home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Часть первая

Жена-виденье

Она была его первой женой, но в день, когда он впервые ее увидел, была просто семнадцатилетней девчушкой по имени Арлин Сингер, вышедшей постоять на переднем крыльце под вечер, который словно бы завис во времени. У Арлин только что умер отец, и всего несколько часов назад закончились поминки. Человек десять соседей собрались исполнить тягостный обряд за тяжелым, красного дерева обеденным столом, которым вот уже сколько лет никто не пользовался. Сейчас стол ломился: жестяные формочки макаронной запеканки с сыром, торт, покрытый ядовито-красной глазурью, большущее блюдо фруктов — на добрый месяц еды, если б у Арли не отшибло аппетит.

Отец Арлин служил капитаном на пароме и был, особенно в последние годы, центром ее вселенной: в тисках болезни капитан разгорелся ярким пламенем, звездой, сияющей в ночи. Обычно немногословный, начал рассказывать истории. О скалах, вырастающих из темноты, о таинственных рифах, будто затем лишь и созданных, чтобы пускать ко дну паромы; о людях, которых он знал и которые утонули, сгинули безвозвратно. Красным мелком рисовал звездные карты, которые выведут тебя к дому, если ты потерял дорогу. Говорил о племени, обитающем по ту сторону пролива, в далеком Коннектикуте — что якобы перед лицом беды у них отрастают крылья. Так-то они не отличаются от нормальных людей, но когда, скажем, тонет корабль или бушует пожар — тут обнаруживают свое отличие. Только тогда прибегают к средству, дарующему спасенье.

На ночном столике у капитана лежала пригоршня камушков, проглоченных им, если верить его словам, в дни молодости: корабль, на котором он плыл, пошел ко дну, и он единственный остался жив. Стоял на палубе и внезапно, в мгновение ока, очутился в вышине, взмыл в небо. Оттуда рухнул стремительно в полосу коннектикутского прибоя, где и наглотался всласть прибрежной гальки.

Когда пришел врач — сообщить больному, что надежды на выздоровление нет, — мужчины выпили вдвоем, и вместо кубиков льда капитан положил в стаканы виски по камушку.

Это вам на счастье, сказал он врачу. А я хочу одного — пусть будет счастлива моя дочь. Мне другого счастья не надо.

Арлин горько плакала у постели отца и умоляла не покидать ее, но это был не тот случай, когда у нас есть право выбора. Напоследок, покуда капитана еще слушался голос, он дал ей один совет: будущее, сказал он, неведомо и непредсказуемо, а потому Арлин должна быть готова практически ко всему. Когда отец лежал при смерти, Арлин была раздавлена горем; теперь оно сменилось ощущением невесомости, какое бывает, когда человек теряет опору под ногами. Малейшее дуновенье могло бы унести ее прочь, в ночное небо, по просторам вселенной.

Держась за перила крыльца, Арлин наклонилась над азалиями. Кустами пунцовых и розовых цветов, усеянных бутонами. Несмотря на нынешнее свое положение, Арлин была оптимисткой. Ей, по молодости лет, стакан виделся не полупустым или наполовину полным — он представлялся ей красивым предметом, который можно наполнить чем угодно. Шепотом — точно сказанное вслух непременно сбудется — она заключила договор с судьбой.

Первый же, кто пройдет сейчас по улице — мой суженый, и я стану хранить ему верность, пока он будет верен мне.

И, затаив дыхание, дважды повернулась на каблуках, как бы скрепляя договор. На ней были любимые туфли — те, что отец купил ей в Коннектикуте — кожаные лодочки, такие легонькие, что ходишь в них словно босиком. Рыжие волосы по пояс. Семьдесят четыре веснушки — она их считала — и прямой долгий носик, не сказать, чтобы слишком большой — напротив, по уверениям ее отца, не лишенный элегантности. Она следила, как меркнут небеса. В вышине протянулась полоска пепла, щепотка сажи из дымохода. Возможно, там был ее отец, наблюдал за нею сверху. Возможно, он стучался в крышку гроба, умоляя выпустить его наружу. Или, может, был все еще с нею, здесь, в ее сердце, и потому у нее всякий раз стесняло дыхание при мысли, как ей жить без него. Одиночество поселилось в душе у Арли, оставив, впрочем, место и надежде. С прошлым было покончено. Теперь по ясности, по прозрачности она уподобилась стеклу. Была мгновением во времени. Промозглый вечер, две звездочки на небе, полоска сажи, кучка болтливых, едва знакомых ей соседей в столовой. Она внушила себе, что на улицу, где она прожила всю жизнь, явится ее будущее — если только хватит терпения дождаться. Если верить в судьбу.

В гостиной между тем судачили об Арлин — так, словно и ее, заодно с отцом, уже нет в живых. Ее было, в общем-то, и хорошенькой не назвать: так себе, невзрачненькая, конопатая. Аттестат об окончании средней школы и, сколько можно судить, никаких особых дарований. Одно лето проработала в кафе-мороженом, а в старших классах открыла на дому салон по уходу за собаками: мыла в кухонной раковине шампунем бассетов и пуделей. Обыкновенная девушка, одна-одинешенька в доме, у которого первая же приличная буря свободно может снести кровлю. Ее жалели, но жалость, как всем известно, — чувство скоропреходящее.

С пролива донесся глухой гудок парома, идущего от Бриджпорта; похоже было, что к ночи падет туман — об этом переговаривались женщины, принимая со стола посуду и смахивая крошки, убирая торт и формочки с запеканкой, перед тем как выйти на крыльцо проститься с Арлин. Туман наползал густой, солоноватый; в таких туманах тонут фонарные столбы и дорожные знаки, а люди легко сбиваются с пути. Сырой, безветренный вечер. Соседи не сомневались, что, проводив их, Арлин вернется к себе, в пустой дом. Пройдет прихожую, в которой по-прежнему висят на вешалке плащи и куртки ее отца. Поднимется по лестнице, которую последние полгода не в силах был одолеть капитан. Бочком проберется мимо его комнаты, погруженной в молчание. Никто здесь не будет больше кашлять ночи напролет. Никто не позовет подать воды.

Но Арлин не уходила. Она продрогла до мозга костей и все-таки продолжала стоять на крыльце. Отец советовал ей готовиться к встрече с будущим, и Арлин, окрыленная надеждой, была готова. Когда же еще было явиться к ней ее судьбе, как не в самый горький час? То есть теперь, в этот сырой и пасмурный вечер? И — пусть не сразу, а по истечении трех часов, — вера Арли была вознаграждена. Туман к этому времени сменился мелким дождем, и на улице пахло сырой рыбой. Неподалеку остановилась машина; в ней сидел молодой человек, который, направляясь в гости, заехал куда-то не туда. Когда он вышел спросить дорогу, Арлин заметила, что он выше ростом, чем ее отец. Ей нравились высокие мужчины. Волосы, зачесанные назад. Красивые светлые глаза холодноватого серого оттенка.

— Здравствуйте! — крикнул он, подходя к ее дому.

Голос был не такой, как она ожидала — бесцветный и с гнусавинкой. Не важно. Сейчас могло произойти все на свете.

Вглядываясь в него, Арлин отступила назад. Испугалась, наверное, подумал молодой человек: какой-то посторонний на видавшем виды «саабе», доставшемся ему от отца, останавливается и заговаривает с ней — тут невольно оробеешь. Мало ли кто это может оказаться, в конце концов! Убийца, беглый арестант, маньяк, готовый вырвать у тебя сердце из груди…

— Я заблудился, — пояснил молодой человек.

В другое время он продолжал бы свой путь; останавливаться и спрашивать дорогу было не в его правилах. Но он опаздывал, а он принадлежал к числу тех, кто привык являться точно в срок. Нарушая привычку к пунктуальности, он начинал нервничать и делать глупости. Так, например, дважды проехал вокруг одного и того же квартала. А выезжая из дому, забыл проверить, полон ли бак, и теперь боялся, что не успеет найти бензоколонку до того, как у него кончится горючее.

Звали молодого человека Джон Муди, он был студентом, заканчивал Йельский университет, где изучал архитектуру. Дом Арли он отнес на глазок к коттеджам в стиле итальянского модерна, какие, начиная предположительно с 1860-х годов, встречаются сплошь да рядом в городках на северном побережье Лонг-Айленда. Запущенный, разумеется: кровля — точно засиженная мухами липучка, так как на дранке давным-давно облупилась краска, но при всем том не лишенный своеобразной затрапезной прелести, как не лишена ее и эта девочка, несмотря на кошмар, в который она облачилась, и на веснушки, рассыпанные по ее бледной коже.

Арлин была в пальто, хотя на дворе стоял апрель.

— Да вы озябли, — сказал Джон Муди.

Арлин приняла эти слова скорее как проявление заботы, а не пустую констатацию факта. На самом деле озноб бил ее в холодном свете будущего — свете, исходящем от этого высокого молодого человека, который не представлял себе, где он находится.

На Арлин накатывала слабость. Она с трудом держалась на ногах. Всю жизнь она жила в уютном коконе, жила ожиданием вот этого, зависшего округлым шаром вечера. Вот оно — то, с чего все начинается. Тем, что сейчас произойдет, определится ход моей жизни.

Джон Муди поднялся по ступенькам крыльца. Ну да, шаткие. Давно пора бы починить. Он на миг остановился, переводя дыхание, потом заговорил:

— Я еду на вечеринку в незнакомый дом. К сестре Натаниеля, соседа по общежитию. Сам толком не пойму, как я здесь оказался.

Сердце у него билось толчками, мешая дышать. В начале года его отец пережил инфаркт. Неужели и с ним происходит то же самое? Недаром он никогда не любил говорить с чужими людьми — он вообще был не большой любитель разговоров. Джон Муди был сторонник спокойствия и порядка. Архитектура предполагала наличие правил, на которые можно положиться. Он был приверженцем чистой линии и четкой формы, без выкрутасов и нагромождений. Терпеть не мог всякого рода муть.

Арлин пробежала глазами указания, которыми Джона снабдил на дорогу сосед по комнате. Все было неправильно.

— Если вам в Смиттаун, то, не доезжая до порта, сворачиваете у перекрестка на запад. Проедете четыре городка, и следующий — ваш.

— Так далеко? — Весь семестр Джон Муди работал в университете как проклятый, стараясь отличиться, и сейчас как-то разом обессилел. — Я и не заметил, до чего устал.

Арлин это понимала.

— Иной раз не чувствуешь усталости, пока не закроешь глаза.

Спешить особо было, кажется, некуда. Время зависло, оно остановило свой ход. Они зашли в дом, и Джон Муди прилег на кушетку. Вытянул длинные ноги с большими ступнями. Он легко засыпал — не помнил, когда в последний раз видел сон.

— Я всего на минутку, — сказал он. — Только чуточку приду в себя.

Арлин, как была в пальто, все еще дрожа, сидела на стуле с жесткой спинкой. Смотрела, как засыпает Джон Муди. И знала: от того, что случится в ближайшие минуты, зависит, назначено ли им быть вместе. У Джона трепетали веки, поднималась и опускалась грудь. Он спал красиво — спокойно, тихо, не двигаясь. Казалось, ему здесь самое место. Комнату загромождали стулья, составленные в круг соседями перед уходом. Когда отцу Арлин становилось совсем худо и ему приходилось давать снотворное, чтобы унять страшные боли, он стонал и метался во сне, срывая с себя простыни. Арлин иной раз отлучалась от него на короткое время — подышать свежим воздухом, побыть одной. Доходила до пристани и стояла, глядя в темноту. Слышала плеск воды, но не видела ее — она вообще ничего не видела. Ей было нужно одно и тогда, и сейчас: мужчина, который может заснуть. И вот он наконец был здесь.

Арли оставила Джона Муди и пошла на кухню. Она три дня ничего не ела и поняла, что умирает с голоду. Подошла к холодильнику и принялась вытаскивать оттуда все подряд — банки фасоли, штрудель домашней выпечки, ветчину, бататовый пирог, последний кусок торта с красной глазурью. Потом села за стол и наверстала упущенное за три дня. Покончив с едой, стала к раковине и перемыла в мыльной воде посуду.

Арлин была так сыта, что заподозрить у нее голодное помрачение рассудка было невозможно. Она действовала вполне осознанно. Это не оставляло сомнений. Она знала, что делает. Она сняла пальто, сняла черное платье, комбинацию и прочее белье и даже мягкие кожаные туфельки, купленные ее отцом. Выключила свет. Дыхание неслышной бабочкой порхало в клетке ее ребер. Вдох, выдох. Ожидание. Если он войдет в эту дверь, начнется моя жизнь. И точно: когда Джон Муди вошел на кухню, зависшее было время рванулось и понеслось вперед. Он шел к ней, пораженный своим везеньем и этим похожим на сон вечером, когда йельский студент пустился со скуки в путь-дорогу и по непостижимой прихоти судьбы очутился здесь, на этой кухне. Арлин представлялась ему виденьем, порождением его фантазии, сотканным из лунного света и молочной белизны. Как удивились бы соседи, считавшие ее дурнушкой, не стоящей внимания, если б узнали, что Джон Муди видел сейчас только ее прекрасную наготу и длинные рыжие волосы! Ему бы и в голову не пришло, что кто-то может назвать ее никудышной и невзрачной.

Что до Арлин, ей и того, что случилось, уже хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Того, как сомкнулись вокруг нее его руки, как с подставки, где сушилась посуда, попадали на пол, разлетаясь вдребезги, тарелки и чашки, отличный белый фарфор — а им было все равно. Ее еще никто не целовал, не до того ей было, занятой ночными горшками, уколами морфия, житейскими подробностями наступающей смерти.

— Это безумие, — говорил Джон Муди, не собираясь, впрочем, останавливаться. Да он и не мог бы.

Будет ли он попрекать ее этим, когда пройдут годы, — тем, что сбила его с пути? Говорить, что ввела его в обман своей особенной красотой, которую до того никто не замечал? Арлин знала только, что, когда она повела его в спальню, он не стал противиться. Спаленка была девичья, с кружевными дорожками на комодах и лампами матового стекла; она уже показалась ей чужой. Время мчалось вперед так стремительно, неистово, что дух захватывало. Она готовилась совершить прыжок из одного мира в другой: от того, что было и прошло, к тому, что еще может быть.

Арлин сделала шаг вперед во времени и пространстве — обвила руками шею Джона Муди. Она чувствовала его поцелуи на своих плечах, на груди, на впадине между ключицами. Он заблудился, и она нашла его. Он просил указать ему дорогу, и она сказала, куда ему идти. Спасибо, шептал он, — так, будто она вручила ему бесценный подарок. Пожалуй, и впрямь вручила — себя, свое будущее, свою судьбу.


Он пробыл у нее три дня, и все это время провел в постели; он обезумел от нее, потерял голову, не хотел ни есть, ни пить — хотел только ее. Вкус ее напоминал ему груши. Как удивителен был ему этот сладковатый свежий привкус, а самое удивительное — что Джон его замечал! Обыкновенно он не дарил людей особым вниманием, но сейчас было иначе. Руки у Арли были маленькие, красивые; зубы — мелкие и тоже безупречной формы, а вот ноги — большие, как и у него. Признак подвижной, деятельной натуры — такой, что справляется с задачей и не имеет привычки жаловаться. В ней как будто сочетались любовь к порядку и отсутствие сложностей — все то, что было ему по душе. До первого утра он не знал даже, как ее зовут, до второго — что у нее умер отец. На третье утро Джон Муди внезапно очнулся от сна, первого на его памяти сновидения за долгие годы — пожалуй, первого с детских лет. Он видел себя в доме, в котором вырос: знаменитом здании, возведенном неподалеку от города Нью-Хейвена его отцом-архитектором и прозванным в народе Стеклянным Башмаком за то, что состоял из сотен окон, сплетенных воедино тонкими прутьями воронёной стали. Во сне Джон Муди шел по коридору, неся корзину груш. Снаружи неистовствовала метель, и стекла в доме заволокло мутной пеленой. Сперва стало трудно разглядеть, куда он идет, потом — невозможно.

Джон заблудился, хотя план дома был прост и знаком ему со дня рождения. Его отец был ярый приверженец минимализма, чем и славился, восхваляемый за свое пристрастие к прямым линиям, водруженным друг на друга, — словно тому, что зовется домом, достаточно лишь пространства и стекла. Джон Муди опустил взгляд, не понимая, отчего стала так тяжела его корзина. Все было необычно — как колотилось его сердце, как овладевало им смятение. А самое странное, что груши в корзине превратились в плоские черные камни. Он и опомниться не успел, как эти камни сами собой поднялись и, точно пули, пущенные из орудия, пронеслись по воздуху, разбивая одно за другим окна в Стеклянном Башмаке. Все раскололось на куски и в дом ввалилось небо. Тучи и птицы, ветер и снег.

Очнулся Джон Муди в объятиях Арлин — в комнате, которой не узнал. Он лежал, укрытый белой простыней, и сердце у него сжалось от страха. Нужно было выбираться отсюда. Его занесло не туда, это было ему теперь совершенно ясно. Не то время, не та девушка — все не то. Рядом с ним рассыпались по подушке рыжие волосы Арлин. Сейчас, при трезвом утреннем свете, они приобрели цвет человеческого сердца, кровавый цвет. Он выглядел неестественным — определенно не тот цвет, какой мог прельстить Джона Муди, предпочитавшего приглушенные тона.

Арлин приподнялась на локте.

— Ты что? — спросила она сонным голосом.

— Ничего. Спи.

Джон Муди успел уже натянуть штаны и пытался нашарить свои ботинки. Ему в эти самые минуты полагалось бы сидеть на занятиях. Он проходил курс разговорного итальянского, рассчитывая летом — уже со степенью бакалавра архитектуры, но до восхождения к степени магистра — совершить поездку во Флоренцию. Стоять в знаменитых залах, видеть творения великих мастеров, а черными тихими ночами спать без всяких сновидений в тесном номере маленькой гостиницы.

Арлин хотела было притянуть его к себе, но не достала — он нагнулся, вытаскивая из-под кровати свою обувь.

— Поспи еще, — сказал ей Джон. Все эти веснушки, которых он не замечал в темноте. Эти худые цепкие руки…

— А ты что, больше не ляжешь? — пробормотала Арли, не в силах стряхнуть с себя сон. Любовь оглушала, дурманила, погружала в забытье.

— Я посижу покараулю тебя, — сказал Джон.

Это было приятно слышать — Арли, должно быть, улыбнулась в ответ. Джон подождал, покуда она уснет, и встал. Торопливо сбежал по лестнице, которую даже вниз не в силах был одолеть отец Арлин; прошел по пустому коридору. Пыли полно по всем углам, к спинкам стульев все еще привязаны черные траурные ленты, с потолка осыпается штукатурка. Как-то он до сих пор ничего этого не замечал, а приглядеться — все рушится, разваливается на части.

