожиданно вернулся к прежней тактике. — Мы так долго и основательно готовились к этому конгрессу и переделу карты Европы, что сами карты забыли в Петербурге. Кроме одной, на которой государь император собственной рукой соизволил провести три линии: синим карандашом — то, что мы хотели бы получить, зеленым — то, чем мы удовлетворимся, а красным положил предел нашему позору и отступлению. Но с одной картой работать несподручно, пришлось отправить секретарей в берлинские магазины покупать карты, нашли только немецкие, а на них болгарские да сербские названия выглядят варварской тарабарщиной, очень неудобно, так что я заветную карту всегда при себе держал для справки.

— Англичане свои карты не забыли, но совсем в них не разбирались, англичане всегда были слабы в географии, потому и лезут вечно куда ни попадя, и империя их Британская из лоскутов состоит, не то что наша. Поэтому на конгрессе они к нам же и обращались за разъяснениями, совсем доняли. Где, спрашивают, Алашкертская долина, мы показываем, а они, радостно: вот ее-то мы вам ни за что не отдадим! Потом как-то Дизраэли спрашивает у меня: а где Мустафа-паша? Я отвечаю: наверно, на колу в Константинополе сидит. Дизраэли справляется с каким-то листком, потом достает из кармана какую-то карту, долго изучает ее, потом говорит: нет, это город, я вот только найти его не могу. Я достаю свою заветную карту, действительно нахожу такой город, показываю Дизраэли. Так и продолжаем наши переговоры, вдруг Дизраэли как-то странно замолчал и с изумлением вперился в маленькую карту, которую он в руке держал, от всех загораживая. Я, чтобы сгладить неловкость, точно так же в свою уставился.

— Тут чувствую, что-то не то. То, что названия по-английски написаны, это я уже потом сообразил, мне ведь все равно, на каком языке читать, но вот линии карандашные по-другому проведены, вернее, проведены точно так же и теми же цветами, но цвета перепутаны. Оказалось, что это тайная карта английского кабинета, синей линией отмечено то, что они были намерены нам предложить, зеленой — на что после долгой торговли будут вынуждены согласиться, красной положен предел нашим аппетитам. И как нас угораздило картами поменяться?! Нам-то что с английской карты, а вот они все наши планы узнали и, вцепившись, как у английских бульдогов принято, нас дожали.

Тургенев уже слышал в Берлине этот анекдот, так что удивился он не тому, что это оказалось правдой, а совпадению мельчайших деталей вплоть до цвета линий на карте. Но дальше Горчаков принялся рассказывать другие, неизвестные Тургеневу анекдоты об участниках конгресса, которые, не имея свидетельства достоверности, звучали полнейшим бредом.

Тургенев предпочел не слушать. Привычно проявляя живейший интерес к рассказу собеседника, кивая головой в такт словам и даже успевая подхватывать смешки, Тургенев размышлял о том, что ему делать дальше, к кому обращаться. И по всему выходило, что Горчаков указал ему единственно правильный адрес — государя императора. Но этот вариант исключался по множеству самых разных причин. Так ничего и не надумав, Тургенев дождался паузы в рассказе канцлера, поднялся и поспешил откланяться. Прежде чем выйти из кабинета, он резко обернулся и поймал устремленный на него ясный и цепкий взгляд старого лиса.

* * *

Едва Тургенев покинул особняк Горчакова, как навстречу ему тронулась стоявшая поодаль щегольская коляска, запряженная парой лошадей довольно редкой серовато-сизой масти, которая еще называется голубой или мышастой. Сидевший в коляске молодой человек лет тридцати в штатском сюртуке при виде Тургенева озарился радостной улыбкой, через мгновение он уже стоял на тротуаре.

— Господин Тургенев, позвольте представиться, граф Шувалов, — сказал он и щелкнул каблуками, — имел счастье лицезреть вас третьего дня в Берлине.

— Павел Петрович, если не ошибаюсь, — проскрипел Тургенев, который предпочитал обращаться к собеседнику по имени-отчеству или по фамилии, избегая титула, которым сам не обладал. И тут же перешел в наступление, надеясь осадить наглеца и, если удастся, пресечь продолжение разговора. — Позвольте полюбопытствовать, в вашем ведомстве теперь лошадей подбирают под цвет мундира?

— Боюсь разочаровать вас, дорогой Иван Сергеевич, но я не имею никакого отношения к ведомству моего батюшки, — рассмеялся Шувалов, — ни к нынешнему, ни к предыдущему, ни к министерству иностранных дел, ни к Третьему отделению, ни к корпусу жандармов. Имею честь состоять при великом князе Владимире Александровиче, адъютантом, а так как его высочество возглавляет с недавних пор, в частности, Академию художеств, то я, можно сказать, являюсь его заместителем по художествам. Поэтому я и искал вас по всей столице! Великая княгиня Мария Павловна, едва услышав о вашем приезде в Петербург, немедленно загорелась идеей устроить литературный вечер и попросила меня передать вам ее просьбу принять в нем участие.

«Ловко завернул, шельмец, — неприязненно подумал Тургенев, — как тут откажешь? Неудобно».

— Кто еще из литераторов приглашен? — спросил он, втайне надеясь услышать фамилию кого-нибудь из невозможных для него людей.

— Ну что вы, Иван Сергеевич, кто же рискнет выступать вместе с вами, да и кого будут слушать, если есть вы! — рассыпался Шувалов. — Только вы, одна звезда!

— Но у меня нет ничего нового из написанного, что я мог бы предложить высокому собранию, — продолжал отбиваться Тургенев.

— Нет — и не надо! — радостно воскликнул Шувалов. — Не надо читать никаких записок, вы ведь великий рассказчик, вот и расскажите просто о своих последних парижских впечатлениях, о своих последних парижских встречах, вы ведь встречаетесь с такими интересными людьми, круг которых нам, простым смертным, даже и великим князьям, недоступен!

— И когда состоится этот литературный вечер? — спросил Тургенев, унимая дрожь от последних слов графа.

— Через три часа! — воскликнул Шувалов, все более воодушевляясь. — Великая княгиня уже и приглашения разослала. Но немного. Круг будет самый изысканный, самый узкий круг! Я за вами заеду, в пять.

— Да, заезжайте, — смирился Тургенев, — я остановился в…

— Знаю, знаю! — замахал руками Шувалов. — Весь Петербург уже знает! Гончаров Иван Александрович всех известил условным сигналом: чеченец бродит за рекой! Он вас почему-то чеченцем прозывает, да вы, наверно, знаете… Так что все гудят, все пригласить хотят, я потому и поспешил, чтобы успеть вас перехватить. Раньше других, — он, наконец, остановился и сделал приглашающий жест рукой, — позвольте предложить подвезти вас.

— Нет-нет, я пройдусь, — поспешил ответить Тургенев.

— Понимаю! — отозвался Шувалов. — Погоды стоят дивные!

* * *

Тургенев ни разу не видел нового дворца великого князя Владимира Александровича, построенного четыре года назад и занимавшего целый квартал между Дворцовой набережной и Миллионной улицей. Поэтому он с невольным интересом рассматривал главный фасад дворца, обращенный к Неве. Дворец приятно поразил его строгой, даже величественной красотой, отсутствием аляповатых и вычурных украшений, гранитными рустами цокольного этажа с нарочито грубыми сколами. Широкий арочный подъезд-портик и арочные венецианские окна придавали ему вид…

— Истинно итальянское палаццо! — восторженно воскликнул граф Шувалов. — Каждый день, прибывая на службу, я как бы переношусь во Флоренцию! О, Флоренция!

«Вот только твой великий князь не Медичи!» — поддел его про себя Тургенев и вступил под сень дворца. Сопровождаемый Шуваловым он совершил короткую экскурсию по дворцу. Несмотря на смешение стилей — рококо, ренессанса, даже русского, интерьеры производили впечатление гармонии и хорошего вкуса. Вот только парадная лестница…

— Понимаю ваше неудовольствие! — воскликнул Шувалов, заметив легкую тень неодобрения на лице Тургенева. — Заменим!

— Где же публика? — спросил Тургенев. — Я не видел карет перед входом. И в какой зале состоится вечер?

