home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Чарльз

Чарльз замечательный человек, очень ответственный, дотошный, серьезный, интеллектуально развитый, начитанный… я могу еще долго перечислять его достоинства. Он замечательный отец, который очень ответственно, дотошно, серьезно, интеллектуально подходит к воспитанию детей, проштудировав по этому вопросу множество книг…

Чарльз всегда был взрослым. Мне кажется, что он и родился сразу взрослым и серьезным. На детских фотографиях у него не видно шаловливой улыбки или лукавства, не видно детской непосредственности или просто открытой радости. Его улыбка даже в три года сдержанна и приятна ровно настолько, чтобы ее не сочли откровенным проявлением чувств.

Ему всегда было шестьдесят, даже в двадцать лет! Даже когда он соблазнял девушек в юности, когда танцевал с ними, ухаживая. Он всегда был стариком, умудренным опытом, много знающим о жизни и одновременно не знающим о ней ничего за пределами дворцов, скачек и его обожаемого Хайгроува. Да, еще можно упомянуть Балморал.

Но везде Чарльз в коконе, все до мельчайших деталей происходит по заведенному порядку, каждое действие его слуг расписано, каждая вещь должна лежать на своем месте, быть определенной марки и ни в коем случае не заменяться другой без его на то распоряжения. Чтобы у слуг не возникло искушения самовольничать или сказать, что чего-то не поняли, распоряжения отдаются письменно.

Держать предметы на полочке в ванной в определенном раз и навсегда заведенном порядке – это вполне в духе королевской семьи.

Чарльз очень вдумчивый, он любитель философии, причем с психологическим уклоном, недаром два его любимых автора – Карл Юнг и Лоуренс Ван дер Пост. Исследование глубин личности никогда не сделает характер легким и веселым, Чарльз всегда чем-то озабочен и задумчив, даже когда улыбается. Мне кажется, что он ровесник своему любимому Ван дер Посту, а ведь тот родился в начале века!

При этом принц на удивление беспомощен в быту. Как такое может быть? Из-за уверенности, что за тебя все сделает штат слуг, даже пасту из тюбика на зубную щетку выдавит. Помню свое потрясение, когда увидела вот такую щетку с готовой пастой.

– Зачем?!

– Так удобней.

К этому легко привыкаешь, я, любившая домашнюю работу, тоже быстро отвыкла от нее во дворцах.

Как при этом принц умудрился полюбить прополку сорняков и возню в саду и на конюшне, удивительно.

Первое время меня страшно удивляла его несамостоятельность, вернее, привычка, чтобы абсолютно все делалось слугами. Он был настолько зависим от камердинера Стивена Барри, что не способен сам себе принести рубашку из гардероба, который просто являлся частью большой спальни. Все обязан обеспечить Стивен – принести на выбор несколько комплектов одежды, если не понравилось, принести еще, в выбранную рубашку вставить запонки, завязать галстук, проверить, целы ли пуговицы, не нужно ли что-то почистить, погладить, пришить…

Мне претила такая зависимость, конечно, хорошо, когда вокруг суетятся, но самостоятельность тоже должна быть. Причем отношение к слугам иногда просто неприличное.


Чарльзу страшно не нравилась моя привычка подолгу беседовать со слугами, тем более спускаясь в буфетную или вообще на кухню. В Букингемском дворце мне просто указали на дверь, мол, ваше место вон там, а наше здесь. В Хайгроуве гораздо проще, а привычка ходить вниз в буфетную даже помогла мне понять, когда там бывает Камилла.

Внизу лежала тетрадь с пометками, сколько человек будет на обед или ужин, ужинают ли хозяева, кто именно из гостей приезжает. Это помогало слугам и накрывать на стол, и учитывать расходы тоже.

Сунув любопытный нос в эти записи, я быстро поняла, что означают их сокращения и цветные полосы, после этого не составило труда выяснить, что Камилла почти каждое воскресенье приезжает на ужин после того, как уезжаем мы с детьми. Либо Чарльз заказывает ужин наверх, быстро его проглатывает и устремляется к любовнице в ее поместье.

Теперь мне было достаточно спуститься вниз в буфетную, просто поболтать с дворецким и мимоходом полистать книжку, чтобы я знала, что происходит в доме. Чарльз не мог понять, откуда я все знаю, он бесился, допрашивал слуг, пока однажды не догадался сам дворецкий Пол. С тех пор в книге значились только скупые цифры количества присутствующих на обеде или ужине, безо всяких цветных полос или инициалов.

Но от меня уже ничего нельзя было скрыть, я знала, что Чарльз видится с любовницей при любой возможности, а если таковой нет, то звонит ей и разговаривает буквально часами…

Накатывали злость, обида, жизнь казалась невыносимой…


Почему я не вписалась в жизнь рядом с Чарльзом, а он так и не смог мне помочь сделать это?

Чем больше я размышляла над этим, тем больше осознавала, что не смогла бы вписаться никогда, а Чарльз, не понимая, что происходит, просто приписывал все моей истерии. «Истеричка Диана» стало таким же постоянным определением, как и «тупица Диана».

Сначала мне нужно было просто объяснить, почему увлекаться оперой более приемлемо, чем обожать балет. Почему нужно любить определенную классическую музыку, а не, например, Рахманинова или Чайковского? Чем убийство животных и птиц, именуемое охотой, лучше ухода за ними? Почему считается достойным ежедневное издевательство над лососями во время рыбалки, когда их сначала вытаскивают из воды, потом снимают с крючка, раздирая губы и внутренности, а потом к концу дня замученных выпускают в воду умирать медленной смертью? Почему загонять лошадей до кровавой пены на губах лучше, чем гонять на автомобиле? Почему любить собак и терпеть их шерсть на диванах и креслах лучше, чем ухаживать за морскими свинками? Почему носиться по полю на лошадях, сталкиваясь и раня их, называя это поло, лучше, чем плавание? Почему заумные философствования лучше дамских романов?

Почему все, что делаю я, глупо, а все, что я не могу терпеть, достойно восхищения?

Да, я не люблю охоту, потому что убивать оленей и потом мазать лицо их кровью достойно наказания, а не восхищения. Я не люблю мертвую рыбу, у которой крючок засел где-то глубоко внутри. Я не люблю поло, потому что стременами одного всадника при столкновении больно ранят бока другой лошади. Я не люблю скачки с препятствиями, потому что на лицах у всадников совершенно зверские выражения, с них слетает весь светский лоск и даже дамы ругаются крепче портовых грузчиков. Я не верю в вежливость дамы, которая полчаса назад выкрикивала отборные ругательства, пытаясь взять препятствие.