Ступив за порог, Джон с непривычки захлебнулся свежим воздухом. Благословенный воздух, благословенное избавление… За домом раскинулся лужок, заросший золотыми шарами, травой по колено, бурьяном. При свете дня в коттедже никакой особой прелести не наблюдалось — кошмарное строение, если честно. Кто-то додумался снабдить его некстати слуховым окном и неказистым боковым входом. Окрашено в скучный корабельный серый цвет. Язык не повернется назвать нечто подобное архитектурой.

Джон молил бога, чтобы завелась его машина. И как только она завелась, развернулся и покатил назад, к паромной переправе, считая и пересчитывая про себя до ста, как часто поступают те, кому, буквально на волоске от беды, посчастливилось благополучно выкрутиться. Раз — уноси меня отсюда. Два — давай же, не подведи. Три — клянусь, никогда больше не позволю себе оступиться. И так далее, покуда, цел и невредим, не оказался на борту парома, за много миль, на безопасном и надежном расстоянии от будущего, несущего с собой любовь и погибель.

Когда Арлин проснулась, ее окружала тишина. Что он уехал насовсем, дошло до нее не сразу. Она оглядела пустые комнаты, потом посидела на крыльце, думая, что он, возможно, поехал либо в кафе, купить им что-нибудь на завтрак, либо в цветочную лавку — выбрать дюжину роз. Его все не было ни видно, ни слышно. В полдень она сходила на пристань, где кассирше, Шарлотте Пелл, не составило труда вспомнить мужчину, которого описала ей Арлин. Успел к отходу парома на Бриджпорт в девять тридцать. Так торопился, что даже не стал дожидаться сдачи.

Арлин понадобилось две недели, чтобы обдумать и взвесить положение вещей. Другая дала бы волю слезам, но Арлин уже наплакалась на всю жизнь за то время, пока болел ее отец. Она считала, что за поступки следует отвечать, а у всего, что происходит, есть свое основание. Арлин — как и догадывался, судя по размеру ее ноги, Джон Муди — была человеком действия и действовала согласно плану. Она узнала, где он живет, позвонив, якобы от службы доставки, в отдел общежитий Йельского университета и сказав, что должна доставить такому-то корзину фруктов. Не погрешив, строго говоря, против правды: она и впрямь собиралась привезти с собой груши. Джон говорил, что у нее вкус груши, и ей представлялось, что отныне одно упоминание об этом фрукте полно особого смысла для них обоих.

Арлин была по природе не лгуньей, она была фантазеркой. Воображала, что у каждой истории должно быть соответствующее завершение, уместная, сообразная последняя страница. Обратный путь от билетной кассы на пристани завершением не был. Нет еще.

Две недели потребовалось, чтобы уладить все дела. Она очистила чердак и подвал, избавилась от домашнего скарба, устроив гаражную распродажу, и выставила на продажу сам дом, чтоб расплатиться по неоплаченным счетам за лечение отца. В итоге не осталось почти ничего: тысяча долларов денег да считанные пожитки, которые уместились в одном чемодане. Соседи устроили ей на прощанье отвальную в кафе напротив паромного причала. Те самые соседи — еще недавно убежденные, что такой, как Арлин, в будущем ничего не светит, — рады были выпить за то, что она вступает в новую жизнь. В конце концов, чем она хуже других, а попытать счастья имеет право каждый, даже Арли. За угощеньем, макаронной запеканкой с сыром и сандвичами с яичным салатом, соседи дружно желали ей удачи. Куда именно она уезжает, никто не спрашивал. Так уж водится, когда речь идет о будущем. Нередко шагнет в него человек — и исчезнет, и другим остается лишь надеяться, что ему повезет.


До Бриджпорта Арлин добралась на пароме, оттуда на поезде — до Нью-Хейвена. В начале путешествия она была уверена в себе, на подступах к университету — охвачена мучительным сомнением. Выйдя из такси, зашла в кусты рододендрона, где ее дважды вырвало, и поспешно сунула в рот мятную лепешку, чтобы освежить свое дыхание для поцелуя. Пути назад в любом случае не было, так что волнуйся не волнуйся — все едино.

Джон Муди готовился к экзаменам. Он догадывался, что Арлин может пуститься по его следу, и не однажды испытывал приступами дрожь в коленках, задолго до того как Натаниель, сосед по комнате, пришел сказать, что по его душу пожаловала какая-то рыженькая. Джон, с тех пор как вернулся из Лонг-Айленда, постоянно видел сны. Что было уже само по себе недобрым знаком. Отделаться от тягостных сновидений не удавалось, и он принялся урезать себя в сне. Извелся вконец — так, чего доброго, и оценки запороть было недолго. Каждый сон заполняли катастрофы, неверные повороты, серьезные ошибки. И вот одна из них явилась, стучится к нему в дверь.

— Скажи ей, что меня нет, — ответил он Натаниелю.

— Сам скажи. Она ждет в холле.

Джон захлопнул учебники, спустился вниз и — так и есть: она самая, в точности такая, как была, те же веснушки; волнуется, в руках корзинка с фруктами.

— Джон, — сказала она.

Он взял ее за локоть и отвел в сторону. Они остановились в коридоре, возле ящиков для почты.

— Послушай, у меня экзамены. Ты, вообще, представляешь, какого стоит труда к ним подготовиться?

— Но я ведь здесь. Приехала на пароме.

Умишком точно не блещет, подумал Джон. И к тому же притащилась с чемоданом. Он подхватил чемоданчик и знаком позвал Арлин за собой. Вывел наружу, на задворки общежития, где их никто не увидит. Тот факт, что она не сердилась на него, рождал в нем чувство, что, в сущности, это он сам вправе предъявлять претензии. С известной точки зрения, это у него есть причины считать себя потерпевшей стороной. Что она возомнила о себе, черт возьми, чтобы нагрянуть к нему подобным образом? Угробить для него час занятий?

— У меня на все такое нет времени, — сказал Джон, словно обращаясь к кошке, которая забрела к нему во двор. — Езжай домой, Арлин. Тебе здесь нечего делать.

— Нам нужно быть вместе.

Арлин подняла к нему лицо. Она глядела на него так серьезно! Ей едва только стукнуло семнадцать. Все в ней дышало надеждой, светилось ею.

— Да неужели? Откуда ты взяла?

В тени рододендронов было почти не видно, какая конопатая у нее кожа. Она была совсем девчонка, в конце концов, да и потом кому не лестно, когда за ним гоняются сломя голову? Она же форменную погоню учинила за ним! И это ее потерянное личико… И в то же время — решимость, какой он, кажется, еще не встречал.

— Только до завтра, — сказал он. — Потом ты едешь домой.

Арлин взяла чемодан и вслед за Джоном пошла обратно. Она не сказала, что продала отцовский дом вместе со всем домашним скарбом. Не упомянула, что имущество ее целиком уместилось в этот единственный чемоданчик. Ну хорошо, пусть мысль об их совместном будущем, похоже, пока не привела Джона в восторг, как это ей рисовалось. Так он вообще не из тех, кто любит торопить события…

У себя в комнате он все-таки позволил ей сесть в мягкое кресло и наблюдать, как он занимается. Она понимала, что ему нужен покой, она даже вышла купить ему кое-что на ужин: сандвич с ростбифом и горячий крепкий кофе. А когда он закрыл книжки, уже ждала его в постели — такая ласковая, похожая на мечту. И он поддался, уступил — в единственный и последний раз. Прощальный привет, что называется. На этот раз страсть полыхала еще сильней, он горел, словно в лихорадке, он вел себя как влюбленный. Но стоило ему уснуть, как вновь явились прежние кошмары — обрушенные дома, выбитые окна, улицы, ведущие в никуда, женщины, которые вцепятся и никак не отпускают. Ничего хорошего подобное не сулило. Джон встал с постели и быстро оделся, хоть было еще темно и оставались часы до начала занятий. Вероятность надеть носки от разных пар его не волновала. От корзинки на его письменном столе разило перезрелыми фруктами, гнилью. Он оставил на столе записку — Пошел сдавать экзамен. Счастливо тебе доехать домой.

Правду сказать, когда он немного времени спустя действительно пошел сдавать итальянский, то отвечал безобразно. Не мог вспомнить, как будет вода, или книга, или тарелка. Возобновилось сердцебиение — вернулось то предынфарктное чувство, какое он испытал при встрече с Арлин в прошлый раз. Возможно, свидетельство паники. В любом случае, надо было бежать. Он опасался, что она будет ждать его там, в его постели, и его снова неким наваждением потянет к ней. Поэтому он вообще не стал возвращаться в общежитие. Пошел из аудитории прямо к своей машине. Выезжая из города, завернул в закусочную выпить пива; у него дрожали руки. Ладно, он совершил ошибку — но не более того! Что же ему теперь, век за нее расплачиваться? Он сел опять в свой «сааб» и двинул к родительскому дому в пригороде Мэдисона, с остервенением считая по дороге. Раз — никто меня не отыщет. Два — я свободный человек. Три — я ничего ей не должен. Четыре — все это рассеется, как сон.

Это Натаниель, сосед по комнате, дал знать Арлин, что на выходные дни Джон часто уезжает домой. Наткнулся он на Арлин там же, в холле, с тем же чемоданчиком и в слезах — ближе к концу дня, когда она поняла, что Джон исчез. Она объяснила, что продала отцовский дом и деваться ей некуда. Натаниель всегда недолюбливал Джона Муди, считал его самовлюбленным избалованным поганцем, и подвезти Арлин к родовому гнезду соседа было, соответственно, чистым удовольствием. Мало того, он ехал, что называется, огородами, чем прилично выиграл во времени, так что высадил Арлин у дорожки к дому на полчаса раньше, чем туда, уже изрядно под парами, прибыл Джон Муди.

Арлин стояла на кухне, болтая с его матерью и шинкуя морковку для салата. Джон углядел ее издали, шагая через газон. Все было в точности как он видел во сне. Стеклянный дом. Женщина, которая никак не отпускает. Им овладело чувство, будто все, происходящее сейчас, уже произошло однажды в каком-то темном и призрачном нездешнем мире, над которым он не имеет ни малейшей власти. На кухне было три десятка окон, и от Арлин в каждом из них не видно ничего, кроме рыжих волос. Ему вспомнились груши, и сразу же в нем пробудился зверский аппетит. Целый день маковой росинки не было во рту. Не считая этого чертова пива. Он устал. Он слишком много работал и думал, и почти не спал. Возможно, есть такая штука, как судьба. Возможно, все это естественный порядок вещей, правильная будущность — постылая маета в обмен на преданность и надежность. Он обогнул угол дома и, как когда-то в детстве, пошел на кухню с заднего хода, цокая каблуками по кафельному полу, выкрикивая зычно:

— Эй, кто там дома? Есть хочу, умираю!


Они жили на Двадцать третьей улице, в большой однокомнатной квартире со спальным альковом, на пятом этаже. Детская кроватка стояла в углу гостиной-столовой; тесную выемку алькова целиком занимала двуспальная кровать. Полная темнота не наступала здесь никогда — быть может, к лучшему. Арлин была на ногах в любое время суток, вскакивала покормить малыша, походить с ним по комнате, оберегая сон Джона, который учился уже в аспирантуре Колумбийского университета, и поневоле замечала такое, чего иному, пожалуй, не приведется. Потаенное, манящее к себе лунатиков — такое, что по ночам не дает сомкнуть глаза, даже когда тебе выпадет редкая минута покоя. В два часа ночи на Двадцать третьей улице сгущалась синева, которую населяли тени. Один раз, кормя ребенка, Арлин увидела страшную драку между парой сожителей. На сосущего младенца напала икота, как будто у Арлин от чужих горестей прогоркло молоко. Мужчина и женщина в подъезде напротив мутузили друг друга кулаками. Брызги крови на тротуаре напоминали капли пролитого масла. Когда же, завывая сиреной, подкатила полицейская машина, парочка вдруг сомкнулась воедино и обратила заряд своей враждебности на полицейских, твердя, что никто тут не причинял друг другу ни малейшего зла, готовые горой стоять за того, кого только что осыпали проклятьями и грязной бранью.

Сынок у Арлин родился темноволосый и сероглазый — в Джона. Сэм. Не дитя, а само совершенство. Точеный носик и ни единой веснушки. Спокойный характер: мальчик редко плакал. Жить в тесноте — при том, что Джону приходилось так много заниматься, — было не просто, но они справлялись. Тихо, деточка, шептала сыну Арлин, и он как будто понимал ее. Поднимал на нее большие серые глаза и замолкал, ее сокровище.

Родители Джона, Уильям и Диана, были небеспристрастны и держались суховато, но Диана питала слабость к внуку, что и заставило Муди-старших в конечном счете примириться с существованием Арлин. Не о такой невестке они мечтали — ни тебе университетского диплома, ни заметных талантов — но все-таки славная да и сына любит, и как-никак подарила им Сэма. Диана водила Арлин по магазинам и накупала для Сэма такие горы вещей, что большую часть он перерос, не успев хотя бы примерить; Арлин приходилось убирать их на верхнюю полку стенного шкафа прямо в упаковке.

Как идеально ни вел бы себя мальчик, у Джона не хватало на него терпения. Диана уверяла Арлин, что с мужчинами в их семье всегда так было, если речь шла о детях. Вот наберется Сэм силенок кидать бейсбольный мяч, подрастет, чтобы в нем видели не просто малыша, а сына, — и все переменится. Нетрудно было убедить Арлин в том, чему ей и самой хотелось верить, к тому же и твердый голос свекрови внушал уверенность, что Джон в самом деле переменится к ребенку. Однако, по мере того как Сэм подрастал, Джона, казалось, все больше раздражало его присутствие. Когда, например, на восьмом месяце от роду мальчик слег с ветрянкой, Джон вообще переехал жить в гостиницу. Сил не хватало слушать это хныканье — и потом, остаться было бы небезопасно для него самого, поскольку он ветрянкой никогда не болел. Отсутствовал он две недели, раз в день звоня по телефону, — такой далекий, словно был не в тридцати кварталах от них, в том же городе, а где-нибудь за миллион километров.

Тогда-то — когда, одна в затемненной квартире, Арлин купала издерганного ребенка в кухонной раковине с овсяным отваром и ромашкой, чтобы унять зуд его пылающей, воспаленной кожи, — к ней и закралась впервые недобрая догадка. Что, если она ошиблась? Если в тот вечер, когда похоронила отца, разумнее было бы подождать, пока по улице пройдет следующий? Она корила себя за эти предательские мысли, однако, позволив себе единожды вообразить такое — другого мужчину, другую жизнь, — уже не могла остановиться. В парке, на улице, смотрела на мужчин и думала, Может быть, тот, единственный, — вот этот? Может, я страшно обманулась?

К тому времени как Сэму сравнялось два года, она уже не сомневалась. Ее судьба осталась где-то там, снаружи, — она же по оплошности забрела в не свое замужество, не ей предназначенную жизнь. Джон, закончив аспирантуру, работал теперь в отцовской фирме, сетуя, что при своих способностях вынужден оставаться мелкой сошкой, младшим компаньоном, обязанным выполнять чью-то черную работу и напрочь лишенным свободы подлинного творчества. Он проводил много времени в отъезде, мотаясь на работу в Коннектикут и часто оставаясь ночевать у старого приятеля в Нью-Хейвене.

Арлин учила Сэма азбуке. Он схватывал все новое на лету. Глядел, как ее губы произносят название буквы, но повторял, лишь когда у самого получалось точно так же. Старался держаться поближе к матери, отказываясь играть с другими детьми, когда она водила его гулять. Когда домой приезжал Джон, из Сэма нельзя было вытянуть ни слова — уговорить, чтобы похвастался, как знает алфавит, какую выучил песенку или хотя бы отозвался, когда отец его зовет. Джон уже стал подумывать, не показать ли его врачу. С мальчиком было определенно не все в порядке. Возможно, что-то не так со слухом или со зрением. Но Арлин знала, что он ошибается. Беда была в другом. Она и Сэм оказались не там и не с тем — она теперь знала это, но как такое выговорить вслух? Из догадки, что дела обстоят неладно, вырастал главный факт ее жизни. Ей следовало подождать. Не сниматься с прежнего места, покуда не придет более твердая уверенность в будущем. Не быть такой дурочкой, такой легковесной, зеленой — такой безоглядной, черт возьми!

Примерно раз в месяц Арлин возила Сэма на Лонг-Айленд. Из еды Сэм признавал лишь бутерброды с арахисовым маслом и конфитюром, так что Арлин всегда готовила и брала с собой несколько штук. Сэм любил ездить на поезде: болтал без умолку, увлеченно подражал железнодорожным звукам. Вот записать бы его, думала Арлин, и предъявить пленку Джону. Ты видишь? С мальчиком все в порядке. Дело только в тебе! Мешало странное опасение, как бы Джон, изменив свое мнение о сыне — увидев, что ошибался, считая его неполноценным, — не постарался переманить его к себе, отрезать ее от жизни Сэма. Короче, пленка так и осталась незаписанной. Арлин никогда не побуждала Джона посвящать Сэму больше времени. Держала свой единственный кусочек радости при себе.

Доехав до нужной станции, они выходили и шли под горку, пока впереди не показывался порт с паромной переправой. В ветреный день на воде играли барашки и в деревянные сваи била волна. В ясный денек все вокруг словно бы стекленело — и синее небо, и густая лазурь залива, и туманные очертания далекого Коннектикута. В бывшем доме Арлин жила теперь другая семья. Они с Сэмом часто останавливались на углу поглядеть, как играют дети из этой новой семьи. Мальчик и девочка. Гоняют на улице мяч, залезают на клен, рвут с азалии распускающиеся бутоны и втыкают себе в волосы пунцовые и розовые цветки.

Иной раз детей звала обедать их мать. Выйдя на крыльцо, замечала, что за ними наблюдает рыжая женщина с маленьким ребенком. Тогда новая хозяйка спешила загнать своих ребят домой, а сама, отведя край занавески, старалась удостовериться, нет ли тут какого злого умысла. Не побродяжка ли это из тех, что крадут детей, — да мало ли кто еще… Но нет, неизвестные просто стояли себе на углу — и только; даже в холодную, ветреную погоду. Рыжая — в затрапезном ношеном пальто из толстой серой шерсти. Малыш — спокойный: ни капризов, ни воплей, не то что некоторые. Темноволосый серьезный мальчуган с любящей мамой. Случалось, что они проводили здесь целый час; женщина указывала сыну на деревья катальпы, на воробьев, на уличные фонари, на крыльцо дома, и мальчик повторял за нею слова. Они заливались смехом, как если бы всякая малость в этом обшарпанном захолустье была для них чудом. Любой обыкновенный предмет, на какой нормальный человек даже внимания не обратит — разве что только женщина, которая знает, что совершила ужасную ошибку и возвращается сюда вновь и вновь в надежде, что стоит ей пройтись по той же улице, и судьба унесет ее назад, в то время, когда ей было семнадцать и будущее лежало впереди нехоженой тропой, представлением в общих чертах, моментом — чем-то, что еще не обернулось крушением.


