home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



3

ДОЛГИЙ ПУТЬ МЕСТИ

Сигурд не почувствовал, как его корабль выбросило волной на берег. Он не слышал треска ломающегося деревянного корпуса судна, севшего на мель. Волны бросали его тело из стороны в сторону, пока наконец не вытолкнули на берег. Они нежно уложили принца на песок, хотя могли бы швырнуть его на скалы, чтобы погасить последнюю искру жизни в измученном теле. Сигурд был еще жив. Его израненные ноги омывала вода, а руки зарывались во влажный песок.

До берега доплыл не принц Исландии, а человек, превратившийся в жалкую тень воина. Все его тело покрылось соляной коркой, мелкие порезы воспалились. Юноше повезло, что он был без сознания, иначе он умер бы от боли. Многие кости были сломаны. В более спокойные дни они срастались, но, когда волны становились сильнее, они снова ломались, словно ветки.

Но Сигурд жил. Не благодаря милости богов и шепоту нибелунгов — впервые за много поколений на судьбу никто не влиял, и она была на стороне принца. В его неподвижном теле продолжало биться сердце, тихое дыхание едва угадывалось, но он, не ведая того, боролся за право жить.

Пролежав на берегу два дня и две ночи, он не чувствовал, как приливы и отливы шевелили его тело, словно не могли договориться, как ему удобнее будет лежать. А на утро третьего дня, пока Сигурд спал, его подняли и перенесли через широкие поля. Юноша не услышал шагов и не ощутил прикосновения рук человека, который это сделал.

Ему стало тепло, и ветер уже не трепал его одежду. Влажными платками ему отерли раны, а затем смазали их травяными мазями. Иногда, когда ему вливали в рот теплый бульон, принц стонал, но так и не открывал глаз. Он лежал спокойно, пока с его щек лезвием сбривали бороду и зашивали иглой рану на ноге.

Сигурд не торопился возвращаться в свое израненное тело. Его дух бродил между мирами в пространстве, наполненном бредом и галлюцинациями. Здесь не было боли, не было времени, не было твердой почвы под ногами. Сознание Сигурда, окутанное туманом, с трудом улавливало слабый свет, приходивший из ниоткуда. Время от времени вокруг него зажигались разноцветные болотные огни. Они плясали у его рук, но как только он пытался дотронуться до них, растворялись, не оставляя следа. Откуда-то издалека доносились голоса, угрожающие и громкие, и полупрозрачная пелена дрожала, словно это странное царство боялось вторжения реальности.

Сигурд отчетливо слышал чье-то дыхание, и, хотя этот кто-то был бестелесен, принц чувствовал его тепло. Движения незнакомца были медленными, как у человека, находящегося в воде. Сигурд зажмурился от полыхающего огня. Это был не костер и не факел, а чье-то огненное дыхание, раздиравшее влажный воздух, который с шипением испарялся. Что-то зазвенело, и кто-то испуганно закричал, но в этом возгласе был не только страх, но и вызов.

Сигурд хотел посмотреть на происходящее поближе. Он задумался о том, как ему двигаться в этой дымке, но усилий прилагать не пришлось — его желание тут же воплотилось в жизнь. Его окружение замерцало, и принц внезапно увидел деревья, холмы, землю. Но все это было нереальным, и лес казался смутным воспоминанием, возникшим из легенд и забытых рассказов. Сигурд оглянулся: некоторые деревья превратились в кусты, а равнина — в поляну. Все оставалось недостижимым, ненастоящим, кажущимся.

Лишь две вещи оставались постоянными.

Человек и дракон.

Такой битвы Сигурд еще никогда не видел. Она была абсурдна в своей несправедливости, немыслима в своей дикости. Огромный дракон бил кожистыми крыльями, и его огненное дыхание испепеляло деревья и опаляло землю. Воин, бросивший вызов чудовищу, казался до смешного маленьким и беспомощным. Он прыгал возле кустов, пытаясь найти укрытие. Но он был бессилен перед мощью дракона.

Лицо этого воина… Сигурд видел его всего несколько секунд… Но это лицо вызвало у него воспоминания. Воспоминания о том, чего не было.

Сигурд видел битву не полностью, а частями, как будто кто-то показывал ему самые важные моменты. Воин то бежал от дракона, то сидел над входом в пещеру, выманивая чудище мертвой головой, привязанной к какой-то тряпке. Сигурд моргнул и внезапно увидел этого героя в пасти дракона. Принц подумал, что сейчас этот человек умрет, но в следующее мгновение лезвие пронзило череп змея, завершив таким образом неравный поединок, из которого слабый вышел победителем.

Эльза иногда читала Сигурду Библию, и принц знал историю о Давиде и Голиафе, но то, что привиделось ему, выходило за всякие рамки.

А затем все снова закружилось, и Сигурд увидел, как воин идет по лесу, таща за собой повозку с головой дракона и золотом. Справедливая награда за великую битву.

— Эй! — закричал Сигурд, хотя и не думал, что герой его видения откликнется на зов.

Но воин остановился и посмотрел туда, где бестелесный Сигурд парил в тумане. Теперь исландский принц смог внимательнее рассмотреть лицо героя. Это было… его собственное лицо.

Сигурд и его двойник улыбнулись друг другу.

И опять все вокруг завертелось.

В тумане образовалась свистящая воронка, в которую, кружась, понеслись образы этого странного видения. В воронке они разрывались на части и вновь вылетали наружу. Сила этого необычного водоворота потянула за собой Сигурда, и, так как принцу не за что было держаться, его засосало в воронку, словно осенний лист. Бестелесная фигура принца начала вращаться, постепенно убыстряя движение, и весь окружающий мир превратился в полосы и точки. Юноша поднял руки, чтобы схватиться за что-нибудь, но ничего такого не было. В этом кружении душу Сигурда растаскивало на части, будто какая-то сила пыталась ее разорвать.

И тут снова появились образы. Звуки. Они были смутными, мерцающими, вспыхивающими. Роскошный город, светловолосая женщина со знакомым лицом. Кровь из корней волос, окрашивающая ее голову в красный цвет и делающая лицо женщины моложе и еще красивее.

Войска на поле боя. Поединок. И снова воины. Повсюду огонь. Горящие корабли.

Вульфгар на троне. Но это не исландский трон. Ксантен? Смех.

Меч, каких больше нет.

Крик новорожденного.

Кольцо.

И эта женщина. Женщина в черном. Несомненно, воительница. Она протягивает руки к Сигурду и зовет его: «Зигфрид…».

Он хотел взять ее за руку, чтобы почувствовать опору. Рука была холодной. Она удержала его и притянула к себе для поцелуя. Он ощутил прикосновение ее губ, и в то же мгновение — лезвие между ребер. Боль. Сигурд превратился в боль. Все его существо заполнила боль. А еще крик. Он кричал так громко, что туман разорвался в клочья. От его дыхания круговорот остановился. А он продолжал кричать, осознав, что вернулся к жизни.

Он жив!

Он лежит в хижине, в какой-то чужой стране. Однако боль осталась. И Сигурд снова начал кричать. Чья-то темная рука вдавила его голову в мех. Чье-то лицо, морщинистое и мрачное, склонилось над ним.

— Я знаю, — услышал Сигурд чей-то голос, — что постепенно боль утихнет. Нужно потерпеть.

На мгновение Сигурд умолк, решив, что это продолжение бреда, очередная галлюцинация. Но он чувствовал, что у него сломано левое запястье, ощущал твердую поверхность деревянной лежанки, вдыхал запах мазей в банках, стоявших у изголовья. А еще он чувствовал боль, ужасную боль. Он дрожал, закатив глаза, и на его губах пенилась слюна.

Впервые с тех пор как он потерял сознание на корабле, мысли Сигурда прояснились и к нему вернулся разум. Принц знал, кто он и что с ним. Он шевельнул рукой, и рука повиновалась ему, пусть и не сразу.

Он был жив.

Осознание того, что он жив, было единственным, в чем сейчас нуждался Сигурд. И с этой мыслью юноша снова закрыл глаза.

Но не для бреда.

Для сна.


Нацрей улыбнулся, увидев, что юноша опять заснул.

Неудивительно. Удивительно то, что он вообще остался жив. Процесс выздоровления требовал нормальных условий, а не морского путешествия, которое, несомненно, довелось пережить этому парню. Гордому арабу едва удалось влить в рот израненного воина две ложки супа. И это за три дня!

Но у этого молодого чужеземца очень крепкое тело. Очевидно, мальчик не хотел умирать и, обладая невероятной силой воли, цеплялся за жизнь.

Нацрей вытер гостю лоб и немного ослабил кожаные тесемки, которыми он привязал запястья юноши к лежанке. В лихорадочном бреду тот метался и мог повредить своему выздоровлению. Что ж, теперь он должен поспать. Завтра, возможно, они побеседуют. Впрочем, Нацрей не знал, на каком наречии говорит чужеземец.

Он вышел из хижины, собрал сухие ветки и выкопал пару корней для огня. Вскоре ему не будет хватать дров, и тогда придется отправляться в Суссекс, чтобы насобирать их в лесах саксов. Зима уже не за горами, и ее дыхание можно было почуять.

Саксы были варварами. Мощеные дороги и каменные строения римлян быстро пришли в упадок при их правлении. Зато они были мирным народом, и войны континента здесь, в старой Британии, не имели значения. Конечно же, и тут были стычки на границах между селениями англов и ютов, ютов и саксов, саксов и англов. Но прежде чем эти стычки могли обернуться горами трупов, все приходили к мирным соглашениям и забывали о вражде. Именно эта умиротворенность и привела Нацрея в Суссекс. Тут никто никому не был врагом и никто не приходил, чтобы отобрать у араба его маленькую хижину и пару овец. В тавернах не насмехались над его цветом кожи и искусными татуировками, покрывавшими его тело с головы до ног.

Нацрей думал о том, не было ли прибытие чужеземца знаком. Предвестием того, что предстоят какие-то перемены. А может, призывом к тому, чтобы эти перемены произошли. За долгие годы Нацрей много всего повидал и, хотя не верил в предназначение, не мог не тревожиться.

Возвратившись в хижину, он подбросил дров в огонь. В углу еще лежала изорванная одежда, которую он снял с юноши. Судя по узору плетения, ее изготовили на севере. Возможно, парень был датчанином. Или исландцем. В последнее время об Исландии ходили мрачные слухи.

Нацрей взял квасного хлеба, налил в деревянную миску молока и сел рядом с сундуком, в котором находилась его единственная ценность. Этот сундук он носил с собой многие годы, хотя временами это было довольно тяжело. В сундуке хранились книги. Хроники. Дорожные заметки. Некоторые он купил, некоторые украл у невежд, другие обменял у монахов. Он нашел перевязанный хрупкими кожаными тесемками томик с грубо обрезанными страницами. Это были воспоминания одного римского центуриона. Книге насчитывалось более двухсот лет. Несомненно, это было хорошее занятие для того, чтобы подождать, пока его гость придет в себя.


Прибытие Вульфгара с победоносными войсками не было возвращением домой. Да и как Ксантен мог быть родиной для узурпатора, который обманом захватил трон? Народ Ксантена стоял на обочине истории и ожидал своего правителя. И это был не его народ. Колонна из солдат, наемников, носильщиков и пленников была такой длинной, что ее голова достигала новой деревушки, в то время как хвост оставался в предыдущей. Но эта змея из грязных тел не купалась в ликовании и пьяной радости, а разноцветные флаги ксантенцев вяло висели в уставших руках. Во взглядах многих людей, в особенности молодых, светилась ненависть и бунтовское настроение.

Между Ксантеном и королевским домом не было любви и понимания. Наемное войско состояло из чужеземцев, работа которых оплачивалась потом ксантенцев. Наемники не стремились к признанию и уважению. Едва король объявил поход в Исландию завершенным, они оставили ряды войск и отправились в таверны, желая насладиться вином и женщинами. Скудные монеты они оставляли в своих кошельках и точно так же, как и в Исландии, брали то, что хотели, то есть не принадлежащее им. Они хмелели от вседозволенности и радости насилия, за которое их никто не наказывал.

Солдаты Ксантена вели себя как чужеземцы. Они рушили последнее, что оставалось в вымирающих деревнях, и заставляли людей страдать, в то время как посланники короля повсюду говорили о «славной победе гордой страны».

Со своей охраной и приближенными Вульфгар торопился войти в замок: мрачные лица его несчастных подданных портили ему аппетит. Он принес ксантенскому сброду победу над Исландией, но благодарности за это никто, похоже, выказывать не собирался. Лишь в замке, в самом сердце Ксантена, придворные хотя бы попытались приготовить для своего короля достойную встречу. Двенадцать трубачей провозгласили о его прибытии с крепостных стен. Вульфгар, въехав в замок, увидел, что двор аккуратно подметен, все дамы нарядились в светлые платья, а мужчины в рубашки с гербом дома. Для развлечения повсюду прыгали акробаты и в каждом углу играли музыканты. Дети пели королю в спешке написанные хвалебные песни, а барды, не бывшие свидетелями похода в Исландию, восхваляли героизм ксантенских войск в битве с гнусными язычниками. В воздухе пахло хлебом и мясом, вином и свежим сыром.

Ксантен старался казаться победителем, но в сердце своем ощущал себя не менее побежденным и разграбленным, чем Исландия. Солдаты на тележках и в ящиках привезли многое, чего теперь не хватало в Исландии, но никто не ожидал, что из исландской руды сделают плуги для народа и что хотя бы одна золотая монета пойдет на хлеб для бедняков. То, что осталось после оплаты наемников, принадлежало королю, и только королю.

Ксандрия стояла во главе придворных, когда ее отец соскочил с коня. На ней было темно-голубое платье и тиара, с трудом удерживающая копну рыжих волос, которые принцесса на висках заплетала в косы, а потом связывала на затылке. Ее светлая кожа отливала серебром, словно создавая оправу для изумрудных глаз. Шелковое платье на талии охватывал золотой пояс с гербом Ксантена. Это был не старый герб, которым гордились многие поколения ксантенцев, а другой: Вульфгар приказал сменить фамильный герб королей на волчью голову, в пасти которой умирала змея.

Снова зазвучали трубы, и герольды наперебой закричали: «Король! Король! Король!» Радость привилегированных дворян была более искренней, чем наигранное ликование народа, ведь возвращение Вульфгара сулило роскошные пиры и захватывающие истории. Под руководством Ксандрии за последние месяцы при дворе было слишком спокойно, и некоторые придворные даже жаловались на скуку. Им не хватало напряжения, риска сосуществования с монархом, от перепадов настроения которого зависела жизнь и смерть его подданных.

Вульфгар вскинул руки с мечом и щитом. Новость о его победе дошла сюда неделю назад, но теперь он упивался признанием, хотя и не убил ни одного врага в честной битве. И все же это был его триумф.

Пажи забрали его доспехи и принесли ему королевскую мантию, которую он накинул на грязную рубаху. Они помогли ему снять шлем с головы и протянули корону.

Когда Вульфгар повернулся к дочери, Ксандрия сделала книксен, опустив глаза. Ей не приличествовало говорить первой. Король не стал обнимать дочь. После ее рождения он прикасался к ней только в тех случаях, когда хотел удостовериться, что ее маленькое тельце развивается нормально.

— Что скажешь?

Ксандрия не подняла глаз.

— При дворе все в порядке, отец. Наш скудный урожай был распределен экономно, а в деревнях…

— Ладно, ладно, — нетерпеливо прорычал Вульфгар. — Значит, все в порядке. Жрать!

С этим словом, которое было приказом и сообщением, он оставил принцессу стоять посреди холла и направился в тронный зал. Советники, распорядители и прихлебатели последовали за ним, радуясь хорошему настроению короля. Женщин не пригласили на трапезу. Те, кто должен был заниматься работой, поспешно удалились, а придворные дамы еще немного поболтали, а потом разошлись по своим комнатам, чтобы подготовиться к ночи с победителями.

Хеда подошла к Ксандрии.

— Слава Богу, король в хорошем настроении.

Принцесса оглянулась. Теперь, когда ее отец вернулся, никто из придворных не искал взгляда Ксандрии, ни один из советников не стоял рядом с ней, чтобы исполнить любое ее желание. Она снова стала принцессой Ксандрией, а не госпожой Ксандрией. Девушка вздохнула.

— Да, слава Богу.

Дверь в тронный зал распахнулась, и двое слуг вынесли большие деревянные подносы, на которых лежали заботливо приготовленные овощи. Еду небрежно бросили на камни у двери. Заметив возмущенный взгляд принцессы, один из прихлебателей короля виновато пожал плечами.

— Король хочет мяса, ваше высочество. Только мяса.

Ксандрия посмотрела на Хеду с презрением и разочарованием.

— А ты говоришь, что я должна выбирать блюда для трапезы. — Оглядевшись по сторонам, она громко подозвала пажей, со скучающим видом стоявших у конюшен. — Эй, вы! Идите сюда и соберите овощи! Уверена, что перед воротами замка полно нищих, которым эта еда пригодится.

Парни недовольно принялись за работу. В конце концов, заботиться о бедных должны монахи и миссионеры… Пажам пришлось отгонять свиней, которые уже бросились к бобам и моркови.

— Вам следует также принять участие в трапезе, — посоветовала Хеда. — Нужно, чтобы вы внимательно выслушали рассказ о приключениях короля.

Ксандрия знала, что ее придворная дама права, но идти в трапезную у нее не было никакого желания.