Возможно, я не права, охота – это адреналин, а не убийство животных, но тогда не нужно объявлять себя их защитниками… Не нужно говорить, что это твоя любимая лошадь, если вчера порвала ей уздечкой губы до крови…

Я не вписалась в придворную жизнь еще и потому, что не приняла их увлечения, по сути очень жестокие и грубые. Когда позже проходила всевозможные тренинги, пытаясь восстановить душевное равновесие, поняла, что, сдерживая свою природную грубость, хамство и ненависть ко всем, в том числе и тем, кто считается ее друзьями, та же Камилла выплескивает все это, когда безжалостно пришпоривает лошадь и кричит ругательства на все поле. Там это считается нормальным, это не жестокость и грубость, это адреналин, и она «свой парень», до которого мне далеко.

Далеко, и правда, очень далеко… Я уж лучше буду помогать тем, кто нуждается в моей помощи, кто болен, кому требуется жизненная поддержка, чем стану загонять бедную лошадь стременами и хлыстом.

И адреналин получу на минном поле, а не в седле. Там его, кстати, не меньше. Сомневаюсь, чтобы Камилла рискнула пройти по узкому проходу только что разминированного поля, чтобы привлечь внимание к проблеме противопехотных мин. Или что она протянула дрожащую руку в защитной перчатке больному проказой.

Я даже знаю, что именно сказала бы эта ротвейлерша, считающая себя смелой. Она объявила бы, что это ненужный, неоправданный риск.

Возможно, но когда я отправилась в Центр по лечению больных СПИДом, я не проводила популистскую акцию, мне и правда жалко этих изгоев, и ребенка со страшными ранами на голове качала не ради красивой фотографии, а потому что мне понятна его боль и боль его матери.

Потому что я хочу не просто перечислять деньги в разные фонды или участвовать в благотворительных балах и приемах, чтобы средства перечисляли другие, но хочу участвовать в спасении сама. И сидеть на диване в Хайгроуве, осуждая «истеричку Диану», которая снова рыдает в госпиталях Азии или Африки, куда проще, чем поднять свой толстый зад и отправиться туда же. Носиться по полю на лошади, которую потом обслужат другие, легче, чем прижать к своей обвислой груди хоть одного несчастного ребенка, согревая теплом своей души.

Мы разные, мы совсем разные и никогда не поймем друг друга.

Я нашла себя. Не на роскошной яхте или под вспышками папарацци, нет, я настоящая среди тех, кому нужна моя поддержка, как бабушка Синтия Спенсер. Когда я наклоняюсь к больному или беру на руки несчастного ребенка, когда пытаюсь приласкать, ободрить, поддержать даже тех, кто совсем не понимает английского, когда протягиваю руки приветствующей меня толпе, вот тогда я чувствую себя нужной и живущей, а не существующей. Такое ощущение мне дает только общение с моими мальчиками.


У Чарльза с его отцом принцем Филиппом герцогом Эдинбургским отношения хуже некуда. Они могут кричать друг на друга не только в присутствии членов королевской семьи, которые ко всему привыкли, но и при совершенно посторонних и даже на официальных мероприятиях.

Впервые услышав, как сначала герцог Эдинбургский громогласно, как он разговаривает обычно, когда вокруг слишком шумно, делает замечание сыну по поводу чего-то не слишком значительного, я вся сжалась. Такое замечание было настоящим унижением для Чарльза, он же не мальчишка, чтобы вот так указывать на ошибки! Кроме того, можно высказать после и один на один, а не при всех.

Но принца Филиппа это не смутило, он поступил так, как считал нужным, а Филипп считал, что может делать замечания сыну, даже если тому четвертый десяток и он наследник престола. Чарльз, конечно, так не считал, он взорвался и в ответ накричал на отца, требуя прекратить советовать ему, будущему королю Англии!

Все вокруг дружно оглохли, а королева, неподалеку беседовавшая с каким-то послом, даже не повернула голову, лишь поведя в нашу сторону глазами. Я поразилась выдержке Ее Величества! Чарльз бросился вон из зала, а герцог Эдинбургский фыркнул, обращаясь ко мне:

– Видите, как дурно воспитан ваш муж, Диана.

Я с трудом сдержалась, чтобы не хихикнуть:

– Кто его воспитал, если не вы?

Пришлось сказать нечто обтекаемое:

– Вы должны извинить его, принц очень устал сегодня…

Герцог неисправим, он тут же фыркнул еще раз:

– От чего устал, от ползанья на коленках в навозе среди грядок или от чтения философских глупостей? Не защищайте своего мужа!

Теперь едва не зарыдала я, потому что получилось, будто в их ссоре есть моя вина.


Стычки малые или покрепче повторялись то и дело, обычно королеве удавалось предотвратить перепалку, всего лишь сурово сдвинув брови.

Я быстро поняла, что и принц Филипп, и Чарльз побаиваются королеву, и попыталась этим воспользоваться. Однажды, когда была готова разгореться очередная перепалка, я шепнула Чарльзу:

– На нас смотрит Ее Величество.

В первый раз это помогло, но во второй принц резко оборвал меня:

– Королева стоит к нам спиной! А ты не вмешивайся, чтобы не демонстрировать свою глупость!

Вместо принца Филиппа досталось мне.

Поэтому, когда я слышу, что принц Чарльз исключительно сдержан и интеллигентен и никогда не позволит себе грубости к кому бы то ни было, я сразу вспоминаю их стычки с отцом, летящие на пол дорогие часы, разбитые рамки для фотографий, зеркала, вырванную раковину…

Неужели я причина этих вспышек агрессии? Сначала меня мучило опасение, что так и есть, но постепенно поняла, что все просто привыкли и стараются не обращать внимания.

Дурной пример заразителен, немного погодя и я уже позволяла себе то, чего недавно не могла и представить. Я кричала на горничную и на мужа тоже. Хуже всего, что мы скандалили, не замечая, что нас слушают.


Чарльз не раз говорил, что рядом с Камиллой чувствует себя не принцем, а человеком, потому ему так хорошо.

Я очень, очень хотела бы, чтобы он был не принцем, а человеком! С первой и до последней минуты нашего неудачного брака хотела. Он бывает таковым, но с детьми или с Камиллой, только не со мной.

Со мной с первой минуты – принц! С первой минуты твердил об обязанностях, о том, что долг превыше всего, что и он, и я должны думать о долге… Чарльз все время, пока мы были даже не вместе, а просто рядом, внушал мне, что он не простой смертный, что не простой человек, что принц, наследник престола!

Начал внушать это еще до помолвки, а потом удивился, почему я его не воспринимаю просто человеком.

Как могла двадцатилетняя девчонка, не имевшая никакого сексуального опыта, относиться к мужу почти по-матерински?