Май приходил в Коннектикут благоуханный, изобильный, зеленый, как сон наяву. Иволга и пересмешник, жасмин в саду, пение птиц. В стеклянном доме зелень была повсюду. Никаких ковров под ногами — голые ясеневые полы; никаких занавесок — лишь сирень, рододендроны да узловатый бархат живой изгороди, нескончаемые ряды самшита. В Стеклянный Башмак они переехали, когда отец Джона перенес второй инфаркт и Муди-старшие перебрались во Флориду. После смерти Уильяма Муди Диана все равно осталась там же — ей, с ее артритом, лучше жилось в теплом климате.

Самое занятное, что хоть с тех пор прошли почти два года, Арлин все еще скучала по свекрови. По кому-то, кто неравнодушен к ее ребенку. Кто понимает, с какой легкостью человек, живя в стеклянном доме, может маниакально реагировать бог весть на что — на то, к примеру, что кто-нибудь бросит камешек, что птичка спутает с воздухом прозрачное окно, а в раздвижную дверь забежит олень, что выпадет град или налетит ураган. Стекло, в конце концов, постоянно требует ухода. То капли дождя, то брызги клейкой живицы, то палый лист, цветочная пыльца… Джон договорился, чтобы раз в неделю к ним приезжали мыть окна. У Арлин это никогда не получалось как следует — во всяком случае, по мнению Джона. После нее оставались пятна, а кой-куда ей было просто не дотянуться, даже с самой высокой стремянки, приволоченной из гаража.

Мойщик окон приезжал на фургончике с надписью: «Братья Сноу». Арлин часто наблюдала за ним; приезжал всегда один и тот же — небольшого роста, коренастый, основательный. Сам собою закрадывался вопрос: а что случилось с другим братом Сноу? Умер ли, сбежал куда-нибудь?

Свои рыжие волосы Арлин сворачивала на старомодный манер в пучок и закалывала черепаховыми гребенками. Похожую прическу, как ей представлялось, носила ее мать, которая умерла, когда Арлин только училась ходить. Сама Арлин в двадцать четыре года чувствовала себя старушкой. Утром, собрав Сэма в детский сад, провожала его по проулку до автобусной остановки, возвращалась домой и обыкновенно, не раздеваясь, забиралась снова в постель. Подчас не трудясь даже скинуть туфли — старенькие, купленные еще ее отцом кожаные лодочки, которые сейчас практически развалились. Она дважды меняла им подметку, но теперь разлезалась уже сама кожа. Каждый раз, надевая их, Арлин вспоминала, что за все то время, пока отец служил капитаном на пароме — а значит почти за двадцать лет, — не было случая, чтобы он остался ночевать в Коннектикуте. Это не ближний свет, говорил он о тех краях, где теперь жила она. Тамошние, у которых есть крылья, держат их в сложенном виде под пиджаком или платьем, но в нужный момент, как только потребуется взлететь, расправят крылья — и прости-прощай! Никогда не потонут вместе с кораблем: в самый последний миг успеют оторваться. Другие уходят под воду, а эти — раз, и взлетели, взмыли к облакам.

Арлин ловила себя на том, что, куда бы ни пошла, везде высматривает таких людей — на верхушке деревьев, на рыночной площади, на телефонных столбах. Странное чувство легкости овладевало ею, чувство отъединения от дорог, от травы — всего того, что находится на земле. Себе самой она выбрала бы вороновы крылья, сильные, с иссиня-черным отливом. Был случай, когда она влезла на крышу гаража и стояла там, подставив себя ветру, мечтая, чтобы истории, рассказанные отцом, обернулись правдой. Зажмурилась, преодолевая тягу к прыжку. Ей стоило усилия напомнить себе, что в два часа из школьного автобуса выйдет ее ребенок, и, что бы там ни творилось у нее в душе, она обязана быть на месте, с букетиком сирени, сорванной на пути вдоль проулка.

Сэм продолжал удивлять ее своим отличием от других. Так, например, сегодня, когда она встретила его на остановке, он объявил:

— Ненавижу я детский сад!

— Не выдумывай, пожалуйста.

Уж не перестаралась ли она — в чем постоянно укорял ее Джон, — внушая ребенку, что он какой-то особенный?

— Всех заставляют строиться в затылок, когда мы выходим на переменку, а я — не все.

— Ну, каждый по-своему не таков, как другие, — сказала она.

— Но ведь других-то эти правила не задевают!

— Нам всем приходится делать не то, что мы хотим…

Такую ли науку желала она преподать своему сыну?

Взявшись за руки, они пошли к дому.

— Папа меня не любит.

Они дошли до поворота, где самой густой завесой вымахала сирень. Отсюда виднелась крыша Стеклянного Башмака. Виднелась, если ты знал, что она там есть, — иначе глаз, не задерживаясь, прошел бы насквозь и устремился прямо к облакам.

Здесь можно бы спрятаться, хотелось Арлин сказать, когда они двинулись вдоль живого ограждения. Затаиться и никуда не выходить. Покуда не отрастим себе крылья. Покуда не сможем улететь.

— Так не бывает, чтобы папа не любил своего сыночка, — сказала она.

Сэм поднял на нее глаза. Ему было всего пять лет, и он ей верил, но сейчас на лице его отобразилось сомнение.

— Правда?

Арлин кивнула головой. Во всяком случае, на это хотелось надеяться. Шагая по дорожке к дому, она подумала, как накопилась в ней усталость. Все то время, пока хворал ее отец, она не высыпалась по ночам, а после, когда родился Сэм и приходилось смотреть за ним, ей было тоже не до сна. Изнеможение так и не дало ей передышки.

Каждый раз, едва услышав, как закашлялся или застонал отец, она вскакивала, не дожидаясь, когда он позовет. Она знала, что отец любит ее — он говорил ей это каждым своим взглядом, когда она подавала ему стакан воды или поднос с его обедом или садилась почитать ему вслух журнал. Уверенность в отцовской любви не покидала ее никогда; у Сэма с его отцом обстояло иначе.

Возможно, сегодня ночью она увидит отца во сне, и он скажет, как ей быть. Признаться Джону, чего она действительно хочет, или продолжать в том же духе: жить каждому своей жизнью под общей стеклянной крышей, изображая из себя не тех, кто они есть, делая вид, будто у всех сыночков папы так заняты делами, что им некогда любить.

Так шли они с Сэмом, пока дорожка не уперлась в Стеклянный Башмак. Внезапно Арлин поняла, до чего ей опостылело это здание. Эта коробка, клетка, капкан, из которого не вырвешься на волю. В таком доме жить не просто, предупреждала Арлин ее свекровь, когда они только переехали сюда. Он словно притягивает к себе птиц. И точно: на окантованной сталью крыше отчаянно галдела стайка дроздов. Уж эти-то наверняка разведут там пачкотню! Джону достаточно будет лишь взглянуть наверх из гостиной, и он увидит помет и перья и придет в ярость. Снова в доме что-то не слава богу, начиная с самой Арлин… Видно, не миновать ей выволакивать из гаража стремянку, лезть на крышу и мыть стекло… И тут Арлин увидела нечто поразительное. Крылатого человека. Из тех коннектикутских жителей, о которых рассказывал ей отец. Значит, они все-таки существуют, эти создания! Арлин почувствовала, как что-то в ней встрепенулось, оживая. Мужчина на крыше стоял как аист, на одной ноге. Один из братьев Сноу — не тот, привычный, а другой; взмахивал пиджаком, сорванным с плеч, распугивая дроздов. Высокого роста, светловолосый, молодой.

— Пшли отсюда! — кричал он.

Солнце узорчатыми фестонами падало на его лицо.

— А ну, кыш на небо, там ваше место!

Арлин, стоя на траве, захлопала в ладоши.

Мойщик окон оглянулся и чуть было не поскользнулся на стекле, увидев, что ему улыбается снизу рыжая женщина. Был бы тогда случай проверить, умеет ли он и вправду летать или, подобно любому другому, просто шлепнется вниз и разобьется.


Джон Муди уходил из дому в шесть утра, а возвращался не раньше полвосьмого или восьми вечера, частенько не успевая к обеду, не успевая увидеть сына, которого укладывали в восемь. Это не значит, что Сэм непременно засыпал к этому времени; сплошь да рядом, после того как ему подоткнут одеяльце, он лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к шороху колес по гравию, возвещающему, что приехал отец. К концу рабочей недели Джон подходил, как правило, в скверном расположении духа, и у Арлин сложилось обыкновение звать по пятницам к аперитиву и обеду Синтию Галлахер, их новую соседку и закадычную с недавних пор подругу Арлин. У Синтии имелись собственные проблемы с мужем Джеком, которого она, за количество употребляемого им спиртного, предпочитала называть «Джек Дэниэлз»[1]. У Арлин никогда раньше не было закадычной подруги, и чувство дружеской близости кружило ей голову. Нашелся кто-то, с кем можно было оставаться самой собой.

— Да гори оно все синим пламенем! — любила говорить ей Синтия, когда им попадалось в магазине что-нибудь не в меру дорогое и ей хотелось склонить Арлин к мотовству. У Синтии была тонкая кость и броская внешность, она красиво одевалась, не гнушалась ввернуть соленое словцо и знала толк в выпивке. — Кому и побаловать нас, если не нам самим?

Синтия умела внести оживление в любую обстановку. Свои прямые каштановые волосы носила стриженными до плеч и выглядела молодо, хотя была на несколько лет старше Арлин. Дело в том, возможно, что Синтия была свободна. У нее не было детей, и непохоже, чтобы Джек Дэниэлз, как она признавалась по секрету, способен был произвести на свет потомство, хоть и божился, что прошел медицинское обследование, а спермы у него, по выражению Синтии, — хоть залейся.

Синтия была разбитная и бойкая — с такой не соскучишься. Ей ничего не стоило в два счета, играючи, развеять дурное настроение Джона Муди.

— Хватайте стакан вина — и шагом марш к нам в компанию! — кричала она ему, когда он в пятницу приезжал домой с работы. И он слушался. Подсаживался к ним на заднем дворике и развлекал их уморительными рассказами о болванах-заказчиках, которых превыше всего волнует количество стенных шкафов в ущерб целостности проекта. Поглядывая сквозь весенние сумерки на Джона — без пиджака, с закатанными рукавами, — Арлин вспоминала, с какими чувствами увидела его впервые, когда он потерялся, а она задалась целью во что бы то ни стало его найти.

Как-то раз Джон пошел на кухню взять сыра и крекеров и долить в стаканы вина.

— И маслины захватите! — бросила вдогонку ему Синтия. — Обожаю твоего мужа! — прибавила она, обращаясь к Арлин.

Арлин невольно моргнула. В воздухе легкой порошей сеялась цветочная пыльца. Арлин взглянула на Синтию, на ее пухлые губы, на длинные ресницы.

— Не в этом смысле! — поспешила оговориться Синтия, увидев, какое у нее лицо. — Выкинь из головы гадкие мысли! Я же тебе подруга, киска!

Подруги — разные, как день и ночь. Они не сходились во мнениях о политике и людях, о модах и ведении хозяйства. И прежде всего — во мнении о Сэме.

— Его надо показать врачу, — твердила Синтия, потому лишь, что он любил бывать один, что ему больше нравилось складывать кубики, чем якшаться со сверстниками, что он замолкал в присутствии посторонних и сохранял сосредоточенное выражение лица, которое Синтия принимала за нездоровую, внушающую опасения рассеянность. — Что-то тут неблагополучно. Как друг говорю тебе, иначе и рта бы не открыла.

Кончилось тем, что Арли отвела-таки сына к психологу, и выяснилось, что по коэффициенту умственного развития Сэм мало чем уступает гению. Вышла, правда, загвоздка с одним из тестов — на серию с картинками Сэм отвечать отказался, просто лег головой на стол психолога и зажужжал, изображая из себя шмеля. Ну и что? Мальчик с творческими способностями, с воображением — да перерос он эти дурацкие тесты! И потом — имеет ребенок право устать, в конце концов?

— Ох, нахлебаешься ты с ним, — предупреждала ее Синтия. — Он твердолобый, как не знаю что. Живет в своем особом мирке. А ведь чем дальше, тем больше. С таким подростком вообще не будет сладу. Помяни мое слово, я отличаю худо от добра.

Для дружбы с Синтией это явилось началом конца. Признаться в своем охлаждении хотя бы даже себе Арли решилась далеко не сразу. И все же трещина уже пролегла. Арлин не могла ценить кого-то, кто не ценит Сэма. Притом теперь, когда с глаз у нее спали шоры, она не могла не заметить, что Синтия откровенно заигрывает с ее мужем. Увидела вдруг, какие взгляды бросает на их соседку Джон во время пятничных совместных возлияний. Люди думали, что раз Арлин такая молоденькая, конопатая, тихая, то значит — дурочка. И зря так думали. Она понимала, что происходит. Она вообще понимала многое.

Впервые ей стало ясно, к чему все идет, когда они затеяли за столом игру. Назови загаданное. Начинать вызвался Джон, и Синтия правильно назвала задуманный им предмет. Джон загадал опрокинутый горшок красной герани. Следующей была Синтия. Она смотрела в упор на галстук Джона — шелковый, светло-серый, в цвет его глаз. Кое-что серебристое, подсказывала она. Такое, что глаз не оторвать… Голос у Синтии был чуть хмельной и непростительно фамильярный. И усмешка, какой не место было на ее лице: понимающая усмешка женщины, которую хочет Джон Муди.

Арлин отвела от них взгляд. Даже если пока еще ничего особенного не случилось, то, стало быть, случится. Она подняла голову и увидела, что у окна своей комнаты стоит Сэм. Он помахал ей — изо всех сил, так, словно кроме них двоих нет больше никого на свете. Она — по воздуху, через стекло — послала ему поцелуй.

Возможно, то был день, когда Арлин простилась со своим замужеством — или, быть может, это совершилось в послеполуденный час, когда она случайно встретилась в магазине с Джорджем Сноу. Он покупал яблоки и пакет сахара. Ее тележка ломилась от продуктов.

— Так вот вы чем питаетесь? — заговорила с ним Арлин. Джордж стоял перед нею в очереди к кассе. — Неужели о вас и позаботиться некому?

Джордж Сноу рассмеялся и ответил, что если б она через два часа заглянула в дом 708 по Пеннироял-лейн, то увидела бы, что заботиться о нем нет надобности.

— Я замужем, — сказала Арлин.

— А я не собирался звать вас замуж, — сказал Джордж. — Я всего-навсего хотел угостить вас пирогом.

И она приехала. Минут двадцать сидела возле дома 708 — достаточно, чтоб утвердиться во мнении, что заходить туда не следует. Потом в сопровождении шотландской овчарки по кличке Рики из дверей показался Джордж. Подошел поговорить с ней через полуоткрытое окно машины. Арлин до самой глубины души прониклась ощущением, что готовится совершить ошибку.

— Вам что, пирог внушает опасения? — сказал Джордж Сноу. Арлин засмеялась. — Мы заменителей не употребляем, так что на этот счет не беспокойтесь.

— Понятно.

Джордж замолк. Его пес прыгал и заливался лаем, но хозяин словно бы не замечал его.

Арлин вышла из машины. Она чувствовала себя до смешного молодой и глупой. Не удосужилась даже хотя бы завезти домой купленные продукты, перед тем как ехать на Пеннироял-лейн; бесцельно кружила по городу, будто ища чего-то и не помня точно чего, покуда не очутилась на его улице. А когда все-таки добралась до дому, то половина ее покупок погибла: молоко, творог и шербет протекли сквозь картонные пакеты. Но Джордж сказал ей правду. Он замечательно пек яблочные пироги. Он умел слушать, когда другие говорят. Он приготовил ей чашку чая. Все это делал он, а вот поцеловала его — Арлин. Она начала первой и, начав, уже не могла остановиться.

Иногда Арли приезжала к нему на Пеннироял-лейн, но боялась, что может попасться кому-нибудь на глаза. Чаще они встречались с Джорджем на набережной, у пристани, когда Сэм находился в школе. Она следила, чтобы все это никоим образом не отразилось на Сэме, не допускала, чтобы ее отношения с Джорджем хоть как-нибудь задевали Сэма. То была ее тайная жизнь, но по ощущению — куда более настоящая, чем была когда-либо ее жизнь с Джоном Муди.

Пес Джорджа не знал большей радости, чем носиться туда-сюда вдоль берега. Они пускались взапуски, разгоняя своими криками чаек, а Джордж кроме того любил швырять по воде камушки.

— Побаиваюсь я камней, — призналась ему Арлин.

Ей не хотелось, чтобы вещи ломались и разбивались раньше срока. Пришла на память пригоршня гальки, которую хранил на ночном столике ее отец с тех самых пор, как едва не потонул в море. Вспомнился и построенный из тысячи окон дом, в котором она теперь жила.

— Камней побаиваться? — Джордж усмехнулся. — По-моему, уж больше смысла страшиться яблочного пирога.

Волосы у Джорджа были такие светлые, каких Арлин еще ни у кого не встречала, а глаза — карие. Семья его жила в этом городке двести лет, его здесь знал каждый. Одно время, оставив мытье окон, он держал зоомагазин, в чем по излишней доброте не преуспел. Отпускал птичий и звериный корм за полцены, был несилен в бухгалтерии и в итоге прогорел. Вновь открыть зоомагазин оставалось его мечтой, но Джордж умел реально смотреть на вещи. Он делал то, что необходимо. Был из тех, кто исполняет свои обязанности, а его брат призывал его вернуться к семейному ремеслу. Вот почему он оказался на крыше в тот день, когда Арлин впервые его увидела: выполнял ненавистную работу, хотя Арлин-то считала втайне, что его направила туда судьба. Истинная ее судьба — та самая, что претерпела подмену в тот вечер, когда сбился с пути Джон Муди. Та будущность, что была ей назначена и вот теперь досталась наконец — по крайней мере на несколько часов в неделю.

Куда бы ни пошла Арлин — в химчистку, например, или на почту, — ее так и подмывало выпрямиться во весь рост и крикнуть, Я влюблена в Джорджа Сноу! Что, вероятнее всего, приняли бы одобрительно: ведь Джордж был в городе на хорошем счету. И правильно, отозвались бы на это люди. Отличный парень! Не чета тому паршивцу, с которым ты живешь. Теперь имеешь возможность исправить то, что не заладилось в твоей жизни!

Не видеться с Джорджем было выше ее сил. В минуты их близости — на заднем сиденье его грузовичка или же в доме на Пеннироял-лейн — у Арлин невольно мелькала мысль, не из того ли он действительно коннектикутского рода-племени, наделенного сверхъестественными способностями? Впрочем, она ведь знала, что эти люди всегда ждут до последнего, когда корабль уже пошел ко дну или все здание охвачено пожаром — тогда только обнаруживают свою особенность и взлетают в воздух. Могут ли взять при этом кого-нибудь с собой, ты не узнаешь до решающего мгновенья, когда уже нет иного выбора, как только улететь.