— Хвастовство моего отца интересует меня в той же степени, как его интересует мое управление двором в его отсутствие. Я предпочитаю удалиться. Если я буду нужна, ты можешь найти меня в библиотеке.

Хеда была рада, что никого не оказалось поблизости и никто не услышал насмешливых слов принцессы.


Насколько невероятным был тот факт, что Сигурд выжил после своих ранений, настолько же удивительным было его выздоровление. Раны принца затянулись всего за несколько недель и почти не оставили на коже шрамов. Уже через пару дней после того, как Сигурд пришел в себя, он, опираясь на Нацрея, вышел из хижины. Вскоре его руки окрепли, и юноша сам стал подбрасывать дрова в огонь, чтобы они могли согреться в маленькой комнате.

Принц и его спаситель почти не разговаривали. По крайней мере, первые дни. Сигурд сосредоточился на том, чтобы победить боль и заставить повиноваться собственное тело. Нацрей сидел в углу на стуле, накрытом мехом, и увлеченно читал. При этом его умиротворенный вид навевал такой покой, какой Сигурд раньше ощущал только рядом с матерью.

Прошло немного времени, и моча Сигурда снова стала желтой, а суп, который он съедал, оставался в желудке. Корка на ранах затвердела и потемнела, черная мазь из банок Нацрея уже не вытягивала гной из поврежденной ноги. Сигурд спал теперь не для того, чтобы выздороветь, а только ночью, как это делали все люди.

Их первый настоящий разговор произошел одним туманным утром, когда Нацрей принес принцу хлеб и молоко.

— Твердая пища еще будет раздражать твой желудок, но ее все равно нужно есть. Благодаря такой еде ноги становятся сильными, а голова ясной.

Сигурд кивнул.

— Да, теперь мне потребуется и то, и другое.

Во время короткой паузы Сигурд, жуя кусок хлеба, понял, что хочет поговорить с этим странным темнокожим человеком, который почти все время читал. Принц ощущал не только телесный голод, но и духовный и нуждался в приветливом слове.

— Ты забрал меня с корабля?

Нацрей покачал головой:

— Я нашел тебя на берегу. Некоторое время я думал, что ты умер.

— Мне бы хотелось отблагодарить тебя не только на словах, — сказал Сигурд, — но, к сожалению, даже рубашка на моем теле не принадлежит мне. У меня ничего нет.

— Это не совсем так, — возразил араб и достал из маленькой шкатулки кожаную тесемку с рогом дрыка. — Когда я увидел тебя в первый раз, мне почему-то показалось, что эта вещь имеет для тебя особую ценность.

Сигурд взял талисман, поцеловал его и надел на шею.

— Более чем ты предполагаешь. Но дай мне время, и я отплачу тебе золотом за твою услугу.

— Твое спасение было интересной задачей, так что мне не пришлось скучать этой осенью, — с улыбкой произнес Нацрей. — Мне редко выпадает возможность использовать столько рецептов из книг по целительству на одном человеке.

— Ты много читаешь, — заметил Сигурд, мотнув головой в сторону стоящего в углу сундука. — Очень много.

Улыбка араба стала еще шире, и Сигурд заметил две дыры в его, в общем-то, идеальной челюсти. У араба не было двух зубов слева и справа от клыков. Это не казалось результатом насильственного вмешательства или болезни и скорее свидетельствовало о выполнении древнего ритуала.

— Меня зовут Нацрей. Я изучаю мир. А как зовут тебя?

Сигурд хотел представиться так, как его учили, как он называл себя уже тысячи раз. Но потом юноша вспомнил, что теперь он в бегах, а его враги думают, что он мертв. Так было и так, вероятно, должно быть. Он глубоко вздохнул.

— Зигфрид.

Словно дразня своего гостя, араб повторил его имя с точно таким же глубоким вздохом:

— Зигфрид…

Они некоторое время поговорили о его чудесном спасении, о сросшихся костях и о том, как Сигурду вообще удалось доплыть до Британии.

— Но мне кажется, что ты, как и я, тоже не отсюда родом, — заметил принц, надеясь, что его спаситель не обидится из-за упоминания о его экзотической внешности.

Нацрей рассмеялся.

— Да, я действительно не отсюда. Мою мать звали Зобона. Я родился в городе Тибур. Это далеко на восток от Византии и Мекки. Британия стала для меня концом долгого путешествия, как и для тебя.

Сигурду невольно пришлось возразить ему:

— Но мой путь здесь не кончается.

Они немного выпили. Нацрей не казался рассерженным.

— Ах, эти порывы молодости. Желание всегда быть в пути и всегда думать о какой-то благородной цели. Я сам был таким же.

— И ты нашел свою цель? Здесь, в Британии?

— Нет, — ответил араб. — Я нашел что-то более важное: понимание того, что целью является сам путь, а вызов всегда интереснее награды.

— У меня все иначе, — сказал Сигурд. — Моя задача — это мой священный долг, ибо так хотят боги.

Нацрей снова рассмеялся.

— Боги. Ну конечно. Скажи мне вот что, мой новый друг Зигфрид. Если твоя задача так угодна богам, почему они сами ее не выполнят? Ведь их возможности намного превосходят твои.

Сигурд смутился. Он верил в то, что боги выбрали его, чтобы освободить Исландию от ксантенских убийц и наказать Вульфгара. Но то, что говорил Нацрей, не казалось глупостью. Почему боги вообще допустили кровавую резню на его родине?

— Возможно, они хотели меня проверить, — после паузы сказал юноша. — Всем великим воинам нужны испытания, дабы они утвердились в обществе.

— Как будто в мире без твоих богов недостаточно испытаний, — проворчал Нацрей.

— Моих богов? — переспросил Сигурд. — Какому же богу молишься ты о милости и снисхождении?

Нацрей подошел к своему сундуку с книгами и выбрал пару толстых томов.

— Тут писания почти всех религий — с востока до самых северных стран, включая их легенды. Солнечные боги Африки, звероподобные боги индуизма, греческий пантеон. Боги прошлого и боги настоящего, милостивые и жестокие. Я изучил все эти религии.

— И к чему же ты пришел? Каков истинный бог? Бог христиан?

Сигурд знал о том, что христианство быстро распространялось на континенте, утверждая идею любви и всепрощения. Старые солдаты лишь насмехались над этим мягкотелым богом, который осуждал праведную войну и плотские наслаждения. Но женщины и ученые, дети и старики находили удивительный душевный покой в словах христианских священников.

Однако Нацрей лишь покачал головой.

— Это такой же бог, как и все остальные. Глупая болтовня для нищих духом.

На такой ответ Сигурд, признаться, не рассчитывал. Мать учила его с уважением относиться к чужим верованиям, и Сигурд знал, что в Исландию на кораблях приплывали сторонники самых разных религиозных учений. Но можно ли человеку жить без веры и Господа? И могут ли люди представлять себе мир без творца? Это, по мнению Сигурда, было совершенно бессмысленно.

Принц замолчал, решив больше не говорить с Нацреем на эту тему.


— Народ умрет, — сказал Эолинд, когда Стен подписал отчет для гонца в Ксантен. — Когда ваши указания будут выполнены, тут не останется запасов на зиму. Ни дров, ни пищи, ни мехов.

Генерал, которого Вульфгар поставил своим полноправным наместником в Исландии, отложив перо, невозмутимо произнес:

— Что ж, тогда народ умрет.

Сделав глубокий вдох, Эолинд сдержал клокочущую в нем ярость и свернул пергамент, чтобы запечатать его.

— Без народа нет работы. А без работы не будет руды в шахтах, мяса в хлевах, мечей в кузницах. Неужели это в интересах Вульфгара?

Стен взял из миски сушеное яблоко и жадно вгрызся в него, а затем ответил:

— Король требует, чтобы его победа была оплачена. А я забочусь о том, чтобы он получил свою оплату.

Эолинд медленно ходил по тронному залу замка.

— Вы беспокоитесь о том, что король будет негодовать по поводу слишком маленьких поставок, и не боитесь опасности, что эти поставки исчезнут вовсе?

Стен был неглуп, но, как и большинство воинов, нуждался в подробном объяснении сути дела, когда взаимосвязь вещей толковалась с помощью простейших слов.

Генерал фыркнул.

— Они не исчезнут, обещаю вам.

— Ни один меч не способен поработить мертвый народ, — продолжал Эолинд. — Уже сейчас добыча в шахтах составляет ничтожную часть того, что надлежит отправить в Ксантен. А тех, кто работает сейчас в шахтах, не хватает на полях и в хлевах.

Стену потребовалось некоторое время, чтобы поразмыслить над словами Эолинда. Ему нравилось издеваться над униженным народом Исландии, но в то же время он не хотел впасть в немилость Вульфгара.

— Говори то, что хочешь сказать, старик.

Эолинд потянулся к поясу, и Стен тут же схватился за меч, но старый исландец вытащил свиток, который носил на боку.

— Я разработал план.

— Что за план?

— План возрождения Исландии.

Стен рассмеялся.

— Вряд ли Вульфгар сровнял эту страну с землей, чтобы потом ее восстанавливать.

Лицо Эолинда оставалось невозмутимым.

— Страна восстановится сама по себе, как и столетия назад. Король Ксантена добился своей цели и уничтожил последних наследников трона Исландии. Что плохого в том, если его владения станут процветающим краем? Может ли быть большим триумф, чем тот, когда победитель не просто уничтожает врага, но и может привести его страну к новому расцвету?

Стен с неохотой взял документ и развернул его на столе. Это была карта острова со всеми поселениями, хуторами и шахтами. Многие из них Эолинд вычеркнул, а между отдельными точками провел стрелки. Несколько мест были соединены линиями — так он обозначил поселения, располагавшиеся непосредственно вокруг замка.

— Я не понимаю эту писанину.

Эолинд тоже склонился над картой. Пришло время привлечь Стена на сторону Исландии, причем так, чтобы наместник этого не осознал.

— Большая часть населения погибла во время вторжения, и сейчас в стране не хватает как рабочих, так и крестьян. Остатки же населения рассеяны по стране. В нескольких шахтах можно добывать уголь, но его некому вывозить. У некоторых крестьян сохранился скот, однако не осталось женщин, которые бы ухаживали за животными. Я предлагаю отказаться от всех поселений на севере и северо-востоке и переселить оставшихся исландцев в деревни, расположенные рядом с теми шахтами, которые находятся неподалеку от замка. Пути станут короткими, руки — многочисленными, а убытки — ничтожными.

Стен провел указательным пальцем по линиям на карте, словно это могло помочь ему лучше понять предложение советника.

— Тогда Исландия станет…

— …городом-государством, — завершил его мысль Эолинд. — Замок превратится в настоящий центр, и все необходимое будет расположено неподалеку.

Это была разумная мысль, но все же она не нравилась Стену.

— Значит, мы откажемся от большей части страны?

— Только на время, — поспешил заверить его Эолинд. — Что толку от богатейших жил в самой большой шахте, если нам приходится выбрасывать руды, потому что нет транспорта? Если же сосредоточить все силы на небольшой области, Исландия сможет функционировать как единый организм и поставлять королю Ксантена товары, не грабя себя.

Сама по себе идея была не нова. В тяжелые времена королевства всегда сжимались, стягиваясь к своему центру, сгоняя людей и животных к замку, обеспечивающему защиту и помощь. Стен обучался военному искусству, а не управлению государством, но все же вынужден был согласиться.

— Если я и дальше смогу отправлять в Ксантен груженные рудой корабли, то я согласен воплотить твою идею.

Эолинд удовлетворенно кивнул и взял пергамент, однако Стен еще не закончил разговор.

— Но если окажется, что добыча руды будет скудной, и король рассердится на меня из-за этого, то первой покатится твоя голова.

Эолинд снова кивнул.

— Будьте спокойны, генерал. У меня слишком много обязательств, и я не могу позволить себе искать покоя в смерти. Разрешите откланяться.

Стен махнул рукой, и Эолинд вышел из тронного зала, мельком взглянув на солдат, которых Вульфгар оставил на острове. Никто не услышал, как он прошептал:

— Я могу умереть только тогда, когда Исландия снова будет свободной.

Старик поспешно вышел из замка, пару раз свернул в переулки, чтобы избавиться от вероятной слежки, и направился в таверну, в которой раньше останавливались мореплаватели. Затем он убедился, что тут не было ни одного ксантенца. Трактирщица Лили приветливо кивнула советнику и открыла вход в погреб, где раньше всегда хранилось вино. Теперь это было местом встречи участников сопротивления.

Там были Гелен и Ион, а также несколько других храбрых исландцев, чье сердце билось ради освобождения родины. На стене висел грязный герб королевства, истоптанный ногами врагов. Пламя свечей освещало лица заговорщиков, которые, приветствуя советника, похлопали его по плечу.

— Надеюсь, у тебя хорошие новости, друг, — сказал Ион.

Общий враг сделал их всех братьями, и Эолинд не пытался поддерживать свой статус.

— Все произошло так, как мы и рассчитывали. Этот Стен, генерал бешеных псов, позволит Исландии уменьшиться — и стать сильнее.

— А все остальное королевство? — спросил громила Свен.

— От остальной части королевства Ксантен откажется. Ксантен, но не мы. Те из молодых людей, кому удалось спрятаться, а также кузнецы, еще не попавшиеся в лапы врага, соберутся на северном побережье Исландии. Мы будем работать в собственных шахтах и собственных мастерских. Работать днем и ночью.

Йорна не убедили слова Эолинда.

— Все это звучит очень красиво, но людей у нас почти не осталось. Да и зима, судя по всему, предстоит тяжелая.

Свен его поддержал:

— Если мы будем работать зимой в шахтах, это убьет нас быстрее, чем мечи ксантенцев.

— Что ж, если вам больше нравится стонать под кнутом врага, то это ваш выбор, — прорычал Эолинд.

Этого никто не хотел.

— Лучше умереть за свою страну, чем умереть ради врага, — пробормотал Йорн.

Советник повернулся к старым друзьям Сигурда:

— А ваша задача состоит в том, чтобы руководить сопротивлением и защищать его со всей ответственностью. Будьте оставшимся людям отцами и вождями. Ради Исландии.

Гелен и Ион кивнули, воспринимая эту сложную задачу как нечто само собой разумеющееся.

— И сколько нам ждать? — спросил Свен. — Сколько мечей нужно выковать, чтобы выгнать этот сброд с нашего острова?

— Перерезать оставшимся здесь солдатам Вульфгара глотки — это не выход, пусть месть ксантенцам и сладка, — заявил Эолинд. — Уже через несколько недель на горизонте появится новый флот, и в конце концов на острове не останется и ворона, в котором текла бы исландская кровь. Время для восстания придет тогда, когда сам Вульфгар будет мертв.

Исландцы, за исключением Гелена и Иона, не знали о том, что Сигурд остался жив, и начали беспокойно перешептываться. Они не могли предвидеть, когда и как король Ксантена умрет. Эолинд поднял руку, заставив их замолчать.

— Это обязательно произойдет. Потому что так хотят боги.

Все взяли свои кубки со слабым пивом, оставшимся от последних пивоварен Исландии.

— За Исландию!

— За Исландию!


— За Ксантен! — громко произнес охмелевший Вульфгар.

Те из его людей, которые еще могли открывать рот, с восторгом подхватили этот клич. Уже несколько недель замок был местом непрекращающейся попойки. Свинья за свиньей поджаривались на вертелах, пекари не поспевали печь хлеб, а пивоварни поставлять пиво.

Вульфгар праздновал не просто победу над Исландией. Победа над таким мелким и никому не нужным королевством не была достижением, которым мог бы похвастаться полководец. Действительно, вторжение ксантенских войск произошло быстро и без особых потерь. Но у исландцев не было достойных упоминания войск, сопротивление которых требовалось сломить.

Вульфгар праздновал укрепление власти в собственном королевстве. Со смертью Гернота и его детей не оставалось никого, кто мог бы высказать легитимные претензии на трон Ксантена. Ни римляне, ни папа, ни король франков не могли теперь оспаривать власть Вульфгара. Благодаря этой победе династия Вульфгара стала правящей, и сам правитель не видел причин, которые помешали бы его династии продержаться целые столетия. Так было всегда. Одна королевская династия вымирала, другая занимала ее место. Вульфгар только немного… помог этому процессу. Дипломатических осложнений тоже не приходилось ждать. Король франков ценил Ксантен как союзника в борьбе с саксами, мир с которыми был довольно шатким. Датчанам не хотелось разделить судьбу Исландии, а римляне не скрывали своего удовлетворения в связи с тем, что со смертью Гернота их присутствие в Бургундии становилось законным. Сколько там продержится их власть — это уже другой вопрос. Рим не просто распался на два королевства, он прогнил изнутри. Его лучшие дни уже давно прошли, и в живых не осталось никого, кто помнил бы об этом.

Ксандрия подошла к отцу, сидевшему за столом. Она откладывала свой разговор с ним несколько раз, но чувство долга в конце концов победило.

— Можно мне поговорить с вами, отец?

Вульфгар бросил на дочь косой взгляд, но все-таки пригласил ее сесть, махнув рукой, в которой держал кусок мяса.

— Чего ты хочешь?

Король уже давно не верил в то, что Ксандрия станет говорить с ним только из-за того, что ей нравится общаться с отцом.

Принцесса откашлялась.

— Поход завершился, и королевство нуждается в управлении. Твоем управлении…

— Так оно у него есть, — не переставая жевать, заверил ее король. — Я ведь вернулся, правда?