Большой проблемой стала моя растущая популярность. Сначала она меня пугала, я не знала, как держать себя на людях, видела, как строго и спокойно держится королева, как сдержан сам Чарльз, мне казалось, что я никогда не смогу вот так – строго и по-королевски. Муж усиленно поддерживал мои опасения, советуя взять себя в руки, собраться, говорить четко и спокойно…

Лучше бы он этого не говорил! Возможно, людям, с самого рождения привыкшим к множеству людей, к восторженным приветствиям, к фотовспышкам, к вниманию прессы, это и легко. Но когда ты становишься объектом внимания масс-медиа в девятнадцать лет и по такому поводу, как «сделает ли вам предложение принц?», то поверить в свои силы, если никогда в них не была уверена, тяжело.

Я еще в Уэльсе поняла, что ни за что не смогу сдержанно улыбаться, кивать и помахивать рукой, я не такая. К моему и всеобщему восторгу, оказалось, что это необязательно. Людям вовсе не нужно, чтобы я лишь раздвигала губы в улыбке, помахивала рукой и держалась подальше. Наоборот, все хотели, чтобы я была настоящей.

И тогда началось удивительное, потому что на наше появление слетались, как пчелы на мед, не только журналисты, но и простые люди. Сначала Чарльз считал, что это из-за блестяще организованной свадьбы, мол, меня до сих пор видят невестой. Потом стал выражать неудовольствие.

Мне здорово досталось в нашу первую поездку в Австралию и Новую Зеландию.

Чарльз был в ужасе от размеров моего багажа, пришлось взять с собой больше двух сотен нарядов, чтобы не появляться в одном и том же.

– Ты собралась демонстрировать моду или совершать официальный визит?

Если честно, то первое. Это Чарльз понимал, с какими политическими трудностями мы можем там столкнуться, ведь и Австралия, и Новая Зеландия поговаривали если не о выходе из Содружества, то о том, что им вовсе не нужна английская монархия. Меня пытались убедить, что от этого визита зависит многое, потому что за Австралией могут последовать и другие… Кто другие, не говорили.

Чарльз готовился очень серьезно, он был доверху набит сведениями об Австралии, ее политических деятелях и раскладе сил. Мне не отводилось в этой поездке никакой роли, достаточно просто улыбаться рядом с мужем и помахивать рукой, приветствуя раздраженных австралийцев, чтобы убедить, что монархия не так уж страшна и отказываться от нее не стоит.

Принц успокаивал:

– Не бойся, это не Уэльс, и вообще не Англия, там не будет таких толп.

Он сильно ошибся, это были даже не толпы, а что-то невероятное! И рев:

– Ди-а-на! Ди-а-на!

Я сразу почувствовала, как напрягся Чарльз.

– Из-за глупого восторга толпы может быть сорвана важнейшая программа встреч.

Ничего не сорвалось, но двухсот платьев не хватило, пришлось просить, чтобы прислали из Лондона еще. Я просто обязана оказалась все шесть недель в каждом следующем месте появляться в новом облике и ни разу не ошибиться с выбором туалета.

А сколько было пожато рук, сколько сделано фотографий, сколько произнесено слов приветствий, сочувствия, поддержки!

– Как у тебя это получается?

– Что – это?

– Как ты умудряешься сообразить, с кем именно надо начать разговор?

А я не соображала и не высчитывала, я просто сердцем чувствовала того, кто, как и я, не уверен в себе, чем-то обижен, кому плохо и больше других требуется поддержка. Самый маленький, самый слабый, самый пожилой, самый больной… что тут вычислять? Кому же помогать, как не им? Что заумного в том, чтобы, разговаривая с ребенком, присесть перед ним, чтобы не просто наклониться к старику, а коснуться его руки, погладить по голове малыша у матери на руках…

Я ничего не придумывала, наоборот, я забывала все наставления, как только выходила из машины, временами даже забывала о муже. Там было столько желающих поговорить, просто коснуться руки, поймать взгляд…

Чарльз возмущался тем, что пресса не желает писать ничего серьезного, что все газеты уделяют внимание только тому, во что была одета, как выглядела и как пожимала руки принцесса! Я понимала, что он ревнует к моей популярности, потому что не раз ему приходилось ждать, пока меня отпустит очередная толпа.

Конечно, он гордился тем, что его жена и сын прекрасно выглядят, что я популярна, что австралийцы вдруг поняли, что они обожают принцессу, а заодно и всю монархию тоже, что никто уже не заявляет о желании отказаться от королевы. Но для Чарльза и для всей королевской семьи осталось загадкой, почему двадцатиоднолетняя глупышка смогла легко добиться того, на что мало рассчитывали дипломаты, планируя турне.

Я вернулась из Австралии другим человеком, я почувствовала силу своей популярности и свои возможности. Конечно, поездка с маленьким ребенком создала множество проблем, но она же того стоила! Девятимесячный Уильям был отличным политическим подспорьем своим родителям, разве могли не прийти в восторг все видевшие мать и отца с очаровательным малышом, разве можно поверить, что вот эта счастливая семья представляет какую-то угрозу Австралии?

Мы победили! Но и на сей раз я не услышала криков восторга со стороны своих родственников в Букингемском дворце. Было сказано всего лишь, что мы справились, под этим «мы» подразумевались мы с Чарльзом. Нечестно, справилась прежде всего я, ведь мне было куда трудней.

Но теперь я хоть немного знала себе цену.

Наверное, Чарльзу было нелегко сознавать, что глупышка Диана вдруг так легко перетянула внимание всей прессы на себя. Теперь это уже нельзя объяснить волшебно организованной свадьбой, слишком много прошло времени, два года восторгаться свадьбой никто не будет, теперь восторгались уже мной.

Но чем больше восторгались мной за стенами дворцов, тем более холодным становилось отношение ко мне внутри. Я понимаю, что Чарльз испытывал разные эмоции, он не мог не гордиться своей женой, когда толпы ревели от восторга, не мог не получать удовольствия, когда хвалили мой вкус и умение общаться с людьми, но он не мог не испытывать раздражения, когда я затмевала остальных дам королевской семьи.

Это для королевы выступление в парламенте важно словами, для меня было важно просто появиться. В тот год, когда родился Гарри, я пришла на открытие сессии парламента в изящ– ной шапочке от Веры Линн. Это для меня было словно приз за рождение Гарри, ему еще не исполнилось двух месяцев, но на сей раз я уже не так страдала от послеродовой депрессии и позволила себе появиться в изящном головном уборе.

Нет, в шапочке не было ничего такого уж экстравагантного, просто она удерживалась на моей голове при помощи пары не менее изящных гребней. Если бы я стояла, мало кто заметил бы такую прелесть, но я сидела почти рядом с королевой, произносившей умную речь, уличающую правительство Маргарет Тэтчер в бездеятельности.

Правительство было спасено, потому что все разглядывали мою шапочку и мало кто слушал королеву!

Дамы королевской семьи были возмущены моей «бестактностью» до глубины души.

– Как долго Диана будет превращать открытие сессии парламента в показ мод?!