Хоть прежде Арлин и в голову не пришло бы отнести себя к разряду женщин, способных крутить роман на стороне, врать оказалось проще, чем она предполагала. Скажешь, что собралась за покупками или на почту, в гости к соседям, в библиотеку на худой конец. Совсем легко, в сущности. Захватишь с собой платяную щетку, чтобы ни волоска от длинношерстой Джорджевой собаки не пристало к твоим брюкам или юбке и тем не выдало тебя. Не сказать, правда, чтобы Джон так уж глаза проглядел, выискивая свидетельства ее неверности: он, большей частью, вообще не глядел в ее сторону. Она же, вспомнив о Джордже, когда готовила омлет на завтрак Сэму или сгребала палую листву, не позволяла себе даже улыбнуться, не удостоверясь, что рядом никого нет. И лишь тогда могла рассмеяться от души. Впервые за долгое время чувствуя, до чего ей посчастливилось.

Единственный, кто знал про них — притом по чистой случайности, — был старший брат Джорджа, Стивен Сноу. Он застиг их в постели, когда, крикнув брату:

— Эй, Джо! Хорош валяться, тебе же ехать к Муди, на работу, — стал у него в дверях и увидел, как они отпрянули друг от друга. Успел заметить рыжие волосы и белые плечи, раньше чем младший брат накинул на нее простыню.

Они оделись и вышли на кухню, где Стивен сидел за чашкой растворимого кофе. Было это через три месяца после того, как она впервые увидела Джорджа, стоящего на крыше дома. К этому времени они зашли так далеко в своей любви, что даже не смутились.

— Большая ошибка, — сказал Стивен брату. И, стараясь не встречаться глазами с Арлин, прибавил: — Обоих касается.

Им было все равно. Где сказано, что кто-нибудь когда-нибудь обязан дознаться, помимо Стивена, а он — человек надежный и замкнутый, мало с кем общается. Они продолжали вести свою тайную жизнь — ту жизнь, какую однажды, выйдя постоять на крыльцо, рисовала себе Арли. Чем дальше, тем чаще совершали безрассудства. Быть может, невидимыми себя возомнили? Решили, что люди кругом ничего не смыслят? Купались нагишом в пруду за молочной фермой. Спали друг с другом в доме Муди, прямо на супружеском ложе Арлин и Джона, за этим сплошным стеклом, где снаружи любому все видно — что птице, пролетающей над головой, что монтеру с телефонной станции — кому угодно! Арлин с течением времени забывала прятать свое счастье от чужих глаз. Напевала, сгребая листья, насвистывала, проходя по рядам супермаркета в поисках спаржи или персиков.

И вот в одно прекрасное утро, на обратном пути с остановки школьного автобуса, она столкнулась с Синтией, совершающей утреннюю пробежку. Арлин с некоторых пор уклонялась от встреч с прежней подругой. Да и была ли Синтия в самом деле ей подругой? Теперь это представлялось сомнительным. Вспомнить хотя бы, как она переглядывалась с Джоном. Женщине, у которой есть секреты, лучше держаться подальше от приятельниц, не внушающих доверия. Когда Синтии случалось заглянуть к ним домой, Арли укрывалась в ванной комнате. Если Синтия звонила по телефону, Арли прибегала к отговоркам, зачастую смехотворным — что якобы всадила в ступню занозу, или что солнце напекло ей голову, или что голос сел, и вот приходится сиплым шепотом приносить извинения. Что же до пресловутых пятничных посиделок, Арлин уже не видела надобности участвовать в этом фарсе. Больше того — водила Сэма по пятницам брать уроки игры на блок-флейте, предпочитая часами просиживать в приемной музыкальной школы под какофонию, летящую из классов, лишь бы не видеться с Синтией.

— Подумать только — оказывается, ты еще жива! — сказала Синтия, случайно встретясь с нею на дороге.

— Да я так занята все это время…

Арлин сама услышала, как фальшиво это прозвучало. Она оглянулась на проулок. Пуститься бы сейчас бежать — мимо Стеклянного Башмака, прямо до того дома, где живет Джордж, до того места, где можно, пусть ненадолго, становиться собой. Ее трясло, хотя день выдался теплый. Ей не нравилось выражение лица бывшей подруги.

— Еще бы ты была не занята! — Синтия хохотнула. — Не догадываешься, что мне сорока на хвосте принесла насчет тебя? Вообще-то все сороки только о том одном и трещат!

Арлин не поверила бы, что может так сильно не любить человека. Все в Синтии вызывало у нее гадливость: ее загар, ее белая футболка и синие кроссовки, темные волосы, стянутые в конский хвост.

— Выходит, не такая ты добродетель, какой прикидываешься, — продолжала Синтия. — Мы, правда, больше с тобой не дружим, но я все-таки не думала, что узнаю это последней.

— Ты явно путаешь что-то… — Арлин почувствовала, как нарастает в ней все, что таилось прежде в глубине. Смятение, тревога, обман…

— Да ну? Все видели, как днюет и ночует возле вашего дома машина Джорджа Сноу. Радуйся лучше, что я Джону не сказала!

— А ты не делай вид, будто сама из другого теста, — ответила Арли. — Ты же с первого дня старалась отхватить себе Джона. За дурочку держишь меня?

— Если откровенно, то да. У нас с ним никогда не заходило дальше флирта. Не то, что у тебя с Джорджем. Ты, говорят, с ним трахаешься прямо на стоянке — на набережной, в его машине.

У Арлин все поплыло перед глазами. И это — ее недавняя подруга, женщина, с которой она была откровенна, которую каждую пятницу принимала в своем доме!..

— Если б мне столько раз, как у тебя, мыть окна, — говорила Синтия, — все мои стекла протерлись бы до дыр. Смотри не попадись, деточка, рано или поздно!

Лишь этого ей недоставало — выступить против Джона в бракоразводном процессе! Такой, как он, не задумается по чистой злобе отнять у нее самое дорогое. Включая Сэма. И что тогда ей делать? Вся кровь отхлынула у Арлин от лица — должно быть, веснушки проступили на нем заметнее, словно оспины. Ей представилось, какую войну способен развязать против нее Джон, если будет серьезно уязвлен — если Синтия постарается держать его на точке кипения. Представилась тяжба о попечительстве, потерянное лицо ребенка…

— Не бойся. Я ему не говорила. — Синтия, похоже, видела ее насквозь. — Его и дома-то, считай, никогда нет — куда уж тут заметить что-нибудь, верно? Зато от нашего женского глаза ничто не укроется! Каждую неделю сходимся на девичник обсуждать твое продвижение по кривой дорожке. Нет, это кто бы мог подумать? Тихоня Арли! Хоть день, да мой — так, стало быть? Ну а я буду тут как тут, когда понадоблюсь Джону. Как только — так сразу, прямехонько по соседству.

— Мне пора домой.

Арлин повернулась и пошла к дому.

— Давай-давай, — крикнула ей вдогонку Синтия. — Трахайся сколько влезет со своим мойщиком окон. Ко мне только не приходи плакаться, когда грянет гром!


Первый раскат его прогремел из-за трещины в окне. Как-то вечером, во время дождя, протекло в коридоре на верхнем этаже.

— И никто не обратил внимания! — бушевал Джон. — Куда они смотрят, эти мойщики, черт бы их подрал?

В некоторых местах отошли оконные рамы, причем одна — в комнате у Сэма. Опаснейшая нерадивость! Джон на другой же день распрощался с братьями Сноу, как ни упорствовал Стивен Сноу, настаивая, что их нанимали не для столярных работ. Пригрозив, что взыщет с братьев Сноу по суду за причиненный ущерб, Джон вызвал мастеров заменить негодные окна, после чего нашел себе новых мойщиков, которые будут также нести ответственность и за столярку. Возле дома не видели больше фургончика Джорджа Сноу. Сам он, однако, появляться там не перестал, хотя Арлин и велела ему вместо этого звонить — с тем, чтобы встретиться на набережной. Его влекло к ней как магнитом. Однажды он прикатил на велосипеде, позаимствованном у соседского парнишки; в другой раз затаился за живой изгородью, и когда Арли вышла взять газету, к ней высунулась рука и потянула ее в кусты самшита. Где ее дожидался Джордж Сноу.

В Арлин вселилась тревога. Судьба имеет странную особенность воздавать тебе сполна, когда ты думаешь только о себе и забываешь всякую осторожность — что, кажется, и относилось к ним с Джорджем.

— Это не наш, который приезжал мыть окна? — спросил как-то Сэм, когда они по пути с автобусной остановки миновали фургон, стоящий на углу.

— Видно, работает здесь у кого-нибудь еще, — с наигранной беспечностью отозвалась Арлин.

— А почему он на тебя так смотрит?

Что она понимала, эта Синтия, берясь судить об умственных способностях Сэма! Поискать надо было такого смышленого ребенка…

— Может быть, удивляется, что мы ему не помахали.

Они обернулись и замахали обеими руками.

— Привет, мойщик окон! — крикнул Сэм.

Фургончик отъехал от тротуара, развернулся и двинулся в обратном направлении.

— Теперь он сам нам не помахал…

Сэм вопросительно глянул на мать.

— А знаешь, давай мы сварим себе какао!

Арлин не удалось сдержать слез — впрочем, она не думала, что при таком ветре Сэм обратит на них внимание. Ей придется принять решение, теперь это стало очевидно. Глупо было надеяться, что можно иметь и то, и другое. Но если расстаться с Джоном, не риск ли это лишиться Сэма?

— Тебе ведь не нравится какао.

Не из-за этого же она плачет, с сомнением подумал Сэм.

— Если не часто — нравится.

Как можно быть чьей-то матерью и до такой степени сосредоточиться лишь на себе? Встреча с Синтией открыла ей глаза. Она стала замечать, как на нее поглядывают в супермаркете. Старалась справляться с покупками как можно скорей — а потом к ней подошла на стоянке Сью Харди, знакомая, живущая неподалеку от нее на той же улице.

— Скажу тебе кое-что по-соседски. Кругом болтают, что Джордж Сноу взял себе моду таиться тут и там поблизости. Хочу предупредить тебя, Арли. Учти, он — не человек-невидимка.

Вечером, дождавшись, когда Джон ляжет спать, Арлин позвонила Джорджу. Сидя в темноте на кухне, освещенной только звездами, сказала ему, что им, как она считает, нужно на время перестать встречаться.

— Почему вдруг, Арли? Зачем?

— Не приходи, — положила Арлин конец разговору. — Я больше не могу идти на такой риск.

В постели, глядя на спящего Джона, она со страхом думала о том, во что превратилась. Никогда раньше не была она из тех, кому свойственно хитрить и обманывать, — знала, что для нее подобное неприемлемо, пагубно.

— В чем дело? — вырвалось у Джона, когда он, проснувшись, увидел, что она сидит в постели. Выглядела Арлин при этом лет на сто.

— Ты не задумывался — подходим мы с тобой друг другу?

— Здравствуйте! — Джон рассмеялся. — Так вот ты отчего не спишь? — Он давно перестал задумываться на эту тему. Когда-то он сделал неверный шаг, и потому сейчас они с нею здесь, в постели. — Забудь об этом. Ложись и спи. От таких мыслей толку мало.

Раз в кои-то веки Арлин решила, что он прав. Легла и закрыла глаза. Она поступит так, как обязана, чего бы это ей ни стоило.

Она перестала подходить к телефону, если знала, что звонит Джордж. Глядела сквозь оконное стекло на небо, и звонки через некоторое время прекращались. Она старалась не сидеть без дела. Вновь занялась вязанием. Связала Сэму свитерок с каемкой из лазоревых птичек. Однажды, возвращаясь вместе с Сэмом из супермаркета, она увидела фургончик Джорджа. Самого Джорджа за рулем не было. Он сидел под кустами самшита прямо при въезде к ее дому. У Арлин бешено забилось сердце, но она нашла в себе силы спокойно сказать Сэму:

— Ты не поможешь мне с пакетами?

Дала ему самую легкую сумку и достала с заднего сиденья две остальные.

— А вот сидит мойщик окон!

Сэм помахал ему рукой, и Джордж ответил тем же.

Арлин отобрала у сына его ношу и сказала, чтобы бежал играть в мяч. Джордж Сноу поднялся с земли. На одежду его налипли травинки — он долго сидел тут и ждал.

Арлин сказала, что не может с ним больше видеться. Когда речь идет о выборе, ее выбор неизменно будет в пользу Сэма. Сэм тем временем кидал мячом о дверь гаража. Она надеялась, что присутствие мальчика удержит разговор в ровном русле, однако при словах, что все кончено, Джордж упал на колени.

— Вставай! Ну вставай же! — воскликнула Арлин. — Что ты делаешь?

Обычно Сэм не обращал особого внимания на взрослых — сейчас он откровенно глядел во все глаза. Взрослый — и на коленях! Мячик, которым играл Сэм, покатился по въездной дорожке и исчез под веткой рододендрона.

— Мы можем просто сняться с места и уехать, — говорил Джордж Сноу. — Едем — прямо сейчас!

Звучало и впрямь куда как просто, да только Арлин из них двоих было что терять. А как же мальчик там, на дорожке, любимый ею больше всех на свете? И как насчет мужчины, которому она по глупости обещала отдать свое будущее?

— Джордж, — сказала она. — Я говорю серьезно. Вставай.

Он поднялся, не отрывая от нее глаз. Ветер сдувал назад полы его плаща. Спорить и убеждать было поздно. Он прочел это по ее лицу. Он отер глаза рукавом.

— В голове не укладывается, как ты можешь учинить над нами такое.

Он поцеловал ее, не дав ей времени воспротивиться. Остановить его вопреки самой себе. Он целовал ее долго; потом пошел к своей машине. Сэм помахал ему рукой, и Джордж Сноу тоже помахал в ответ.

— А что у того дяди было с глазами? — спросил у матери Сэм вечером, когда она укладывала его спать.

— Соринка попала, — сказала Арли. — Ладно, спи.

В тот вечер, вернувшись домой, Джон громким голосом позвал ее к себе. Первое, что пронеслось в голове у Арлин, было, Он знает! Кто-то донес ему! Видно, это Синтия постаралась. Теперь можно будет сбежать отсюда! Но выяснилось, что все совсем не так. Она вошла на кухню, и Джон протянул ей навстречу сжатые руки. Это был день ее рождения. Арлин совершенно о нем забыла. Ей исполнилось двадцать пять лет.

— Это мне?

— Ну а кому еще, ты думаешь? Давай-ка посмотрим, что там такое.

Он разжал пальцы, и она увидела нитку жемчуга — той мягкой белизны, какая отличает цветки камелии. Первое украшение, купленное для нее Джоном. Ждал до сегодняшнего дня. Когда ей стало наплевать.

— Надо бы почаще иметь дни рождения, — сказала Арлин.

И лишь уже перед сном, в постели, Джон признался, что это ожерелье он нашел.

— Только не обижайся, — прибавил он. — Ты же знаешь, я никогда не запоминаю ничьи даты. Зато тебе, в честь такого дня, повезло! Не каждой достанется муж, который находит драгоценности. Оно завалилось под самшитовый куст. Возможно, сто лет там пролежало.

Как будто эти жемчужины сами выросли возле их дома — посеянные в землю наподобие зерен, проросли молочно-белыми луковичками… Арлин обвила ожерелье вокруг шеи. Пусть этот безголовый Джон воображает, что оно появилось чудом, проклюнулось из земли или свалилось с неба, оброненное краснокрылым ястребом. Она позволила Джону застегнуть фермуар, хотя ожерелье было наверняка подарком от другого — мужчины, которого она любила. Впрочем, теперь это было уже не важно. Она сделала выбор и никогда в том не раскается, пусть доживет хотя бы до ста лет.

Что бы там ни случилось, ее выбор неизменно будет в пользу Сэма.


Сэм Муди был не такой, как все. Вот что чаще всего занимало его воображение: тарелки, костяшки домино, вазы, модели самолетиков, дома, сложенные из кубиков — ломкие предметы. Он проделывал тайком такое, о чем никто и не догадывался. Нарочно ломал вещи и вслушивался, как они звучат, разбиваясь на куски. Капал клеем в совершенно новые отцовские ботинки, а на клей сыпал сажу. Хранил разную мертвечину: жуков, мышей, бабочек, трупик крольчонка. Подбирал с газона воробьев, налетающих на оконные стекла и замертво падающих вниз. Наблюдал, как все это нисходит к своим конечным основам — праху или костям, а после складывал останки в картонную коробку и убирал в угол своего стенного шкафа. Прыскал вокруг материнскими духами, и к запаху тления примешивалось благоухание жасмина. По ночам, чтобы в голову, прежде чем сморит сон, не лезли страшные мысли, Сэм колол себе пальцы булавкой. Терпеть боль было легче, чем справляться со страхом.

Он мечтал увидеть во сне собаку — собаки источали надежность, как материнская рука в его руке. Он жил с предчувствием чего-то ужасного. Задумывался — а у других людей тоже так? Оно и в школе не покидало его часами, это неведомое, жуткое, наползающее нечто. Стараясь обнаружить его, Сэм рыскал по детской площадке, пока другие ребята качались на качелях или играли в мяч. И все выискивал мертвечину. Мошек, червяков, лапку бурундука, съеженную вроде шнурка, какими девочки подвязывают себе волосы. Он верил в приметы. Считал, что если с тобой случилось что-то хорошее — значит, и дальше все сложится удачно, а попадись в руки что-нибудь неживое — то, неведомо как и откуда, тебе придет конец.

Хорошее случилось внезапно. Когда он был совсем маленький, они с мамой то и дело совершали поездки по незнакомым местам. Потом какое-то время ей всегда было некогда. Теперь она опять освободилась. И вдруг, нежданно-негаданно, спросила, не против ли он на денек пропустить школу — само собой, он был ничуть не против! И вот они уже катили в Бриджпорт. Сэм надеялся, что они убегают из дому навсегда. В глазах отца, что бы он ни сделал, все было вечно не так. Отец даже и слов больше для него не находил. Неприязнь, исходящая от Джона Муди, оседала в голове у его сына. На пароме мать Сэма распустила волосы — рыжие и такие красивые, что на нее стали оглядываться. На воде ощущалось волнение; мать Сэма подошла к поручню, извинилась, и ее вырвало — прямехонько в Лонг-Айлендский пролив. Сдавленный клекот, потом — натужные звуки извержения. У Сэма сердце переворачивалось от жалости. Будь сейчас рядом с ними отец, он весь нахохлился бы, насупился от неловкости, что люди смотрят. Не понял бы, что она притягивает к себе взгляды не только тем, что ее тошнит, но и тем, что такая красивая.

— Мне бы сейчас глотнуть водички, — сказала его мать.