— Осень была холодной, а урожай скудным, — продолжила Ксандрия. — В деревнях распространились болезни. Зима…

— Зима придет и уйдет, — отмахнулся Вульфгар. — Таков порядок вещей. Нужда убивает слабых. То, что останется весной, к лету окрепнет и станет еще сильнее, чем прежде.

— Дети и женщины слабы, — возразила принцесса. — Но без них народ лишается будущего. Сильный воин не заменит ни повариху, ни прачку.

Пьяные воины, сидевшие за столом, притихли. Ксандрия бросила отцу вызов. И это перед его ближайшими соратниками! В лучшем случае ее выходку можно воспринимать как дерзость, в худшем — как предательство.

— Народ должен работать и молчать, — прорычал Вульфгар с угрозой в голосе. — И некоторые девушки должны следовать его примеру.

— Но ведь от нас никто не ждет чуда, — в отчаянии произнесла Ксандрия. — Нужно просто купить немного продуктов у франков, чтобы сделать запас на зиму. Пару быков для стад и немного меньше железа на мечи, а больше на плу…

Последнее слово она так и не успела произнести, потому что Вульфгар, не замахиваясь, ударил ее по лицу. При этом он даже не выпустил из руки кусок мяса, измазав щеку принцессы пряно пахнущим жиром. Ксандрия упала на пол, чувствуя во рту вкус теплой крови.

Король навис над ней, словно каменная башня, такая же холодная и неприступная.

— Как ты смеешь осуждать меня и предписывать, что мне делать?

Ксандрия отползла на пару шагов и вытерла ладонью горящую щеку.

— Это не так! Я только хотела…

— Ты ничего не должна хотеть! Ты должна подчиняться! Разодевшись в шелка, ты возишься с народом, который с удовольствием протащит твое измочаленное тело по улицам, и чем раньше, тем лучше! Король правит мечом, а не миской с супом! — Он пошатнулся: ярость усилила действие алкоголя в крови. Вульфгара вполне удовлетворило то, что его приспешники за столом выглядели весьма впечатленными.

Ксандрия откашлялась.

— Мне очень жаль, мой король. Я не хотела вас критиковать. Простите. — Она молча встала, опустив глаза, из которых катились слезы, и склонилась перед королем. Ее тело предательски дрожало.

Вульфгар подошел к принцессе, и она почувствовала кисловатый запах его дыхания.

— Ты моя дочь. А когда меня не станет, ты будешь женой нового короля и твое лоно продолжит нашу династию. И тогда, если тебе позволит муж, ты сможешь решать, что нужно стране. Но пока корона покоится на моей голове, народ будет бояться правителя и исполнять все его желания. Пускай ему даже придется умереть за это! А теперь уходи, прежде чем ты окончательно испортишь мне аппетит.

Кивнув, Ксандрия покинула тронный зал, в котором уже несколько дней не гас огонь под вертелами. Не успела за ней закрыться дверь, как до Ксандрии донесся смех пьяного сброда.

Уже давно принцесса думала о том, как заставить короля прислушаться к мольбам страдающего народа. Она просчитала, как распределить урожай, чтобы отдать ксантенцам часть богатых запасов замка и остановить голодную смерть. Ксандрия приготовила много аргументов, чтобы убедить Вульфгара в том, что хороший король — это сильный король.

Но все ее старания оказались напрасными.

Странно, но поведение отца не возымело действия на принцессу. Ей было наплевать и на боль в воспаленной щеке.

Сегодня она кое-что поняла.

Решение подсказал сам Вульфгар.

«Но пока корона покоится на моей голове…».

Как просто. Как элегантно. Ведь это же само собой разумеющееся.

Вульфгар должен умереть.

В тени замка темная фигура услышала мысли принцессы.


Сигурд, который теперь называл себя Зигфридом, провел у Нацрея несколько недель. Юноша научился тому, к чему раньше относился с полным безразличием, поскольку он был принцем. Но теперь многие вещи казались ему привлекательнее, чем он мог себе представить.

Приготовление пищи. Магия пряностей. Соусы для жаркого. Тонкие запахи великолепных трав. Он впервые попробовал имбирное пиво и насладился супом, который нужно было пить из хлебной миски. А по вечерам он слушал рассказы Нацрея. О путешествиях на восток и запад. О народах со странным разрезом глаз и о богах, чьи имена невозможно было запомнить. О королевствах, когда-то богатых и гордых, а теперь ушедших в небытие, так что даже хронисты не могли указать их границ. Среди песков южных стран Нацрей видел статуи королей, чьи имена уже никто не помнил. В далеких странах он изучал странные языки, и Сигурд не раз смеялся, когда Нацрей произносил то или иное слово на чужом наречии, присвистывая или цокая.

И все же рассказ о каком-либо королевстве, короле или войне напоминал молодому принцу о том, что его ждет выполнение поставленной перед ним задачи, о том, что он должен следовать своей судьбе. Может, Нацрей и не верил в богов, но Сигурд ни мгновения не сомневался в том, что ему, принцу Исландскому, суждено убить Вульфгара. Иначе как мог существовать порядок в мире, если бы за трусливое убийство не платили местью, а меч не сходился бы с мечом?

С каждым днем Сигурд все больше беспокоился. Чем сильнее становились его ноги, тем больше они влекли его на юг, к берегу, где стояли корабли, которые могли бы отвезти его в прирейнскую область, к золоту нибелунгов.

В какой-то момент он решил поговорить об этом с Нацреем.

— Что ты знаешь о существах, которых на континенте называют нибелунгами?

Они как раз шли в соседнюю деревню, когда Сигурд задал этот вопрос, и Нацрей замер, словно пробуя слово на вкус.

— Нибелунги?

Сигурд кивнул и попытался объяснить свой интерес к лесным духам:

— Я… я слышал о них, и то, что я слышал, разбудило мое любопытство.

Нацрей продолжил путь, но теперь он шел медленнее.

— Уже давно никто не говорит о нибелунгах, молодой Зигфрид. Но меня не удивляет твой вопрос, ведь ты носишь имя их последнего победителя.

— Ты знаешь о Зигфриде? — удивился Сигурд.

Нацрей кивнул, запахнув свою богато украшенную куртку, чтобы защититься от ветра.

— Каждый, кому довелось побывать в Вормсе, слышал эту историю. Римлянам не нравится, когда говорят об этом, но нужно лишь немного вина, чтобы развязать местным жителям языки. А некоторые из них даже с гордостью демонстрируют обломки костей.

— Обломки костей?

— Обломки костей Фафнира. Ну, этого ужасного дракона. Когда-то его череп висел в замке бургундских королей. Римляне приказали разбить его, но, очевидно, горожане растащили череп по кусочкам. А может, все это обычная пьяная болтовня.

— А нибелунги существуют? — полюбопытствовал Сигурд.

Нацрей пожал плечами.

— В них верят. Говорят, что в тот лес, где Зигфрид убил Фафнира, давно уже никто не ходит. Даже желание завладеть золотом не перевешивает страх перед этими карликами — туманными призраками.

— А ты веришь в нибелунгов?

— По-моему, существуют они или нет, это не важно, — холодно произнес Нацрей. — Такова природа веры. Она не требует доказательств. Какая разница, живут нибелунги в этом лесу или нет, — главное, что люди в них верят и поэтому остерегаются ходить в этот лес, хотя с тех пор прошло почти двадцать лет.

Желудок Сигурда сжался при мысли о том, что он хотел сказать.

— Нацрей, я хочу узнать это сам.

Араб сорвал длинную травинку и сунул ее в рот.

— Ты хочешь отправиться к Рейну?

Сигурд кивнул.

— Это мое… Я чувствую… я думаю, что таково мое предназначение.

Нацрей вздохнул.

— Хотел бы я, чтобы ты наконец прекратил болтать о предназначении и воле богов. Но ты действительно должен идти туда, куда ведет тебя твоя боль. Только так можно стать мужчиной. К тому же Бургундия — это красивое королевство, и я уверен, что путешествие пойдет тебе на пользу. Но учти: мы отправимся навстречу зиме, и я не могу обещать тебе, что нам повсюду будут предоставлять место для ночлега.

Сигурд растерялся.

— Что ты имеешь в виду, говоря «мы»?

Нацрей улыбнулся.

— Смотреть одному на чудо неинтересно. Мне кажется, что тебе понадобится опытный спутник. Кроме того, возможность попутешествовать по Рейну всегда выглядит заманчиво. Или ты предпочитаешь одиночество?

Сигурд энергично замотал головой.

— Нет! Конечно нет! Знать, что ты пойдешь со мной… Что могло бы придать мне большую уверенность? Может, у меня появится шанс оплатить мой долг перед тобой.

Они соединили предплечья, чтобы скрепить договор.

— Ты ничего мне не должен, — возразил Нацрей. — То, что я после долгих лет одиночества снова нашел друга и могу отправиться с ним в новый путь, — это уже само по себе награда.

Радостные предчувствия, охватившие Сигурда, подействовали на него как пьянящее вино, и его сильное молодое тело стало требовать действия.

— Когда же мы отправляемся в путь?

Он не вынес бы другого ответа, кроме слова «сейчас».

Нацрей положил руки на плечи принца.

— Раз ты принял решение, то медлить не следует. Давай отдадим моих коз и овец на постоялый двор и укрепим хижину, чтобы она выдержала без нас зиму. Затем купим теплую одежду и провиант, и нашему отъезду уже ничто не будет мешать.

Сигурд наслаждался отдыхом у Нацрея, а во время разговоров у костра в его голове рождалось много новых идей. Но теперь он был рад, что вновь отправляется в путь.

Его путь вел в Вормс, к золоту.

Его путь вел к мести.


О том, что Сигурд собрался ехать вместе с Нацреем к Рейну, стало известно нибелунгам. Никто в мире не мог говорить о нибелунгах или их золоте так, чтобы они об этом не знали. Никто не мог зажечь свечу так, чтобы ее света не было видно.

Само решение оставить Сигурда в живых на корабле было достаточно спорным. А желание принца взять золото, чтобы использовать его в войне против Вульфгара, подтвердило наихудшие опасения нибелунгов.

Они были так близки к своей цели! Они уже получили золото, за исключением безвозвратно утраченных монет. Большую часть их сокровищ Гунтер вернул им. Кольцо, знак власти и смерти, его брат Гернот бросил в лесу, чтобы избавиться от проклятия. Но Гернот был мертв, и его грех отмщен.

Смерть Сигурда обеспечила бы лесным духам долгожданный покой. Равновесие богов было бы восстановлено, а нибелунги могли бы заняться тем, что их действительно интересовало — самими собой. Но теперь проклятие вернулось вновь, и Сигурд, последний из своей династии, мог превратиться в первого.

И вот он поставил цель забрать себе золото. Бестелесные карлики нервно шипели, скользя между деревьями своего родного леса, их тени прыгали от куста к кусту. Мог ли Сигурд стать им опасен? Мог ли он на самом деле присвоить себе их золото, как это сделал когда-то его отец? Уже не было Фафнира, который охранял сокровищницу, и в последние годы нибелунги жили скорее страхами людей, чем собственной силой.

Они решили собраться и посоветоваться. В темной влажной пещере, где до сих пор лежали чешуйки побежденного дракона, они кружили, проникая друг в друга, ощущая общие чувства и мысли.

В одном они сошлись достаточно быстро:

— Тооо… что вчерааа отдалиии… сегодняяя… заберууут…

Надменные духи винили во всем Брюнгильду и ее нежелание обречь Сигурда на смерть. Зачем валькирии вообще было вмешиваться? Знал ли об этом Один? Да и как могло существо, обязанностью которого было провожать воинов в царство мертвых, заботиться об этих воинах?

Они, конечно, готовы были и подождать. Если бы Сигурд умер на берегу и сгнил там, если бы он стал жертвой воинственных степных орд востока, нибелунги, не горячась, спокойно восприняли бы его смерть. Они могли бы прождать десять или двадцать лет, это не имело значения. Но он не принял их милости, не понял их испытания. Он мог бы пойти любой дорогой, которая вела прочь от Рейна. Но юный Сигурд был полон решимости выполнить свое предназначение, связанное с нибелунгами.

— Сердцеее отцааа… но ничемууу не научилсссяяя… знаяяя егооо судьбууу…

Бешенство нибелунгов усиливалось. В совокупности эти бестелесные существа так дрожали, что от этого дрожала земля и пылинки взвивались в воздух, словно кто-то в тяжелых башмаках топал рядом с ними. Ярость придавала нибелунгам уверенности.

Сигурд должен умереть.

— Егооо крооовь… в землеее… нашшшегооо лесссааа…

У них было достаточно времени, чтобы подготовиться. Без дракона, который мог бы защитить их, нибелунгам приходилось полагаться только на свои способности к обману и мороку. Все, что увидит Сигурд в их лесу, будет не настоящим.

— Каждый шаааг в никудааа… каждый взгляяяд — ложжжь…

Они приготовят для него ловушку. Большую и роскошную, так что истина покажется ничтожной по сравнению с ней. Сигурд останется в дураках. Он не коснется их золота и умрет с позором.

— Нашшш покооой… будет оплачееен смертьююю… наконец-тооо…

Но как одна капля молока может сделать мутным стакан воды, так и тут один-единственный голос выбивался из ритма шипения и шорохов, противясь сказанному:

— Никакого покояяя… толькооо месссть… никогдааа не обрестиии покой…

Хотя нибелунги, будучи отдельными существами, могли соединиться и ощущать себя целостным созданием, это не обеспечивало единого мнения. Стараясь говорить хором, они не могли отрицать, что в другое время каждый из них был сам за себя. Они напоминали стадо, одна из коров которого осталась на обочине. Те, у кого не было имени, знали и чувствовали, что один из бесплотных духов противился остальным.

Один — против всех.

Нибелунги не удивились, когда выяснилось, что это Регин, ведь именно он когда-то жил среди людей и его душа жила в теле из плоти и крови.

— Рееегин… Рееегин… Регинрегинрегин…

Они начали летать вокруг туманного сгустка со смешанным чувством ненависти и любопытства. Но Регин оставался спокоен. Его бестелесная сущность поднималась и опускалась, словно соломинка в море.

— Регииин… не защищай крооовь… внооовь…

Когда-то он был мудрым кузнецом, который с годами не старился. Солдат привел к нему беременную молодую женщину, королеву захваченного Хъялмаром Ксантена. Она носила под сердцем наследника трона. Он принял беглянку и после ее смерти воспитал мальчика по имени Зигфрид. Когда принц вырос, Регин пытался отговорить его от путешествия в Бургундию, чтобы не испытывать судьбую. Он запретил юноше бороться с драконом, хотя это и дало бы Зигфриду право на руку принцессы Кримгильды. Но все было напрасно. Чтобы покаяться, Регин соединился со своими собратьями. Нибелунги приняли его, и, находясь среди них, Регин испытал жестокость проклятия и кровь, которую оно вызывало.

Это было тяжелое, но справедливое наказание для тех, кто осмелился пойти против воли богов.

Но теперь… Регин не мог требовать смерти Сигурда, которой он должен был заплатить за вину своих предков. Это было как-то… неправильно.

Другие нибелунги стали спорить с ним, летая вокруг него.

— Нет покоооя без завершшшенияяя… нет завершшшенияяя без смертиии…

В этом споре нибелунги пользовались не только словами. Они обменивались чувствами и в круговороте движений искали единство, которого не могли достичь из-за упрямства Регина.

В то же время попытки Регина уговорить нибелунгов перейти на его сторону и снять проклятие великодушием не увенчались успехом, поскольку сообщество духов, много столетий знавших только месть и ненависть к живым, никогда бы не согласилось на это.

В монотонном гуле возмущенных голосов Регин позволил себе мысль, которой не поделился ни с кем. Идею, которую он не позволил услышать другим нибелунгам.

«Возможно, это наше проклятие. Возможно, мы ищем в других грех, который совершили сами».

В то же мгновение его дух стал тяжелым и темным.


Нацрей и Сигурд сели на торговый корабль в южном порту Британии. Хозяин корабля согласился довезти их до континента за работу на борту. Им даже удалось заработать пару монет, которые они отложили про запас.

Обогнув Ксантен, они направились к Рейну через земли франков, граничившие с королевством Вульфгара на западе. Нацрей немного удивился тому, что его друг не избрал кратчайший путь, но Сигурд не хотел посвящать араба в свои планы до тех пор, пока он не завладел золотом нибелунгов и не стал богатым человеком, а затем и предводителем войска.

Вечера перед сном Нацрей проводил в составлении дорожных заметок. Он исписал много листов, тщательно зарисовывая животных и растения и запечатлевая истории, которые им рассказывали по дороге. Сигурд не мог понять, зачем нужно описывать то, что произошло в течение дня, но, когда он спрашивал об этом Нацрея, араб только мягко улыбался.

— Любая глупость, которую мы совершаем, может стать уроком для последующих поколений, а каждое чудо, возможно, укажет путь другим.

Выполняя простейшую работу, они зарабатывали себе на обед и ночлег, который понадобился им, когда стало слишком холодно, чтобы ночевать под открытым небом, прислонившись спиной к стволу дерева. В тавернах им рассказывали о придворных новостях. В основном это были сплетни из вторых или третьих рук. Друзья слушали истории о богатой жизни короля франков и о трусливом Дагфинне, отдавшем Исландию Вульфгару. Некоторые наемники хвастались тем, что собственноручно отсекали головы исландцам, и Нацрею все время приходилось удерживать Сигурда от драки. Мудрый араб, наблюдая за поведением вспыльчивого юноши, догадался, что, несмотря на отсутствие каких бы то ни было королевских знаков Исландии на одежде его молодого спутника, герб этой страны был отпечатан с неосторожной гордостью в самой душе Зигфрида.