– Как она могла поставить королеву в столь неудобное положение?!

Чарльзу тоже выговорили за то, что он не остановил свою супругу, не имеющую представления о приличном поведении.

Да, пожалуй, сейчас я понимаю, насколько ему было тяжело лавировать между своей супругой, становившейся все более заметной и притягивающей взгляды, и собственной семьей.

Но принца и самого начала раздражать моя популярность, особенно когда приходилось стоять в сторонке, пока я беседовала с собравшимися, или когда репортеры все материалы посвящали моим нарядам и умению танцевать, вместо того, чтобы заметить старания Чарльза по установлению нужных отношений.

Что делать, мир больше интересуют наряды принцессы, чем переговоры принца…

Также Чарльзу пришлось стоять в сторонке, когда я танцевала в Белом доме с Джоном Траволтой. Танец получился на славу, на следующий день газеты, казалось, забыли, что мы прибыли в США вместе с принцем, что Чарльз тоже был на этом обеде, даже о чете Рейган вспоминали только потому, что на фотографиях они оказались на заднем плане!

Чарльз считал это пустой суетой, недостойной внимания, он уже злился, что мои наряды и моя популярность превращают любой визит не в деловое мероприятие, а в демонстрацию принцессы Дианы.

Ах, если бы эта популярность еще помогала мне завоевать собственного мужа! Я могла сколько угодно убеждать Чарльза, что любая на моем месте притягивала бы взгляды репортеров и была им интересна, потому что публика хочет знать, как одевается принцесса, но Чарльз прекрасно понимал, что толпы и репортеров притягиваю я сама.

Серьезный принц никак не мог смириться с тем, что его несерьезная жена интересна людям куда больше, что я куда популярней и за пару часов добиваюсь того, чего они со своим Форин-офисом не в состоянии добиться месяцами уговоров и нудной работы.


Чарльз не мог понять, почему многие усилия королевской семьи не находят никакого отклика и официальные приемы или визиты, если в них не участвовала я, проходили весьма скучно и слабо освещались прессой.

– Наша пресса явно поглупела, если только и знает, что описывать наряды принцессы!

Конечно, отговорка хороша, но не мешало бы вспомнить, что принцесса при этом наряд продумала, а не вырядилась на благотворительный рок-концерт «Live Aid» («Живая Помощь») в строгий темно-синий костюм, превратив себя в посмешище.

Просто Чарльз от природы очень умный и очень скучный (и все равно я его люблю, даже сейчас, когда он окончательно принадлежит Камилле). Не заметить эту скучность невозможно, особенно когда принц демонстрирует ее словно нарочно.

Жить в коконе очень тяжело, а покинуть его страшно.

Я знаю, чего боится Чарльз. Того, что за пределами кокона его могут не оценить, что он потеряет привлекательность окончательно. Боясь потерять свою оболочку, он становится резким и даже грубым. Так же защищается герцог Эдинбургский Филипп, но у принца Филиппа в качестве защиты грубые шутки, часто обижающие тех, по отношению к кому они произносятся, а у Чарльза резкость по отношению к близким.

Мне пробить этот кокон оказалось не под силу, мало того, чем популярней становилась я сама, тем больше рядом со мной заматывался в оболочку Чарльз.

Я действительно не понимала, почему его разумные предложения никогда не встречали отклика. Позже стало ясно, что это из-за того, как он все преподносил. Чарльз просто не умеет очаровывать людей ни своими идеями, ни самим собой. И слушать советы от «глупой» Дианы тоже не желал.

Чарльз не заметил, что я умнела. Я не так глупа, как обо мне думали в королевской семье, и прекрасно понимала недостатки своего образования, вернее, полное его отсутствие. Конечно, до университетских знаний Чарльза и его приятелей мне не дотянуть, но я старалась интересоваться всем, что только было возможно. Да, я любила легкую музыку, но ведь неплохо играла на фортепиано и знала классическую тоже. Готовясь к первому визиту в Австралию, я с трудом вспомнила столицу, но когда оттуда уезжала, знала об Австралии столько, что едва ли знает та же Камилла.

Готовясь к визитам в какие-то страны, старательно изучала о них все, что возможно, старалась не пропускать выставки и просила рассказать мне о художниках или скульпторах подробней.

Чарльз не смог понять одного: мы могли бы вместе создать великолепную пару, очень полезную для британской монархии, я могла бы во многом ему помочь.

Не хотят слушать об экологических проблемах и сокращении использования гербицидов? Неправильно все преподносишь. Если убеждать с таким видом, словно присутствующие категорически виноваты во вреде, приносимом гербицидами, они никогда с тобой не согласятся. Нужно улыбнуться и попросить:

– Не используйте, пожалуйста, гербициды, это вредно для насекомых и животных, а значит, и для нас с вами…

Это, конечно, шутка, но Чарльз и правда не умеет доносить свои идеи, он вообще не умеет ладить с людьми, кроме своих старинных друзей, которые за много лет привыкли к его тяжелому характеру.

Разве можно месяцами не отвечать на корреспонденцию, потому что тебе интересней читать Ван дер Поста? Разве можно кричать на многолетнего секретаря только за то, что он обсуждал со мной предстоящие официальные мероприятия? Я попросила Колборна сделать это отдельно со мной, потому что меня интересовали несколько другие вопросы, чем Чарльза. Что в этом было предательского? Чарльз кричал на бедолагу так, словно тот выдал все секреты Англии ее врагам!

Разве можно все, что не нравится тебе самому, объявлять глупым и недостойным внимания, даже если этим увлекается половина Англии?

Так можно продолжать долго, но и без объяснений ясно, что глупая Диана училась и умнела, а умный Чарльз оставался таким же занудой, что вовсе не делало его для всех краше.


Чарльз просто трус! Он может твердить, что угодно, меня в этом не переубедит.

Конечно, принц разыгрывал из себя героя, даже носил награду за прыжок с парашютом. Но прыгнуть с парашютом еще не значит быть смелым, второй-то раз он не решился. Да и в первый, подозреваю, ему просто надели за плечи парашют, сунули в руку кольцо и вытолкнули ногой из самолета! А внизу лежал слой соломы высотой с дом.

Зато когда из Миддлсекской больницы в Букингемский дворец пришло приглашение принять участие в церемонии открытия первого в Британии отделения для лечения больных СПИДом, Чарльз побоялся за свое бесценное здоровье. Отправили меня как менее ценного члена королевской семьи. И правда, зачем я нужна? Принцев уже родила, можно жертвовать.

Но дело не в том, мне было просто противно, что Чарльз боится за свою шкуру и думает только о себе, но не о больных, которым нужна помощь.