— Публика уже в сборе! А к зале мы уже пришли. Извольте!

Он распахнул перед Тургеневым высокие двери. Круг собравшихся был действительно узок, уже некуда. На жестком вольтеровском кресле сидел суровый мужчина, закованный в броню собственной добродетели и осознания своего высокого предназначения, — великий законник, воспитатель и ближайший советник цесаревича, блюститель нравственности и православия, сенатор Константин Петрович Победоносцев. Обширное пространство кабинета мерил огромными шагами хозяин дома, великий князь Владимир Александрович, тридцатилетний здоровяк, являвший собой один из высших образцов романовской породы.

— Дражайший Иван Сергеевич! — зарокотал он, устремляясь всем телом навстречу гостю и при этом удивительным образом оставаясь на месте.

Под мелодичный перезвон хрустальной венецианской люстры, потревоженной трубным голосом великого князя, Тургенев с удивившей его самого поспешностью преодолел разделявшее их расстояние.

— Рад знакомству, раз приветствовать вас на родной земле, — сказал великий князь, протягивая ему руку, — великая княгиня просит ее извинить, внезапная мигрень, оно и к лучшему, ничто не будет отвлекать нас от беседы. С Константином Петровичем вы, насколько мне известно, знакомы, так что представлять не требуется. Прошу вас, располагайтесь свободно, — он указал Тургеневу на еще одно вольтеровское кресло, стоявшее в двух шагах напротив Победоносцева, сам же удивительным образом переместился в сторону и успел опуститься в свое кресло мгновением раньше гостя.

В кабинете повисло долгое молчание. Никто не приступал к Тургеневу с расспросами, никто не понукал его к рассказу, но он уже прекрасно понимал, чего от него ждут. Конечно, эта была не та аудитория, которой жаждала его истомленная тайной душа. Но при явном противлении Горчакова и недоступности государя императора, она была именно той, которой следовало донести сведения. Победоносцев был в определенном смысле alter ego наследника престола, великий князь представлял собой императорскую фамилию. Тайна же была не из тех, которые можно было долго хранить в глубине души, ожидая подходящего случая, она была даже не такой, которой можно поделиться «по секрету», ее хотелось отдать всю целиком, отдать и забыть, забыть навсегда и спать спокойно. Тургенев откашлялся и скосил глаза на Шувалова, развязно раскинувшегося на козетке, стоявшей возле дверей.

— Пашка, пошел вон! — крикнул великий князь, заметивший это движение, и обратился к Тургеневу: — Только бесполезно это, Иван Сергеевич, все равно будет подслушивать под дверьми, у него это наследственное.

Но Тургенев все же подождал, когда за Шуваловым закрылась дверь, и, тщательно подбирая слова, начал свой рассказ.

— Полтора месяца назад я имел доверительную беседу с Виктором Гюго, великим писателем и пэром Франции. Он приоткрыл мне завесу над одной тайной, вернее говоря, над несколькими связанными между собой тайнами. Первая из них заключается в существовании тайного сообщества, организованного по типу древнего ордена, аналогичного храмовникам, немногочисленного, сплоченного, располагающего значительными средствами и связями. Имя ему — Приорат Сиона.

Тургенев сделал небольшую паузу и, не дождавшись никакого отклика, продолжил:

— Вторая открытая мне тайна — основная задача ордена, заключающаяся в охранении и поддержке потомков первых французских королей, Меровингов, а также в сохранении всех документов, относящихся к истории этой династии. Третья — в содержании одного из древних документов, расшифрованного в начале этого года. Согласно ему одна из ветвей этого рода по прошествии веков после низвержения Меровингов утвердилась на русском великокняжеском престоле. Последним правителем из этого рода был царь Всея Руси Димитрий Иванович, за прошедшие с момента открытия месяцы орден нашел документы, неопровержимо свидетельствующие, что он не был самозванцем, ни первым, ни вторым, вернее он был и первым и вторым, но не самозванцем, — по мере рассказа Тургенев все более оживлялся, как бы приуготовляя себя к объявлению главной тайны, — также доказано, что сын Димитрия и Марины Мнишек, который, как считалось, был повешен в Москве, на самом деле остался жив, оставил после себя потомство, его потомки по прямой линии проживают в настоящее время в России.

— И последнее, — Тургенев опасливо посмотрел на Победоносцева, выдохнул и, чуть понизив голос, но четко произнес: — Меровинги — потомки Иисуса Христа, у Иисуса был ребенок от Марии Магдалины, чаша Грааля — Мария Магдалина, священная кровь Иисуса — его потомство.

Он замолчал и вновь метнул взгляд на Победоносцева, ожидая, как отнесется к этому богохульному заявлению будущий, как гласила молва, обер-прокурор Священного Синода и, следовательно, глава русской православной церкви. Победоносцев поднял руки, сложил свои большие ладони, несколько раз пружинисто двинул ими, упираясь мощными длинными пальцами, и медленно произнес:

— Вы пока не сообщили нам ничего нового, глубокоуважаемый Иван Сергеевич.

— Как — ничего нового?! — только и смог выдавить Тургенев.

— Да так! — воскликнул Владимир Александрович и добавил с обезоруживающей откровенностью: — Это даже я знаю! Давно! Кроме этого самого Приората Сиона. О нем — недавно.

Придя немного в себя, Тургенев понял все сказанное по-своему.

— Значит, все это неправда, — облегченно выдохнул он, — что ж, так даже лучше, много лучше!

— Почему же неправда? — спокойно сказал Победоносцев. — Вы ведь сами сказали: все подтверждено документами.

— Но этого не может быть! — загорячился вдруг Тургенев. — Ведь те русские государи были Рюриковичи, пусть даже Рюрик… Ладно, оставим это! Я хочу лишь сказать, что Рюриковичей в России — пруд пруди, зачем же они ищут одного конкретного человека, единственного носителя священной крови?

— Да не было никакого Рюрика! — пренебрежительно отмахнулся Владимир Александрович. — Его немцы выдумали, которых моя августейшая прапрабабка в Россию пригласила. Тогда нам, Романовым, эта идея пришлась по вкусу, она подчеркивала единство России с Европой. С годами об этом можно было благополучно забыть, да вмешались вы, западники, подхватили, раздули. Может быть, и Меровингов не было, их могли французы для каких-то своих нужд придумать, да уж теперь запамятовали для каких. Допускаю, что и Августа-кесаря, к которому возводили свою родословную стародавние русские цари, тоже не было.

— Император Гай Цезарь Октавиан Август был, — с некоторой обидой сказал Тургенев, — а над притязаниями Ивана Грозного вся Европа смеялась.

— Это вам в Париже рассказали? — с издевкой спросил Владимир Александрович. — Или в Вене? Тогда должны были рассказать и о том, что Габсбурги производили себя от того же корня. Над ними тоже смеялись?

— Но ведь есть же документы, изыскания историков, все доподлинно известно, даже то, что произошло две тысячи лет назад, — не унимался Тургенев.

— Оставьте! — вновь отмахнулся великий князь. — Мы тут в том, что пятьдесят лет назад произошло, можно сказать, на ваших глазах, и то разобраться не можем!

— Вы имеете в виду обстоятельства кончины императора Александра I и появления старца Федора Кузмича? — осторожно спросил Тургенев.

— И вы туда же! — раздраженно воскликнул великий князь. — Помилуйте, Иван Сергеевич! Мало нам вашего заклятого друга графа Льва Толстого с его дотошными расспросами! Впрочем, я имел в виду другой случай.

— Прошу покорнейше извинить меня, ваше императорское высочество, за то, что вмешиваюсь в ваш высоконаучный исторический спор, — раздался голос Победоносцева, — но я хочу привлечь ваше внимание к другим словам господина Тургенева, а именно — о некоем человеке, которого разыскивает этот самый орден.

— Да! Кстати! — вскричал великий князь. — Сразу хотел спросить: кто этот человек, и зачем его разыскивают, и почему это поручили именно вам, дорогой Иван Сергеевич?