Сменялись королевства и города. А вместе с ними менялись и диалекты, и Сигурду приходилось быть очень внимательным, чтобы понимать трактирщиков и крестьян. Бывало, что в одной деревне какой-то предмет называли так, а уже в следующей совсем по-другому. Менялось произношение слов, и звуки из небных становились горловыми. На латыни почти никто не говорил, и было очевидно, что языки в королевствах все больше начинают отличаться друг от друга. Нацрей посмеивался, утверждая, что уже через три поколения франки и датчане, саксы и готы перестанут понимать друг друга.

Менялась и кухня. Франки готовили еду в основном в горшках, а не на вертеле. Вместо свиных ног они ели жирные сосиски и тушеную капусту, дарившую насыщение и избавлявшую от усталости. Травы и корни превращали жидкие супы в великолепные бульоны.

Развлечения ради Нацрей и Сигурд в долгих переходах между поселениями тренировались в искусстве фехтования на ножах и мечах. Любой наблюдатель — если бы таковой присутствовал на их поединке — поставил бы на молодого и сильного северянина и… оказался бы в проигрыше. Несмотря на свой возраст и довольно хрупкую фигуру, Нацрей оказался непобедимым. С кошачьей ловкостью араб уклонялся от атак, хватал Сигурда за ведущую руку, переводил удар вниз и бросал принца на землю. Часто Нацрей даже не пользовался оружием, с пугающей легкостью парируя удары. Время от времени Сигурду приходила в голову мысль о том, что его противник, вероятно, пользуется каким-то волшебством, но Нацрей это отрицал.

— Всегда лучше использовать силу тела, чем силу меча. Тот, кто слишком рассчитывает на свой меч, перестает верить в собственные кулаки.

Чем больше Сигурд наблюдал за своим другом, пытаясь чему-то у него научиться, тем больше он замечал пробелы в его биографии — времена, о которых обычно такой словоохотливый Нацрей никогда не рассказывал. Замечал Сигурд и умения, происхождение которых он не мог объяснить. Однажды они повстречали римского торговца шелком, с которым Нацрею пришлось вступить в перепалку. Араб говорил с ним на странном языке, и Сигурд совершенно не понимал, о чем идет речь. При этом вид у араба был мрачный, а взгляд пугающий.

И все же, несмотря на новые впечатления и волнующие переживания, это была не развлекательная поездка, а поход с ясной и опасной целью.


В лесах, простиравшихся на юго-запад от Ксантена, на горном перевале Сигурд и Нацрей спали по очереди, чтобы защитить себя от хищных зверей, голоса которых доносились со склонов гор. Удивительно, но на них напали вовсе не хищники, а лесные жители в кожаной и льняной одежде. Они подкрались к путникам безлунной ночью и потребовали у них кошелек или жизнь.

Шесть или семь грабителей окружили двух друзей и, угрожая им луками и мечами, потребовали деньги. Кровь исландского принца кипела от жажды битвы, но разум все-таки победил.

— Что ж, дружище, думаю, нам придется отдать наш скудный капитал, — сказал принц.

Однако Нацрей отреагировал совершенно не в своей манере:

— Там, откуда я родом, грабители не в почете.

Грязный главарь шайки, почесывая завшивленную бороду, презрительно рассмеялся и поднес меч к горлу Нацрея.

— Похоже, что этот сукин сын из восточных земель не ценит свою жизнь? — сиплым голосом спросил он.

Сигурд хотел броситься на помощь другу, но тот оставался спокоен.

— Я очень ценю свою жизнь, но, признаться, сильно сомневаюсь, что, отдав вам свои деньги, получу шанс дожить хотя бы до следующего дня.

Остальные грабители захохотали. Нацрей попал в точку: возможность призвать разбойников к ответу была весомой причиной для того, чтобы не оставлять живых свидетелей. Но лишь немногие жертвы осознавали это и вели себя с такой же невозмутимостью.

— Что ж, тогда я заберу деньги не у двух путников, а у двух трупов, — прорычал главарь.

— Не два трупа, а шесть, — уточнил Нацрей.

Последнее слово араба еще висело в воздухе, а разбойник уже согнулся пополам: колено Нацрея угодило ему прямо в пах. В темноте сложно было разобрать, что происходит, но в руках у Нацрея внезапно оказался короткий меч, и закатившиеся от боли глаза главаря выпучились, когда широкое лезвие полоснуло его по горлу. В течение всех этих недель Сигурд даже не заметил, что у его друга было при себе оружие.

Внезапное сопротивление жертвы и смерть главаря шайки обескуражили остальных грабителей, и их беспомощные стрелы, просвистев в ночи, воткнулись в землю, когда они наконец-то выстрелили из луков. Нацрей бесшумно прыгнул за дерево, выхватив в прыжке меч из руки падавшего на землю грабителя. Не глядя, он бросил тяжелое лезвие в одного из разбойников, и оно вошло тому в грудь настолько глубоко, что он упал на спину.

Теперь пришло время и Сигурду вступить в бой. У него было мало опыта, но сила молодости позволила юноше броситься на врага, стоящего рядом с ним, и опрокинуть его на мягкий лесной мох. Принц кулаками принялся избивать своего противника, так что тот не смог поднять руку с кинжалом.

За спиной Сигурда задыхался еще один грабитель, и принц, оглянувшись, увидел, что Нацрей набросил на горло своей жертвы тонкую медную цепочку и сильно стянул ее, перекрестив деревянные ручки на обоих концах. Два других грабителя поняли, что получить добычу им не удастся, а вот смерть от рук столь искусной в бою жертвы грабежа весьма вероятна, и поспешно скрылись в лесу. Но Нацрей успел все-таки одному из них всадить кинжал между лопаток.

Вся битва заняла не больше минуты.

Нацрей отряхнулся, словно он просто случайно упал.

— Следует всегда оставлять одного грабителя из банды живым, чтобы он мог рассказать остальным о том, что произошло.

— Думаю, теперь в этом лесу нам опасаться нечего, — пробормотал Сигурд, заметив на своих руках кровь. — Признаться, я и среди солдат не видел такого мастерского владения боевыми искусствами.

Араб отмахнулся, вытирая кинжал о рубашку одного из убитых.

— Даже если не собираешься вступать в битву, все равно лучше владеть боевыми искусствами, ведь у нас не всегда есть возможность избежать столкновения.

Сигурд догадывался, что это лишь полуправда, ибо в ответе его товарища не могло быть всей правды. Где же Нацрей научился так драться? Может, когда-то он служил охранником у короля? А может, выступал на аренах как гладиатор? Такие бои до сих пор пользовались популярностью на внешних постах римлян. Сигурд мог только предполагать, поскольку у Нацрея не было желания говорить о своем прошлом.

Разгоряченные битвой, мужчины немедля отправились в путь к Рейну.

А через два дня Сигурд увидел волка. Очевидно, его прогнала собственная стая, ранив зверя в плечо. Волк, дрожа и хромая, брел по лесу. Судя по его исхудалому телу, у него давно не было успешной охоты, да и не предвиделось. Нацрей хотел убить неудачливого охотника, но Сигурд удержал его.

— Как мы можем лишать жизни это гордое создание, которое так настойчиво борется за право жить? Он сейчас в таком же положении, в каком был я, когда лежал на берегу Британии. Тогда ты спас меня, а теперь я передам эту милость дальше.

Нацрей улыбнулся.

— Я бы не стал ждать от волка благодарности за свою доброту.

На рассвете им удалось уложить ослабевшего зверя на плащ. Сигурд держал его за морду, в то время как Нацрей втирал целебные мази в гниющие раны, покрывавшие тело животного. Волк лежал спокойно — может, потому что слишком страдал, а может, потому что понимал: он попал в хорошие руки.

Однако как только Сигурд отпустил его морду, волк попытался его укусить.

— Да уж, овечки из него не получится, — усмехнулся Сигурд. — Как не получится из него и верного пса, каких дрессируют у меня на родине.

Сигурд никогда не произносил слово «Исландия». У него, как и у Нацрея, были свои тайны, и оба уважительно относились к этому.

Принц бросил волку кусок вяленого мяса, и тот проглотил его только после того, как Сигурд и Нацрей отошли на безопасное расстояние.

И все же в последующие недели, когда путники шли по лугам и холмам, обходя города и замерзая холодными ночами, предвещавшими приближение зимы, они постоянно видели этого хищника с горящими глазами и золотистым мехом. Иногда зверь шуршал в кустах, иногда грыз кости, которые они оставляли после трапезы. Когда на небе всходила луна, Сигурд часто слышал, как он воет, словно таким образом принимая участие в их путешествии.

Нацрей все это описал в своих заметках, а затем удивленно покачал головой:

— Что ж, теперь нас трое.

Сигурду эта мысль нравилась. Волк был благородным созданием, его уважение стоило многого. Цепь, связавшая их, была не из металла, но из другого, более тонкого материала — дружбы.

Как-то Сигурд, пробираясь сквозь густые заросли, вступил ногой в воду. Сначала он решил, что это ручей, но потом, пройдя несколько шагов, увидел перед собой широкую реку, медленно несущую свои воды.

Принц опустился на колени и коснулся рукой воды, словно та была святой. Он уже знал ответ, но все же не удержался и спросил:

— Где мы?

Нацрей сел на берегу и с довольным видом огляделся по сторонам.

— Мы у Рейна, мой друг Зигфрид. А значит, мы скоро будем у цели.


В древних книгах Ксандрия читала о том, что когда-то в Риме и Греции яд часто использовался как средство для разрешения политических проблем. Его подсыпали в фиги и вино, а затем угощали деспотов и тиранов, когда радикально настроенный круг людей отваживался на заговор. К сожалению, в хрониках весьма поверхностно говорилось о рецептах и ингредиентах отравы. Многие составляющие ядов невозможно было достать, ведь ядовитые растения росли только в горах Греции, а некоторые необходимые вещества производились путем переработки частей тела редких восточных животных.

Принцессе повезло в том, что у нее, в отличие от ее отца, установились достаточно хорошие отношения с простыми людьми. Девушка могла спокойно, даже ночью, ходить по ближайшим деревням и встречаться с целителями, которые часто использовали слабо концентрированные яды для лечения желудочных и кишечных расстройств. Целители почитали за честь обращение к ним принцессы, а та старательно записывала названия трав и корней. Некоторые средства Ксандрия отбрасывала, считая их пустыми суевериями, но отдельные виды грибов и лишайников, известные своими как целебными, так и смертельными свойствами, старалась запомнить и досконально изучить.

Вульфгар не должен был страдать. Ксандрия не хотела подражать королю в его жестокости. Еще меньше она хотела, чтобы ее казнили как убийцу короля. Какой смысл оставлять Ксантен без правителя? Нет, ее отец должен был умереть, словно его жизнью распорядилась сама судьба. Он должен умереть тихо, просто, чтобы его кончина не вызвала подозрений.

Конечно же, Хеда знала, что собирается делать принцесса. Ей приходилось покупать редкие ингредиенты для зелий и порошков, а затем проносить их мимо охраны в замок. Придворной даме не нравилось, что она участвует в заговоре против короля, поскольку своим статусом она была обязана милости Вульфгара. Но Ксандрия была ее госпожой, и отказать принцессе в помощи она не могла, понимая, что отказ привел бы к изгнанию из замка. Как бы то ни было, возвращаться в народ Хеда не хотела. Ни в коем случае.

Они проводили вечера, разминая соцветия, высушивая грибы и растирая клубни. Вульфгар был рад, что дочь не попадается ему на глаза. Он не подозревал, что она стремится к вполне определенной цели — его смерти. Для своих опытов Ксандрия использовала мышей и крыс из подвалов замка, скармливая им пропитанный ядом хлеб. Поначалу ей долго не удавалось отравить хотя бы одну крысу. Но время шло, и ее умения совершенствовались. Ксандрия не боялась, что ее застанут врасплох во время опытов, потому что стражникам под страхом смерти запрещалось входить в покои принцессы.

В это время Ксандрия была счастлива. Убежденная в правильности своих действий, она не испытывала мук совести при мысли об отцеубийстве. Наоборот, никогда прежде ей не было столь ясно, чего требует от нее судьба, и никогда прежде она не чувствовала в себе такой силы, чтобы идти предначертанным путем. Смерть Вульфгара не была убийством — она была освобождением!

И вот наступил день, когда принцесса решила, что все средства теперь в ее распоряжении и пора осуществлять задуманный ею план. Ксандрия завернула трех мертвых крыс в платок и положила их в кошелку.

— Выбросишь их потом перед воротами в кусты.

Очевидно, они не страдали, и через два часа после того, как она дала им отравленный хлеб, их сердца перестали биться. Важно было, чтобы между приемом отравы и смертью прошло какое-то время, и тогда никто не сможет связать смерть короля с его трапезой. Идеальным вариантом было бы, если бы придворные лекари решили, что сердце Вульфгара просто остановилось.

Хеда старалась не смотреть на маленькие тела в корзине. Она ненавидела крыс, и ей не нравилась мысль о предстоящем событии.

— И как все произойдет?

Ксандрия собрала порошок в маленькую бутылочку. Это был результат ее долгих экспериментов. Все остальное — оставшиеся ингредиенты, ступку и весы — нужно было как можно скорее убрать из замка.

— Нужно дождаться следующего праздника полнолуния. Как всегда, будет попойка, и среди множества кубков и тарелок яд найдет свой путь к королю.

Хеда снова попыталась отговорить принцессу от задуманного — не столько из моральных убеждений, сколько из страха перед последствиями разоблачения.

— Это не просто убийство, госпожа, это еще и грех, — говорила Хеда. — Не нам судить короля Вульфгара.

Ксандрия с восторгом взглянула на зеленоватый порошок, поблескивающий на свету.

— Это действительно так. Моего отца может судить лишь Господь Бог. А я позабочусь о том, чтобы они поскорее повстречались.


Путешествие вдоль Рейна отличалось от пути, который проделали Нацрей и Сигурд в первые недели. Выпал снег, и друзьям пришлось надеть теплые меха, чтобы не замерзнуть в дороге. Они молча шли по течению реки, и время, казалось, тянулось бесконечно. У Сигурда не было никакого желания заниматься пустой болтовней. Настроение юноши заметно ухудшалось по мере приближения к Вормсу, и вся его храбрость копилась на дне души.

Волк все время находился неподалеку. Он как будто превратился в невидимку, но Сигурд постоянно чувствовал его присутствие и свою связь с этим зверем, который, в свою очередь, тоже наблюдал за ним. Местность, где принц никогда еще не бывал, показалась ему до боли знакомой. Речь шла не об отчетливом воспоминании, а о каком-то неясном эхе образов и мелких отрывков, которые накладывались в его сознании на то, что он видел. Эти воспоминания сбивали юношу с толку. А земля, окропленная кровью его предков, вызывала смутную тревогу.

Когда путники удалились от реки, которая извивалась в этих местах змеей, и приблизились к холмам вокруг Вормса, они оказались на мощеной дороге, построенной еще римлянами. В мглистых сумерках зимнего утра, обещавшего свежий снег, мужчины прошли через ворота столицы Бургундии. Волк остался стоять на обочине, избегая близости людей. Он завыл, как будто прощался с Сигурдом.

Город был благороднее и роскошнее всего, что Сигурду когда-либо доводилось видеть. Самое большое поселение Исландии не могло сравниться с Вормсом, не говоря уже о Фъеллхавене. Здесь были дома в несколько этажей, а в центре города возвышалась каменная церковь. Сюда приезжали купцы из разных стран, торгуя товарами на границах между свободными северными королевствами и областями, которые до сих пор контролировались римлянами. Улицы патрулировали солдаты, разговаривающие на латыни.

Но от Сигурда не ускользнуло и то, что Вормс утратил былое величие. На многих зданиях остались следы разрушения, которые, похоже, никто не собирался устранять, а главный колодец на рыночной площади был запечатан.

— Тут все так же, как и раньше, — сказал Нацрей, оглядываясь, — или почти все. Контроль римлян уже не так силен, как в те времена, которые я помню.

Друзья нашли таверну и остановились там, хотя было еще светло. Пошел снег, и они решили просушить свои влажные накидки у огня и разогреть застывшие на холоде тела горячим супом. В трапезной таверны сидели многочисленные посетители и постояльцы, все они пребывали в хорошем настроении. Как и всегда в таких местах, Сигурд и Нацрей, ожидая свою еду, стали прислушиваться к разговорам, надеясь узнать что-нибудь интересное. Торговцы обсуждали качество товаров, которые они собирались продавать, и обменивались советами о том, как безопаснее путешествовать. Они говорили о римлянах, франках и саксах, но до ссор дело не доходило. Никому не хотелось портить удачную торговлю разговорами о политике, ведь в таверне могли пить пиво шпионы, которые сразу же сообщили бы об этом начальству. Помалкивали и об Исландии. Здесь, на юге, судьба далекого острова никого не интересовала, и Сигурда это расстраивало. Впрочем, разговор неожиданно перешел на Ксантен, и гул голосов стал громче. Очевидно, король привез в страну немало золота, и если у кого-то были экзотические товары, то можно было получить отличную прибыль, несмотря на нищету самого королевства.

Сигурд знал, что золото Вульфгара — это золото Исландии, и нахмурился, вспомнив, зачем он сюда явился.

Трактирщик в кожаном переднике подошел к их столику и поставил на него две тяжелые кружки с темным пивом.

— Первое пиво за счет заведения. Таков в Бургундии обычай.