Я много интересовалась тем, как передается эта зараза. Меня сумели убедить, что в обычной жизни больные люди безопасны, но все общество думало иначе. От несчастных, далеко не всегда виноватых в заражении (как, например, дети), отворачивались все, им оставалось умирать безо всякой помощи. В Букингемском дворце ужасались даже при мысли оказаться в одном помещении с больным СПИДом.

Я не ужаснулась, и ничего страшного не случилось.

Просто Чарльз предпочитает лишь те визиты, что хорошо подготовлены и ничем ему не грозят, а все рассказы о том, что во время выступления в Австралии на него бросился какой-то человек, стреляя холостыми патронами, а сам принц даже бровью не повел, только игра. Наверняка он был предупрежден о таком нападении, потому что у любого непредупрежденного человека сработает инстинкт и он хотя бы пригнется. А вот зная, что там холостые, можно остаться неподвижным. Почему этого не замечают те, кто поет принцу осанны?

А после моего возвращения из больницы было самое неприятное. Думаете, меня похвалили за смелость? Как бы не так: услышав, что я снимала перчатки и протягивала руки зараженным, Чарльз осторожно поинтересовался, хорошо ли я вымыла потом руки? А еще посоветовал всю одежду сжечь и перчатки тоже.

Позже он прочитал мне целую лекцию о том, что бравировать презрением к опасности вовсе не означает быть смелым. Хороша только разумная смелость, а вот такая, когда бездумно подвергают собственную жизнь и жизнь окружающих опасности, никому не нужна.

– Чарльз, я сделаю анализ, прежде чем подходить к тебе. Тебя это успокоит?

Он обиделся. Я понимала, что муж прав, но ведь я не рисковала бездумно, доктор Люк Монтанье убедил меня, что зараженных зря боятся, словно прокаженных. Нужно только соблюдать кое-какие условия… К тому же не думаю, что профессор Майкл Адлер стал бы рисковать здоровьем королевской семьи, приглашая нас на церемонию.

Чарльз проворчал что-то невразумительное, но я мысленно окрестила его трусом. И помогать больным СПИДом не перестала, напротив, через некоторое время посетила Медицинский центр в Гарлеме и, не испугавшись, взяла на руки зараженного ребенка. И это не была глупая бравада, мне и впрямь захотелось взять невинного ребенка на руки. Ведь если взрослые могут быть виноваты в болезни сами, то дети не виноваты ни в чем!


Неудивительно, что Чарльза всегда тянуло от меня к Камилле. Ко мне нужно было искать подход, я молодая, меня многому нужно было обучать, помогать осваиваться во всем – от придворного этикета или правил официальных приемов до умений в постели. А Камилла была уже ко всему готова, она умела пожалеть, поплакать вместе над выходками «глупой истерички Дианы» и взять все в свои руки. Для Чарльза это так легко и просто…

Если бы только с самого первого дня рядом со мной в Букингемском дворце оказался мудрый наставник, готовый объяснить не только мои промахи, но показать, каким путем идти, что читать, чем интересоваться, как себя вести, я быстро стала бы не просто принцессой Дианой, но и прекрасной женой и любовницей.

Но Чарльзу вовсе не хотелось возиться с девчонкой, нет, он был заботлив, иногда даже очень. Он очень переживал из-за моих страданий, правда, недолго, пока Камилла не убедила его, что это простая истеричность натуры, от которой никуда не денешься. Но возиться с девчонкой, образовывая мой вкус и пробуждая интерес к знаниям, Чарльзу не хотелось вовсе.

Он искренне не понимал, как можно не любить философию, не интересоваться биологически чистыми способами выращивания растений, как можно испытывать тошноту при виде крови убитого животного и так далее, и так далее… Убедившись, что я совершенно не готова обсуждать идеи Юнга в медовый месяц, муж не стал популярно объяснять мне теорию психотипов и то, чем отличаются экстраверты от интровертов, а скорее предпочел записать меня в глупышки. Так проще: Диана глупа как бревно, что с нее взять?


Тем неприятней для Чарльза был мой успех у людей. С самого первого визита в Уэльс, когда я чувствовала себя дурно из-за беременности, а муж вместо того, чтобы тепло поддержать меня в первой поездке, строго произнес:

– Ты возьмешь себя в руки и выйдешь из машины! Все будет в порядке.

Мне было двадцать, предстояло появиться на глазах огромной толпы там, где самого Чарльза хорошо знали и всегда приветствовали – в Уэльсе, меня тошнило, одежда была крайне неудобной, я страшно боялась, а муж… он просто скомандовал. Я подчинилась.

Если бы не приветствия собравшихся жителей, я больше никогда не смогла бы выйти на люди. Мне помог не муж, мне помогли уэльсцы, они кричали, махали флажками, протягивали руки, только чтобы я подошла и поздоровалась, улыбались, бросали цветы… Они заставили меня забыть о страхе и тошноте, они вернули меня к жизни. Они, а не Чарльз. Муж морщился:

– Это все из-за свадьбы, которая была организована просто роскошно.

Эту фразу Чарльз повторял еще несколько раз, когда нас так же приветствовали через два года в Австралии, куда я отправилась с Уильямом на руках. Принцесса с малюткой вызвала такую бурю восторга, что о принце почти забыли. Чарльз был взбешен, но вида старательно не подавал, даже пытался шутить, что в поездке сопровождает супругу. Это был мой маленький реванш!

Я не понимала одного: за реваншем последует новый провал. Стоило вернуться в Лондон и в Хайгроув, как я снова стала истеричкой Дианой, а главное место заняла Камилла.

И так бывало всегда и везде. На всех приемах, во время всех поездок меня приветствовали куда больше, чем Чарльза (возможно, будь он королем, было бы иначе, а он только принц, и, думаю, вечный), это вызывало его завистливое раздражение, которое выливалось на меня иногда просто неприличным потоком.

С каждым годом, с каждой поездкой раздражение становилось все сильнее, а его нападки на меня все более жестокими. Чарльз, вежливый и сдержанный, мог вдруг скомандовать, чтобы я держалась на два шага позади него! Окружающие спешно делали вид, что забыли английский язык… Или потребовать, чтобы я вошла в лифт вместе с ним, хотя в той толпе, в которой мы оказались, это было почти невозможно.

Кому могло прийти в голову, что славящийся своей сдержанностью принц может вести себя столь же резко, как и его отец герцог Эдинбургский Филипп? Все знали Чарльза иным, и если уж он так несдержан, значит, это его вывела из себя супруга.

Чарльз милый и мягкий только тогда, когда все идет так, как он хочет. Он очень вежлив и приятен в общении с друзьями, он никогда и ни на кого не повышает голос… кроме меня! На меня можно кричать прилюдно, не стесняясь. Не для того ли, чтобы все решили, что я ничтожество, а потому нечего на меня обращать слишком много внимания, приветствовать, улыбаться, очаровываться, в конце концов?