— Начну с последнего, — с готовностью ответил Тургенев, — для Виктора Гюго Россия по-прежнему остается дикой terra incognita или, по его собственному выражению, Megalion Tartaria, недоступной пониманию европейца, жить и действовать в которой могут только русские. Но среди его немногочисленных знакомых русских не нашлось другого, кроме меня, порядочного человека, которому можно было доверить тайну и попросить о конфиденциальной услуге, — с ловкостью бывалого человека Тургенев не заметил раздавшегося смешка и продолжил: — По второму вопросу ничего не могу сказать, по незнанию, имя же этого человека, — он чуть помедлил, ощущая, как напряглись его собеседники, — князь Шибанский!

— Пашка! — раздался рык великого князя. — Граф Петр Андреевич называл эту фамилию?

— Никак нет, ваше императорское высочество, — раздался ответ из-за двери, — не называл.

— Пусть так! Хоть что-то новенькое узнали! — с какой даже радостью сказал великий князь и оборотился к Победоносцеву. — Кто такой сей князь Шибанский? Нам что-нибудь известно о нем, Константин Петрович?

Тургенев молча присоединился к вопросу.

— Конечно, известно, — ответил Победоносцев, оторвавшись от своих размышлений.

Возможно из-за этого голосу его недостало убедительности. Тургенев немедленно насторожился. С такой нарочитой небрежностью говорят в двух случаях: когда человеку известно очень многое, но он хочет создать впечатление, что этот вопрос его не шибко волнует, или наоборот, когда человеку не известно ничего, но по каким-то причинам он не может или не хочет в этом признаться, поэтому он маскирует незнание пренебрежением к ничтожности вопроса. Немного подумав, Тургенев выбрал второй вариант — и ошибся.

— Настоятельно прошу вас, Иван Сергеевич, прибыть послезавтра ко мне в три пополудни в Аничков дворец, — решительно сказал Победоносцев, так несколько скоропалительно завершив «литературный» вечер.

* * *

Тургенев помыслить не мог уклониться от приглашения. Оставшееся до встречи с Победоносцевым время он провел не без пользы, старательно обозревая общественное мнение и собирая сплетни, которые в основном и питают это самое общественное мнение.

Главных тем для разговора в обществе было несколько, первая из них та, что Лев Толстой, наконец, завершил «Анну Каренину» и, собрав воедино главы, печатавшиеся на протяжении трех лет в «Русском вестнике», выпустил окончательную трехтомную версию романа. Новость эта была, возможно, не самой важной, но все разговоры с Тургеневым начались исключительно с нее. Многие, памятуя о застарелой ссоре писателей, ожидали от него уничижительной критики, которую можно было подхватить и передать знакомым, но они оставались разочарованными, Тургенев отзывался о романе неизменно благожелательно и даже восторженно, что самое удивительное — совершенно искренне.

Такая завязка разговора была хороша тем, что от нее можно было непринужденно перейти к другим, более животрепещущим темам. Например, протянуть ниточку от Анны Карениной к княжне Екатерине Долгорукой, любовнице государя императора. «Представляете, она опять на сносях! Какое безобразие! Полное забвение всех приличий!» — так единодушно заявляли Тургеневу все его собеседники и особенно собеседницы, даже те, которые сочувственно относились к душевным страданиям героини Толстого.

Если что и удивляло Тургенева в этой связи, так это ее продолжительность. Ветреность в сердечных делах и сластолюбие были наследственными чертами всех Романовых обоего пола. Александр II не был тут исключением. Войдя в мужской возраст, он почти тридцать лет с усердием следовал семейным традициям, и вдруг — двенадцатилетняя и, можно сказать, беспорочная любовная связь!

Еще немного удивляла какая-то таинственность, окружавшая эту связь. Нет, о ней было известно всем, от последнего петербургского дворника до государыни императрицы, но при этом связь эта никак не афишировалась, княжна Долгорукая практически не выезжала в свет, почти никого у себя не принимала, не примыкала ни к каким великосветским партиям, не прислушивалась ни к чьим просьбам, даже и ближайшей родни, и вообще подчеркнуто уклонялась от участия в каких бы то ни было делах.

Зато все остальное, в первую очередь, единодушное осуждение княжны всем высшим светом Тургенев понимал очень хорошо. Многое шло от зависти, ведь княжна самим фактом своего существования отнимала у других потенциальных претенденток вожделенный шанс. Еще больше проистекало из непонимания той роли, которую играла императорская фаворитка, вообще, «роль» и «играет» были наиболее часто употребляемыми словами. Всякая возможность романтической влюбленности молодой женщины в императора, который был старше ее на тридцать лет, даже не рассматривалась. (Тургенев всегда болезненно морщился, когда при нем упоминали возраст Александра, ведь они были с императором одногодками.) Ее чихвостили «интриганкой» и «авантюристкой», то, что никто не мог указать точно, в чем состояла интрига или авантюра княжны, придавало этим определениям зловещий оттенок и побуждало предполагать самое худшее.

Все политические просчеты Александра II последних лет объяснялись злонамеренными советами княжны Долгорукой, а так как любое действие императора той или иной частью общества объявлялось крупной, если не фатальной политической ошибкой, то княжна Долгорукая обращалась в злого гения державы. То, что император сильно сдал в последнее время физически, объяснялось никак не перенесенной им во время войны тяжелой дизентерией, не охотой на него террористов или чередой политических неурядиц, а исключительно порочным сластолюбием молодой любовницы. Любая отставка или назначение на должность приписывались личным пристрастиям княжны, которая за незнакомством с подавляющим большинством сановников якобы раскидывала пасьянс из их портретов. Послевоенные финансовые проблемы и пустота казны объяснялись невероятным сребролюбием княжны, из этого же источника проистекало и увеличившееся по общему мнению мздоимство чиновников, которым теперь приходилось передавать на самый верх через строго законспирированную череду посредников колоссальные суммы. «Поистине, если бы княжны Долгорукой не было, ее следовало бы выдумать!» — воскликнул Тургенев, выбираясь из этой кучи сплетен.

Люди положительные с «Анны Карениной» сворачивали на славянский вопрос, на недавнюю войну, на итоги Берлинского конгресса. Эти разговоры Тургеневу даже нравились. Во-первых, он с удовлетворением наблюдал отрезвление после националистического угара и все более ярую критику обществом правительства за многочисленные просчеты в ходе и после войны, в которую это самое общество правительство и ввергло.

Во-вторых, он теперь мог с полным правом заявлять: я предупреждал! Он с самого начала был настроен против вмешательства России в балканские дела, предвидя от этого множество отрицательных последствий, главное же было в том, что это вмешательство не соответствовало его линии. «С чего мы все в такой раж вошли? — писал он. — То, что у нас теперь совершается, тот же крестовый поход: вещь огромная, историческая — но все же мои симпатии, как сына XIX века, направлены не туда — а к гораздо позднейшим явлениям — хотя бы к революции 89-го года. Восторгаться и бить себя в грудь нечего: разумная, действительная свобода у нас от этого не выиграет, каков бы ни был исход войны».

Иногда он выражался еще более кратко и резко: «В России сейчас вся молодежь хочет освобождать славян. Мы бы прежде себя освободили!» Но в полной мере «возвысить свой голос» против войны Тургенев тогда не мог, опасаясь, что его не так поймут. Теперь пробил его час! Дополнительный жар его инвективам придавало воспоминание о том, как неуютно жилось ему в последние месяцы в Париже — мало было финансовых неурядиц! «Не только англичане и немцы, французы начинают под собой землю грызть, — говорил он очередному собеседнику, — только и слышишь, что „Варвары! Нашествие варваров!“ Самое обидное — то, что ненависть по отношению к нам ощущают все французы без исключения». И это после моих многолетних усилий по созданию нового образа русских, как людей культурных, прогрессивных, демократичных! Собеседник улавливал этот немой крик души великого писателя и согласно кивал головой. За что был награждаем каким-нибудь анекдотом «от Горчакова». Как ни рассеянно слушал Тургенев старого канцлера, что-то в голове засело, а упущенные детали можно и придумать, на то он и писатель. С его деталями даже лучше выходило, хлеще, смешнее.