Сигурд и Нацрей благодарно кивнули. Исландский принц с любопытством провел пальцем по кружке.

— Хм-м… я таких кружек еще не видел.

Трактирщик рассмеялся:

— Вы, наверное, с севера. Там все привыкли к металлическим кубкам. А здесь у нас пьют из кружек, которые делают из глины. Это чистая правда, такая же чистая, как и пиво.

Они чокнулись и уже после пары глотков пришли в восторг как от кружки, так и от пива.

— Великолепно, — похвалил Сигурд. — Мне кажется, что Вормс — это хорошее место для человека, любящего жизнь.

Нацрей выразительно посмотрел на товарища, взглядом похвалив попытку Сигурда развязать трактирщику язык.

Трактирщик заглотнул наживку и сел за один столик с новоприбывшими.

— Это точно. Уже четыре поколения моей семьи живут здесь. Не всегда было легко, зато есть что рассказать. — Он поднял правую руку: на цепочке вокруг его запястья болталась маленькая белая кость. — Вот, например, кость из челюсти ужасного дракона Фафнира. Вы знаете эту историю?

Сигурд, изо всех сил стараясь подавить улыбку, толкнул Нацрея под столом ногой.

— Нет, но нам очень бы хотелось ее послушать.


Праздник полнолуния не отличался от всех остальных праздников, которые отмечались при дворе Ксантена. Повод мог меняться, но сам праздник всегда проходил одинаково: обжорство и танцы, драки и блуд, музыка и грубые шутки. А когда факелы тушили, развлечения еще долго продолжались. Ксандрия предполагала, что все дети при дворе могли бы рождаться в одну и ту же неделю, если бы этот праздник был единственным в году. Даже толстые каменные стены не могли заглушить стоны и крики, доносившиеся из покоев и укромных уголков замка. Служанки и придворные дамы в эти ночи были такой же добычей, как и быки, которых нанизывали на вертела.

Только Ксандрия могла оставаться спокойной. Никто не отваживался даже приблизиться к принцессе, хотя некоторые воины бросали ей вслед полные страсти взгляды. Природная красота и девственность делали Ксандрию объектом вожделения. Ее невинность была наградой, за которую любой придворный с радостью поборолся бы. Но все же при дворе не нашлось ни одного человека, равного ей по статусу. Несомненно, что многие, совокупляясь с женами, в сладострастном порыве представляли себе лицо принцессы, мечтая прикоснуться к ее великолепному телу.

Праздник был пышным, но в то же время отвратительным зрелищем, а сопряженные с ним растраты казались просто возмутительными, учитывая бедность простого народа. Но даже страдающие от голода крестьяне радовались праздникам, так как им бросали остатки еды, которые они могли забрать. И лишь солдаты, охранявшие замок, не могли пить вино и пиво. Чем больше была уверенность придворных в своей безопасности, тем веселее было празднество.

Не один придворный во время подобных застолий упал замертво, подавившись костью или перепив вина. Умереть от обжорства не считалось бесчестием, в особенности на таких праздниках. При дворе говорили, что смерть от пьянства или в постели с женщиной желанна, так как тогда умираешь счастливым.

Именно на это и делала ставку Ксандрия. Ее отец был человеком преклонного возраста, и мир уже более сорока лет страдал от его присутствия. На теле короля были шрамы от многих битв, и ему все чаще требовались пиявки и травяные настои, чтобы улучшить пищеварение. Если король умрет от обжорства, никто не станет видеть в этом покушение.

Найти его кружку в трапезной было несложно — Вульфгар практически не выпускал ее из рук. Знающие свое дело слуги подливали королю, прежде чем тот успевал допить до дна. Ксандрия прошла мимо вассалов и советников; некоторые из них уже спали на лавках, другие обнимали визжащих придворных дам, хватая их за грудь. Чья-то рука шлепнула принцессу по ягодицам. Если бы такое произошло днем, то виновник вряд ли избежал бы смертной казни, но здесь все можно было списать на банальную ошибку. Ксандрия сделала вид, что не заметила этого бесстыдства, и подошла к отцу, сжимая в руке бутылочку с ядом, который должен был послужить избавлением как для нее, так и для народа. Хотя она не пила, ее сердце выскакивало из груди, кровь стучала в висках, а щеки раскраснелись, насколько это было возможно для ее нежной белой кожи.

Она обнаружила Вульфгара ласкающим ягодицы придворной дамы, которая покорно стояла рядом с королем, запустившим руку ей под юбку. Ксандрия, до сих пор ощущавшая на себе прикосновение незнакомого мужчины, скривилась, с отвращением наблюдая эту вульгарную картину. У короля хватило приличия, чтобы при виде дочери отпустить женщину.

— Смотрите, кто к нам пришел! С каких это пор ты стала посещать праздники?

В его голосе звучало презрение и пьяная насмешка, но Ксандрия не обратила на это внимания.

— Для праздников будет еще много времени, — приветливо сказала она, искренне веря в это. — Я думаю, что сегодня и для меня найдется причина поднять кубок.

Хорошее настроение дочери насторожило Вульфгара, так как ей это было несвойственно. Он выпил вино, осушив кубок, и протянул руку, чтобы слуга налил ему еще. Ксандрия перехватила кубок, словно не хотела никому позволить встать между ней и отцом, и сама налила Вульфгару. Левой рукой, которой она придерживала кубок, принцесса вылила яд из бутылочки, и тот перемешался с красным вином.

Ксандрия вернула отцу кубок и незаметно спрятала почти пустую бутылочку за пояс.

На нее внезапно снизошла тишина. Конечно, никто не замолчал, и немного фальшивящие к этому моменту музыканты не прекратили играть и петь. Но принцесса всего этого не слышала. Весь зал стал для нее беззвучным, а люди превратились в бесформенную массу тел. Остались только Ксандрия — и кубок.

Она ждала.

Король что-то сказал дочери, но она была так напряжена, что не смогла ответить ему.

Кто-то нечаянно толкнул Вульфгара. Сердце Ксандрии замерло. Вино выплеснулось из кубка. Совсем немного. Недостаточно, чтобы ослабить действие яда. Ведь так?

Король выпил.

Один глоток, два.

Затем он рыгнул.

У Ксандрии было такое ощущение, что сейчас она потеряет сознание. Вульфгар снова что-то сказал. Заметив, что дочь не реагирует, он толкнул ее кулаком в плечо.

— Эй!

Принцесса вышла из охватившего ее странного транса и пару раз моргнула, приходя в себя.

— Извините, отец.

Вульфгар недоверчиво посмотрел на нее.

— Что-то с тобой не так.

Затем он снова выпил.


Сигурд поставил кружку на стол. Он осушил уже три таких кружки, но хозяин, не прерывая своего рассказа, снова подлил ему пива.

— Ну вот, и мы думали, что когда король Гунтер вернется со свадьбы своей сестры с Этцелем, то снова настанет мир и покой. Что ж, не сложилось. Еще год мы тут сами как-то выпутывались, а потом римляне прислали наместника, который стал править осиротевшим двором.

Как хорошо, что им удалось разговорить трактирщика. За этот вечер Сигурд узнал многое, что происходило когда-то при дворе. Люди действительно уважали его отца намного больше, чем самого короля Гунтера. Благодаря победе над драконом Зигфрид стал народным героем и легендой, и в день его смерти в столице Бургундии до сих пор варили особо крепкое пиво, которое называли «пиво Зигфрида».

— Ну, судя по всему, вам и при римлянах неплохо живется, — осторожно заметил Нацрей, чувствуя нарастающее раздражение трактирщика.

— Римскому отродью не завоевать бургундского сердца! — пылко произнес хозяин таверны. — Наследником трона должен был стать принц Гернот, но он сбежал в Исландию. Впрочем, что тут удивительного? Он всегда был мягкотелым трусом, который боялся взять в руки меч.

Это обвинение взбесило Сигурда, и он спьяну даже хотел избить трактирщика, но Нацрей его удержал.

— Если я не ошибаюсь, то после отъезда Гернота на север бургунды не вели войн. Гернот, я думаю, проявил дальновидность, которой не обладали его предки, — сказал араб.

— Да ну! — отмахнулся трактирщик. — Смерть гналась за ним и настигла его не в Бургундии, а в Исландии. Мне жаль только Эльзу. Дочь благородного Хагена заслужила лучшую судьбу, и ее тело должно было бы покоиться в Бургундии.

— Как вы можете называть Хагена благородным? — возмутился Сигурд. — На пути к смерти его сопровождали предательство и подлое убийство. Ведь на совести королевского советника смерть вашего героя Зигфрида!

Трактирщик удивился столь резкой реакции юноши, но не дал сбить себя с толку.

— Хаген, поверьте мне, был человеком чести. Он делал все во имя процветания Бургундии и королевской династии. Человек, который может сказать о себе то же самое, должен собой гордиться!

У Сигурда стучало в висках. Он пытался понять столь чудовищные для него слова. Перед ним сидел честный человек и хвалил гнусного убийцу его отца! Как такое возможно? Неужели воспоминания позолотили историю жизни одноглазого коршуна при бургундском дворе? Или же его жестокий поступок казался не таким уж и подлым, если посмотреть на него с другой стороны? Может, мотивом убийства была не подлость, а политический расчет?

Сигурд заметил, что мужчины за соседними столиками одобрительно кивали, слушая хозяина таверны. Очевидно, его мнение было достаточно распространенным в Бургундии.

Трактирщик встал, чтобы вернуться к своим обязанностям, а Сигурд с изумлением повернулся к своему другу.

— Они превозносят Хагена, зная, что он убил их народного героя Зигфрида! А храброго короля Исландии, который положил конец кровопролитию, презирают, — с горечью прошептал он. — Почему?

Нацрей пожал плечами.

— У каждой страны свои легенды. То, что одни считают подлым предательством, другие будут воспринимать как благородство. Я уверен, что сейчас в Ксантене честные и хорошие люди хвалят Вульфгара за покорение Исландии.

Плюнув на пол, Сигурд отодвинул от себя кружку.

— Эта страна не стоит того, чтобы ее спасали.

— Не суди слишком строго, Зигфрид, — одернул его Нацрей. — Это их воспоминания, и поэтому ваши взгляды на некоторые вещи могут не совпадать.

Когда посетители таверны услышали, что араб называет своего друга именем их народного героя, они с восторгом стали пить за здоровье принца, так что юноше, который вознамерился выразить свое презрение бургундам за восхваление Хагена, стало совсем неловко.

— Я не хочу тут оставаться. Завтра я отправлюсь за золотом.

Нацрей мог лишь подозревать, почему судьба этого мелкого королевства так беспокоила молодого человека, которого он знал под именем Зигфрид. Сигурд же пытался усмирить свою ярость и простить людям их глупость. Пускай произносят имя Хагена, не плюясь и не злословя… Но, с другой стороны, его больно ранило презрение к Герноту, которого он считал своим отцом.

Эолинд рассказал Сигурду, что его кровный отец добился уважения народа Бургундии и любви принцессы. Он освободил жителей Вормса и близлежащих поселений от ига дракона и щедро одарил страну золотом. Исландия и Ксантен были наследным правом Сигурда — точно так же, как и Бургундия, ведь его родная мать была из династии бургундских королей.

Но этим вечером в таверне, когда порывы резкого ветра заносили снегом переулки Вормса, Сигурд поклялся себе, что он откажется от утраченного королевства. Бургундия, о которой мечтал Зигфрид, привела его к смерти, поэтому она не заслуживала его, как не заслуживала и свободы. Сигурд с безразличием относился к судьбе Бургундии, королевства его матери. Его целью был Ксантен, королевство отца.

А главным было освобождение Исландии.

И смерть Вульфгара.


Крысы умирали тихо, без судорог. Они просто ложились на землю, какое-то время дышали, а затем умирали. Но Вульфгар не был крысой и, судя по всему, не собирался умирать так, как это делали они.

Король кричал, выл и метался.

Уже через три часа яд начал оказывать свое воздействие. А еще через три часа Вульфгар понял, что его боль нельзя объяснить обжорством. Ксандрия, покинув трапезную, оставалась неподалеку и прислушивалась к тому, что там происходит. Слуге, который нашел ее, чтобы сообщить о недомогании короля, не пришлось долго объяснять.

Когда принцесса вошла в зал, она увидела достаточно странную картину. Люди, которые только что веселились, теперь, вмиг протрезвев, стояли широким кругом, в центре которого метался от боли король. Ближайшие советники Вульфгара пытались его удержать, но он буйствовал. Король хватался руками за вздувшийся живот, разрывая рубашку и своими грязными ногтями оставляя на коже глубокие царапины.

Никто не произнес ни слова. Все наблюдали за происходящим, словно перед ними околевала лошадь. Ни у кого на лице не было видно озабоченности или сочувствия. Людьми овладело смешанное чувство изумления и пристыженного любопытства.

Рядом с Ксандрией возникла Хеда.

— Нам не нужно здесь находиться, моя госпожа.

Принцесса едва заметно покачала головой и прошептала:

— А где же нам находиться?

Она представляла себе смерть отца совсем по-другому. Что случилось? Неужели она переоценила действие яда? Или у Вульфгара оказалось больше сил, чем предполагалось? Может, крысы не подходили для эксперимента? Может, приправы в мясе частично нейтрализовали отраву?

Вульфгар снова закричал, и Ксандрия зябко поежилась — еще никогда в жизни ей не доводилось слышать подобного крика. Король отогнал своих приспешников, как надоедливых мух, стал на четвереньки и подполз к столу. Когда он начал бить кулаками по столешнице, чтобы приглушить боль, у Ксандрии перед глазами все поплыло. Боясь упасть в обморок, она усилием воли взяла себя в руки. Конечно, придворные отнеслись бы к ее состоянию с уважением. Как можно осуждать дочь за то, что она теряет сознание при виде страданий отца? Но принцессе было плохо не из страха за жизнь Вульфгара, но из страха за собственную участь. Он не мог, нет, он не должен был выжить! Если бы эти судороги начались у него в личных покоях, то она бы сунула ему платок в рот, чтобы он задохнулся…

Король с трудом выпрямился, по-прежнему содрогаясь всем телом от нарастающей боли. Он увидел равнодушные лица своих придворных, и его лицо исказилось от еще большей ярости. Спотыкаясь, он сделал пару шагов по направлению к Хенку, своему казначею, и ударил себя кулаком в живот. Из его исходящего пеной рта вылетели капли рвоты.

— Ударь меня! Ударь меня!

Никто не решился исполнить приказ своего господина. Само намерение совершить нечто подобное жестоко каралось. Ксандрия услышала, как Хеда тихо молится рядом с ней, но не понимала, почему или зачем она это делает.

— Ударь меня! — снова взвыл Вульфгар, схватившись рукой за кинжал на поясе.

Наконец Хенк пришел в себя. Он изо всех сил ударил короля ногой в живот, целясь носком прямо в пупок, из которого выступили капли крови. Тело Вульфгара среагировало незамедлительно — и чрезвычайно сильно. Изо рта короля вылетел поток рвоты, да с такой силой, что он описал дугу, прежде чем упасть на пол. Куски мяса и пережеванный хлеб, вино и пиво в невероятных количествах, а также все остальное, что Вульфгар сегодня съел и выпил. Три или четыре раза тело короля свело судорогой, и оно исторгло из себя все, что было в кишечнике. В конце концов с губ Вульфгара капал только горький желудочный сок.

Ксандия заметила, что у нее перехватило дыхание, и все, даже самые опытные воины в зале, чувствовали то же самое. Когда Вульфгар упал на лавку и сделал первый нормальный вдох с тех пор как начались судороги, его свита оживилась.

— Король остался жив!

Тяжело дышащий, дрожащий, бледный от тошноты, но все-таки живой!

Хеда и Ксандрия переглянулись. Затем принцесса задумчиво кивнула.

— Нужно идти. Королю сейчас, несомненно, нужен покой.

Они вышли из зала, где приспешники Вульфгара уже начали петь хвалебную песнь своему господину, которому удалось противостоять смерти. Теперь, когда на кончину короля рассчитывать не приходилось, никто не хотел вспоминать о собственном бездействии несколько мгновений назад.

Но из этого гула голосов Ксандрии удалось различить хриплый голос отца:

— Кто-то пытался меня убить!


Ночь прошла спокойно. Сигурд и Нацрей провели ее в комнате, расположенной прямо над главным залом таверны. Они позволили себе снять отдельную комнату с двумя нормальными кроватями и постельным бельем. Интерес Сигурда к бургундскому обществу иссяк.

Исландский принц проснулся рано утром в ожидании великих приключений. Он зашнуровал ботинки и повесил на спину кожаные ножны с мечом, который он купил в британском порту. Нацрей посмотрел на него с любопытством.

— Ты так старательно готовишься к тому, о чем ничего не знаешь. Ты что, думаешь, что нибелунги, будь они настоящими или выдуманными существами, испугаются острой стали?

Сигурд поднял голову.

— Разве не ты учил меня быть готовым к битве, даже если не собираешься в нее вступать? Пусть нибелунги не боятся меча, но воину без оружия не добиться их уважения.

Нацрей кивнул.

— Это правда. Ты до сих пор считаешь, что тебе лучше пойти туда одному?

Теперь кивнул Сигурд.

— Такова моя судьба. Мне бы не помогло даже войско, если бы мои действия не были угодны богам.

— Ты думаешь, что боги на твоей стороне, — задумчиво произнес араб. — Но именно это может привести тебя к смерти. Поиск твоего предназначения не должен делать тебя слепым, Зигфрид.