Она побледнела, на лице отчетливее обозначились веснушки, как бывало, если она огорчена или не выспалась. Может, веснушки говорят о чем-то, подумал Сэм, — вот только понимать бы их язык…

Когда у его матери немного отлегло, они зашли в салон, к буфету; мама взяла себе стакан воды, а ему — картошку-фри. Она спросила, помнит ли он, как они ездили на поезде, когда он был маленький, и он отвечал, что да, хотя на самом деле помнил смутно. Какой-то попутчик, проходя мимо, осведомился, стало ли его матери получше; она сказала, Да, и спасибо вам за участие; почему-то у Сэма при этих словах защипало в носу. Хотя ведь он уже дорос до детского сада. Стал большой. А большие не плачут. Сэм вытянулся на сиденье, положив голову на колени матери. На полпути до берега по проливу прокатился гудок парома, и они вышли постоять на палубе.

— Попробуй оближи себе губы, — сказала ему мать.

Сэм лизнул и почувствовал вкус жареной картошки, но сказал, что на губах у него привкус морской соли.

У паромного причала они сошли и, держась за руки, двинулись вдоль по улице. Мать рассказывала Сэму, как служил на пароме капитаном его дедушка и какой он был сильный и храбрый. Дома по сторонам стояли невзрачные, обшарпанные. У одного они остановились и мать сказала, Помнишь, мы с тобой всегда приходили на это место? Но он не вспомнил ничего. Дом, в котором выросла Арлин, не раз переходил после ее отъезда из рук в руки и с каждым разом все более ветшал. До сих пор Арлин всегда держалась на расстоянии от него, но сейчас ее неодолимо потянуло зайти внутрь. Она прошла по въездной дорожке и постучалась в дверь. Женщине, которая открыла, она назвалась Арлин Сингер, хотя Сэм знал, что фамилия у них с матерью одна и та же: Муди.

— Я тут жила когда-то, — объяснила Арлин теперешней хозяйке, старушке в домашних тапочках; и та пригласила их зайти и пройтись по комнатам.

Они вытерли ноги о половик. Дом был маленький, стены — до половины облицованы деревянными белыми панелями, а дальше доверху шли обои. По обоям, зелено-сине-лиловые, разгуливали павлины. Сэм рассматривал их, подойдя поближе: моргнешь — и они словно бы ерошат свои перышки.

— А это мамин обеденный стол, — говорила между тем Арлин. Тот самый, красного дерева, которым никогда не пользовались. — Он от меня здесь остался. Маму я потеряла еще девочкой.

Сэму эти слова не понравились.

— Поехали домой, — сказал он матери.

— Да, пожалуй. — Но когда Сэм потянул ее за руку, она не шелохнулась. — Знаете, — обратилась она к нынешней хозяйке дома, — вот увидела мамин стол, и такое чувство, будто мне снова семнадцать лет.

— Послушайте, нужен вам этот старый стол — берите, — отозвалась хозяйка. — Все равно рухлядь рухлядью. Во всяком случае, не ждите, что я заплачу вам за него хоть грош, если вы к этому ведете!

— Что вы! Я совсем не потому пришла сюда!

Арлин села и залилась слезами — прямо перед незнакомым человеком. Шаткий, красного дерева стульчик поскрипывал под ее невеликой тяжестью. И тотчас, напуганный звуками ее рыданий, расплакался следом за нею Сэм.

— Ну-ка ступай поиграй, — сказала ему хозяйка дома. — Побудь покамест на заднем дворе.

Сэм вышел, но на всякий случай заглянул снаружи в окно. В конце концов, кто сказал, что эта чужая женщина — не ведьма? Поди знай. Изнанка так часто не похожа на лицо! Но в окошко видно было, как женщина подает Арлин чашку воды, и Сэм склонился к мысли, что, видимо, все в порядке. Можно немножко погулять, с мамой ничего не случится.

Задний двор выходил на просторный лужок, заросший высокой травой и лютиками. Там было красиво — красивее, чем здесь, на голой земле и цементе, — и Сэм пошел в гущу высокой, по маковку, травы: посмотреть. Поискать чего-то — он, правда, толком и сам не знал чего. Для этого же, наверное, шла сюда и его мать. Доискиваясь некой весточки, понятной лишь ей одной.

И он увидел это что-то, краем глаза. Крошечное, свернувшееся клубочком. Если мертвое — тогда все ясно, тогда сбудется то, ужасное. Если живое — тогда, значит, есть еще надежда. Оказалось, что это бельчонок — маленький, отбившийся от родного гнезда. Сэм нагнулся, вдыхая запах земли и травы. Тронул бельчонка, и тот слабо мяукнул в ответ. Живой еще, стало быть.

— Вот ты и нашелся, — сказал Сэм шепотом. Может быть, ему все же повезет. Может, ужасное и не случится.

Он услышал, как его зовет мать, сначала — уверенным голосом, потом — звенящим от тревоги, словно решив, что он поднялся в воздух и, подхваченный западным ветром, несется сейчас по-над морем обратно в Коннектикут. Отзываться, пока он не распорядился своей удачей, ему не хотелось. Он осторожно подобрал бельчонка и положил в карман курточки, к крошкам от сухого печенья и одинокой забытой виноградине.

— Сэм! — отчаянно крикнула Арлин, словно уже испуская там, без него, последний вздох.

Сэм стоял во дворе за домом — не так уж и далеко, просто лужок оказался больше, чем он думал, и за бурьяном и высокой травой ему было не видно матери. Видны были лишь крыша да печная труба ее прежнего дома. Он побежал, путаясь в траве, не сразу сообразив куда, но стараясь бежать на ее голос. Добежал с улыбкой во весь рот, но, когда приблизился, мать в сердцах ухватила его за плечи.

— Больше никогда так со мной не поступай!

Красное, заплаканное лицо ее пылало. Волосы растрепались на ветру. Сэм видел, что она не нашла того, что искала в этом доме. В отличие от него.

Арлин опустилась на колени и крепко прижала его к себе.

— Ты же для меня все на свете…

Сэм пригладил ее взлохмаченные волосы. Как всегда, на шее у нее висела молочно-белая нитка жемчуга. И как всегда, несмотря ни на что, она его любила.

Они пошли назад, к парому, сели опять на прежние места. По дороге он показал ей свою находку. Бельчонок, судя по внешнему виду, пребывал в тумане.

— Не знаю, выживет ли, — сказала Арлин. — Ему бы нужно к маме.

Мужчина, сидящий рядом, посоветовал им держать бельчонка в тепле и дать ему хлеба, размоченного в молоке. Они спросили в буфете сандвич и молока, смешали тюрю и поднесли ее малышу — тот и вправду поел немного. Потом Арли замотала его не туго своим шарфом. Их машина дожидалась на пристани, но Арлин, вместо того чтобы сразу сесть и ехать домой, повела сына в кафе. Бельчонок мирно спал у него в кармане.

— Из тебя получился бы хороший старший брат, — сказала Арлин.

— Это вряд ли.

Сэм не шутил. Такая роль его не привлекала.

— А я знаю, что да, — настаивала она.

Кроме них, ни одного посетителя в кафе не было. Сэма наконец-то покинуло чувство, заставляющее вгонять себе в палец булавку, чтоб уберечься от страшных мыслей. Хорошо сидеть в кафе и пить горячий шоколад, когда рядом за чашкой чая сидит твоя мама. Когда они приедут домой, он переложит бельчонка в большую коробку из-под кубиков. А ночью будет лежать и прислушиваться, изо всех сил желая ему выжить.

— Ну, может, и получился бы, — сказал он, чтобы доставить маме удовольствие.

— Но для меня ты как был все на свете, так и останешься, — сказала Арлин. — Пускай хоть двадцать детей еще появятся, ты будешь все равно на первом месте.

В кафе вошел мужчина и заказал себе что-то; повар поставил на огонь сковородку. Легким движением разбил на нее три яйца — раз-два-три… Они больше не были одни в этом зале.

— У тебя что, появятся еще двадцать детей? — спросил Сэм.

Интересно, гадает ли сейчас отец, где они? Позвонил ли в детский сад, или в полицию, или хотя бы их соседке Синтии, которую лично он, Сэм, ни во что не ставит? Она думает, если к детям не обратиться напрямую, они не слышат, о чем при них говорят, но вот он — слышит, и притом каждое слово.

— Только один, — сказала Арли. — И по-моему, девочка.

— А как мы ее назовем?

Как назвать бельчонка, Сэм уже прикидывал. Фундук, например. Или Мелкий. Умник, Микро-Сэм.

— Бланка, — сказала Арлин.

Сэм покосился на свою мать. Значит, она уже решила. Звук этого имени ласкал слух, содержал в себе тайну.

— Почему — «Бланка»?

— Потому что это значит «белоснежка», — сказала Арлин. — Она родится зимой.

В машине Сэм представлял себе снегопад. К зиме его бельчонок окрепнет, вырастет, и Сэм отвезет его на пароме обратно, на ту сторону пролива, на лужок с такой высокой травой, и скажет, Теперь беги. Улепетывай во весь дух. Возвращайся скорее туда, где твой дом.


Она так и не поблагодарила Джорджа за оставленный им подарок на день рождения, но носила жемчуг на шее не снимая, как свидетельство того, что у них когда-то было, и того, что — неведомо для Джорджа — еще будет. Пока Арлин носила жемчуг, цвет его менялся на бледно-желтый, устричный — это в первые дни беременности, когда Арлин не могла ни есть, ни спать из опасения, что ее выведут на чистую воду.

Джон Муди, впрочем, не видел причин в ней сомневаться, он верил, что ребенок, которого они ждут, — от него. Когда Арлин перестала волноваться, жемчужины засветились чистой белизной. Но все равно беременность протекала тяжело. Арлин изводили тошнота, упадок сил, готовность чуть что удариться в слезы. Но на девятом месяце изнеможение отступило, сменясь приливом здоровья, и жемчуг слегка окрасился румянцем. Бледно-розовым, как женское ушко изнутри, как свет зимнего дня. Стоял январь — суровая, студеная пора, — но от присутствия Арлин теперь веяло таким теплом, что впору обогреть всю комнату, в которую она входила. Волосы у нее потемнели, приобрели кроваво-красный, насыщенный оттенок. Ненавистные веснушки поблекли, словно их и не бывало. Люди, встречая ее в магазине, останавливались сказать, как она замечательно выглядит; она, смеясь, благодарила.

Следовало ли ей терзаться сознанием вины за содеянное? Она, во всяком случае, не терзалась. Только диву давалась, глядя на себя. По ночам, когда Джон засыпал, подсаживалась к окну полюбоваться, как падают вниз снежинки, и говорила себе, Я счастлива!

Мгновением, изваянным из стекла, — вот чем было оно, это счастье; разбить его не составило бы ни малейшего труда. Каждая минута вмещала в себя целый мир, каждый час — вселенную. Арли пробовала удерживать дыхание, надеясь замедлить таким образом ход времени, но знала, что все они, как тому ни противься, стремительно и неудержимо мчат вперед. Вечерами она читала Сэму сказки. Ложилась рядом с ним на кроватку, ощущая под боком его тело, косточку таза, ногу, верткие маленькие ступни. Вдыхала запах клея и преданности. Теперь Арлин и сама уже знала, что он не такой, как другие дети. Множились нелады в школе: не слушает, плохо себя ведет, частенько витает в облаках, отвечает невпопад, не выполняет домашних заданий, не участвует в вечерах. Ни друзей, чтобы забежали поиграть. Ни участия в спортивных играх после уроков. Ни сообщений от учителя с похвалой за прилежание и успехи. Все так, но вечерами, когда Арли приходила к нему почитать, Сэм был счастлив. Она тоже. Бельчонок, кстати, выжил-таки и наречен был Уильямом. Обитал он теперь в стенном шкафу, угнездясь в мешанине рваных газет, тряпочек и арахисовой скорлупы, расцарапывая штукатурку, изгрызая деревянные половицы, а в середине дня, когда у детей кончаются занятия, выходил поиграть.

Уильям был их общим секретом — Джон Муди знать не знал о существовании бельчонка. Столь скудное представление имел о том, как протекает жизнь его домашних. Да что там: жена и сын свободно могли бы завести себе хоть тигра в клетке, лисицу в полуподвале, белоголового орлана в непосредственной близости к стиральной машине — Джон даже не заподозрил бы ничего. Арлин не могла припомнить, когда он последний раз заглядывал в спальню к ребенку пожелать спокойной ночи или поговорил о чем-нибудь с ней самой — разве что спросит, где его портфель или готов ли его завтрак. Что же до ее беременности, она, кажется, значила для него не больше, чем погода на сегодня — факт жизни, вот и все. Ни к худу, ни к добру; не причина для радости и не повод для печали.

Джон был занят, занят выше головы, когда человеку не до таких, как они с Сэмом, — дурачков, которым не жаль тратить время на всяких там белок, на чтение книг, на счастье. Он работал над грандиозным проектом: тридцатиэтажной стеклянной башней в Кливленде, больше и лучше, чем Стеклянный Башмак, чем любое сооружение, созданное его отцом. Большую часть недели он проводил в Огайо, домой на субботу и воскресенье прилетал усталый, как выжатый лимон, мечтая лишь о тишине и покое.

— Он переменится, вот увидишь, — твердила Арлин ее свекровь, когда звонила по телефону. — У Муди в семье мужчины ведут себя как хорошие отцы не с маленькими детьми, а уже с подростками.

Арлин посмеивалась.

— Вечно вы его защищаете!

— А ты бы на моем месте не защищала? — спрашивала Диана.

— Я-то? И еще как!

Ясное дело, Арлин при любых обстоятельствах кинулась бы защищать своего ребенка. Этим-то, вероятней всего, Диану и подкупила невестка с той первой минуты, когда, семнадцатилетняя, незваной гостьей постучалась в заднюю дверь ее дома. В тихой Арлин таилась отчаянность, которую Диана ценила должным образом.

— Ну как там мой блистательный внучек? — спрашивала при каждом их разговоре Диана.

— По-прежнему блистает, — отвечала ей Арлин.

В этом они сходились безоговорочно. Сейчас Арлин читала Сэму книжки Эдварда Игера[2] — сказки, в которых местом действия неизменно служил Коннектикут. Они дошли до «Получудес», где загаданное желание никогда не сбывается так, как ты рассчитывал. Бельчонок Уильям, который за это время побывал у местного ветеринара, где ему сделали все надлежащие прививки, примостился в изножье кровати и слушал, вставляя время от времени свои замечания сварливой трескотней и обгладывая столбик изножья до древесной трухи.

— Тебе не жаль, что ты такая толстая? — спросил как-то вечером Сэм, когда Арлин укладывала его спать.

— Нисколько! — сказала она.

Наоборот, это было только к лучшему: Джон Муди к ней больше близко не подходил. Она усмехнулась про себя.

— У меня все по-другому, чем у ребят в этих книжках. У них полно всяких надежд. А я все время чувствую, что потом будет очень плохо.

У Сэма — большие прекрасные глаза. Когда подтыкаешь ему одеяльце на сон грядущий, никак не верится, что он и есть то наказание господне, каким предстает из отзывов учителей: сегодня запрется в гардеробе раздевалки, завтра изрисует все стены чернилами и цветными мелками.

— Видишь ли, ты — взаправдашний, а они — придуманные.

Арлин тронула лобик сына, проверяя, нет ли температуры.

— Хорошо бы и я был придуманный…

— Мне ты, во всяком случае, нужен такой, как есть!

Арлин обняла его на прощанье.

— А Уильяма? — напомнил ей Сэм.

Арлин, смеясь, погладила бельчонка и водворила его назад в картонную коробку.

— Ну, спите оба. Приятных вам снов.

Арлин не снимала жемчужное ожерелье на ночь, наслаждаясь ощущением тепла, овевающего ей шею. Жемчужины созданы из живой материи и, значит, продолжают жить. Она слышала, что Джордж Сноу работает теперь в Нью-Хейвене, что будто бы после распри с Джоном Муди они с братом свернули свой бизнес. Кстати, на новых мойщиков, как выяснилось, положиться было нельзя: они были трусоваты и лезть в ненастную погоду на верхотуру в Стеклянном Башмаке отказывались. Окна в доме подернулись снаружи мутной пеленой, покрылись грязными подтеками от ледяной крупы. Когда для Арлин подошли сроки и на подмогу ей приехала Диана, она пожаловалась, что застала дом в таком запущенном состоянии. Содержать в чистоте эти огромные комнаты, все это здание Арлин было не под силу. В детской, у Сэма, попахивало арахисом и чем-то затхлым. А самое досадное, что вместо обожаемого карапуза перед Дианой предстал нелюдимый шестилетний бирюк. Сэм не желал разговаривать с бабушкой. Отмалчивался, дичился.

— Что это с ним? Прохожу мимо его двери и слышу, как он разговаривает сам с собой!

— Да все нормально, — отвечала Арлин. — У него просто есть кой-какие особенности.

— Боже ты мой! Да ведь здесь серьезные поведенческие проблемы! Бедный ребенок… А Джон-то куда смотрит?

— В Кливленд, — сказала Арлин.

— Понятно.

В семействе Муди, уверяла невестку Диана, мужчинам свойственна известная отрешенность, поглощенность своей работой, уход в себя. Так что, быть может, Сэм лишь следует этой схеме, но, может, тут есть и что-то иное. И вообще, в доме было не все в порядке. Было ясно, что это несчастливый брак. Диана несколько раз замечала, как поздно вечером мимо медленно проезжает небольшой фургон с выключенными фарами. Однажды из него вышел мужчина, постоял под падающим снегом. Диана следила из кухонного окна. Правда, проезжий очень скоро скрылся, а поутру, выйдя посмотреть, Диана не обнаружила на снегу следов от колес. Может, мужчины и не было вообще. Может, ей просто померещилось, и это лишь самшит отбрасывал тени на дорогу.

В ту ночь, когда Арлин настала пора рожать, тоже шел снег. Джон находился в Кливленде, так что она вызвала такси.

— Уж не сочтите за труд! — сказала она, разбудив свекровь с просьбой, чтобы та приглядела за Сэмом. Арлин стояла уже в пальто, сумка со всем необходимым была уже собрана и лежала возле двери. — И не расстраивайтесь, если он не захочет разговаривать, когда вы будете провожать его в школу. Он утром всегда не в лучшем виде.

— Не беспокойся, — сказала Диана. В ней все кипело от возмущения, что сын где-то там занят работой и бедная девочка осталась в трудный момент одна. — Я за всем присмотрю.

Бланка родилась в восемь минут пополуночи — прелестное беленькое дитя, как две капли воды похожее на Джорджа Сноу. Спокойно давала брать себя на руки, баюкать, кормить грудью. Прохладная, если потрогать, — и пахло от нее чем-то вкусным. Позвонили в Кливленд Джону Муди. Сестры в родильном доме отказывались понимать, как это можно не оторваться от работы, не приехать, бросить молодую маму на произвол судьбы; сама же Арлин была лишь благодарна ему за это. Она чувствовала бы себя виноватой, если б Джон присутствовал при родах.

— Снегурочка моя, — говорила она новорожденной таким чистым голосом, что та поворачивала на этот голос головку, прислушиваясь. — Доченька, сокровище мое, моя жемчужинка…

Когда Арли привезла ребенка домой, Сэм уже ждал ее на подъездной дорожке. Остановилось такси, Арли вышла и увидела: стоит и ждет, без шапки, без пальто. Выбежала Диана.