Одно только немного удивляло, расстраивало и настораживало Тургенева — невероятная популярность генерала Скобелева. «Белый генерал» — он действительно один из немногих вышел из этой войны весь в белом. А ведь до войны отношение к этому бузотеру было скорее негативным как в обществе, так и со стороны власти. Его непредсказуемые выходки, зачастую дурного тона, терпели лишь в память о заслугах его деда и отца, заслуженных генералов, да благодаря заступничеству министра двора графа Адлерберга, женатого на родной тетке Скобелева.

На Балканскую войну его отправили едва ли не в обозе, но он и там нашел случай отличиться, сыграл решающую роль в штурме Плевны, а затем совершил дерзкий бросок к стенам Константинополя, положивший конец войне. Потом вдруг заделался политиком и принялся все чаще упражняться в риторике на панславянские темы. Принимали его восторженно, несмотря на общее охлаждение. Генералов, тем более генералов — спасителей Отечества, Тургенев не любил. «Своими руками куете Бонапарта на свои головы!» — предупреждал он своих положительных собеседников. Те скептически качали головами, и Тургенев переходил к другим.

Либералы с «Анны Карениной» быстро переходили к земскому вопросу, судебной системе, перспективам конституции. Сетовали, что Александр даже освобожденной Болгарии дал конституцию, а в России упорно противится реформам. Лишь немногие выражали осторожный оптимизм, что после Финляндии и Болгарии император сделает последний решительный шаг.

Оптимизм в отношении действий властей считался в кругу русской интеллигенции чертой предосудительной, Тургенев был здесь закоренелым пессимистом и скептиком. Впрочем, с доморощенными либералами он быстро впадал в скуку, подобные речи лучше вести за границей, там они текли свободнее, да и собеседники были не чета петербургским — друг юности пламенный Мишель Бакунин, вдумчивый Герцен, основательный Лавров. Тургенев был убежден, что все истинно прогрессивные русские люди жили (и непременно должны жить) за границей. Как он.

Не забывал Тургенев и о своем деле. Как бы между прочим, в середине каждого разговора он задавал вопрос о князе Шибанском, одни многозначительно надували щеки, другие отрицательно качали головами, третьи вообще не замечали вопроса, но итог был один — никто ничего не знал о князе.

* * *

Его любопытство в какой-то мере удовлетворил Победоносцев.

— Князь Иван Дмитриевич Шибанский находится в настоящий момент вместе с семьей в одном из своих имений, Князевке, на границе Тульской и Калужской губерний, — так буднично начал он свое сообщение, — человек он сравнительно молодой, ему нет и сорока, образованный, как сейчас говорят, прогрессивный, по крайней мере, в том, что касается хозяйственных дел. При всем том ведет он очень замкнутый образ жизни, в обществе не появляется, даже во время своих наездов в столицы. Никого не принимает, вернее, принимает только тех, кого сам приглашает. Вероятно, вам будет интересен список его посетителей в последние годы. Частый гость — генерал Михаил Григорьевич Черняев…

Ох, недаром Победоносцев назвал первой именно эту фамилию! Тургенев генерала Черняева на дух не переносил и нисколько этого не скрывал. Началась эта заочная ненависть в далеком 1865 году, когда своевольный генерал лихой атакой против десятикратных сил противника взял город Ташкент, ввергнув Россию в непрекращающуюся по сию пору войну. Прогрессивная русская общественность, и Тургенев в первых рядах, немало иронизировала над воинственными заявлениями генерала, который ничтоже сумняшеся указывал дальнейшие цели своего движения — через Афганистан в Индию.

К его намерениям всерьез отнеслась одна … Англия, что резко обострило русско-английские отношения. Отправленный в отставку генерал принялся издавать в Петербурге газету «Русский мир», которую Тургенев именовал не иначе как «оплотом мракобесия». В 1876 году восставшая Сербия пригласила Черняева на должность главнокомандующего своей «армии». Бездарный, как все русские генералы, Черняев привел Сербию к сокрушительному поражению и неисчислимым жертвам среди мирного населения, но, что много хуже, разжег пожар Балканской войны.

— Генерал Михаил Дмитриевич Скобелев, — продолжал Победоносцев, — перед самой отправкой в Букарест вдруг испросил недельный отпуск для неких неотложных дел в своем имении, кстати, тоже Спасском, — он изобразил подобие улыбки, — и имел встречу с князем Шибанским в его еще одном имении под Рязанью. Князь Черкасский, — произнес Победоносцев следующее имя, не давая Тургеневу времени утвердиться в неприязненном отношении к генералу Скобелеву.

При упоминании имени князя Черкасского Тургенев взвился. Он и сам не мог рационально объяснить свою глубинную ненависть к этому человеку, возглавившему сразу после вступления русских войск в Болгарию тамошнее гражданское управление и немало сделавшего для оказания помощи разоренному войной населению. Если бы он посмотрел на себя со стороны, то с присущей ему тонкостью заметил бы: так ненавидят болтуны любого человека, хорошо делающего дело. Но так посмотреть на себя со стороны Тургенев не мог и убеждал всех и себя в том числе, что это дело не соответствует линии.

— Могут вас заинтересовать и родственные связи князя Шибанского. Об этом, правда, известно очень мало, но одну фамилию можно указать с полной определенностью — князья Долгорукие.

— И княжны… — осторожно сказал Тургенев.

— Возможно… — еще более осторожно ответил Победоносцев. — Кстати, месяц назад по пути в Оптину пустынь князя посетили Достоевский и другой писатель, из молодых, Владимир Соловьев, сынок Сергея Михайловича. Можете расспросить Федора Михайловича о его впечатлениях от князя.

— Достоевский мне ничего не скажет, — недовольно сказал Тургенев.

— Вот и мне почему-то не захотел рассказать, — протянул Победоносцев и, помолчав немного, продолжил: — У нас к вам, дорогой Иван Сергеевич, есть одна просьба. Поговорите с князем, составьте о нем представление, мы всецело полагаемся на вашу проницательность. И при случае, а случай этот вы с присущими вам опытностью и тактичностью непременно изыщете, передайте, пожалуйста, князю настоятельный совет не посещать Петербург.

— Как же я встречусь с князем?! — воскликнул Тургенев.

— Нет ничего проще! Князь Шибанский приятельствует с графом Львом Толстым, вы, Иван Сергеевич, наверно, уже заметили благотворные последствия этого общения. По имеющимся сведениям, в ближайшие дни князь намеревается посетить графа Толстого, и если вы, чисто случайно, окажетесь в это время в Ясной Поляне, то князь, несомненно, не уклонится от возможности встречи со столь знаменитым и уважаемым во всем мире писателем.

— Но мы с Толстым… — промямлил Тургенев.

— Знаю, знаю, заклятые друзья! — коротко рассмеялся Победоносцев. — Не лукавьте, Иван Сергеевич! Вы ведь уже примирились, пока, правда, на уровне писем, так почему бы вам в знак окончательного примирения не посетить коллегу по дороге в Спасское. Вы ведь собираетесь в свое имение, не так ли?

Тургенев не питал иллюзий по поводу тайны переписки, но каждый раз изумлялся как впервые и громко возмущался в душе, представляя, как чьи-то чужие руки разворачивают его письма и чьи-то чужие глаза вчитываются в его интимные строки. Он подумал, что вот сейчас представляется прекрасный случай высказать наболевшее, но еще немного подумав, он подавил этот порыв, как неуместный и бессмысленный.

— Все так, — сказал он покорно.

— Вот и прекрасно! Извольте получить билет первого класса до Москвы, а также полагающиеся вам, как чиновнику особых поручений — временному, временному! — замахал руками Победоносцев, заметил недовольную мину Тургенева, — прогонные, квартирные, кормовые, подъемные, называйте, как хотите, — тут он протянул писателю билет и довольно пухлый конверт, — да, кстати, есть еще одна маленькая просьба. Не беспокойтесь, исполнение ее не доставит вам ни малейших хлопот, более того, может быть вам весьма интересно.