Сигурд решил, что пришло время сказать другу правду, насколько это возможно.

— Меня зовут не Зигфрид, хотя меня крестили именно под таким именем. На самом деле я…

— …Сигурд, сын исландского короля, — завершил его фразу Нацрей. — А так как кровь твоего отца ксантенская, ты ищешь золото нибелунгов, чтобы отомстить Вульфгару и отвоевать свой трон.

Сигурду потребовалось несколько мгновений, чтобы смириться с тем, что его спутник знает правду.

— Как… когда?

Нацрей мягко улыбнулся.

— Тебе неплохо удается ложь, но ведь все было совершенно очевидно. Молодой воин в исландских одеждах, который избегает солдат Ксантена. Интерес к нибелунгам. Взрыв ярости из-за бургунда, который насмехается над королем Гернотом. Да моя гордость была бы уязвлена, если бы я не понял правду.

— Ты простишь мне мою ложь, которой я воспользовался, руководствуясь добрыми намерениями?

— Конечно. И во имя истины я еще раз спрашиваю тебя: не хочешь ли ты, чтобы я помогал тебе в этом мрачном лесу?

Сигурд покачал головой.

— Эта битва моя и только моя. Как некогда мой отец, теперь и я должен бросить вызов нибелунгам, чтобы жизнь могла пойти своим чередом.

— Твой отец? — спросил Нацрей. — Я и не знал, что Гернот тоже сражался с нибелунгами.

Сигурд улыбнулся.

— Что ж, меня радует, что ты не знал того, чего никто не должен был знать. Может, сейчас мы с тобой видимся в последний раз, и я хочу доверить тебе мою главную тайну, потому что ты настоящий друг. Мой отец…

— …Зигфрид, победитель дракона Фафнира! — перебил его Нацрей, и по его лицу было видно, что он только сейчас об этом догадался. — Ну конечно! Теперь все становится на свои места!

— Ничем тебя не удивить! — рассмеялся Сигурд, вставая с кровати.

Они обнялись, словно братья, которым пришлось познакомиться вновь.

— Вот теперь я стою перед тобой, свободный от всех тайн, мой добрый Нацрей. Не хочешь ли и ты облегчить душу?

Они держали друг друга за плечи, и на мгновение Сигурду показалось, что черные глаза Нацрея потемнели еще больше.

— Нет, — сказал араб, помолчав. — Открыть твое предназначение — это вопрос чести, ведь это связано с твоим наследным правом. Но то, что я мог бы рассказать тебе, было бы лишь позором. И если где-то меня ждет судьба, то лучше ей потерять мой след.

Он произнес эти слова так серьезно, что не осталось места сомнениям или возражениям.

Затем Нацрей и Сигурд вышли из таверны. Араб прошел с ним по заснеженному Вормсу, проводив до огромного леса, который жители Бургундии старались обходить стороной. Солнечные лучи растворялись в предутренней мгле, и серебристый туман над землей колыхался подобно беспокойному морю. В какой-то момент справа от них появилась огромная тень.

— Этот замок когда-то принадлежал бургундским королям, — объяснил Нацрей. — Теперь это резиденция римского наместника. Здесь боги играли с твоим отцом и твоей матерью, твоими приемными родителями и всеми остальными. Хочешь взглянуть?

Немного подумав, Сигурд покачал головой.

— Это прошлое. А Бургундия не мое будущее. Пусть духи прошлого пребывают в покое.

Они не стали приближаться к скрытому в тумане замку и направились к лесу.

Послышался волчий вой.

— Ты должен его как-то назвать, — улыбнулся Нацрей. — Друзья заслуживают имени.

Остановившись, Сигурд оглянулся.

— Ты это заметил?

Нацрей вдохнул холодный воздух и внимательно осмотрел все, что скрывалось за пеленой тумана.

— Тут очень… тихо. Холодная рука сжимает мое сердце, и дело, похоже, не в зимней стуже.

Именно так все и было. Лес, деревья которого становились все выше и темнее, выглядел угрожающе. Мощные ветви переплелись, не желая пускать сюда птиц, а узловатые корни выпирали из застывшей земли, как будто собирались схватить путников за ноги и утащить их в подземное царство. Снег лежал погребальным саваном, и корни, выглядывающие из-под него, походили на мертвые руки, сжавшиеся в последнем обвинительном жесте. Это напомнило Сигурду о тех снах, которые он видел в бреду после своего спасения на берегу Британии.

А еще здесь было страшно. Это чувство практически было чуждо Сигурду. Даже дрык его не пугал. Но сейчас принц, не отдавая себе отчета, прикрыл рукой грудь и прикоснулся к отломанному рогу на кожаной тесемке. Смущение юноши, которое казалось беспричинным, было искренним и сильным. Его ноги в теплых меховых ботинках внезапно ослабели, а тело охватила дрожь. Принцу вдруг захотелось вернуться в Вормс, где его ожидал теплый суп в кипящем горшке.

— В этом месте нет бога, — тихо произнес Сигурд. — Не важно, в какого бога верить, но здесь его нет.

— Даже я готов в это поверить, — согласился Нацрей. — Неудивительно, что опытные и жадные воины возвращались, отказываясь от возможности найти золото.

Душа Сигурда тоже умоляла о милосердии и пыталась уговорить рассудок о необходимости уйти отсюда. Но рог на груди напомнил Сигурду о данном им обещании и о его стране, которую нужно было освободить. В конце концов, он сын легендарного героя Зигфрида и речь идет о чести крови!

Нацрей протянул ему руку.

— Что ж, иди без страха, друг. Мой меч тебе не поможет, но мои мысли будут о тебе. Я буду ждать тебя в Вормсе.

Сигурд пожал ему руку.

— Да будет так. Если я не вернусь к следующему новолунию…

— …то я все равно буду ждать тебя, — пообещал Нацрей. — Время для меня не имеет значения.

Все слова были сказаны. Сигурд повернулся к лесу, сущностью которого было зло, и ощутил на себе его гнилостное дыхание. Снова послышался волчий вой, но на этот раз далеко впереди. Волк, как и прежде, сопровождал его.


Если бы Сигурд и Нацрей еще на пару шагов приблизились к бургундскому замку, они заметили бы фигуру, стоявшую на крепостной стене. Пока римляне этим холодным утром находились в своих покоях или в кухне, этот одинокий человек наблюдал за путниками, опустив холодные руки на такие же холодные камни.

Туман нисколько не мешал Брюнгильде. Она отчетливо видела двух друзей, один из которых собирался бросить вызов нибелунгам. Он хотел смерти или права называться своим настоящим именем.

Конечно же, этот туман не был случайностью, да и влажный холод, удерживающий жителей Вормса в их домах, объяснялся не только плохой погодой. Сегодня был особый день, и боги способствовали этому.

В мире смертных валькирия Брюнгильда обладала такой мерой телесности, какой хотела. В этот момент ее облик из плоти и крови почти ничем не отличался от облика живого человека. Когда она делала вдох, ее легкие наполнялись холодным воздухом, хотя сердце валькирии не билось, чтобы разносить этот воздух по венам.

Это напомнило ей Исландию. Холод, снег, грубо отесанные крепостные стены. Она часто стояла на сторожевой башне у себя на родине и смотрела через фьорд на море. Много дней. Много лет.

Она ждала Зигфрида.

Волк завыл, отвлекая Брюнгильду от печальных мыслей.

— Ты прав, — прошептала она. — Но дай мне хотя бы вспомнить об этом.

Она увидела Сигурда, который шел в направлении к лесу. Там Брюнгильда не могла ему помочь и не могла увидеть, что с ним происходит.

Лес нибелунгов. Вдалеке она услышала их шипение и блеющий хохот.

Вновь послышался вой волка.


Этим утром Ксандрию не разбудила теплая мягкая рука Хеды. Поскольку отсутствие придворной дамы казалось необычным, принцесса насторожилась. Кроме Хеды, никто не имел права входить в ее покои.

Внезапно принцесса услышала крик. Высокий, тонкий и… душераздирающий.

Ксандрия испуганно вскочила и, бросив взгляд в окно, поняла, что уже наступило утро. Быстро умывшись холодной водой из миски, стоявшей рядом с кроватью, она поспешно натянула платье.

И снова раздался этот крик, больше похожий на жалобный вой, легко проникавший сквозь стены. Он доносился со двора. Ксандрии пришлось встать на цыпочки и перегнуться через подоконник, чтобы увидеть, что там происходит.

Зрелище, представшее перед ее глазами, было настолько чудовищно, что принцесса отшатнулась, схватившись ослабевшей от ужаса рукой за железную подставку для факела.

Нет, это невозможно!

Сунув ноги в грубые меховые ботинки, Ксандрия помчалась по коридору, затем вниз по каменным ступенькам через холл и, наконец, пробежав мимо привратников, оказалась во дворе. Она бросилась к отцу и повисла у него на руке, которую он занес для последнего удара деревянной дубинкой.

— Нет!

Вульфгар грубо оттолкнул дочь и сделал шаг к избитому окровавленному телу, дрожавшему перед ним на снегу. Хеда.

Лицо женщины распухло, левая рука неестественно вывернулась, а когда-то белая юбка пропиталась кровью.

— Убирайся вон! — закричал король. — Твоя приближенная дама хотела меня отравить! Торговцы продавали ей травы, а одна служанка видела, как она ночью пробиралась в замок с каким-то мешком.

Он сильно ударил Хеду ногой в живот, и она скорчилась от боли.

Половина придворных стояла этим холодным утром во дворе, наблюдая за жестоким спектаклем. Этого потребовал Вульфгар, считавший, что экзекуция должна стать предупреждением для тех, кто осмелится бросить вызов королю.

Ксандрия встретилась взглядом со своей придворной дамой и закусила губу, понимая, что ничем не может ей помочь. Хеда делала то, что должна была делать: она защищала свою госпожу. А Ксандрии оставалось только благодарно молчать.

— Позволь своей душе милосердие там, где милосердия быть не может, — настойчиво прошептала принцесса, уже не сдерживая слез. — Выброси ее из замка, подари ее искалеченное тело тому нижайшему из вассалов, какого только сумеешь отыскать. Но позволь ей жить — пусть это будет напоминанием для тех, у кого появятся подобные мысли.

Вульфгар сплюнул, и только по тому, как у него дернулся уголок рта, принцесса догадалась, что он до сих пор испытывает ужасную боль. Остатки яда продолжали терзать короля.

— Ее искалеченное тело на колу сослужит такую же службу.

Он сделал еще один шаг к придворной даме, и Хеда больше не смогла сдерживать свои страдания.

— Это все… это все…

— Это все — что?! — заорал Вульфгар, сжимая правой рукой лицо жертвы. — Ты еще что-то хочешь сказать?!

Сердце Ксандрии замерло, когда Хеда взглянула на нее, прося прощения.

— Это все… принцесс…

Все же Вульфгар был настоящим королем и не мог подвергать свою дочь подозрениям со стороны двора. Резким движением он сломал Хеде шею, прежде чем та успела высказать свое обвинение до конца. Затем он отпустил ее, и обмякшее тело истерзанной женщины упало в грязный снег.

Потрясенная Ксандрия кусала губы, закрыв глаза. В ее жизни Хеда занимала особое место, потому что чем-то напоминала ей образ матери. Принцесса не могла винить несчастную за предательство в последние мгновения ее жизни.

— Бросьте тело псам, — приказал Вульфгар и повернулся к дочери. При этом он понизил голос, стараясь, чтобы его могла слышать только Ксандрия: — Как ты думаешь, что она имела в виду?

Принцесса попыталась взять себя в руки.

— Несомненно… это была отчаянная попытка спасти собственную жизнь. Да и кто мог бы обвинить ее в этом?

Вульфгар нагнулся, так что его губы почти касались уха дочери:

— Сегодня я пожертвовал придворной дамой, чтобы спасти принцессу. В следующий раз я так вобью твое тело в мостовую, что его придется выковыривать из трещин в камнях.

Отодвинув ее в сторону, он молча пошел в замок.

А Ксандрия наблюдала, как двое стражников схватили мертвую Хеду за ноги и поволокли к воротам.


«Исландия!» — закричал кто-то из тех, кто плыл вместе с ним на роскошном военном корабле. Сигурд, а также Гелен и Ион поспешили на нос.

И правда, на горизонте показался остров. Он весь искрился в лучах весеннего солнца. Сигурд смотрел на победивший в войне флот, на свою родину и думал о том, что более славного возвращения он и представить себе не мог.

Ион положил руку на плечо друга.

— Мой король, вы очень порадуете отца, когда он увидит, что вы привезли ему из Ксантена.

— Король, — рассмеялся Сигурд. — Никак не привыкну к этому.

У него на голове сверкала золотая корона Ксантена, а плечи украшала королевская мантия с гербом в виде волка.

Но Ион прав. Добыча была богатой, так как Ксантен оказался хоть и маленькой, но процветающей страной, и забрать ее сокровища было легко. Они вытащили из казны золото и драгоценности, а ксантенские красавицы сами вешались на исландских солдат, встречая их с распростертыми объятиями.

Но битва, ставшая наказанием за наглую попытку Вульфгара покорить Исландию, была кровавой. Сигурду удалось победить ксантенского короля в честном бою, и он взошел на трон не только по праву крови, но и по праву победителя.

Сигурд, король Ксантена, победитель Вульфгара!

Послы из соседних стран приезжали с поздравлениями своих монархов. Франки радовались его триумфу так же, как и верный Дагфинн, и даже римляне выразили свое почтение, прислав законному наследнику Ксантена в подарок золотой щит. И никто не грустил о Вульфгаре, даже народ, потому что тиран слишком долго мучил его.

— Интересно, что больше порадует Гернота — золото или головы предателей? — уже предвкушая радость, спросил Гелен, оказавшийся в битве умелым и осторожным воином.

Головы врагов они насадят на копья и украсят ими исландские скалы.

Сигурд смотрел на Исландию. Как же он соскучился по родине! По отцу, матери и сестре… Ксантен, это великолепное королевство, принесет ему, как правителю, много радости. Но все же сердце влекло его к родному острову. Со всей страны собрались жители Исландии, чтобы поприветствовать наследника трона, одним превосходно продуманным походом победившего врага. Падение Ксантена сделало Исландию значительным королевством, и его король теперь мог гордо сидеть за одним столом с королями франков и саксов.

Когда Сигурд со своими товарищами сошел с корабля, на него посыпался дождь из лепестков цветов, а люди приветствовали его восторженными криками. Король Гернот обнял сына за плечи, Эльза поцеловала его, а сестренка Лиля, повиснув у него на шее, шепнула на ухо:

— Я знала, что рог дрыка защитит тебя.

Рассмеявшись, он вернул сестре талисман.

— Что ж, теперь он мне больше не нужен.

Затем к нему подошел Эолинд. Способность старого советника просчитывать ситуацию сыграла важную роль в предупреждении необдуманного и грубого нападения ксантенцев, так что их корабли даже не сумели войти в порт. Он лично осудил военачальников Вульфгара, когда тот трусливо спасся бегством, вместо того чтобы встретиться с судьбой лицом к лицу.

Сигурд с благодарностью и уважением обнял своего наставника.

Спустя какое-то время начался праздник, какого Исландия еще не видела. Целый месяц играли музыканты, прыгали акробаты, развлекая публику, рекой лились пиво и вино. Все кубки поднимались за здоровье Сигурда, и не проходило ночи, чтобы молодого короля в своей постели не ждали красивейшие девушки страны, готовые принять его пьянящую страсть и радуя взгляд своими обнаженными телами.

В эти дни Сигурд часто стоял на крепостной стене, обратив взор на юг, — он ощущал гордость и счастье. Его военный корабль был уже снаряжен, и он должен был отправиться обратно на Рейн. Как только он вновь взойдет на трон Ксантена, его послы сообщат правителям соседних королевств о желании Сигурда жениться, и династии всех стран будут предлагать ему в жены своих принцесс.

Он будет хорошим и справедливым королем, с сильным мечом и вдумчивым характером. Ксантен станет зажиточной страной, и ему никогда не придется протягивать руку, прося помощи у других королевств. В то же время его королевство будет достаточно сильным, готовым отбить любое нападение. Связанный братскими узами с Исландией, Ксантен превратится в значительное государство. Мысль о том, чтобы взять под крыло остров своего детства, нравилась Сигурду.

Вдалеке завыл волк.

Волк?

В Исландии не было волков.

И все же вой послышался снова. Волчий вой ни с чем нельзя было спутать, но на какое-то мгновение Сигурд задумался, откуда он, собственно, знает, как звучит волчий вой, если волков в Исландии никогда не было. Он не помнил, чтобы в походе на Ксантен в лесах ему встречались волки.

Он глубоко вдохнул свежий морской воздух. И замер. Воздух не был соленым и свежим. Он пах мхом и немного щекотал нос. Но прежде чем он сумел осознать это, к нему подошла Эльза и опустила голову ему на грудь.

— Победитель смотрит на свое благодарное королевство?

Сигурд улыбнулся.

— Исландия — это не мое королевство, мама.

— Но оно станет твоим, сынок. Когда Гернот перейдет в мир иной, ты будешь править здесь как мудрый король.

Повернувшись к Эльзе, он с нежностью взглянул на нее.

— Я уже думал об этом. Трудно править двумя королевствами, которые не граничат друг с другом. Когда король находится в другой стране, народ чувствует себя покинутым.

— И что же, мой разумный сын уже придумал план, как решить эту проблему? — полюбопытствовала Эльза.

Сигурд кивнул.