— Целый день здесь стоит! Нипочем не загонишь в дом! Я уж полицию собиралась вызывать. Думаю, а ну как до смерти окоченеет?

Арлин улыбнулась своему мальчику. На плечи ему валил снег. Губы посинели от холода.

— Это она? — спросил Сэм.

Арлин кивнула и поднесла ребенка ближе.

— Бланка, — сказал Сэм. — Хорошенькая какая…

Что до Дианы, ее терпению настал конец. Она потребовала, чтобы Джон первым же рейсом прилетел из своего Кливленда. Тут речь о бизнесе, мама, сказал он, когда она позвонила и велела ему явиться домой. Диана в свое время многому находила оправдание — специалистом стала по этой части, можно сказать, — но сейчас никаких оправданий искать не желала. Из Джона вышел никудышный муж и отец. Она глядела на Арлин, на ее детишек и вспоминала, как одиноко было в этом доме ей самой с маленьким ребенком. Бегите отсюда! Бегите со всех ног! хотелось крикнуть Диане. Но вместо этого она лишь протянула руки к девочке.

— Давай-ка я отнесу Бланку в дом.

Арлин с сыном немного задержались на дорожке.

— Ну вот мы все и в сборе, — сказала Арлин. — Сбылись мои мечты. Я только того и хотела — такого сына, как ты, и такую дочку, как Бланка.

Мороз заметно крепчал, пора было уходить. Они двинулись к дому, но в последний момент Арлин удержала Сэма за рукав и потянула назад. Она легла на дорожку и захлопала по сторонам руками, чтоб на снегу получился ангел. Сэм посмотрел и последовал ее примеру. Они так продрогли и промокли, что было уже не важно, сколько в одежду к ним при этом забьется снега.

Встав на ноги, они проверили, какие же получились ангелы.

— Ну вот. — Арлин, судя по всему, осталась довольна. — Это нам с тобой на счастье.

У Сэма уже зуб на зуб не попадал. Он поднялся к себе в комнату. Нужно было бы стащить с себя промокшую одежду, но он ждал, покуда сырость проберет его до костей. Ангелы на дорожке получились красивые, однако все-таки навевали и грусть. Наводили на мысли о небесах и конце света. Страшно было подумать, что с его матерью или с Бланкой вдруг случится что-нибудь. Сэму и без того было невмоготу. Дело в том, что он хранил тайну, о которой не решился сказать. Его мать была так полна рождением дочки, так счастлива, что он не стал объяснять, почему вышел в такой снегопад стоять на дороге и наотрез отказывался зайти в дом.

Причина была не в том, что он ждал Бланку. Он простоял целый день на улице потому, что умер Уильям. В то утро Сэм открыл стенной шкаф, чтобы дать Уильяму его любимый корм — яблоко с арахисовым маслом, — но Уильям лежал свернувшись в своем гнезде и не двигался. Сэм закрыл дверцу шкафа и вышел на дорогу. Держа руки в кармане, исколол себе булавкой все пальцы, но эта боль не заглушала другую. Вечером, когда он лег в постель, то не заплакал, а принялся вместо этого считать до ста. Раз — его ничто не в силах тронуть. Два — он сейчас далеко отсюда. Три — он летит высоко над домами, над верхушками деревьев, он — из тех особых коннектикутских жителей, о которых ему рассказывала мама, из того неведомого и диковинного племени. Как знать, возможно, он и впрямь один из них: мальчик, умеющий улетать от опасностей, от горя и оставаться бесчувственным ко всему.


Арли нащупала опухоль, когда Бланке было три месяца от роду и она кормила ее грудью. Грудь у нее была и так бугристая, набрякшая от молока, но это было нечто иное. То самое, чего она всегда боялась. Похожее по очертаниям на камень.

Джон Муди завершил свою работу над зданием в Кливленде; дом прозвали Стеклянной Горой, и о его непомерной высоте в городе отзывались весьма нелестно. Теперь Джон вернулся домой. Слегка обмяк, увидев девочку: возможно, не насюсюкался и не нацацкался вдоволь с сыном, так наверстывал хоть с дочерью — а может, проникли в сознание слова матери, чего в ее глазах стоит его поведение.

В тот день, когда Арли обнаружила у себя опухоль, Джон сидел на кухне и пил кофе. Он даже для Арлин налил чашку. Постарался проявить внимание. Потом поднял глаза и, увидев Арлин — нечесаную, в ночной рубашке, — забыл про кофе.

— По-моему, со мной что-то неладно, — сказала Арли.

Джон Муди знал, что с браком у него сложилось не лучшим образом. Чувствовал, что его завлекли в ловушку, отняли у него молодость. Он так и не побывал в Италии, хотя несколько раз проходил курс итальянского языка и мог с грехом пополам объясняться по-итальянски — на венецианском диалекте — со своей привлекательной молодой учительницей, с которой, кстати, два раза переспал. Три раза — это уже роман, рассуждал он сам с собой. Один раз — просто в порядке опыта, поскольку уж привелось жениться таким молодым. Второй — из чистой вежливости, чтоб бедной девушке не было обидно. Начав работу над зданием в Кливленде, он прекратил брать уроки; учительница несколько раз пыталась дозвониться до него на работе; он ей не отзвонил. Он, откровенно говоря, приспособился к своему браку: жена больше не ожидала от него такого, что ему попросту не дано. Она хорошо его знала.

— Послушай, с кем не бывает, — сказал он Арлин. Он полагал, что она человек уравновешенный, а оказалось — паникерша. — Нельзя же пасовать перед трудностями. Нельзя сдаваться без боя, правильно?

Арлин подошла ближе. Стала перед ним и взяла его за руку. Первым его побуждением было отнять руку, но Джон Муди подавил его. Честно говоря, ему хотелось читать газету, но он заставил себя отвлечься от газеты и слушать. Перед отъездом, в последний вечер, мать отвела его в сторону и сказала, Будь добрее. Вот он и старался. Арлин, в конце концов, только что родила, и нельзя требовать, чтобы она полностью отвечала за все свои поступки и настроения. По крайней мере, так советовал ему Джек Галлахер из соседнего дома, когда Джон начал жаловаться, что от Арлин сейчас не знаешь чего и ждать. Хотя, конечно, у Джека не было детей да и жены, фактически, тоже — это был вопрос лишь нескольких недель. Синтия дала понять Джону Муди, что отныне путь к ней открыт: она подала на развод и вскоре Джек от нее съедет. Большой привет, таким образом, соседским советам. Кстати сказать, об этом разводе Джон узнал раньше, чем сам Джек. Однажды вечером, вскоре после того как Арли вернулась домой с ребенком, Джона перехватила на дорожке к дому Синтия, ища кого-нибудь, с кем можно выговориться, кто тебя поймет.

Тем более грех ему было не прислушаться к тревогам собственной жены. А газета подождет. Однако вместо того, чтобы распространяться о своих тревогах, Арли сделала нечто, чего Джон ожидал меньше всего. Положила его руку себе на грудь. Он сразу нащупал опухоль и в тот же миг вспомнил, как давно не прикасался к этой груди. И вот теперь — такое. Камень.

— Может быть, это нормально. Может, нужно перестать кормить грудью, и оно само пройдет.

Таков был его подход к жизни. Он верил в логику и в то же время отказывался видеть правду — но Арлин была устроена иначе. Она думала о тех мгновениях во времени, что были ей дарованы. Стоять на крыльце, ожидая пришествия Джона; рожать детей; гоняться взапуски по пляжу с Джорджем Сноу, который швыряет камушки по воде; рассматривать снежных ангелов на дорожке к дому; видеть, как тянется к ее руке рука Сэма. Эта минута была водоразделом меж до и после. Отныне ей не нанизывать подобных бусин на нитку времени. Отныне — никаких «вечно» и «беспрестанно». Сидеть в кабинете у врача, проходить сквозь десятки маммограмм, готовить Джону и Сэму обед, убаюкивать Бланку, звонить Диане: не приедет ли из Флориды пособить с детьми, когда Арлин сделают операцию. Все это совершилось так стремительно; прошлое нависало над Арлин, словно отпечатанное в воздухе. Словно это был потолок, под которым ты ходишь. Она силилась вспомнить свою мать. Арлин было три года, когда ее мать захворала — а чем, Арли так и не сказали. Знай она, что той же формой рака, какая теперь и у нее, она позаботилась бы следить за собой, проверяться; однако говорить о таких вещах было не принято. Считалось, что рак — особая отметина, от которой передается зло. Назовешь вслух — и рискуешь уже самим этим словом навлечь на себя беду.

Обидней всего, что в ее памяти так мало сохранилось о матери, лишь скудные разрозненные обрывки: рыжие волосы — вроде ее собственных, только с темным отливом, песенка, которую она напевала — «Дождик-дождик, пуще!», единственная из рассказанных ею сказок — «Красная шапочка». Целых три года с мамой — и это все, что Арлин могла припомнить. Ее собственной дочке сейчас три месяца — какие уж там три года! Ей-то что запомнится? Рыжеволосая тень, голос, нитка жемчуга, которой она играла, сося материнскую грудь…

Арлин тщательно обдумала, что нужно сделать накануне операции. Подошла к вопросу так, словно ей оставался последний день на этой земле. Не пустила в школу Сэма, оставила его дома. Он, после того как лишился бельчонка, еще больше замкнулся в себе, как ни пыталась Арлин объяснить, чем вызвана эта утрата. Что таков естественный ход всего живого, а что ухаживал Сэм за своим любимцем как нельзя лучше. Никто — ни сам президент, ни ученый, будь он хоть семи пядей во лбу, — не скажет, кому назначено жить, а кому — умереть.

В день накануне операции Арлин все утро читала Сэму вслух. Они дошли уже до книжки «Чудо или нет?», одолев практически всю серию Эдварда Игера, посвященную коннектикутским чудесам. Арли положила рядом с собою в постель и малышку, чтобы вбирать в себя живые токи обоих своих детей. Невнятное лопотание Бланки, теплый бочок Сэма у ее собственного бока. Сэм был высоким для своих шести лет; вырастет долговязым, в отца — таким приходится нагибать голову, входя в дверь. Арлин желала Сэму самого лучшего, что только есть на свете, она весь мир отдала бы ему. Ну, а раз времени оставалось в обрез, то выбрала лучшее, что было в ее власти: привезла детей в кафе-мороженое на главной улице и позволила Сэму взять «Золотое дно», пломбир его мечты: четырех разных видов, с сиропом крем-брюле и шапкой сбитых сливок, и плюс к тому — глазированными вишенками. Сэм осилил половину, схватился за живот и застонал.

Что же до Джона, он был на работе. Не из бессердечия, как можно подумать, — нет, это Арлин так решила, сказав, пусть день идет обычной чередой, иначе ей не выдержать. Или, может, Джон просто не вписывался в ее картину ничем не омраченного дня. Может быть, ей хотелось выпроводить Джона из дому по причинам, в которых не так-то легко себе признаться. Возможно, ей необходимо было увидеть в последний раз Джорджа Сноу.

Вечерело, когда она привела детей к Синтии.

— Арли…

При виде соседки у Синтии на глазах навернулись слезы.

— Ты не посмотришь за ними без меня?

Арлин держала в руке ключи от своей машины. Стоял апрель; все вокруг одевалось зеленью.

— Не надо, — сказал Сэм. — Не оставляй нас у нее. Мы ее ненавидим.

— Вот видишь, — беспомощно уронила Синтия.

Арлин завела Сэма в прихожую соседки и положила в руки Синтии девочку. Пусть они не были больше подругами; бывают обстоятельства, когда дружба — далеко не главное.

— Не останусь я в доме у ведьмы, — объявил матери Сэм.

— Он и правда не останется.

Синтия не отрывала глаз от ребенка, лежащего у нее на руках. Бланка отвечала ей внимательным взглядом.

— Хорошо, тогда отведи их домой — у нас там задняя дверь открыта. Дома им будет лучше. Сэм пускай смотрит телевизор, а Бланке дашь бутылочку. Согреешь под горячей водой — только проверь сначала, не слишком ли горячо.

— Что я, по-твоему, совсем дура? — судя по голосу, Синтия опять едва сдерживала слезы. — Раз у самой нет детей, значит, должна обязательно обварить ребенку ротик?

— Да нет, конечно. Я знаю. Я тебе доверяю, Синтия. — Арлин оглянулась на Сэма. — Будешь сегодня делать, что Синтия тебе скажет… ну хорошо, кроме полной ерунды. Пожалуйста, сделай мне это одолжение. Мне так надо.

Сэм кивнул головой. У него больно сдавило горло, но он знал, когда его мать не шутит.

Арлин села в машину и выехала на дорогу в Нью-Хейвен. Она знала, где живет Джордж Сноу. Давным-давно проверила по телефонной книге. Один раз даже позвонила, но раньше, чем ей успели ответить, положила трубку. Если бы он узнал, что Бланка его дочь, он явился бы забрать их к себе. И все полетело бы кувырком. Ну, а теперь все и так полетело кувырком. Арли вела машину слишком быстро. Ее бросало в жар. Жемчуг на шее — тот, что оставил для нее Джордж, — словно бы тоже лихорадило: его обметало легкой ржавчиной.

Она остановилась напротив трехэтажного дома, где он снимал квартиру. Ей почему-то казалось, что квартира должна быть на верхнем этаже. Хорошо было бы взглянуть на почтовые ящики, найти, на котором стоит его фамилия, — но она все же не вышла из машины. И правильно сделала: как раз в это время к дому подъехал его фургон. Джордж работал теперь в зоомагазине. Они с братом больше не разговаривали — разругались в пух и прах после того, как Муди прогнал их с работы. Джордж, откровенно говоря, избегал общения с людьми, предпочитая большей частью водить дружбу с попугайчиками да золотыми рыбками. Он обошел фургон сзади, достав из кузова свой рюкзак и коробку для завтрака. Выпрыгнул из машины и его пес — колли по кличке Рики. Собака заметно постарела, а Джордж выглядел прежним, только далеким, посторонним. Они не виделись всего лишь год — откуда же взялось это чувство, будто целую вечность? Он насвистывал что-то, шагая в сопровождении собаки к ступенькам крыльца. Потом дверь захлопнулась, и он исчез.

Арлин так и не вышла поговорить с ним. Совсем было решилась, но только она всегда побаивалась камней, а дорожка к его дому была как раз вымощена камнями — мелким округлым гравием. Слишком поздно. Слишком ужасно и несправедливо было бы прийти к нему теперь. Арлин так крепко вцепилась в баранку, что побелели костяшки пальцев. В квартире на третьем этаже зажегся свет. Если б послушаться, когда он уговаривал ее уйти от Джона, им достался бы весь этот год вместе. Теперь делить пришлось бы только боль и горе. И — чего бы это ей ни стоило — нельзя было допустить, чтобы за Бланку дрались, разрывали ее дитя на части. Ну что же, по крайней мере ей удалось его повидать. Еще одно чудесное мгновение ее замечательного дня.

Обратно Арлин ехала медленно, стараясь не думать ни о чем, кроме дороги и детей, ждущих ее дома. Ей все-таки досталось от судьбы больше, чем многим. В конце концов, настоящая любовь, как бы ни был краток отпущенный ей срок, стоит цены, которую за нее платишь… Один изъян, притом ужасный, вторгся в течение этого дня: предоперационная консультация в больнице, назначенная на поздний час, чтобы на ней мог присутствовать и Джон. Небо наливалось темной синевой. Апрельской синевой. В больнице глаз слепило беспощадно яркое освещение. Арлин принимали последней в этот день. Кого здесь оставляли напоследок — самых легких больных или самых тяжелых? Интересно бы знать. Врач был молодой. Сказал ей, чтобы называла его по имени: Гарри, но у нее никак не получалось, и она продолжала говорить «доктор Льюис». Раз хочет, чтобы она звала его по имени, стало быть, плохи дела. Спасибо, что здесь же сидит Джон — его присутствие помогает держать себя в руках. Она знала, что Джон терпеть не может дурных известий, женщин, с которыми трудно, всяческих трагедий. Постойте, ведь она ни единого раза не расплакалась при нем! Даже тогда, в Нью-Хейвене, в тот день, когда с такой несокрушимой верой в будущее явилась к нему в общежитие. Заплакала, когда он уже сбежал. И начинать теперь не собиралась.

Степень распространения рака доктор Льюис определит в ходе операции, и ассистировать ему будут еще два врача, ординаторы; Арлин передернуло при мысли, что в ее нутро ворвется целая орава народа. Понять до конца, что ей предполагают отнять грудь, удалось не сразу. После этого она вообще перестала думать, не задумывалась даже о предстоящих ей сложностях. Полностью очистила свой мозг. Время остановилось. Она сама того желала, так и произошло. Дорога домой прошла в молчании и длилась лет десять. Арлин поблагодарила Синтию, которая приготовила им обед на всю семью. После обеда Джон пошел проводить Синтию домой. Она раскрыла ему объятья, и он с готовностью припал к ней. Она оказалась тут как тут в нужный момент, как и обещала. Повела его в свой дом, а там — к себе в спальню. Ее любовь не была прегрешеньем, она была приношением — так воспринимала ее Синтия, и так ее принял Джон.

Оставшись одна в Стеклянном Башмаке, Арлин уложила спать малышку и принялась мыть посуду. Возилась целую вечность с каждой тарелкой, но это было к лучшему. Ей и хотелось, чтобы все это тянулось долго. Отсутствие Джона ее не трогало, ей нравилось, что в доме тишина. Сто лет ушло у нее в тот вечер на сказку, рассказанную шепотом Сэму перед сном. Любимую сказку Сэма: услышанную ею от отца историю о летучем племени, обитающем в Коннектикуте.

— Если меня не станет, — прибавила под конец Арлин, — это значит, я там. Прямо над тобой, летаю. Я никогда не брошу тебя совсем.

Косточки своего бельчонка Сэм хранил в обувной коробке, задвинутой в угол стенного шкафа. Он знал, что происходит после смерти.

— Нету такого племени, — сказал он.

— Нет есть.

— Слабо тебе доказать.

Тогда Арлин решилась на безумный поступок. Она повела Сэма на крышу. По чердаку привела к двери, выходящей на ровную стеклянную площадку. Туда, где стоял Джордж Сноу, когда она увидела его впервые. По луне пробегали облака. Ветер гулял в деревьях. Повсюду кругом Арлин ощущала присутствие тех, о ком ей говорил отец. Тех, которые не бросят тебя, что бы ни случилось.

— Ну видишь? — Голос Арлин, очень тихий, потерянный, звучал непривычно.

Сэм видел лишь простор огромного мира и меркнущее небо. И краски: лазурь, чернь, индиго — линию горизонта, мерцающую так, что он невольно сощурился. Заметил, что мама стоит с закрытыми глазами. Сэм знал, что здесь стоять опасно. В деревьях что-то зашелестело. Что-то необыкновенное.

— Да, вижу, — сказал он.