В Ванкувере на Экспо-86 мне стало дурно и я потеряла сознание. Последними были слова:

– Дорогой, мне кажется, я исчезаю…

Первое, что я услышала от мужа, придя в сознание… требование не устраивать больше таких сцен публично!

Заботливый? Как бы не так! Сдержанный? О… вы не знаете Чарльза, способного запустить чем-нибудь!

Я мешала мужу во всем – в постели, в поездках, в самой жизни! Если бы не было меня, он мог бы сколько угодно жить с Камиллой, без меня везде приветствовали бы Чарльза, не будь меня, Чарльз вообще жил бы согласно собственным интересам и распорядку, в котором досадными вкраплениями остались обязанности наследника престола.

Вообще, если возможно, Чарльз отказался бы и от них, он совершенно домашний и непубличный человек, подозреваю, что, будь его воля, дальше выступлений в команде по поло он не двинулся бы. Книги, огород, поместье, охота, классическая музыка, философия… Из Чарльза вышел бы прекрасный Джонни Спенсер с его жизнью в Элторпе, а не наследник престола.


Хайгроув – прекрасное место, но я его ненавижу, потому что этот дом был свидетелем моих постоянных унижений. Это красивый и уютный дом (если, конечно, не загаживать диваны собачьей шерстью и не раскидывать куда попало свое белье), там великолепный сад, созданный во многом руками Чарльза, его заботами окультурены окрестности, там выращивают экологически чистые овощи, в Хайгроуве все замечательно, кроме одного. Для меня он с первого дня был кошмаром из-за присутствия Камиллы. Их поместье совсем рядом, в любую минуту можно увидеть ее машину, подъезжающую к дому, услышать ее хриплый голос.

У меня создалось впечатление, что у Камиллы вовсе не было собственной семьи, она постоянно в нашей. То они вместе охотились, то она просто навещала принца, то приезжала что-то узнать о его планах или о новых сортах моркови, то привозила показать собаку, словно беспокоясь, все ли с той в порядке… И все это так, словно меня самой вообще в Хайгроуве нет.

Зачем приезжать к соседям с предложением прополоть какую-нибудь грядку, если знаешь, что хозяйка тебя просто не любит? Зачем без конца напрашиваться на совместную охоту, понимая, что отрываешь хозяина от жены и детей? Но Камилла приезжала, Камилла приглашала, и Чарльз бросал нас с мальчиками и отправлялся с любовницей.

Что мне оставалось, кроме как беситься от злости, увидев рано поутру в субботу Чарльза в полном охотничьем облачении? Я хорошо знала, где и чем заканчивается эта «охота». Мы с мальчиками ничего не значили для принца, как только на горизонте появлялась ротвейлерша.

Я попыталась уговорить Чарльза продать Хайгроув и взамен купить поместье подальше от Паркер-Боулзов – в Линкольншире продавалось поместье седьмого лорда Браунлоу. О… что я выслушала в ответ! Забудьте рассказы о сдержанности принца. Самым мягким был укор в том, что поместье слишком дорогое, что подразумевало, что я транжира.

Королева намекала, что я тоже могла бы ползать на коленях, пропалывая цветы, или носиться по окрестностям за дичью.

Не могла! Потому что оставлять детей одних на попечении няни просто подло, я хорошо помнила собственное одиночество рядом с отцом. Во-вторых, копаться в земле рядом с ротвейлером означало бы испортить себе не только выходные, но и всю предстоящую неделю. Я предпочитала прогулки с мальчиками и возню с ними. Лучше играть с Уильямом и Гарри, чем развлекать Камиллу, лучше общаться с сыновьями, чем с ротвейлером.

Чарльз так не считал, он любит сыновей, но всегда выбирал не нас с ними, а Камиллу.


Наши отношения ухудшались после рождения Уильяма все следующие годы, я даже удивляюсь, что Гарри вообще родился. Но когда Гарри родился, я испытала и вовсе удар.

Чарльз хотел девочку, а родился мальчик, но главное было не в том.

– О боже! Мальчик, да еще и рыжий!

Хорошее восклицание счастливого отца вместо поздравлений матери? Это не все, друзья тут же принялись со всех сторон шептать в уши принцу (подозреваю, что самым настойчивым был шепот Камиллы), что Гарри мало похож на самого Чарльза, зато рядом со мной есть те, кто столь же рыж! Несложно представить состояние молодой матери, только что родившей очаровательного рыжика, которой говорят такие слова.

Муж сомневался в своем отцовстве! После таких сомнений я не покончила с собой только потому, что остались бы сиротами двое славных мальчишек. Сама в детстве оставшись без матери (правда, живой, но бросившей нас), я знала, что такое мачеха, и своим сыновьям такого не желала.

Со временем Гарри все больше становился похож на мою сестру Сару, словно она, а не я его родила. И характер у него Сарин – беспокойный, задиристый… Они с Уильямом совсем не похожи нравом, Уильям очень серьезный, ответственный и при этом очень добрый мальчик. Гарри тоже добрый, но суматошный, он может быть очень ответственным, но как я, только когда понимает, зачем это нужно.

Прошло время, и я с радостью убедилась, что Чарльз одинаково хорошо относится к обоим мальчикам, а рыжее чудо стало похоже и на своего деда герцога Эдинбургского тоже. Но неприятный осадок остался, рубцы на сердце заживают очень трудно.


У нас уже было двое прекрасных сыновей, в которых мы оба не чаяли души, но отношения не только не наладились, они становились все хуже. Рождение Гарри никак не изменило Чарльза.

Меня особенно возмущала и приводила просто в ярость его ложь. Эта ложь, конечно, касалась Камиллы! Муж лгал, что у него с любовницей все давно закончилось и ничего нет.

А после этого я находила свидетельства присутствия любовницы даже в нашей спальне! Телефон, у которого определенная кнопка означала вызов Камиллы напрямую, разговор в ванной с обещанием любить всегда, что бы ни случилось, ее машина у нашего дома в Хайгроуве сразу после того, как уехали мы с детьми, ее письма, которые Чарльз умудрился хранить просто в ящике столика в нашей общей спальне! Я могла бы продолжать еще долго, никакие уговоры, скандалы, истерики, даже рождение двоих детей – ничего не помогло, Камилла продолжала быть третьей в нашей постели.

Вернее, после рождения Гарри она осталась второй, а ушла я. После того как горничная обнаружила ее белье в кармане его пиджака и по ошибке принесла мне, Чарльз и Камилла стали встречаться вне стен нашего дома (до тех пор, пока я не переехала в Кенсингтонский дворец, тогда Камилла воцарилась в Хайгроуве окончательно и бесцеремонно).

Пока я устраивала истерики или ругалась с Чарльзом, меня считали просто глупой истеричкой, одержимой манией Камиллы. У всех, кто знал об этой проблеме и моих страданиях, сложилось впечатление, что глупая Диана придумала себе пугало, потому что муж ее не любит. Мол, я «назначила» невинную Камиллу на роль злодейки-любовницы, а та ни в чем не виновата, они просто друзья.