— Если вы согласны пойти на это, то нужно поменять наследника Исландии. Моя сестра Лиля когда-то станет хорошей королевой, и так мы сохраним кровь династии в обеих странах.

Королева поцеловала Сигурда в кончик носа.

— Ты скромен и великодушен. Я уверена, что эту идею воспримут с всеобщим восторгом. Но Лиля еще очень молода.

— Вы тоже еще молоды, — возразил Сигурд. — Если бы это было в моей власти, то я бы приказал Герноту править еще по меньшей мере лет двадцать.

Они рассмеялись. На сердце у Сигурда было легко.

Но тут снова завыл волк.

— Ты слышишь? — спросил Сигурд.

Эльза прислушалась. Хотя вой еще доносился до них, она покачала головой и ответила:

— Все тихо. Я слышу только ветер.

Вопреки ее словам снова явственно прозвучал волчий вой, и Сигурд изумленно взглянул на мать.

— Как ты можешь говорить, что ты ничего не слышишь? Это же волк!

Эльза нежно провела ладонью по щеке сына.

— Здесь нет волков. А если тут и появился какой-то зверь, то его, наверное, привез на корабле торговец. И, я надеюсь, вскоре увезет обратно.

Сигурд не понимал, почему вой волка так раздражал его. Почему отбирал у него радость от победы и встречи с семьей.

— Но если волк здесь, почему ты его не слышишь, мама? — настаивал он.

Ему хотелось заглянуть Эльзе в глаза, но она потупилась, словно забыла, что собиралась сказать. А может, она искала слова, которые могли бы его успокоить?

— Мы должны были бы… я уверена… Зачем нам портить такой хороший день? Пойдем в замок! Будем пить и есть с остальными! В конце концов, тебе осталось провести с нами всего лишь несколько дней. Давай насладимся ими.

Несомненно, королева была права. Взяв мать под руку, Сигурд направился в замок.

— Время не имеет значения.

Но на пути в трапезную Сигурду не давали покоя мрачные мысли.

Что-то было… не так.

Слишком уж все выглядит… правильно.

Время не имеет значения?

Он уже когда-то слышал эти слова! Но кто же сказал это? Снова и снова повторяя про себя знакомую фразу, Сигурд как будто слышал голос. Голос мудрого, повидавшего жизнь человека. Но это был не Эолинд. Сигурд никак не мог вспомнить лицо этого человека или связанные с ним события.

Он затряс головой, пытаясь сосредоточиться на том, что же происходит вокруг. Мать смотрела на него с тревогой, но ее глаза почему-то были пустыми.

Конечно, в светлом зале сидела веселящаяся компания, и все приветствовали его звоном кубков и радостными возгласами. Сигурд сел рядом с людьми, которые были его друзьями. Все они настойчиво просили рассказать им историю о завоевании Ксантена, хотя Сигурд уже не раз говорил им об этом. Молодая светловолосая служанка, косы которой, словно стрелки, указывали на ее роскошную грудь под тонкой льняной рубашкой, кокетливо подмигнула ему. Это было обещание ночи, которая могла бы начаться, пожелай он только…

У Сигурда зачесалась нога, и он протянул руку, чтобы унять зуд. Внезапно у него снова возникло ощущение какой-то… неправильности своего окружения, будто кто-то взял фальшивую ноту или на идеально написанном полотне появился лишний мазок.

Кожа у него на ноге была гладкой, покрытой пушком светлых волос. И все же Сигурд ожидал, что его рука наткнется на узловатую выпуклость на коже.

Шрам?

Почему у него должен быть шрам? В битве за Ксантен ни один меч не коснулся его тела и он, к счастью, не пролил и капли крови — даже от шипов роз.

Сигурд усилием воли заставил себя думать. Казалось, что мыслям в его голове приходилось преодолевать какое-то сопротивление. Кровь шумела у него в ушах. Он ударил кубком по столу, расплескав красное вино.

Гернот приобнял сына за плечи.

— Что с тобой, благородный король Ксантена? Неужели празднества утомили тебя больше, чем славная битва за твое королевство?

Смех присутствующих стал более резким, теперь их лица напоминали размытые пятна. Сигурд понимал, что это не действие алкоголя.

Это… Что это было?..

Сигурд встал, отмахиваясь от заботливых рук друзей.

— Мне… мне нужно прилечь. Простите мое сегодняшнее настроение.

Рядом с ним тут же очутилась юная служанка, и он почувствовал ее мягкое податливое тело, страстно прижимавшееся к нему.

Послышалось рычание. Сигурд провел ладонью по глазам, надеясь восстановить ясность зрения. На столе перед ним стоял волк. Его мех отливал золотом, а умные голубые глаза холодно поблескивали. Он скалил зубы и гортанно рычал.

Сигурд сделал шаг назад, защищая руками лицо, а затем, споткнувшись, упал.

Но зверь не прыгнул на него, а просто стоял на столе среди умело приготовленной еды и кубков с вином и водой. Никто, кроме Сигурда, не обратил внимания на неожиданное появление волка. Гернот нежно гладил жену по голове, Лиля показывала Эолинду новое платье своей любимой куклы, а Ион с Геленом чокались кубками, украдкой поглядывая на роскошную светловолосую служанку.

Никто…

…не обращал внимания…

…на волка…

В этот момент Сигурд понял, что он не верит в этот мир. Мир, где он был воином и славным королем. Мир, в котором с его губ слетали чужие слова, а битвы не оставляли шрамов. Где каждый день превращался в праздник, а каждая ночь была наполнена страстью.

Это был мир без боли. А мира без боли не бывает.

Его семья с изумлением наблюдала, как Сигурд отполз по полу к стене и выпрямился. Прислонившись спиной к камням, он нащупал ладонью меч, висевший за спиной.

— Что случилось? — заботливо спросил Гернот. — Ты перепил вина? Или съел что-нибудь не то?

— Поиграй со мной! — пискнула Лиля, протягивая брату куклу.

— Я так горжусь тобой, — сказала Эльза, но ее голос звучал с непривычной для нее безучастностью.

И по-прежнему никто не обращал внимания на волка, утащившего кость с тарелки Эолинда.

Сигурд ослабевшей рукой вытащил меч из ножен.

— Не приближайтесь ко мне!

— Эй, дружище, зачем волноваться? — воскликнул Ион, поднимая руки, чтобы показать свои дружеские намерения. — Садитесь за стол, и все будет в порядке.

— Почему вы поднимаете меч против ваших друзей? — спросил Гелен, улыбка которого размазалась, а речь с каждым словом становилась все лицемернее.

Они стали приближаться к нему. Они по-прежнему были приветливыми, но их лица казались мертвыми и бледнели по мере того, как Сигурд всматривался в них.

— Король Ксантена, — шептали они хором. — Победитель Вульфгара. Мудрый король. Великий воин. Любимец женщин.

Волк украдкой наблюдал за тем, как Сигурд запаниковал и, не зная, что ему делать, ударил Гернота мечом в грудь! Стало тихо, правда, лишь на мгновение. Сигурд вытащил лезвие из тела отца и увидел, что на теле не оказалось раны.

Гернот улыбнулся.

— Ты никогда не сделал бы отцу больно. Не бойся.

Эльза протянула руку, чтобы погладить его по голове.

— Не бойся. Спи. Поддайся сну…

— Не бойся, — прошептала Лиля, но кукла в ее руках показалась Сигурду оружием, а может, созданием из Утгарда.

К нему протянулись десятки рук. Их было слишком много, и за ними нельзя было разглядеть людей. Они прикасались к нему и дергали его за одежду. В монотонном гуле голосов он не мог различить, о чем говорят эти люди. Сигурд уже не был уверен, что действительно находится в трапезной при дворе Исландии. Он прислонился спиной к стволу дерева, а не к стене. Столешница перед ним пропала, словно выполнила свое задание.

Сквозь десятки пальцев, мелькающих перед его лицом, Сигурд увидел волка.

Он пару раз ударил мечом по толпе, но все было тщетно. Лезвие не могло разрезать тела, не оказывавшие сопротивления.

Все это… было ненастоящим.

Ничто из того, что он видел, не было реальностью. Это была шутка, которую сыграло с ним его сознание. Не более чем опьянение и просто злая насмешка.

Сигурд не чувствовал своего окружения, а тела его друзей и семьи напоминали покрывала, под которыми он был погребен и которые ему теперь приходилось отбрасывать.

Только волк был настоящим. Волк на столе.

И он сам.

Закрыв глаза, Сигурд заставил себя не слушать ровный гул толпы, обступившей его плотным кольцом. Он заглянул в свою душу в поисках истины и воспоминаний, которые бы вызвали у него настоящие чувства. Битва за Ксантен? От этого его сердце не забилось быстрее. Смерть Вульфгара? Воспоминание было настолько смутным, что он даже не мог назвать оружие, благодаря которому одержал победу.

«Время не имеет значения…».

Вот это вызвало у него чувства! Дружба и благодарность, настоящие, неподдельные. Но это было из другого мира.

Какой бы прекрасной ни казалась ловко сплетенная сеть лжи, Сигурд хотел вернуться в реальный мир, который он знал! Однако пленивший его морок не поддавался власти принца. И тогда Сигурд обратился к единственному, кем он мог управлять, — к самому себе.

Сигурд Исландский взял в руки меч, опустил его лезвием вниз и ударил себя по ноге.


При Ксантенском дворе ходили слухи о том, что принцесса по меньшей мере знала о покушении на своего отца, но никто не осмеливался высказать эти мысли вслух. Болтали и о том, что король Вульфгар якобы собирался жениться вновь, чтобы жена родила ему наследника. Наследника, а не наследницу.

Ксандрии было все равно. Ее жизнь закончилась в тот момент, когда Вульфгар исторг из себя яд, отобрав у нее последнюю надежду на освобождение себя и всей страны от его тирании. Король приставил к ней новую придворную даму, Лору. Но Ксандрия уже через три дня указала этой холодной и хитрой женщине на дверь. Придворная дама теперь имела право находиться в обществе принцессы лишь после прямого приказа.

Вульфгар отобрал у дочери книги и запретил ей присутствовать на совещаниях. Она не могла выходить в близлежащие деревни, чтобы помогать бедным и больным. Если ее жизнь и раньше напоминала жизнь в клетке, то теперь клетку накрыли плотным покрывалом, чтобы сидящая в ней птичка не пела.

Вульфгар всегда относился к дочери как к обузе, но теперь она стала опасной и непредсказуемой. Весна традиционно была временем обручений, и Ксандрия подозревала, что отец ждет первых весенних цветов, чтобы продать ее другой королевской династии, словно курицу на рынке. Каждый вечер принцесса молилась, чтобы зима продлилась.

Вульфгар пребывал в плохом настроении еще и оттого, что поставки из Исландии были редкими и небогатыми.

Ксандрия, в свою очередь, упрекала себя в том, что загубила такую отличную идею: убить Вульфгара и освободить народ и двор от страданий. Ну почему она оказалась неудачницей? Почему в последний момент ей не хватило сил? Лучшая жизнь, на которую рассчитывала принцесса ради себя и Ксантена, осталась иллюзией. Но ее собственные страдания не были судьбой, которую она собиралась принимать. По крайней мере, у нее оставался выход. Конечно, священники все время твердили о грехе и адских муках, уготованных тем, кто наложит на себя руки. Но ведь она собиралась убить собственного отца, и у нее было мало надежд попасть в рай. То, что когда-то в разговорах с Хедой воспринималось как грубая шутка, теперь вызрело подобно горькому плоду — принцесса решила покончить с собой. По иронии судьбы того яда, которым она собиралась отравить Вульфгара, осталось вполне достаточно, чтобы лишить себя жизни.

Она выбрала идеальный вечер. Мягкий ветер принес свежий снег, укрыв все вокруг белым покрывалом. В камине горел огонь, и его отблески делали покои принцессы теплыми и уютными. Омывшись горячей водой, Ксандрия натерла руки и грудь ароматическими маслами, а затем надела легкую ночную сорочку. Она терпеливо расчесывала свои пышные рыжие волосы и слушала волшебную музыку флейтиста, которому приказала стоять у ее двери и тихо играть.

Затем принцесса осторожно достала из-под простыни книгу, которую ей удалось спрятать от разгневанного отца в одном из ящиков. В книге были собраны истории о далеких странах, записанные путешественниками из разных королевств. Здесь были стихи, хвалебные песни, рассказы о долгих путешествиях. Ксандрия с удовольствием погружалась в атмосферу буйных празднеств, восхищалась красотой пейзажей и женщин. Особенно ей нравилось, как авторы заметок восхваляли женскую красоту. При этом в книге использовались слова, которых Ксандрия никогда не слышала, и описывались вещи, которые она едва могла себе представить. Ни один мужчина никогда не говорил ей таких нежных слов и никогда не радовал Ксандрию так, как это было описано в книге. Она лежала на кровати с книгой в руке и мечтала о лучшем мире. Ей было нетрудно подмешать яд в теплое молоко. Что удерживало ее в Ксантене, что удерживало ее в этой жизни? Единственное, чего боялась принцесса, — это боль, но она не могла поверить, что ее нежное тело будет сопротивляться яду так же, как тело ее закаленного в битвах отца. Она отослала музыканта, захлопнула книгу, выпила отравленное молоко и легла в кровать. Рот она завязала шелковым платком, чтобы приглушить крики, которые могли бы привести к раскрытию ее намерений.

Уже через час в ее теле начал разгораться огонь. Он зародился в кончиках пальцев, словно принцесса дотронулась до пылающей свечи. Затем огонь пополз вверх по рукам, распространяясь на плечи и горло. Принцесса заметалась на кровати. Жар спускался от ее плеч к животу, пульсирующей болью вливаясь в желудок, затрагивая каждую жилку. Слюна во рту смешалась с кровью. Девушка ломала ногти, сжимая руки в кулаки. Она слышала о муках ада и вечном огне. Ей было страшно, что сам путь к смерти был настолько болезненным. От жара она вся вспотела, и влажная сорочка прилипла к ее коже. Расширенные от боли глаза видели лишь тени, а свечи казались солнечными дисками.

Несмотря на кляп во рту, Ксандрия, не выдержав, закричала, но кляп превратил этот звук в тихий стон. Она била окровавленными руками по тонкому постельному белью, оставляя на нем красные пятна. Сильные спазмы заставили ее тело взвиться, и принцесса села на кровати.

В ее комнате, превратившейся в море огня, стояла женщина.

Она была красивой и высокой, с властным лицом и мускулистым телом, затянутым в черную кожу. Пылающие языки пламени не касались ее бледного лица и черных волос, а в темных глазах не отражался ни танцующий свет, ни корчившаяся от боли принцесса.

Ангел смерти. О них много говорилось в Святом Писании. У Ксандрии стало легко на сердце. Скоро все закончится. Ее жалкое земное существование подходит к концу.

Черный ангел сделал пару шагов к принцессе, и Ксандрия, которая уже хотела закрыть глаза, дабы почтительно принять смерть, застыла в изумлении: окутанная пламенем женщина выглядела слишком потрясающе, чтобы отворачиваться от нее.

Ангел вытащил у принцессы кляп изо рта и отбросил его в сторону. Несмотря на боль, Ксандрия подняла голову, чтобы поблагодарить его, но пощечина не дала ей сказать и слова. Холодная рука толкнула ее назад, на мягкие подушки.

— Хорошо же ты придумала! — прорычал ангел гортанным голосом. — Убить себя, не выполнив предназначения своей судьбы!

В душу Ксандрии закрались мрачные подозрения. А вдруг ее хотел забрать вовсе не ангел? В Святом Писании говорилось о демонах, чудовищных порождениях ада, наслаждавшихся страданиями людей.

— Кто… кто ты? — прохрипела она, и с ее губ слетел горячий воздух, отдаленно напоминающий человеческую речь.

— Брюнгильда, — коротко ответил черный ангел, словно этого было вполне достаточно. — Ты должна сделать то, для чего ты избрана.

Закашлявшись, Ксандрия покачала головой.

— Я не избранная. И я ничего больше не хочу. Ничего не хочу в этом мире, в котором я живу со своим отцом.

— Как будто боги будут спрашивать тебя об этом! — рассмеялась Брюнгильда. — Какой бы ни была их цель, тебе не предначертано умереть сегодняшней ночью.

Слезы потекли по лицу Ксандрии и, не успевая достичь губ, высыхали на ее горящих щеках.

— Такова… моя воля, — пролепетала принцесса.

— Лишь сильные имеют право на собственную волю. А если человек трусливо бежит из жизни, то он не обладает необходимой силой! — презрительно рявкнула Брюнгильда. — Если хочешь противостоять воле богов, то не убивай себя сама. И сопротивляйся, если они захотят убить тебя!

Несмотря на боль, в голове Ксандрии вихрем кружились мысли. Покои вокруг нее пылали, но мысли были светлыми и незамутненными.

— Так, значит, у меня есть своя судьба? Я не исчезну бесследно, превратившись в старуху?

Брюнгильда заползла к ней на кровать, передвигаясь на четвереньках, словно хищник. Ксандрия хотела отодвинуться, но почувствовала, что упирается спиной в резное изголовье кровати. Ее ноздри уловили запах пота Брюнгильды, соленый и теплый.

— Твоя судьба ждет тебя, маленькая принцесса, — прошептала незнакомка, и ее дыхание погладило Ксандрию, словно перо. — И поверь мне, ты не разочаруешь свою судьбу.

— А какой она будет? — тихо спросила Ксандрия, заметив, что боль постепенно исчезает из ее тела, уступая место лихорадочному возбуждению. Ее сердце бешено колотилось, а грудь высоко вздымалась от учащенного дыхания. Вздрогнув, она облизнула губы кончиком языка. — Какова моя судьба?