Арлин рассмеялась, и это был снова ее привычный смех. Она открыла глаза. К ее мгновениям во времени прибавилось еще одно, самое лучшее. Роскошная безмолвная темная ночь. И поразительное ощущение свободы, отъединения от земли — правда, если б и в самом деле ей можно было улететь, она никогда не покинула бы сына. Чего только не отдашь за подобное мгновение! Они сошли по ступенькам на чердак и возвратились в комнату Сэма. Арли подоткнула ему одеяло и пожелала спокойной ночи. Посидела рядом, дожидаясь, пока он уснет, пока дыхание его станет ровным и глубоким, — а потом на этом же стуле посидела еще. До тех пор, покуда он поутру не открыл глаза.

— А я знал, что ты еще будешь здесь, — сказал Сэм, и раз в кои-то веки у него забрезжила слабенькая надежда, что не все на этом свете обман.


Джон Муди был проектировщик, созидатель, строитель; в час невзгоды он прибегал к тому, что умел. Ища, на чем бы сосредоточиться, он разработал проект. Дурацкая затея, говорили об этом проекте в городе, — огромный бассейн позади Стеклянного Башмака. Джон видел задуманное им творение прекрасным: обложенное шиферной плиткой, открытое каскадом, перетекающим в бассейн меньшего размера, прорытый ниже по склону. Ко дню, когда Арлин вышла из больницы, был уже вырыт котлован. Глубина у дальнего конца — двенадцать футов. Роют и роют — сквозь камень, сквозь глину — казалось, конца этому не будет. Газон весь завален комьями красной глины, сколами шифера. От грохота оглохнуть можно; окна в своей комнате Арлин держала закрытыми, шторы — задернутыми. Шел июнь, и она умирала под шум бульдозеров и бетономешалок. Такой дождливой весны, как в том году, еще не бывало; темные листья сирени и ряды самшита тонули в море зелени.

Опухоль захватила грудную клетку и оплела собою ребра. Удалить всю ее хирургу не удалось. Кости Арлин обратились в кружево. Теперь она называла своего доктора «Гарри» — так скверно обстояли дела. Онкологи назначили было облучение и химиотерапию, но через месяц отменили, настолько ей стало хуже. Не тот случай, когда имеет смысл что-то пробовать, — просто умирающая женщина, которая лишилась в скором времени и своих рыжих волос. Перед началом химиотерапии она заплела их в косу двухметровой длины и отрезала. Остальное выпадало само — и в спальне, на подушку, и под душем, и во время неспешных прогулок по проулку в сопровождении Синтии, на которую она опиралась, когда устанет.

— Ты поддерживай меня, — говорила она Синтии. — Я на тебя полагаюсь.

— У меня сил не хватит удержать, — заметила однажды Синтия.

— У тебя как раз хватит, — сказала Арлин. — Этим ты в основном и вызвала у меня желание с тобой подружиться.

Косу Арлин убрала в шкатулку, куда складывала то, что оставит на память детям, — к семейным фотографиям, к рисункам, подаренным ей Сэмом, к именному пластиковому браслетику, который при рождении надели на руку Бланке. Ко всему этому, когда придет время, Арлин добавит и свой жемчуг. После того как она прошла облучение, жемчужины сквозь ее кожу пропитались его отравой и стали черными, как таитянский жемчуг, — совсем другими, чем им полагалось быть.

Два раза она видела, как Джон Муди в сумерках пробирается сквозь живую изгородь к дому Синтии. Он рассчитывал, что она не узнает, потому что спал теперь у себя в кабинете; но она знала. Она редко выходила из своей комнаты, и Джон, вероятно, полагал, что может спокойно искать себе утешения по соседству. Последняя прогулка закончилась для нее тем, что она упала; Синтия стояла на дороге, призывая на помощь, — остановилась нефтяная цистерна. Водитель, богатырского сложения детина, доставил Арли домой.

— Вы, верно, из тех самых летучих коннектикутцев, — сказала ему Арлин.

Такому, как он, должно быть, и крылья понадобились бы исполинские.

— На цистерне-то — как же, бывает, и летаешь иной раз. — У самого водителя лишь недавно умерла мать. И хотя малый он был крутой, с какими шутки плохи, сейчас это было незаметно. — Вы только в полицию не сообщайте, не сажайте меня за решетку.

— Не буду, — обнадежила его Арлин.

После этого случая Джон нанял ей сиделку по имени Джезмин Картер. Джезмин подавала Арли лекарства, помогала ей мыться, одеваться. Короче, смотрела за Арли; смотреть за детьми приехала Диана Муди. Арли все еще старалась хотя бы раз в день брать на руки свою дочку и каждый вечер читать на ночь Сэму, а когда не стала больше различать слова, он начал читать ей сам.

— Тебе неприятно, что я теперь без волос? — спросила она у Сэма в один такой вечер.

Раньше у них было заведено, что чтение происходит в его комнате, когда он лежит в постели. Сейчас выходило наоборот, но это у них не обсуждалось.

— Мне так нравится больше, — сказал Сэм. — Ты похожа на птенчика.

— Чик-чирик, — сказала Арлин.

Иногда, если слишком дрожали руки, она и есть не могла без посторонней помощи. Действительно, как птенчик. Она старалась не показывать Сэму, как сильно сдает, но это было не просто. Для Арлин не имело значения, кто что скажет про ее сына. Сэм знал такое, чего другим детям знать не дано. Он безусловно знал, что происходит. Стакан держал так, чтобы ей удобнее было тянуть воду через соломинку. Потом опускал стакан на плетеную подставку, чтобы не оставить на ночном столике круглое пятно.

— Скоро возьмешь мое ожерелье и положишь в особую шкатулку для драгоценностей, — сказала ему Арлин. — Оно достанется твоей сестре.

— А мне что достанется? — спросил Сэм.

— А тебе на целых шесть лет досталась я, — сказала Арли. — И может, еще достанусь и на седьмой год.

— И на восьмой, девятый и десятый, а лучше — на тысячу лет!

Судя по ощущению, она и так прожила тысячу лет. Израсходовала все свое время, но почему-то еще продолжает жить. Сил не было переносить этот шум за стеной: гам рабочих, заливающих цемент, стук, когда кладут плитку — аквамариновую, итальянскую. Джон выписал ее прямо с фабрики неподалеку от Флоренции — вот какого совершенства достиг он в итальянском! Сидел у постели Арлин и показывал ей каталог. Небесно-голубая плитка, лазурная, бирюзовая, цвета ночного неба. Turchese. Cobalto. Azzurro di cieclo. Azzurro di mezzanotte. Она уснула посреди разговора, и в итоге Джон заказал плитку по собственному вкусу.

Джордж Сноу понятия не имел о том, как обстоят дела у Арли, — пока однажды не натолкнулся в нью-хейвенской закусочной на своего брата. Джордж сидел там за поздним ланчем: чизбургером и кружкой пива. Он предпочел бы, чтобы его никто не трогал, но Стив подошел и сел рядом. С ходу — будто забыл, что они уже сколько месяцев не разговаривают, — завел речь о человеке, которому обязан был тем, что прогорел их бизнес и сошли на нет их с братом отношения, хотя ведь сам же зарекся когда-либо даже произносить его имя.

— Этот гад Муди строит у себя плавательный бассейн, каких якобы свет не видывал. При том, что сама — в гробу одной ногой.

После Джордж Сноу будет вспоминать, как просто опустил при этом известии руку с кружкой пива. Брат продолжал говорить, но Джордж не слышал больше ни слова. Он услышал лишь слово «сама».

— Ты это про Арлин?

— Она больна, старик. Я думал, тебе известно. Я просто хотел этим сказать, как мне жаль.

Джордж бросил на стойку закусочной что с него причиталось и пошел к двери. Брат окликнул его, но, видя, что Джордж не остановился, вышел следом к стоянке машин.

— Джо, я серьезно. Она тебе не жена, и не твое это дело. Они с тех пор завели еще одного ребенка — это о чем-то говорит?

— Когда завели? — проговорил Джордж ошеломленно.

— Этой зимой. Я полагал, что ты знаешь.

Джордж сел в машину и включил зажигание. Паническое смятение сдавило ему грудь. Как там ни злись на брата, но, по сути, винить за неведение Джорджу было некого, кроме себя. Он переехал в Нью-Хейвен, стремясь избавиться от опасности случайно встретить Арлин, — перед лицом ее отказа повел себя как трус. Считал, что если она передумает, то найдет способ дать ему знать. Считал, что она сделала сознательный выбор: остаться с Джоном. Сейчас все, в чем он был так уверен, таяло как дым.

Джорж Сноу гнал с такой скоростью, что по ветровому стеклу, разлетаясь, били мелкие камешки. Доехал до улицы, где жила Арлин, и его паническое смятение возросло. Подъезд к дому загораживали четыре фургона, и ему пришлось ставить машину на траву. Газон, напитанный проливными весенними дождями, раздрябнул, и колеса глубоко увязли, но это не имело значения. Наметанным глазом бывшего мойщика Джордж заметил, что у окон дома плачевный вид: все в подтеках, в налипших листьях и цветочной пыльце.

Пока он сидел, не понимая, что делать дальше, из дома вышла женщина. Свекровь; Джордж узнал ее. За нею плелся Сэм — ну да, нынче пятница, уроки музыки, — а на руках она несла ребенка. Живое маленькое дитя. Джордж Сноу смотрел, как они садятся в машину, как трогают с места. Кружилась голова, и нечем было дышать — до сих пор он видел сон, будто живет со старой шотландской овчаркой в квартире на третьем этаже, работает в зоомагазине. Теперь — проснулся. Он вылез из машины, пошел к дому и постучался в дверь. Никто не отозвался; тогда он нажал на звонок и держал его, пока не поднял трезвон громче церковных колоколов. Открыла женщина; но этой Джордж не знал.

— Прекратите, — сказала она. — Совесть надо иметь.

Джордж прошел мимо нее в прихожую. Внутри царил полумрак, как будто он забрел в темный лес.

— А ну-ка, стойте. — Незнакомая женщина была сиделкой, Джезмин Картер. — Делайте, что вам сказано, или я звоню в полицию.

— Я иду к Арлин.

Раньше дом представлялся Джорджу великолепным: он изучил его до мельчайших подробностей, глядя в окна. Но таким, как сейчас, Джордж его не помнил. Из прихожей ничего сквозь стекло было не разглядеть.

— Она захочет со мной увидеться.

Они стояли, глядя друг на друга; Джордж понимал, что о нем составляют мнение. Кто он такой, чтобы считать себя вправе на что бы то ни было? Джордж подумал о детях, которые только что ему встретились. Подумал о том, сколько он всего не знает.

— Можете говорить что хотите, я все равно с ней увижусь, — объявил он сиделке, после того как назвал себя.

Ясно было, что перед ней человек, который поднимет шум, если пытаться выпроводить его. И еще: когда он назвался, Джезмин вспомнила, что слышала это имя. Оно срывалось с губ Арлин во сне.

— Ну, раз уж вам так приспичило, то приготовьтесь. Я не позволю расстраивать ее вашей реакцией. Ахи и охи сразу оставьте здесь. То, что вам придется увидеть, вас не обрадует.

— Я в полном порядке, — заверил Джордж.

— Это вы не надолго, — сказала Джезмин. — Я знаю, что говорю.

— Зато вы меня совсем не знаете.

— Во всяком случае, она зовет вас, когда впадает в забытье. Вполне вероятно, что ей не хотелось бы показываться вам в таком виде.

Джордж не подумал заранее, какой это ужас — любить человека и наблюдать его муки. Он больше года не видел Арли. Уже и выздоравливать начал, если можно назвать выздоровлением одинокую жизнь затворника.

— Все будет в порядке, — сказал он. — Как бы она ни выглядела.

Он поднялся вслед за Джезмин по лестнице.

— Она много спит. Надо бы выносить ее на воздух, да для меня непосильна такая тяжесть. Мой предел — двадцать пять кило.

Они пошли по коридору. Стеклянный потолок над головой был весь заляпан сосновыми иголками, цветочной пыльцой, листьями, следами дождевых капель: траурный покров. Они прошли мимо детских комнат.

— У маленькой рыжие волосы? — спросил Джордж.

— Белокурые. — Джезмин не зря проработала пятнадцать лет сиделкой. Кое в чем она умела разобраться в одну минуту. — Такие, как у вас.

Они дошли до двери Арлин; Джезмин постучалась и, приоткрыв дверь, заглянула в комнату.

— А к вам пришли.

В ответ — молчание. Она кивком позвала Джорджа войти. Слышно было, как у бассейна заканчивают работу плиточники, как с тошнотворным чавканьем разворачивают свои шланги цистерны с водой.

Джезмин подошла к плоскому холмику, лежащему на кровати.

— Везет вам сегодня — к вам гости.

— Скажите им, пусть уходят.

У Арлин пересохло во рту, ватном от высоких доз обезболивающего, назначенных врачом. Она говорила чужим голосом. От слов как будто становилось больнее.

Арлин лежала спиною к ним, но Джорджу видна была ее голова. Ни рыжих волос — ни волос вообще. Джордж силился проглотить ком, застрявший в горле. Он клял себя, клял этот мир, это мгновение.

— Арли, — сказал он. — Это я.

Он видел, что она узнала его голос, так как последовал ответ: ее спина сжалась, точно у черепахи, которая прячется в свой панцирь. Казалось, что у нее на миг остановилось дыхание.

— Пусть он не смотрит на меня…

Ее рывком вышвырнуло из дремотного укрытия в реальный мир, и приятного в этом было мало. Сердце готово было разорваться.

— Завяжите мне глаза, — сказал Джордж сиделке. — Мне важно быть с нею, видеть — не обязательно. Обещаю тебе не смотреть, — прибавил он, обращаясь к Арлин.

— Придумает тоже, — пробормотала Джезмин, но все-таки достала из ящика комода шарф, закрыла им глаза Джорджа и крепко завязала сзади.

— Ничего не увидит, — успокоила она Арлин. — Ему главное — посидеть рядом с вами, милая.

— Это во мне тщеславие проснулось. Хочу запомниться такой, как была.

Арлин говорила шепотом, но Джордж отчетливо слышал каждое слово. Джезмин усадила его на стул у постели. Здесь он мог ловить дыхание Арли. Чувствовать коленом ее одеяло, деревянный край ее кровати. Однажды они здесь совершили акт любви. Торопливо и виновато, и с огромным удовольствием.

— Он даже не знает про ребенка, — сказала Арли.

— Я пока ненадолго пошла вниз. — Джезмин понимала, что нужно этому человеку: то самое, что нужно каждому. Время. — Кликнете меня, если что.

— Мне надо было вернуться, — говорил Джордж. — Приходить снова и снова — тогда ты сдалась бы в конце концов и ушла ко мне.

Арлин взяла его за руку. На миг его поразило, какая она холодная. Арли поднесла его руку к своему ожерелью.

— Ах, вот что, — сказал Джордж. — Ну да, я бросил его под кусты, когда ты прогнала меня…

Этот жемчуг она носила не снимая — разве что лишь на время лечебных процедур, но даже тогда договаривалась с сестрой, чтобы его клали в карман ее больничной пижамы, под халат, выданный в процедурной. На время сеанса облучения всегда запирала его в шкафчик, где оставляют вещи, поближе к себе. На счастье, в честь любви — да просто так, без причины. Жемчуг достался Джорджу от его матери, о чем он так и не успел рассказать Арли, а матери — от его бабки.

Они помолчали, рука в руке, живя этим мгновением, которому желали бы не кончаться никогда. Арлин теряла зрение и видела его сейчас, как люди видят облака: прекрасными, когда они проносятся мимо, отбрасывая на землю тени.

— Я никогда не оставила бы Сэма. И в любом случае, для тебя же лучше, что я к тебе не ушла. Оказался бы сейчас привязан ко мне.

Но Джордж и так был привязан, хотя она к нему и не ушла. Глухое рыдание вырвалось из глубины его души — боль в чистом виде, одна только боль. Сквозь газовый шарф, повязанный на глаза, было все-таки видно. Он ее увидел.

— А вот теперь я сама привязана, — говорила Арлин. — Противно, что заперта в четырех стенах. Я придумала, как можно покидать свое тело еще до того, как умрешь. Все время мысленно представляю себе травку, самшитовую изгородь. И небо, когда лежишь на земле и смотришь вверх.

Столько слов она теперь не произносила и за неделю, и слова обессилили ее. Она махнула рукой. Говорить больше не могла. Ей посчастливилось как никому на свете, потому что рядом сидел Джордж Сноу. Заключите нас с ним в сосуд, думала она. В один и тот же сосуд на веки вечные.

Шарфик не мешал Джорджу вглядываться в ее бледное лицо. Без единой веснушки — все до одной исчезли. Остались красивые глаза — туманные, с поволокой. Да, это была она. Арли. Такая маленькая. Тающая на глазах. Тридцать два килограмма, но все-таки — живая.

— Если ты разрешишь мне снять повязку, я вынесу тебя наружу. Иначе недолго скатиться с лестницы, и тогда — конец нам обоим.

Смех ее прожурчал, как вода.

Джордж стянул с себя повязку. Джезмин говорила правду. Смотреть на Арли без этой помехи было тяжелей, чем он мог себе представить. Видеть одутловатое лицо с бугристой кожей. Вены, вздувшиеся на темени. Нитку черного жемчуга на шее, так не похожую на ожерелье, оставленное им когда-то под кустом.

— Жемчуг все тот же, — сказала ему Арлин. — У него цвет меняется.

— Правда? Это что, чудеса?

— Нет. Облучение. По-моему, он впитывает в себя то, что у меня внутри.

Джордж Сноу поднял ее с кровати. Она ничего не весила. Пахло от нее лекарствами и мылом. Черные жемчужины напоминали стеклянные шарики, какими играют дети.

— Мы полетим? — спросила Арлин.

— Все может быть.

Джордж снял с кровати одеяло, накинул на Арлин и понес ее вниз. На кухне Джезмин заваривала себе чай.

— Через полчаса возвращается Диана с детьми, — предупредила она Джорджа. — Кто вам сказал, что ее можно выносить наружу?

— Она сама захотела.

Джордж отворил дверь из кухни. Джезмин подошла ближе.

— Ну, не знаю. Она так легко подхватывает простуду…

— Но раз ей хочется, — сказал Джордж.

И сиделка не стала ему перечить. Джордж вынес Арли на яркий свет заднего двора. Тяжко пыхтели водяные насосы, перекрикивались рабочие, заканчивая обкладывать плиткой бортик бассейна. Джордж подошел к мастеру, который был у них за главного.

— Перекрывайте воду, и чтобы духу вашего тут не было, — сказал он.

Мастер бросил взгляд на Арли и крикнул рабочим, Шабаш! Бассейн налили почти дополна. Ничего страшного. Можно будет прийти в другой день.

— Вы тоже пошли отсюда, — бросил Джордж плиточникам.