Больше всего меня возмущало то, что это говорили люди, в домах которых Чарльз и Камилла действительно занимались любовью, те, кто предоставлял им кров для супружеских измен, даже герцогиня Вестминстерская, в дом которой звонил в тот злополучный день Чарльз, страдая от невозможности стать прокладкой Камиллы немедленно.

Даже когда я все рассказала, а Мортон опубликовал, ахнула Англия, но никак не приятели Чарльза и Камиллы. Они были всего лишь встревожены необходимостью некоторое время прятаться от вездесущей прессы.

И только когда была опубликована расшифровка телефонного разговора между любовниками с позорными фразами о тампаксе, прятаться пришлось и Камилле тоже.


Чарльз называл меня истеричкой, но по сути был таковым ничуть не меньше, просто он наследник престола, которому прощалось все. Вокруг принца всегда и все, кроме королевы и принца Филиппа, ходят на задних лапках. Чарльз всегда прав, даже если не прав совершенно. Каждое его желание угадывается, каждый каприз обязан быть выполнен. Никто в королевской семье не мог позволить себе таких выходок, какие легко прощались Чарльзу.

Воспитанный Чарльз легко обзывал меня и даже швырялся чем-нибудь в ответ на мои истерики. В Элторпе даже есть пострадавшее зеркало и кресло, которым принц запустил в окно! А в Кенсингтонском дворце вырванная из стены раковина… Бывали разбитые дорогие швейцарские часы, порванная книга, множество испорченных безделушек.

Принца могло взбесить все, что угодно, – слишком высокая температура в комнате (Чарльз любил спать с открытым окном, что страшно мешало мне), отсутствие нужной газеты, замена стаканчика для полоскания зубов, забывчивость слуг, которые что-то не уложили в его дорожный багаж…

Человек, прочитавший столько книг по философии личности, должен бы понять причину собственных нервных срывов или хотя бы посоветоваться с обожаемым Ван дер Постом вместо того, чтобы показывать ему меня. Но Лоуренс Ван дер Пост не видел в припадках гнева своего подопечного ничего особенного (или Чарльз ничего не рассказывал о них, считая, что так и должно быть). Зато этих приступов как огня боялись слуги.


«Заботливый» Чарльз даже не счел нужным лично сообщить мне о смерти моего отца, когда ему самому сказали об этом. Мы в это время были в Австрии в Лехе, где катались на лыжах с детьми.

Мой муж отправил ко мне с этим печальным известием нашего телохранителя Кена Уорфа! Трудно представить себе черствость и бездушность супруга, который вместо того, чтобы прижать жену к груди и утешить ее из-за смерти отца, уезжает в очередной раз на склон, а к жене посылает своего слугу?! И после этого кто-то может говорить о душевности этой королевской куклы! Да у него никогда не было души, души не живут в трусах у любовниц, они обычно в сердцах у людей. Впрочем, если сердца нет или оно ледяное… тогда конечно.

Конечно, потом принц сообразил, что это будет неправильно воспринято, и вознамерился участвовать в погребении своего тестя. Какое ханжество, какое беспримерное ханжество! Даже перед лицом смерти Чарльз демонстрировал свое истинное ко мне отношение.

Если у меня еще и оставались какие-то надежды и сомнения, то своим ханжеским презрением к смерти моего отца Чарльз их все разрушил. Я больше не верила ни единому слову мужа. Вот теперь я не сомневалась, что книга Мортона нужна! Пусть этот ханжа получит по заслугам, хватит разыгрывать из себя заботливого мужа, сокрушающегося из-за покупки женой американской, а не английской машины. И это при том, что он тратит огромные деньги на содержание любовницы!

Речь о том, что против меня была организована целая кампания в прессе, с обвинениями в транжирстве, а главным обвинителем выступил… мой муж! Давая интервью по поводу сокращения расходов на содержание королевской семьи, Чарльз пожалел королеву-мать, объяснив, что старость надо уважать и у внука рука не поднимется урезать старой женщине содержание ее многочисленных животных.

Сам принц в интервью выглядел просто образцом экономии, ведь в Хайгроуве он выращивает овощи для стола, ловит рыбу и охотится. Все это было так, но после этого Чарльз указал на меня как чуть ли ни главную растратчицу средств всей Британии! Почему? Я обожаю наряды, а еще купила себе американскую машину вместо английской, значит, не желаю поддерживать отечественных производителей. И наряды на мне часто заграничные.

Не может быть, чтобы Чарльз не понимал, во-первых, подлости того, что делает, обращая огонь газетной критики в мою сторону, во-вторых, он прекрасно знал, что я трачу на одежду очень мало, здесь была своя хитрость.

Я тут же организовала ответное интервью, в котором объяснила, что большую часть одежды получаю в качестве подарков либо рекламной акции модельеров или журналов мод. Одно упоминание, что я была в платье от такого-то, увеличивает продажи у этого модельера втрое, а фотография на обложке журнала заметно повышает его тираж.

Что касается машины, то она и впрямь американская, но куплена за двадцать процентов стоимости на распродаже выставки. Единственный упрек, который я принимала, что автомобиль не отечественный, но я бы не отказалась купить и английский… за двадцать процентов стоимости.

Победа была полной, но хороши отношения между супругами, если они воюют вот так – с привлечением средств масс-медиа?

Я не могла понять, как может обвинять меня Чарльз, который лучше любого другого знает, что еженедельно в Хайгроув или Кенсингтон привозят подарки от универмагов, модельеров, журналов, для них это все рекламная кампания… Мы выбирали то, что нравилось и подходило, остальное разбирали слуги, а то, что не взяли слуги, отправлялось в приюты и центры помощи.

Мое появление в Хайгроуве и вообще рядом с Чарльзом, а потом появление мальчиков увеличивало объемы подарков в разы. Супермаркеты и производители бились за право одеть Уильяма или Гарри в футболку их фирмы, чтобы завтра такие же смели с полок.

Даже просто разобрать все, что привозилось, трудно, чаще всего целые мешки сразу увозились в центры помощи бездомным или еще куда-то. То, что прекращали носить мы, обязательно сжигалось, чтобы не было спекуляций по поводу одежды с плеча принца или принцессы.

Почему Чарльз обвинил меня в транжирстве на одежду? Было больно и неприятно…


Я все чаще вспоминала совет Мэри Робинсон хорошенько подумать, кого я люблю – настоящего Чарльза или придуманного.

Сейчас я могу ответить: я влюбилась даже не в придуманного Чарльза, а в саму возможность выйти замуж за принца. Потом я придумала себе Чарльза, а потом, как ни парадоксально, чем больше он меня игнорировал или пытался унизить, тем больше я влюблялась в настоящего Чарльза со всеми его недостатками. Только ему все это было не нужно ни в каком виде.