Брюнгильда придвинулась к ней еще ближе, и длинные черные волосы валькирии коснулись тела Ксандрии, щекоча ее сквозь тонкую ткань ночной сорочки. Ксандрия выгнулась им навстречу.

— Сперва ты станешь сиротой, — промурлыкала валькирия. — Затем королевой… а в конце шлюхой.

Последнее слово, как ни странно, не вызвало у Ксандрии возмущения и страха. Оно не шокировало ее, как бывало в те моменты, когда она слышала его от солдат. Совсем наоборот… Шлюха… шлюха Ксандрия. От этих мыслей ее лоно увлажнилось, и она до крови прикусила нижнюю губу. Смежив веки, принцесса улыбнулась. Она никогда прежде не испытывала что-либо подобное.

Когда она вновь открыла глаза, Брюнгильда исчезла, и принцесса разглядела в склонившемся над ней человеке незнакомого мужчину. Он был обнаженным, сильным и столь же опьяненным похотью, как и она. Светлые волосы обрамляли его ангельское лицо. Он искал ее взгляда, в то время как его рука расстегивала сорочку Ксандрии на груди. Принцесса хотела что-то сказать, но, едва она разомкнула губы, как этого оказалось достаточно, чтобы божественное создание прильнуло к ней, и ее жаждущий любви рот нашел утоление в соприкосновении с его языком. Они пили друг друга, пока руки принцессы не скользнули вниз, к бедрам, чтобы поднять сорочку и обнажить лоно.

Она хотела боли от его любви и, получив эту боль, обрела свое предназначение.


Боль выбросила Сигурда в реальность. Нельзя сказать, что эту реальность можно было предпочесть тому, что он, как ему казалось, пережил за прошедшие дни. Но, по крайней мере, это был реальный мир, на который он мог влиять, а не выдуманный, навязанный ему неизвестно кем.

Галлюцинации исчезли в тот момент, когда пришла боль. По мере того как кровь текла по его ноге, в сознании юноши таяли образы Исландии, Эльзы, Гернота и Лили.

Сигурд закричал — не только от нестерпимой боли в ноге, но и потому что с пришедшим прояснением разума он вспомнил, что родители и сестра были мертвы. Они все были мертвы. Он нашел их тела. Исландия пала, а Вульфгар был жив.

Сигурд выпустил из рук меч, и тот упал на пол грязной, тускло освещенной пещеры. Принц зябко повел плечами: здесь дул холодный ветер. Он обеими руками сжал края зияющей раны, которую сам себе нанес, и заметил, что разрез скрыл шрам, оставшийся у него после кораблекрушения. Отсутствие этого шрама и взбудоражило Сигурда в мороке.

Боль и потеря крови были слишком сильными, чтобы юноша в этот момент мог заниматься чем-то другим, кроме себя. Разорвав левый рукав рубашки, он перевязал ногу, и грубая ткань мгновенно пропиталась кровью.

В этот момент Сигурд услышал шелест голосов. Убрав руку от раны, которая нестерпимо болела, он огляделся по сторонам. Память постепенно возвращалась к нему. Он пришел в этот лес в поисках золота нибелунгов — это было последнее, что помнил Сигурд. А потом… потом он оказался в Исландии.

Но это был обман! Морок!

Нибелунги обманули его, увели в мир иллюзий, где не нужно было бороться, где исполнялись все желания и мечты. Это была жизнь, в которой он не нуждался в золоте.

Но ему помог волк.

Только сейчас Сигурд заметил, что едва держится на ногах, и прислонился спиной к стене пещеры, чтобы не упасть. Затем он провел рукой по лицу. У него выросла борода. Не щетина. Борода. Значит, слабость его тела вызвана не тем, что он нанес себе рану. Все дело в голоде, жажде и усталости. Сколько же времени нибелунги дурачили его?

Их задумка была совсем не плоха — Сигурд жил бы во сне до тех пор, пока его тело в реальном мире не угасло бы от истощения. Но нибелунги просчитались, и он снова был свободен в своих решениях и поступках.

Лесные духи, заметив это, злобно шипели, летая вокруг принца. Они били его, но их удары были ударами бестелесных созданий. В своем неистовстве нибелунги извергали проклятия и обвиняли друг друга в провале задуманной ими расправы над непрошеным гостем. А затем они все вместе набросились на него! Эти бесплотные тени запрыгнули на юношу и начали танцевать в его ушах, скользить под ногтями, извиваться под веками. Их мысли казались ударами ветра, бросавшими тело Сигурда из стороны в сторону.

— Зииигфрииид… Зииигфрииид… Зииигфрииид…

Произнося это имя, они словно выплевывали его. Принц бешено молотил руками по воздуху, но его тело не встречало никакого сопротивления.

— Зииигфрииид… Зииигфрииид… Зииигфрииид… Зииигфрииид…. Зииигфрииид…

Сигурда затошнило. Если бы в его теле оставалось еще хоть что-то, его бы вырвало. Внезапно пальцы принца свело судорогой, а под ногами поднялась пыль — это нибелунги все вместе приподняли его над землей. Им не было позволено так поступать с ним, но ярость оттого, что Сигурд вырвался из придуманного ими сна, придала лесным духам невиданную силу.

— Умриии здееесссь… умриии сегодняяя… умриии сейчааас…

Они смеялись ему в лицо, шипели в его ушах, щекотали язык, и разум юноши стал постепенно затуманиваться. Голова склонилась набок, а изо рта потекла слюна. Ясные мысли вскоре угасли, и остался только черный вихрь, пустой и пьянящий. Сигурд жаждал этого вихря, жаждал покоя, вечного забвения.

— Нет!

Его руки нашли рану на ноге, сдвинули пропитанную кровью повязку и с силой впились в плоть. И снова морок нибелунгов отступил. И снова боль вернула Сигурда Исландского к реальности и к себе самому. В тот же миг нибелунги отпустили его и он упал на землю. На какое-то время наступила тишина, и Сигурд услышал, как кровь стучит у него в ушах, почувствовал пульсирующую боль в голове.

Больше ничего не было.

Дыхание Сигурда стало ровным и тихим. Он ощущал под собой землю, вдыхал гнилостный запах леса, чувствовал дуновение ветра на своей руке, там, где он оторвал рукав рубашки. Усы щекотали ему губы.

Он был сам собой. И он был властелином своего тела.

— Я Сигурд Исландский, — выдохнул он. — И я Зигфрид Ксантенский.

— Уходиии… уходиии… уходиииуходиииуходиии…

В голосах слышались злоба и презрение, но Сигурд уже понял: нибелунги, желавшие его смерти, пребывают в смятении. Уже то, что они отпустили его, было доказательством их бессилия.

В слабом свете, проникавшем в пещеру, он разглядел на земле драконью чешую и человеческие кости. Он даже представить себе не мог, сколько трагедий разыгралось здесь…

— Вас защищал дракон, — тихо произнес Сигурд, скривившись, потому что каждое его слово отдавалось болью в теле. — И все же… мой отец… вышел победителем. Что вы можете противопоставить мне?

— Зооолотооо… Нет счастьяяя… Зииигфриииду…

Сигурд медленно поднялся на ноги, стараясь щадить раненую ногу.

— Мой отец победил дракона. Он стал легендой. Золото сделало его принцем, а затем королем. Он получил женщину, которую любил, и королевство Ксантен. А в конце концов — меня.

— Цееенааа… прокляяятиеее… смееерть…

Сигурд сплюнул на землю кровь.

— Это золото давно оплатили, и платил не только мой отец. Целые королевства пришли в упадок из-за ваших сокровищ!

Хор голосов сделался тише, и Сигурд почувствовал неуверенность духов. Эта мысль удивила его самого. Разве не заплатил его отец сполна за это золото? Он победил дракона и умер. А если золото уже оплачено, то оно по праву принадлежит его сыну.

— Зооолотооо… нашшше зооолотооо… не принадлежит люююдям… никогдааа…

— Так отнесите его туда, где его не найдут. В место, которого нет даже в легендах. Но не называйте место и цену, которую нужно заплатить, если вы не ищете тех, кто бросит вам вызов!

— Нашшше зооолотооо… нашшша ценааа… так и не оплаченааа…

Сигурду стало ясно, что нибелунги повторяются и что слухи о золоте были для них жестокой игрой. Он заставил себя пройти несколько шагов и очутился в глубине пещеры, откуда исходило какое-то сияние. Юноша подозревал, что именно там и были спрятаны сокровища.

Некоторые нибелунги злобно зашипели:

— Новаяяя кражжжа… новоеее проклятиеее… новаяяя боооль…

Сигурд устало отмахнулся. Ему было плохо.

— Все это глупости. Золото, которое вы потребовали вернуть, вам не принадлежало. Оно было справедливой платой за то, что совершил мой отец. Вы не имеете права держать его у себя, а вот я имею право требовать его возвращения.

Он нашел золотой фонтан, вся земля вокруг которого была усеяна золотом, так что от блеска этих сокровищ болели глаза. Тут были драгоценные камни и монеты, украшения и оружие, и все это сверкало и переливалось, отражая мерцание воды.

Сигурд вырос принцем, и сокровища привлекали его не из алчности. Он не был жадным и не испытывал радости, оттого что мог взять все это золото. Благородные металлы были средством достижения цели, давали возможность расправиться с Вульфгаром и освободить Исландию. Сигурду вовсе не хотелось купаться в золоте и при этом визжать от радости.

Он сунул голову в фонтан, чтобы свежая вода остудила его мысли. Сигурд понимал, что у него слишком мало времени. Его тело ослабело, а впереди ждала большая работа. Принц заметил несколько предметов, разложенных перед ручьем. Там было что-то вроде шлема и бокал с густой жидкостью, похожей на кровь. Накидка, кинжал, корона. Кольцо.

— Забирай это всеее… забирай это всеее…

Нибелунги начали расхваливать эти вещи, словно рыночные торговцы. Но Сигурд не был настолько глуп, чтобы попасться в очередную ловушку.

— Что бы ни предлагала ваша магия, я не хочу за нее платить. Я возьму то, что принадлежит мне. Золото. Не больше.

Он разложил свою грязную накидку на земле и обеими руками стал сгребать на нее золото. Он взял ровно столько, сколько мог унести. Достаточно для того, чтобы оплатить войско, которое сможет победить Вульфгара и завоевать Ксантен.

Нибелунги нашептывали ему на ухо заманчивые предложения, обещая волшебные способности, если он возьмет их магические предметы. Но юноша их не слушал.

Внезапно в гуле голосов выделился один голос, отчетливый и спокойный. Он не растягивал звуки, и в нем не было злобы:

— Если ты хочешь взять то, что принадлежит тебе, возьми меч.

Сигурд замер. Ему послышалось или это действительно завыл волк?

— Если ты хочешь взять то, что принадлежит тебе, возьми меч.

— У меня нет своего меча, — пробормотал Сигурд и тут же рассердился, оттого что все-таки вступил в разговор. — Меч нибелунгов мне не нужен.

— Этот меч, Нотунг, был выкован рукой Зигфрида.

Сигурд насторожился. Меч его отца? Он внимательно осмотрелся и увидел, что за фонтаном, на разостланной коже лежит роскошный меч. Но он был сломан на две части.

И все же Сигурд решил его взять. Он должен был его взять. Поспешно завернув меч в кожу, он положил его рядом с золотом, которое собрался унести.

— Меееч… мееееч… мечмечмечмечмечмеч…

— У меня больше ничего не осталось от отца, — оправдывался Сигурд. — И если он сам выковал меч, то он вам не принадлежит. Я — сын и наследник Зигфрида.

Он взял накидку за края и свернул ее подобно мешку, чтобы можно было волочить тяжелую поклажу за собой. Кроме того, он подобрал зеленовато-черную чешуйку размером с человеческую кисть.

— Сложно представить себе лучшее доказательство того, что я был в пещере дракона.

Голоса нибелунгов снова стали неразборчивыми и смешались с завыванием леса. Очевидно, они отказались от своего намерения помешать Сигурду забрать их собственность. Второй из династии ксантенских королей победил их.

Путь из пещеры был трудным. Сигурд дрожал, и у него подгибались ноги. Кроме того, он все равно был подвержен магии нибелунгов — тропинка, по которой он шел, то вела в никуда, то раздваивалась и замыкалась в круг. Но их попытки не были особо настойчивыми, и уже через несколько часов Сигурд вышел из пещеры и присел отдохнуть. Было холодно, некогда свежий снег за прошедшее время покрылся ледяной коркой и приобрел грязноватый оттенок. Принц задумался над тем, сколько же он пробыл в лесу нибелунгов.

Рядом что-то зашелестело. Обернувшись, Сигурд увидел перед входом в пещеру волка, который внимательно смотрел на него. Принц встал на колени и почтительно склонил голову.

— Друг, без тебя я навечно остался бы в мороке нибелунгов. Моя благодарность тебе бесконечна.

Волк зарычал, как будто слова Сигурда ему не понравились. Затем он развернулся и исчез в лесу.

— Да уж, тебе было бы лучше, если бы я отблагодарил тебя жирным зайцем, — рассмеялся Сигурд и отправился дальше.

Переход был долгим, тяжелая ноша затрудняла передвижение. Сигурд все время поправлял мешок с драгоценностями, чтобы пробраться среди толстых корней и обойти стволы деревьев. У принца все чаще подкашивались ноги. Зимний холод действовал на него не меньше, чем магия нибелунгов, и последний отрезок пути он преодолевал почти ползком.

Сигурд обнаружил Нацрея у подножия дерева, практически на том же месте, где они расстались. Араб тут же подскочил к юноше, набросил на его плечи свою накидку и дал ему воды.

— Хоть я и утратил веру в богов, — улыбнулся Нацрей, — но готов поблагодарить их за твое спасение.

Кивнув, Сигурд указал на окровавленную повязку на ноге.

— К сожалению, мне пришлось подпортить твою работу. Надеюсь, что ты привез из Британии иголку с нитками.

Заглянув в мешок, который приволок Сигурд, Нацрей присвистнул.

— Судя по всему, мы можем купить в Вормсе все, что нужно. И то, что не нужно. И город в придачу.

Сигурд закашлялся.

— Нужно спрятать золото, прежде чем мы вновь отправимся в путь. До тех пор пока сокровища не охраняют солдаты, любой завистник может представлять для нас опасность.

Три монетки Нацрей сразу же положил в кошель.

— По крайней мере, нам нужно оплатить тебе горячую ванну, жаркое из свинины и брадобрея.

Сигурд провел рукой по лицу. Он никогда еще не отпускал бороду, ему было трудно судить, за какое время она могла так отрасти.

— А сколько… сколько меня не было?

— Почти два месяца.

Нацрей сказал это с таким равнодушием, словно речь шла о двух днях. Глаза Сигурда расширились.

— Два месяца? И ты ждал?

Араб пожал плечами.

— Время от времени я ходил за провиантом в Вормс, а потом сидел тут и грел ноги. — Он указал на костер. — Ночью я делал записи. Теперь, когда я знаю твое настоящее имя, мне пришлось переделать заново многие страницы моей истории. А старые я использовал для того, чтобы разжечь костер.

Судя по голосу Нацрея, он не ожидал от Сигурда уважения и благодарности, но юноша испытывал к нему и то, и другое.

— Время не имеет значения, — сказал Сигурд.

Они прождали еще полчаса, пока принц не почувствовал, что готов следовать в Вормс. Золото друзья спрятали под камнями раскидистого дерева. Вряд ли это место можно было назвать хорошим тайником, но, учитывая страх бургундов перед лесными духами, мужчины решили, что оно достаточно безопасное.

В вечерних сумерках уже показались первые дома Вормса, когда Сигурд кое о чем вспомнил.

— Но ты даже не поинтересовался, что мне довелось пережить в лесу нибелунгов.

Нацрей спокойно посмотрел на юношу. К этому времени он тоже устал.

— У нас впереди еще много вечеров, так что ты успеешь рассказать обо всех своих приключениях. Зачем же спрашивать тебя сейчас?

Но Сигурду не терпелось рассказать о своем походе за сокровищами.

— У меня есть не только золото. Я добыл еще и меч моего отца.

— Нибелунгам это, должно быть, не понравилось, — улыбнулся Нацрей.

Сигурд покачал головой.

— Конечно, не понравилось. Но это золото принадлежит мне, и им пришлось с этим смириться. Да и меч отца — тоже мое наследство.

— Что ж, тогда пришло время воспользоваться твоим наследным правом, — констатировал Нацрей.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Сигурд.

Они уже дошли до Вормса, и им оставалось всего несколько шагов до таверны, где можно было бы отдохнуть.

— Ты вырос Сигурдом Исландским. Но теперь твоей целью станет Ксантен. Имя Зигфрид, которым ты прикрываешься, было получено тобой при крещении.

Сигурд задумался.

— Как наследник моего отца, моего настоящего отца…

— Ты Зигфрид, сын Зигфрида, наследный принц Ксантена и Исландии.

Принц решительно кивнул.

— Что ж, отныне это имя будет моим. Зигфрид, сын Зигфрида, наследный принц Ксантена.

Это звучало хорошо. Правильно.

И это понравилось не только ему.

Это понравилось и волку.


2 МАЛЬЧИК СТАНОВИТСЯ МУЖЧИНОЙ, А МУЖЧИНА ВОИНОМ… | Месть нибелунгов | 4 БИТВА БЕЗ ПОБЕДЫ