— Знакомы ли вы с Иваном Егоровичем Забелиным? — спросил Победоносцев. — Нет? Большое упущение! Очень содержательный человек, историк, долгие годы занимался изучением и систематизацией сокровищ Московского Кремля, теперь занят организацией Исторического музея в Москве. По молодости был, как и все, западником, но в последние годы твердо встал на родную почву. Так что очень рекомендую познакомиться, поговорить, несомненно, узнаете много занимательного. А просьбишка такова: попытайтесь узнать у него содержание документов, которые он передал князю Шибанскому. Согласно донесению это была некая древняя рукопись, сшитая и переплетенная в несколько тетрадей. Более о ней ничего не известно. Возможно, были и другие. Так что, любезный Иван Сергеевич, не премините озаботиться, будем весьма признательны.

Уже покидая кабинет Победоносцева, Тургенев не выдержал и задал вопрос, который давно вертелся у него на языке.

— Относительно э-э-э предков князя Шибанского — насколько эти сведения соответствуют действительности?

— Ну зачем вам это знать, дорогой Иван Сергеевич? — расплылся в широкой улыбке Победоносцев. — И что вы будете делать с таким знанием? В роман же не вставите! Поверьте мне — одни неприятности и умножение скорби! Говорю это как ваш искренний друг и преданный почитатель ваших разносторонних талантов.

Глава 17

Щекотливое задание

Москва — Ясная Поляна — Санкт-Петербург, август-сентябрь 1878 года

В Москве Тургенева ждал пренеприятный сюрприз — на перроне маячила представительная фигура Михаила Никифоровича Каткова, редактора «Московских ведомостей» и «Русского вестника», махрового реакционера, националиста, мракобеса, перечень эпитетов выходил длинным, потому что Тургенев ненавидел Каткова так, как можно ненавидеть только ровесника и старинного близкого друга.

Он нарочно задержался в вагоне, ожидая, что Катков уйдет прочь, и вглядывался сквозь стекло в этот ненавистный высокий лоб, аккуратную седую бородку, тонкий нос, близко посаженные глаза, в весь этот облик либерального профессора, за которым скрывался махровый … — определения сделали второй круг, дополнившись и расширившись. Катков не уходил. Кондуктор без стука заглянул в купе. «Ай, вы еще здесь, извините!» Пришлось выходить. Катков устремился навстречу с распростертыми объятиями.

— А я уж, Ваня, заждался! — радостно возвестил он. — Думаю, не случилось ли чего. Или чиновники Константина Петровича дату неправильно указали. Это ведь Константин Петрович просил тебя встретить и все устроить. Но я и сам с радостью. Давно не виделись, Ваня!

— Здравствуй, Миша, — с тяжелым вздохом сказал Тургенев и похлопал рукой по спине прильнувшего к нему Каткова.

Ах, как удачно вышло, что в свое время он растиражировал в нескольких письмах свое предупреждение: «Я искренне ненавижу Каткова, но очень может быть, завтра вы меня увидите на Невском или на Арбате под руку с ним. Бога ради, не подумайте, что я подлец. Своих убеждений я не меняю, но я не могу избавиться от неотразимого влияния на меня этого человека. Я просто перед ним пасую, я сам не знаю отчего. Как посмотрит на меня своими оловянными глазами, я решительно уничтожаюсь, и он может делать из меня что хочет». Во все три дня пребывания Тургенева в Москве Катков не отходил от него ни на шаг, сопровождая его всюду, и сочувственно-понимающие взгляды нескольких встреченных им давних знакомых из демократического лагеря были наградой за его предусмотрительность.

Впрочем, один раз Катков освободил все же Тургенева от своей навязчивой опеки. Это было во время устроенной им встречи с Иваном Егоровичем Забелиным. Представив их друг другу, Катков поспешил откланяться, отговорившись какими-то неотложными делами.

Знакомство с Забелиным Тургенева разочаровало. Возможно, тот обладал энциклопедическими знаниями, но знания эти относились к предмету недостойному, к истории великокняжеской, царской, доимператорской Руси, к прошлому грубому, варварскому, бескультурному. Это прошлое нисколько не занимало Тургенева, все его помыслы были связаны с будущим, все интересы лежали в настоящем. Поэтому он, в обычной своей любезной манере выслушивая разъяснения малообразованного, то есть не имевшего европейского университетского образования историка, думал более о том, как исполнить просьбу Победоносцева.

Для этого он в первой, учтивой части беседы, отвечая на дежурный вопрос о своих ближайших планах, мимоходом упомянул о приглашении князя Шибанского посетить его имение Князевку в Калужской губернии. Забелин с излишней, на взгляд Тургенева, восторженностью и горячностью посоветовал обязательно принять приглашение. Затем, в содержательной части беседы, Тургенев завел разговор об исторических документах, о том, являются ли документы, относящие к истории какого-нибудь конкретного рода, общечеловеческой ценностью или их следует рассматривать как частную собственность этого рода? Должен ли историк, обнаруживший документ, относящийся к какому-либо историческому деятелю, ставить об этом в известность его пусть очень отдаленных потомков и испрашивать у них разрешения на публикацию? Зашел Тургенев и с другой стороны: должен ли ученый-историк при публикации исторических документов учитывать текущую политическую ситуацию и возможные последствия публикации или он должен служить одной беспристрастной истине?

Тут он кстати вспомнил о князе Петре Владимировиче Долгоруком. Сей князь, будучи еще молодым двадцатипятилетним человеком, опубликовал в 1842 году в Париже «Заметки о главных фамилиях России», где предал гласности многие факты, скрывавшиеся официальной историей, — существование в прошлом Земских соборов, истинных инициаторов прикрепления крестьян к земле, условия вхождения первого из Романовых — Михаила на царский престол и подписанную им хартию, убийства императоров Петра III и Павла I. От князя же изумленная европейская публика узнала о восстании в Петербурге в декабре 1825 года.

Это было последней каплей, по возвращении в Россию князь Долгорукий был арестован и сослан в Вятку. Там он принялся работать над многотомной «Российской родословной книгой», базируясь исключительно на частных архивах. Материалы ему представляли многие знатнейшие русские фамилии, не имевшие оснований бояться правды об их родословной. Неожиданно, по неизвестной причине, в самый разгар работы князь Долгорукий навсегда покинул Россию. В Париже он опубликовал скандальную «Правду о России», принялся издавать газету «Будущность».

После его смерти в 1868 году вокруг его богатейшего архива развернулась жестокая схватка, о которой Тургенев при желании мог бы рассказать много интересного, как ее опосредованный участник. Впрочем, в тот день такого желания у него не возникло. Он лишь коротко сообщил Забелину, что значительная часть архива попала в руки агента Третьего отделения, была доставлена им из Франции в Россию и передана его непосредственному начальнику графу Шувалову.

Так постепенно, к исходу третьего часа Тургенев подвел разговор к пресловутым тетрадкам.

— О, да, это мое, наверно, самое крупное открытие, — охотно поначалу подхватил Забелин, — взять хотя бы то, что эта рукопись начала семнадцатого века написана рукой человека, которого Карамзин с обычной для него безапелляционностью записал в давно умершие, а другие не удосужились проверить. Это живое свидетельство человека, который… — тут Забелин вдруг осекся. — Извините, дорогой Иван Сергеевич, при всем уважении к вам, к вашей высочайшей порядочности и к вашему таланту далее продолжать не могу. Дело даже не в том, что это великая тайна, это — не моя тайна. Возможно, князь Шибанский сочтет возможным посвятить вас в нее, вы у него спросите.

Тургенев не стал настаивать, лишь заметил, что по его глубокому убеждению никакие тайны прошлого не могут повлиять на настоящее и тем более будущее, что все так называемые «великие тайны» имеют значение лишь для узкого круга посвященных в них, и их разоблачение может потрясти общество много меньше, чем, к примеру, известие о рождении у государя императора очередного внебрачного ребенка — тут пришел черед Тургенева прикусить язык.

— Полностью согласен с вами, дорогой Иван Сергеевич, — сказал Забелин, — но все же… Вы совершенно справедливо указали на то, что генеалогические изыскания князя Долгорукого беспокоили верховную власть много больше, чем звон герценовского «Колокола». Уверяю вас, что вышеозначенная тайна представляет для существующей власти угрозу много большую, чем весь динамит всех нигилистов.