Привезенная из Италии плитка лежала, сложенная в кучу. Некоторая — с отбитыми краями, но большей частью — в идеальном состоянии. Плиточники английского языка не знали. Джордж поддал ногой по пустому ящику, целясь в их сторону.

— А ну, выкатывайтесь! — крикнул он и по-бычьи потопал ногами. — Живо!

Джордж Сноу был похож на безумца с привидением в руках. Плиточники знали, что, когда на рабочем месте есть черный дрозд или привидение, это не к добру. Жди либо неудачи, либо несчастного случая. А уж появится сумасшедший — тем более. Тогда вообще кругом одна беда.

Пока рабочие складывались, Джордж понес Арлин к газону.

— Быстрее, — сказала она. — Полетели!..

Джордж побежал, потом закружил ее на месте. Арлин смеялась.

— Потише все-таки…

Она уже запыхалась. Джордж остановился. Он бросил одеяло на траву, посадил Арлин и завернул ее, как в кокон. Слышал, что раздаются чьи-то крики, но ничто, кроме лица Арлин, его не занимало. Крики же издавал Джон Муди: он рано вернулся домой и теперь распекал рабочих, которым положено было полностью закончить бассейн на этой неделе. Услышав, что прекратить работу им велел вон тот, на газоне, Джон направился к Джорджу Сноу. Он рассудил, что это наверняка кто-то из мастеров. Как он посмел свернуть работы?

— Я вас отстраняю, уходите! — объявил ему Джон.

— Ну да? — отозвался Джордж Сноу.

— И не вздумайте являться за получкой!

Джордж поднялся с травы. В вышине пролетали облака. Джон Муди шагнул ближе, и Джордж заехал ему кулаком по лицу.

— Ты что, сдурел? — У Джона хлынула кровь из носа. Кровью окрасилась трава у него под ногами. — Думаешь, я не вызову полицию? Не надейся! Приедут и заберут в один момент! Сбежать не успеешь, сукин сын!

Джордж надвинулся вплотную и схватил его за грудки.

— Бассейн поганый затеял отгрохать, когда она лежит при смерти? Чтобы не слышала ни хрена целый день, кроме бульдозеров? Когда для нее каждый звук как нож острый? Это так ты ухаживаешь за больной?

Только теперь Джон Муди заметил одеяло на траве. Что-то крошечное было завернуто в одеяло. Арли. Его жена. Он внимательнее посмотрел на Джорджа. Теперь Джон узнал его. Мойщик окон.

— Я буду приходить сюда каждый день, — сказал Джордж Сноу. — И никого ты не станешь вызывать, никакую полицию.

Опасный человек, явно не в себе. Джон понял, почему никогда не видел его на строительстве бассейна. Ему там нечего было делать.

— Джордж, — позвала слабым голосом Арлин. — Прогони его отсюда.

— Ты ничего со мной не можешь сделать, — продолжал Джордж, обращаясь к Джону Муди. — Мне терять нечего.

— Ладно, ладно, — согласился Джон. Меньше всего ему улыбалось снова получить затрещину.

— Я не шучу! — сказал Джордж.

— Слушай, если ты нужен ей здесь, значит, так тому и быть.

Джордж вернулся к Арлин. Лег рядом, ощущая сквозь рубашку колкие травинки.

— Ты что, его убил? — сказала Арлин. Прошелестела.

Джордж усмехнулся.

— Да нет…

Она закрыла глаза.

— Ляг ко мне поближе.

Джордж придвинулся — настолько, чтобы не причинить ей боль ненароком.

— Ты видел девочку? — Голос у Арли был слабенький, точно долетал откуда-то с другой планеты.

— Тебе не нужно разговаривать…

— Я назвала ее в честь тебя. Ты — Сноу, снег, а она — Белоснежка. Ты должен понимать, Джордж, почему я тебе не сказала.

— Какая разница. — Ничего он не понимал в этой жизни, и меньше всего — того, что происходило с Арлин. Он был готов прыгнуть вниз с высокой крыши, остановить время. А вместо этого лежал, разглядывал травинку… Он посмотрел в туманные глаза Арли.

— Не затевай за нее войну, Джордж. Я хочу, чтобы она росла рядом со своим братом. Чтоб была счастлива. Прости, если я плохо обошлась с тобой, что не сказала. Думала, так будет проще, но вот не получилось.

— Все нормально, Арли. Ты не волнуйся.

— Думаешь, она меня запомнит? Теперь с нею не будет ни тебя, ни меня.

— Может, важнее, чтобы о ней помнили мы.

Арлин улыбнулась.

— Занятный ты человек.

— Да, обхохочешься, — сказал Джордж Сноу.

Солнце уже переменило свое положение; сгущались тени. Джордж поднял Арлин с земли и отнес обратно в дом. За столом сидела ее свекровь, глядя на него испуганно. Рядом в прогулочной коляске лежала девочка. Семимесячная. Белоголовая. Его дочка. Которая вырастет здесь, ни в чем не ведая нужды. Кроме своей матери.

Джордж понес Арлин наверх, уложил в постель и уступил свое место Джезмин, которой настало время купать ее, давать ей лекарства. Оказалось, что следом за ним поднялась наверх и ее свекровь.

— Вы ведь не работаете у нас на бассейне, — сказала она озабоченно.

Джордж был сейчас не способен щадить никого.

— Я — отец Бланки, — сказал он.

— И как вы намерены поступить? — спросила его Диана Муди.

— Приходить сюда буду каждый день, — сказал Джордж Сноу. — Я вам не помешаю…

— Нет, я хочу сказать — после. Когда Арли не станет.

Джордж молча окинул ее взглядом.

— Джону незачем что-то знать, — сказала Диана.

— Меня не он волнует.

— Ну да. — Диана это понимала. — Естественно.

Она и раньше знала, что у Арлин кто-то есть. Однажды ночью, когда у той были страшные боли, Диана сидела на ее кровати, растирая ей спину. Тогда-то Арлин и рассказала ей о своем прегрешении: призналась, что не Джон отец Бланки. И что она даже не раскаивается — она в этом браке погибала от одиночества.

— Могу понять, — сказала тогда снохе Диана. Она на себе испытала, что значит одиночество в браке. — Ладно, что сделано, то сделано. Зато у тебя есть замечательная дочка, и, стало быть, все к лучшему в конечном счете.

После этого Диана невольно пристальнее разглядывала девочку, ее светлые волосы и темные глазки, неповторимые черты ее лица — совсем не схожие с чертами Джона или Арлин. Одного взгляда на ее собеседника было достаточно, чтобы понять, кто приходится Бланке отцом. И теперь она задала ему самый трудный вопрос:

— Как вы намерены поступить относительно Бланки?

— Когда Арли не станет, буду пить, пока не загоню себя в гроб. Так что можете не бояться, что я уведу от вас ребенка.

Диана Муди положила ему руку на плечо — и совершила большую ошибку. Он зарыдал. Как неловко, когда тебя обнимает женщина, которой ты совсем не знаешь, которая в матери тебе годится. И какой стыд, если ты благодарен, что кто-то говорит тебе: ничего, все обойдется, время лечит; даже когда каждое слово — неправда.


Однажды, в безоблачный жаркий день, Арлин позвала к себе в комнату свекровь и попросила ее купить участок на кладбище.

— Нет, как же так, — сказала Диана. — Этим положено заняться твоему мужу.

— К Джону нельзя обращаться с такой просьбой.

Джон Муди в последнее время несколько закусил удила. Он органически не переносит присутствия рядом с собой болезни, заявил он. От него в подобных обстоятельствах нет толку — никакого и никому. Диана, спускаясь ночью вниз взять стакан воды или таблетку тайленола, несколько раз заставала его на газоне, когда он брел по сырой траве домой. Она включала фонарь на крыльце, и Джон щурился от яркого света, огорошенный, виноватый, но не настолько, чтобы перестать воровато наведываться по вечерам в дом к соседке. Иногда оставаясь там на всю ночь. Диана старалась искать сыну оправдания. Наверняка эти шашни с соседкой начались после того, как Арли заболела. Супружество, в конце концов, — штука сложная, это надо понимать. Возможно, такова реакция Джона на то, что к ним каждый божий день является этот Джордж Сноу. Так или иначе, Джону не дано умение приноравливаться к горю или проявлять сострадание. Положа руку на сердце, он действительно не тот человек, которого попросишь купить участок земли на кладбище.

— Я доверяю это вам, — сказала Арлин Диане, — исполните — для меня. Найдите место, где есть большое дерево. Чтобы мне можно было улететь с его верхушки.

Диана попросила Джезмин приглядеть за детьми. Она надела свой парадный черный костюм, золотую цепочку и золотые серьги, шляпу, которую берегла для особых случаев. По пути на кладбище остановилась у бензоколонки спросить дорогу. Жизнь, что она вела здесь когда-то, сейчас казалась ей сном. В этих местах по Коннектикуту вьются сельские проселки — зеленые, тенистые. Есть луга, обнесенные каменной оградой, которых она в свою бытность здесь никогда не замечала, целиком погруженная в собственную жизнь — хотя в чем был смысл этой жизни, честно говоря, определить бы в настоящий момент затруднилась. Дружеские обеды, теннис; сын, муж. Нет времени оглянуться на каменную ограду, возведенную сто лет назад, когда тут еще разгуливали по пастбищам коровы.

Доехав до места, Диана поставила машину и направилась на кладбище. Архангелово — самое старое в этом городе. Диана заранее условилась о встрече, и в ритуальном помещении ее уже ждал служитель, некий мистер Хансен. Выслушал ее очень сочувственно и предложил отвезти на участок — Диана, правда, предпочла ехать следом на собственной машине.

— На одно место участок или семейный? — осведомился мистер Хансен.

Невыносимо представить, как Арли будет лежать там одна-одинешенька…

— На семью, — сказала Диана.

Следуя за фургончиком Хансена на дальний конец кладбища, она услышала за своей спиной какую-то возню. Не птица ли залетела в открытое окно? Диана глянула в зеркало заднего вида. Под одеялом, которое она держала в машине для малышки, кто-то был. Если это угонщик впрыгнул на ходу и потребует, чтобы его везли в Могавскую пустыню, она только спасибо скажет. С большой охотой, ответит она ему. Не сомневайтесь. Согласна ехать хоть на край света, лишь бы подальше от того, что творится здесь.

— Это кто там такой? — спросила она грозно. Быть может, не лучший тон для объяснений с угонщиком, но явно правильный, чтобы заставить собственного внука сесть и показаться из-под одеяла.

— Сэм Муди, — продолжала Диана. — Ты что, скажи на милость, тут делаешь?

— Хотел посмотреть, куда ты едешь, — отвечал мальчик.

Похоронщик впереди сбавил ход. Диана с удовольствием увидела, как много здесь растет больших деревьев. Дубы, кедры, ясень.

— Костеприемник, — сказал Сэм.

И правда необычный мальчишка. Неужели можно недолюбливать родного внука?

— Кладбище, — поправила его Диана.

— Я знаю, что остается от живых, когда они умирают, — сказал Сэм. — Прах да кости.

— Это не все. Есть еще душа.

Диану слегка мутило. Жара, наверное, да плюс к тому эти напасти со всех сторон…

— Ага, как же, — сказал Сэм. — Чистая брехня. — Они остановились. — Классные деревья, — отметил он. — Можно, я на какое-нибудь залезу?

— И не надейся! — Похоронщик знаками подзывал Диану к себе. Нужно было как-то держать в руках этого ребенка. — Ну разве что, если будешь хорошо себя вести…

Они с мальчиком вышли из машины и двинулись вперед по траве. Дошли до тенистого зеленого участка на шесть могил.

— Отлично, — сказала Хансену Диана. — Беру.

Сэм прошел к ровному месту у подножия огромного платана. Лег и посмотрел сквозь листву на небо. Ни единого облачка.

— Правильно выбрала, — сказал он. — Здесь тихо…

Голос у него был детский, тонкий, и Диана мысленно выругала себя за то, что мало любила внука все эти годы.

— Так и быть, лезь на дерево, — сказала она. — Только не очень высоко.

Сэм с радостным воплем вскочил на ноги.

— Это небезопасно, — предупредил их мистер Хансен.

Сэм тщетно пытался забраться на нижнюю ветку, не слишком надежную на взгляд со стороны. Да и парнишка был, кажется, не ахти какой ловкий.

— Я приехала покупать место для могилы, — отозвалась на это Диана. — У него умирает мать. Пусть мальчик получит удовольствие.

— Ну, как знаете.

— Вы, при такой работе, должны, наверное, особенно ценить жизнь.

— Не больше, чем любой другой, — сказал мистер Хансен.

На обратном пути они завернули в кафе-мороженое. Диана взяла себе рожок ванильного. Сэм выбрал «Джамбалину», уснащенную всякой сладкой всячиной обильнее даже, чем тот пломбир, которым изредка баловала его мать. Мороженое шести сортов и с тремя видами сиропа: сливочным, крем-брюле и клубничным. Такого обилия Сэм не выдержал — перед уходом, в сортире, его стошнило. Бабушку он про себя привык числить ведьмой. Во-первых — старая, во-вторых — не очень-то его любит, и пальцы на руках скрюченные, с распухшими суставами. Когда она оставалась ночевать у них, он после заглядывал под кровать в гостевой комнате, проверяя, нет ли там чьих-нибудь костей или яда. Сейчас, от усталости, позволил ей взять себя за руку, когда они шли к машине, хотя не выносил, чтобы его трогали чужие руки, кроме маминых. Ничего, думал он, в ванной, под краном, ведьмино прикосновение, скорее всего, отмоется. А может, она вообще добрая ведьма и умеет поворачивать назад время — тогда к его матери опять вернется здоровье.

— Ты не могла бы вылечить мою маму? — спросил он по дороге домой.

— К сожалению, нет, — сказала Диана.

Что ж — честная, по крайней мере. Хоть этого нельзя отнять. Когда они свернули к дому, оказалось, что на дорожке стоит грузовичок. На пассажирском сиденье, высунувшись в окно, сидела и гавкала шотландская овчарка.

— Чей это пес? — спросил Сэм.

Он знал, что каждый день у постели его матери сидит высокий мужчина, но, как мужчину зовут и что он тут делает, неизвестно. Очень похожий на того, кто приезжал к ним когда-то мыть окна.

— Друга нашей семьи, — сказала Диана.

Сэм не понял. Он, например, — член этой семьи, но у него ведь нет такого друга… Они вошли в дом. На кухне Джезмин кормила Бланку овсянкой. При виде Сэма девочка загулькала от радости.

— Карапузик-карапуз, у тебя от кашки — ус, — приветливо сказал ей Сэм.

Бланка залилась таким смехом, что овсянка брызнула у нее из носика.

— Ну и красиво так дразниться? — спросила Джезмин.

— Не девочка, а прямо вулкан! — заметил Сэм.

— А ты — грязный поросенок. Ступай-ка, дружок, наверх и умойся хорошенько перед обедом.

Голос Джезмин, обыкновенно твердый и звонкий, звучал надтреснуто. Сэм очень тонко чувствовал такое: изнанку вещей, часть мира, скрытую от глаз. Что-то разладилось больше обычного. На заднем дворике сидел его отец, прихлебывал из стакана, поглядывая на бассейн. Весь он как будто съежился, стал меньше. Ни разу не оглянулся.

— А что у нас на обед? — спросил Сэм. Это была проверка. Он внимательно наблюдал за Джезмин.

— Что ты захочешь, то и будет.

В обычное время она сказала бы — рагу, или гамбургеры, или макароны. Она была слишком занята, так что особо выбирать не приходилось.

Сэм вышел из прихожей и поднялся наверх. Дверь в комнату его матери стояла открытой. У него давно уже появилось такое чувство, будто она отсутствует. Иной раз скажешь ей что-нибудь, а она не слышит. Иной раз сама разговаривает с кем-то, кого в комнате нет. Она становилась в эти минуты вроде людей, о которых рассказывала ему, — витала, как они, где-то над крышами домов. Была такой невесомой, что Сэм, ложась рядом на кровать, чувствовал теперь себя крупней ее и крепче. От нее остались одни лишь кости, но кроме них — и что-то еще. Возможно, когда люди заводят речь о душе, это все же не сплошные выдумки. Возможно, что-то еще и в самом деле существует.

Мама любила разговаривать с ним глаза в глаза, и Сэм не противился этому, хотя и запах у нее изо рта изменился не к лучшему, и глаза помутнели. С каждым выдохом ее чуточку убывало. Убывало с каждым сказанным словом.

— Открой мне какой-нибудь секрет, — попросила она его прошлым вечером. Совсем как птичка: легкие косточки, клювик, подрагивающая голая головка.

Небо в это время заволокло облаками, газон из зеленого стал черным. Сэму вспомнилось путешествие на пароме, когда он нашел бельчонка Уильяма, и ангелы, которых они с матерью отпечатали на снегу. Вспомнились ее длинные рыжие волосы и то, что она — что б на него ни нашло, что бы он ни выкинул — все равно его любила.

— Всего лишь один? — спросил он.

Он чувствовал, как упираются в него ее коленки, шишковатые, словно камешки.

— Один.

Глаза у нее были огромные. В таких и утонуть не мудрено. Мама, мамочка, ты где сейчас?

— Мне шесть лет, — сказал Сэм.

Арлин коротко засмеялась. Смех был знакомый. Значит, она здесь.

— Это мне известно.

— Но я и останусь таким, — доверительно сообщил ей Сэм.

— Нет-нет. Ты вырастешь большой. Такой высокий, чтоб доставать до самого неба.

Но этот разговор был прошлым вечером, а прошлый вечер прошел. Сейчас Сэм стоял у дверей своей матери и слушал, как плачет мужчина, которого называют «друг семьи». Сэмохранить ее мысленно такой, какой она была при жизни. Потом вошел в ее комнату. Здесь еще оставались ее запах, тень ее, голый череп. Мужчина сидел, спрятав голову в ладони.

— Извини, — сказал мужчина, словно его поймали за чем-то нехорошим. В руках он держал ее жемчужное ожерелье. Руки были большие, и жемчужины в них казались черными зернышками. — Она велела отдать это тебе.

Сэм посмотрел на тело, лежащее в постели, — это была не его мать. Была просто оболочка — то же, что осталось в другой несчастливый день от его бельчонка. Сэм взял ожерелье и пошел с ним к себе. В заднем углу стенного шкафа была коробка, в которой хранилось все самое важное. Фотографии, рисунки, открытки, коса ее волос, шкурка и косточки бельчонка. Он завернул жемчужное ожерелье в папиросную бумагу и убрал в коробку. Проделал это аккуратно. Сэм был не такой, как обычные ребята, которые не стали бы так бережно обращаться с какой-то ниткой бус. Он был другой. Секрет, которым он поделился с матерью, был правдой: он в самом деле не собирался расти. Отказывался идти дальше от того дня, когда его покинула мать. Заставить его никто не мог, так как решение было принято. Он не простится с ней никогда.


Элис Хоффман Признания на стеклянной крыше | Признания на стеклянной крыше | Часть вторая Звездный дом







Loading...