* * *

Тургенев предупредил Толстого о дате своего приезда по телеграфу, тот незамедлительно ответил, что сам приедет встретить его в Тулу. Поезд, как водится, опоздал. «Четырнадцать минут! Эх, Расея!» — раздраженно подумал Тургенев, защелкнул крышку часов и, высунувшись в окно, подозвал носильщика. Он шествовал по перрону и с любопытством всматривался в небольшую толпу встречающих на выходе. Толстого среди них не было. Или, вернее, он его не видел, потому что перед глазами упорно вставал двадцатилетней давности образ молодого, стройного артиллерийского поручика с тонкими чертами лица, носившего сюртук как мундир и бросавшего слова как гранаты, сюртук был пошит по последней моде, слова правдивы и справедливы до отвращения.

Конечно, до Тургенева доходили слухи о том, что Толстой сильно опростился, поэтому в Париже тот же поручик представлялся ему обряженным в блузу и берет, с бородкой a la Henri Quatre[8], в России буколический пейзанин облачался в красную рубаху навыпуск, препоясанную наборным ремешком, черную жилетку и картуз. А тут вдруг ему призывно махнул рукой какой-то мужик с грубым крестьянским лицом, с длинной кудлатой бородой, в посконной косоворотке и длиннополом сюртуке из холстинки, типаж опустившегося дворянина-однодворца для «Записок охотника».

Мужик его раз махнул Тургеневу рукой, но как-то неуверенно. «Но я-то ведь почти не изменился!» — неприязненно подумал Тургенев и, лучезарно улыбаясь, приподнял шляпу. Толстой, судя по всему, пользовался в Туле широкой известностью, по крайней мере каждый третий из пассажиров первого и второго классов почтительно кланялся ему, с интересом посматривали и на гостя Толстого, но лишь на исходе возбужденной приездом и встречей толпы какая-то дама бальзаковского возраста вдруг всплеснула радостно руками и начала что-то быстро шептать на ухо молоденькой девушке, наверно, дочери. Девушка обернулась и посмотрела на Тургенева с вежливым безразличием, как на восковую персону.

— Уф, ну и жара сегодня! — с преувеличенной бодростью сказал Толстой.

— Я люблю русскую жару с ее легкой прохладой, — меланхолично ответил ему Тургенев, поправляя шейный платок.

Говорить больше было не о чем, двадцатилетняя ссора, когда-то бурная, с вызовом на дуэль, с уклонением от ответа, потом вялотекущая, заочная, довлела над давним пятилетним приятельством и публично подчеркиваемым в последние годы взаимным уважением, опять же заочным. Они подошли к шарабану, запряженному парой некрупных, но ладных лошадей. «Раньше на таких ездили управляющие крупными поместьями, а теперь все больше молодые барышни, хозяйские дочки», — подумал Тургенев. Высокое сиденье было обито чуть потрескавшейся кожей, нагревшейся на солнце, но рессоры были новые, они мягко приняли вес двух крупных мужчин. Толстой привычно взял вожжи руки, чуть прищелкнул ими, лошади резво взяли с места.

Разговор не клеился. Множество обычных тем с молчаливого обоюдного согласия сразу попали под запрет. О детях нельзя — давнишняя ссора была отчасти связана с внебрачной дочерью Тургенева; о женах нельзя, чтобы не потревожить икотой Полину Виардо; о загранице, понятно, тоже нельзя; о религии — избави Бог! Стоило же коснуться любого другого вопроса, как сразу проявлялись их диаметрально противоположные позиции, в былые годы непременно бы сцепились, теперь же испуганно расходились, спешили перейти к следующему.

Не помогла даже литература. Похвалы «Анне Карениной» Толстой принял кисло, пробормотал что-то невнятное, типа: «Суета все это!» Самому Тургеневу похвастаться было нечем — за последние два года не написано ничего стоящего. Пришлось рекомендовать Толстому обратить внимание на его молодого протеже, Мопассана, упомянуть мимоходом, что тот готовит большой сборник новелл «La maison Tellier»[9] с посвящением ему, Тургеневу. Толстой как-то недоверчиво покачал головой, но из вежливости уточнил:

— Какое такое заведение?

Пришлось объяснить.

— Надеюсь, вы не будете доставать из своего сака произведения этого господина, — с легким раздражением сказал Толстой, — у меня дочери.

Тургенев поспешил укрыться под спасительной сенью Пушкина, его он помнил почти всего наизусть и мог декламировать часами.

— Какой стих в пушкинской «Туче» не хорош? — неожиданно прервал его Толстой.

— Конечно, «и молния грозно тебя обвивала», — ни мгновения не задумавшись, ответил Тургенев.

— Вот и Фет то же говорит, — сказал Толстой и опять замолчал.

— И на старуху бывает проруха! — бодро воскликнул Тургенев. — Зато уж «Медный всадник» без изъяна!

Он принялся вновь декламировать. Вышло совсем нехорошо. Толстой вдруг вскипел и вылил давно копившееся раздражение на подвернувшегося под руку императора Петра Первого, по сравнению с его страстными инвективами писания славянофилов казались снисходительным брюзжанием. Тургенев подивился в душе — раньше Толстой о Петре так не говорил, следовательно, и не думал.

Наконец-то Ясная Поляна! Как ему здесь все знакомо, как все мило! Взгляд Тургенева затуманился как бы нарочно для того, чтобы в тумане ему явился прекрасный женский образ. Он встряхнул головой, отгоняя далекое воспоминание, и принялся жадно оглядываться. Да, память не подвела его — это Лысые Горы, имение князя Болконского, те же каменные ворота на въезде, «Прешпект», липовая аллея, оранжерея.

«Вот так же и мои почитатели, бродя вокруг Спасского, с трепетом узнают воспетые мною места — заросший пруд со склонившимися над ним ивами, покосившуюся скамейку под столетней липой, старую конюшню, хранящую тепло лошадей, лаз в изгороди, уходящий вверх по косогору цветущий луг. Они узнают, да вот я не узнаю! — меланхолично подумал он. — Вот и тут… Был дом, большой красивый дом, дом из „Детства“. Снесли… Где же они ютятся? — он посмотрел чуть в сторону, куда навострились лошади, и увидел бывший флигель, сильно разросшийся от многочисленных пристроек. — Какая гадость! Подходит какому-нибудь Левину! Собственно, это и есть усадьба Левина! — если что и отвращало Тургенева в последнем романе Толстого, так именно этот герой. — Какой мерзкий тип! Вылитый…»

— Вы здесь прекрасно все обустроили, милый Толстой, — сказал Тургенев со всем свойственным ему радушием и тут же спросил с легким беспокойством: — Надеюсь, я не стесню вас? Не поломал ли мой приезд каких-нибудь ваших планов? — и, после едва заметной заминки: — Не ждете ли вы еще каких-нибудь гостей?

— Ни в коей мере не стесните, дорогой Тургенев, мои вас ждут с нетерпением, а что до гостей, так у нас всегда гости, вот и сейчас есть, все больше молодежь, вам, уверен, с ними будет весело. Соседи наезжают, и ближние, и дальние, но это все хорошие знакомые, так что приезжают без приглашений и извещений. Завтра к обеду ожидаем князя Урусова Леонида Дмитриевича. Не знакомы? Наш вице-губернатор. Не кривитесь, Иван Сергеевич, князь мало того что милейший человек, он еще и прогрессивных взглядов, правильных взглядов, наших взглядов. Ожидаем и еще одного человека, кого, не скажу, будет для вас приятным сюрпризом, хотя с этим человеком вы уж точно не знакомы и вряд ли когда-нибудь о нем слышали.

Тургенев не стал ни о чем его расспрашивать, но с той минуты его как подменили, весь последующий вечер был он весел необычайно и совершенно очаровал все общество, даже самого хозяина дома. Молодежи в доме действительно было изрядно, хотя молодежь была не совсем в том возрасте, на который рассчитывал Тургенев. Дочери Толстого и их кузины еще не выросли из коротких платьев и много не доросли до интереса к произведениям Мопассана, но Тургенев нисколько не был разочарован или обескуражен.

О, он прекрасно умел обходиться с маленькими девочками, ведь младшие дочери Полины Виардо, можно сказать, выросли у него на руках! О, он знал столько веселых игр, столько смешных шуток! И вот он изображает то закипающий самовар, то вареную курицу в супе, то свою легавую, делающую стойку. Потом принялся обучать девочек старинному французскому деревенскому танцу канкан и, заложив большие пальцы в проймы жилета, изобразил несколько смешных па, когда же Толстой поморщился от французского, подхватил хозяйку дома и еще одну молодую пару и пустился с ними в кадриль, забыв о подагре.

Конечно, не оставлял своим вниманием дам, жена Толстого Софья Андреевна и ее сестра Татьяна Андреевна еще не перешагнули тридцатипятилетний рубеж, а в свете свечей и вовсе казались молодыми и красивыми. И вот он восторгается пением Татьяны Андреевны, действительно прекрасным, а поздним вечером, под лунным небом задушевным голосом признается Софье Андреевне: «Я конченый писатель… Нас никто не слышит? Так я вам скажу по секрету. Раньше всякий раз, как я задумывал написать новую вещь, меня трясла лихорадка любви. Теперь это прошло. Я стар — и не могу более ни любить, ни писать».

* * *

Гости съезжались на дачу. Держались просто, без церемоний, чинов и титулов. Пользуясь хорошей погодой, все устремились к прудам или в поля, Тургенев, отговорившись усталостью после вчерашних подвигов и действительно ощущая ломоту в ногах и тревожное покалывание в животе, остался в доме, вместе с князем Урусовым.

— Мы с любезнейшим Леонидом Дмитриевичем нашли множество общих знакомых, а в Париже, представляете, он обычно останавливается всего в двух кварталах от нас, — радостно возвестил Тургенев заглянувшему в гостиную Толстому.

Князь Урусов оказался милейшим человеком, вернее, казался им, пока не начал говорить на политические темы. Набившая оскомину славянофильская жвачка! Тургенев тихо позевывал, внутренне готовился к предстоящему разговору и все чаще кидал взгляды в сторону двери.

О приближении гостя первыми известили чуткие ноги, уловившие легкое дрожание пола, потом донеслась мерная тяжелая поступь, вот двери распахнулись и на пороге возник… Да, этот был Командор, могучий рыцарь из ставших легендарными времен, его тонкое горбоносое лицо почему-то обратило мысли Тургенева к Франции, и сразу же в памяти всплыло виденное недавно изображение Готфрида Бульонского, предводителя крестового похода и первого короля Иерусалимского. Тургенев тогда еще иронично пожал плечами — во времена Готфрида Бульонского не писали портреты, но теперь он изменил мнение — то же лицо, разве что борода другой формы.

Да, это был Командор, но не возвратившийся из дальнего похода и не сошедший с каменного пьедестала, чтобы покарать нечестивца, а вернувшийся после охоты или долгой верховой прогулки. Вместо доспехов он был обряжен в короткий кафтан с широкими откидными руками, зеленый с золотыми разводами, кафтан немного походил на маскарадный и был определен Тургеневым как старинный польский кунтуш. Под кафтаном виднелась красная шелковая рубашка, крепкие ляжки были обтянуты белыми лосинами, едва видневшимися над высокими ботфортами, на голове была небольшая польская шапка, украшенная фиолетовым камнем размером с перепелиное яйцо и пером цапли.

Командор, обернувшийся польским магнатом, снял левой рукой шапку, обнажив бритую голову, устремил глаза в передний угол и уже поднял правую руку со сложенными щепотью перстами, чтобы осенить себя крестным знамением, но, не увидев иконы, опустил ее. Движения были насквозь русскими, но Тургенев не удовлетворился этим, быстро мысленно накинул на обнаженную голову татарский малахай и коротко обкорнал густую бороду, подбрив щеки и шею. Перед ним предстал вылитый татарский хан, жестокий и беспощадный, стоящий во главе бесчисленной дикой, азиатской орды. «Вот твоя суть! — подумал Тургенев. — Остальное — детали».

Между тем мужчина вступил в комнату, с каждый шагом наполняя ее все больше, не столько своим могучим телом, сколько исходящей от него силой и поистине царским величием. Толстой, бывший почти десятью годами старше своего гостя, а на его фоне и вовсе казавшийся стариком, держался с ним подчеркнуто уважительно.

— Позвольте, ваша светлость, представить вам Ивана Сергеевича Тургенева, величайшего из ныне здравствующих русских писателей! — с несвойственной ему велеречивостью сказал Толстой и еще более торжественным голосом, сделавшим бы честь царскому дворецкому, возвестил: — Светлейший князь Иван Дмитриевич Шибанский!

— Польщен знакомством, князь! — сказал Тургенев и тут же рассердился на себя за этого «князя», наказал себе впредь не использовать это обращение, но что удивительно — во все время их разговора язык его упорно отказывался произносить привычное величание по имени-отчеству.

— Истинный и давний поклонник вашего таланта, глубокоуважаемый Иван Сергеевич, — сказал князь Шибанский с легким поклоном и, повернувшись к князю Урусову, продолжил с доброжелательной улыбкой: — Как всегда бодры и рветесь в бой, князь! Рад вас видеть!

Голос его был глубок, но негромок, как будто он нарочно притушивал его. Так же и рукопожатие его было крепко, но сдержанно, хотя у Тургенева все равно возникло желание подуть на пальцы.

— Чувствую, что нарушил вашу беседу. Продолжайте, господа. Не обращайте на меня внимания, мне нужно немного отдышаться — семьдесят верст верхом!

Он опустился в кресло чуть поодаль, в тени, и, сцепив руки, принялся разглядывать Тургенева. Толстой незаметно покинул гостиную, тихо прикрыв за собой двери. Князь же Урусов продолжил свои разглагольствования, как будто ничто его не прерывало. Тургенев стряхнул сонливость и принялся понемногу возражать Урусову, но не рьяно и более по непринципиальным вопросам. Вот и на утверждение, что западная «мануфактурная» цивилизация исчерпала себя и стремительно приближается к гибели, он лишь мягко заметил, что у Запада большой запас прочности, и тут же обратился к князю Шибанскому, вовлекая того в разговор.

— А вы, князь, что думаете по этому поводу? Вы, вероятно, разделяете эти взгляды?

— Да, рад, что такой достойный человек, как князь Урусов, разделяет мои взгляды, — спокойно ответил Шибанский.

— И вы полагаете, что Россия должна отряхнуть прах западной цивилизации со своих … ног (хорошо, что успел заменить готовое сорваться с языка — лаптей) и вернуться к старорусским ценностям? — нажал Тургенев.

— Нет, не полагаю, — против ожидания сказал Шибанский, — за время своего короткого, двухвекового расцвета западная цивилизация явила немало полезных изобретений, многого добилась в культуре, осуществила многообещающие начинания. Не в обычае русского народа отвергать полезные знания и умения только потому, что они чужие. Мы должны взять у Запада лучшее, действительно лучшее и перенести на нашу, тысячелетнюю почву. Но ни в коем случае не воспроизводить бездумно все подряд, как это делается сейчас, тем более что по какому-то дьявольскому наущению в первую очередь воспроизводится все самое вредное и бесполезное. — Немного утешает то, что все это преклонение перед Западом и воспроизведение всего западного действуют лишь в тонком слое так называемого высшего общества, сильно разбавленного выходцами из немецких земель, и в части столь же тонкого слоя, именующего себя русской интеллигенцией. Толща же русского народа осталась незатронутой этими пагубными веяниями, именно русский народ обладает большим запасом прочности, он не склонен ни к бездумству, ни к воспроизведению, — тут лицо Шибанского вдруг осветила лукавая улыбка, отчего он помолодел лет на десять, — русский человек и свое-то, раз придуманное, воспроизводить не любит, не лежит у него душа к работе по образцу, непременно начинает улучшать да украшать.

«По первому вопросу все ясно», — подумал Тургенев и стал прикидывать, как бы ловчее перейти к следующему. Помогло ему появление Толстого, вспомнившего о долге хозяина и предложившего собеседникам напитки и закуску. Урусов выбрал водку, Тургенев — бордо, князь Шибанский — квас. В присутствии Толстого разговор естественно перешел на литературу. Заговорили о европейских писателях, об их отношении к России, к русскому народу, к русским писателям. Тема была болезненная, касавшаяся самого Тургенева, поэтому говорил он горячо, в этом единственном вопросе отклонившись от своего последовательного западничества.

— Как-то раз в Лондоне мы вместе с Диккенсом присутствовали на обеде в честь лорда Пальмерстона, усадили меня рядом с Теккереем. Нисколько не стремясь сказать ему приятное, я просто в разговоре привел факт, что его романы после появления в английской печати тотчас переводятся на русский язык. Он позволил себе во всеуслышанье усомниться в моих словах! Затем, вспомнив мои предшествующие рассказы о наших замечательных писателях, принялся язвительно говорить, что насколько он слышал, в России существует цензура, а при цензуре замечательных писателей быть не может — вот и весь приговор! Я вспылил и сказал ему, что у нас в России был писатель, который стоит выше его, Теккерея, во всех отношениях, и указал ему на Гоголя. И что вы думаете? Хорош гениальный писатель, о существовании которого Европа не знает! Таков был безапелляционный ответ!

— Иван Сергеевич, будете в Лондоне, передайте, пожалуйста, сему господину, что живет-де в России, в городе Туле князь Урусов Леонид Дмитриевич, который никогда не слышал о писателе Теккерее, поэтому сомневается не только в его гениальности, но и в самом его существовании! — смеясь, сказал Урусов.

— И непременно добавлю, что великого русского писателя Гоголя этот князь с шестисотлетней родословной знает прекрасно и цитирует весьма кстати, — подхватил Тургенев и тут же приступил к следующему рассказу. — Вы представить себе не можете, скольких сил потребовало от меня издание во Франции «Войны и мира» нашего дорогого Льва Николаевича (любезный поклон в сторону Толстого), сколько ругался из-за перевода, ведь они, Толстой, даже ваш французский исправляли, он-де для них слишком сложен. Наконец, получаю переведенные тома, еще пахнущие типографской краской, лично развожу французским критикам, рассылаю ведущим французским писателям. И что же?! Ничего! Нет такого романа! Вот только Флобер отозвался, я нарочно список его письма привез, чтобы вас, Лев Николаевич, порадовать, я сейчас для всех переведу.

Тургенев действительно достал из кармана сюртука небольшой листок и принялся читать настолько легко и складно, словно перед ним был русский текст.

— Спасибо, что вы дали мне возможность прочесть роман Толстого. Это первоклассное произведение. Какой художник и психолог! Два первых тома великолепны; третий значительно слабее, — тут Тургенев споткнулся и далее читал все тише, — он повторяется и философствует. Слишком чувствуется он сам, писатель и русский человек, в то время как раньше перед нами была лишь Природа и Человечество. А, вот! — встрепенулся Тургенев. — Подчас он напоминает мне Шекспира.

Вполне возможно, что Тургенев ожидал в этом месте криков восторга, но в гостиной воцарилось гробовое молчание. Всем было известно, что Толстой считал Шекспира ничтожным писателем, а его пьесы — плохо слепленным собранием несуразностей и образцом глупости. Обстановку разрядил сам Толстой, который, сославшись на какую-то неотложную нужду, покинул гостиную.

— Да что там Россия! Что там русские писатели! Они и соседей не признают! — с несколько преувеличенным жаром воскликнул Тургенев. — Англичане французов, французы немцев, немцы итальянцев, а все вместе испанцев. Возьмем, к примеру, Виктора Гюго, — Тургенев остановился, метнув быстрый взгляд на князя Шибанского, но не заметив никакой реакции, продолжил, — вы бы только слышали, что говорит Виктор Гюго о немцах! О лучших из немцев! Говорит, что в сочинениях Гете он не видит ровном счете ничего. Я как-то заговорил о «Валленштейне», так он заявил, что сего романа Гете не читал, но знает, что дрянь. Я ему указываю, что это пьеса Шиллера, он пренебрежительно отмахивается: что Гете, что Шиллер — одного поля ягоды!

— Странно, Виктор Гюго всегда представлялся человеком основательным и серьезным, — раздумчиво произнес князь Шибанский, озадаченно качая головой.

— Именно что представлялся! — подхватил Тургенев. — А как сойдешься поближе!.. Пустозвон и фантазер! Сам придумает сказку, сам смеха ради будет всех уверять, что почерпнул ее из древних источников, и сам же в конце концов поверит в нее.

— Ваши слова, Иван Сергеевич, только укрепляют нас в убеждении, что европейская культура находится в глубоком кризисе, — князь Шибанский решительно вернулся к прежней теме, — никакой общеевропейской культуры не существует, заграничные писатели, политические деятели, общество в целом не способны подняться над своими узконациональными задачами, выйти за национальные границы, тесные как и все в Европе, они не способны породить объединяющей идеи для всего мира и не способны указать ему цель движения.

— Не то русский народ! Русский человек не отгораживается рогатками от соседей, не замыкается за непроницаемым занавесом, он смотрит вширь и вдаль, и нет предела его взгляду. Но смотрит он не заносчиво, не пренебрежительно, не свысока, он примечает все красивое, все новое, он отзывается на все красивое и все новое, русский человек — отзывчив по природе своей, это одна из главных его черт. Возьмем ту же литературу. Заграничные писатели, да и некоторые наши доморощенные критики-западопоклонники, отказывают Пушкину в оригинальности, говоря, что он лишь воспроизводил западные образцы. Нет, скажем мы, Пушкин пропустил через себя лучшие образцы итальянской, английской, французской, немецкой, испанской литературы, объединил все это с нашими русскими преданиями, былинами, сказками, с живым говором русского народа и в результате явил миру продукт новый, доселе не известный — русскую литературу, литературу общечеловеческую и в то же время чутко чувствующую биение пульса каждого национального организма.

«Ну, пошло-поехало! Сел на любимого конька!» — неприязненно подумал Тургенев. Но приходилось терпеть и умело подбрасывать все новые темы для обсуждения, чтобы как можно полнее понять строй мыслей этого необычного человека.

(Тут Северин, проклиная словообилие классических авторов, их пристрастие к долгим диалогам, многочисленным повторам и философствованию, принялся судорожно пролистывать страницы рукописи. Земельный вопрос, сельская община, земское самоуправление, вертикаль власти — кому это интересно?! Разве что самому автору. Вдруг глаз выхватил слова, напомнившие о другой прочитанной недавно книге, о «Записках» незабвенного Ивана Дмитриевича Путилина, и Северин вновь погрузился в чтение.)

Дошли, конечно, и до революции, до революционеров, до молодежи, рвущейся в революцию.

— Сейчас много лишнего наговаривают на революционеров, вот и вы, уважаемый Иван Сергеевич, не избегли этого, что уж говорить о господине Достоевском. Понятно, что выхватывая и отображая уродливые черты, вы хотите предупредить общество об опасности крайностей, о том, какое пагубное развитие могут получить события, если возобладают идеи маленькой группки фанатиков, но читающая публика невольно распространяет эту вашу характеристику на всех революционеров. Но это несправедливо. Эти молодые люди, в подавляющем большинстве своем, чисты, честны и искренне желают облегчить жизнь народа, послужить ему, отдать ему свой долг. Беда их в том, что они мало чего умеют из того, что действительно нужно народу, ничего не знают о народе и не умеют разговаривать с народом. Но эта беда поправима, при чистоте помыслов и доброй воле они научатся, надо просто их научить. И еще — иметь терпение.

— Был такой случай, в наши саратовские земли забрел один такой народник, стал объяснять нашим крестьянам, как им плохо живется, потом — почему им плохо живется, закончил, как водится, призывом к топору. Крестьяне «скубента» связали и сдали уряднику. При ближайшем рассмотрении этот бывший студент, назовем его С., оказался честнейшим и безобиднейшим человеком, только с мусором в голове. Ему сказали: понимаешь в землеустройстве — занимайся землеустройством, знаешь медицину — иди работать в больницу, в наших землях во всех селах есть больницы, понимаешь в технике — занимайся машинами, наши умельцы делают молотилки и сеялки не хуже английских, ничего не умеешь — иди в школу, учи детей читать и писать, у нас где больница, там рядом и школа. Пошел в школу. Поначалу