Но ведь мы могли быть счастливы!

Я уже была на пятом месяце первой беременности, когда нам с Чарльзом позволили отдохнуть на Багамских островах. Багамы не Балморал с его бесконечными дождями и толпой придворных. Но самое главное – там не было Камиллы! О, как бы я хотела отправиться жить с мужем куда-нибудь подальше от Англии или отправить туда Камиллу! Без ротвейлера мы были счастливы, даже если сейчас Чарльз вдруг станет уверять, что это не так.

Мы счастливо провели время у лорда и леди Брэберн, гуляя, купаясь, загорая, жаря всякую всячину на решетках барбекю, даже катались на водных лыжах, хотя я осторожничала. Я видела перед собой совсем другого Чарльза, не того, который мог спокойно уйти, оставив меня валяться упавшей с лестницы. Да, было и такое: мы в очередной раз поссорились, и я, не задумываясь, в отчаянье шагнула вниз. Летела, кувыркаясь, очнулась у ног королевы-матери. Пришлось вызвать «Скорую», поскольку я очень боялась за малыша, но все обошлось. А Чарльз… он просто ушел по своим делам, как всегда привычно фыркнув, что я истеричка! Конечно, он рассказывал репортерам, что немедленно сбежал вниз и даже вызвал врача…

Но тогда на Багамах мы были действительно счастливы, и нам было хорошо!

Я считаю, что все это только из-за отсутствия проклятой Камиллы.

Еще раз мы смогли почувствовать себя настоящей семьей, когда родился Уильям. Чарльз был так счастлив! И снова рядом не было Камиллы и ее мерзкого смеха!


Но очень быстро все рухнуло снова. Сначала мы отправились в Балморал, который я просто не выносила. Балморал совсем не место, где можно отдохнуть после рождения ребенка. Но этого не понимал никто. Женщины королевской семьи созданы из стали и бетона, они не переживают, не болеют, не имеют нервов, они готовы выполнить свои обязанности через полчаса после родов или перенесенного инфаркта! Будут стоять, принимая парад, даже на костылях и с перевязанной головой. А уж о слезах вообще говорить нельзя! Плакать?! Это нечто за пределами понимания королевской семьи.

Я плакала, и поводы у меня были.

Один из них все та же Камилла. Услышать, как муж в ванной разговаривает с любовницей по телефону, жалуясь на идиотку-жену и обещая любить, что бы ни случилось, разве это не повод для слез?!

Мой муж не только не стал меня обнимать и успокаивать, он сделал много хуже – объявив, что мне нужна психологическая помощь, пригласил в Балморал… Лоуренса Ван дер Поста! Услышав о таком приглашении, я едва не лишилась сознания совсем. В такой трудный момент позвать ко мне человека, который своими произведениями и так испортил свадебное путешествие, мог только совершенно бесчувственный болван!

И тем не менее Ван дер Пост приехал и безапелляционно заключил, что у меня паранойя, потому что я слишком много подглядываю в замочные скважины. Если до этого я Лоуренса Ван дер Поста просто не понимала и не любила, то теперь возненавидела и думаю, не много нашлось бы женщин, у которых столь лестная характеристика в данной ситуации вызвала другое чувство.

Но Чарльз во всем слушал наставника. Он повез меня в Лондон показывать психиатрам. Я почувствовала простую угрозу собственной жизни. Мне удалось избавиться от опеки психиатров и не позволить перекормить себя всякими успокаивающими средствами до полной потери соображения. Чарльз был недоволен моим отказом «нормально лечиться». Я рыдала:

– Нормально не означает кормить меня психотропными средствами, чтобы потом упечь в психушку.

Я перестала доверять мужу и окружающим. И поддержать меня в семье было просто некому. Бабушка вела себя так, словно я ей совершенно чужая, наблюдая за моими мучениями со стороны, мама наговорила журналистам кучу гадостей об их с папой разводе. Удивительно, но, выдав меня замуж за принца, моя собственная семья словно отреклась от меня, будто я в этом замужестве чем-то виновата.

О королевской семье и говорить не стоило.

От настоящей истерии меня тогда спас не муж, а поездки по странам. Я самостоятельно отправилась в Монако на похороны Грейс Келли, а потом мы полетели в Австралию уже всей семьей.


Единственное, что связывало нас, – дети. Но и здесь мы быстро оказались словно на разных берегах, а мостик над бурной рекой весьма хрупкий. И дело не в разном подходе к воспитанию, я просто так и не смогла простить.


Маховик нашего отдаления друг от друга раскручивался все сильней. Для меня привычными стали слезы, а для Чарльза вопрос, заданный тоном надрыва:

– Ну что, Диана, что я еще сделал не так?! Что сказал не так?!

В том-то и дело, что ничего. Ничего не сделал и не сказал!

Приехав в Хайгроув, вечером просидел с любимыми философскими трудами в библиотеке, включив музыку, а рано поутру уже был готов отправиться на охоту до самого вечера, чтобы в воскресенье, немного поскучав, проводить нас с мальчиками в Лондон и тут же отправиться к Камилле!

Разные спальни, даже ужины отдельно:

– Я поужинаю в библиотеке…

Я не нужна! НЕ НУЖНА! Все мысли о любовнице и о том, как поскорей удрать к ней. Если погода хорошая, можно повозиться с мальчишками на газоне или покатать их на пони. Крайне редко при хорошем настроении обед перед включенным телевизором и обсуждение того, что на экране.

Так не ведут себя даже с соседями, к ним обращаются чаще.

Я чувствовала себя ненужной, брошенной, обманутой женщиной! Снова никчемной, снова ни на что не способной. А совсем недалеко жила та, к которой стремились сердце и мысли моего мужа. Она ничем не лучше, откровенно некрасива, неаккуратна, старше на четырнадцать лет, не обладает фигурой или длинными ногами, но она любима. Любима МОИМ мужем, тем, для которого я ничто, ко мне в спальню он приходил… даже не буду вспоминать, насколько редко.


Могла ли я воевать против Камиллы?

Наверное, могла, но чем и как, если я не понимала, чем она берет. Красива? Ничуть, напротив, почти страшна. Образованна? Нет, школа, как и у меня. Развита интеллектуально? Нет, эта женщина легко употребляет крепкие словечки и едва ли разбирается хоть в одном термине из теории Юнга.

Камилла хитра, она, ничего не понимая, тем не менее просила прочитать текст предстоящей речи. И вдохновленный Чарльз читал. Как ей при этом удавалось скрывать зевки, не знаю.

И Чарльз видел только то, что хотел видеть, воспринимал только то, что хотел воспринимать. Он считал Камиллу умной только потому, что она выслушивала его собственные речи и размышления, но при этом не желал замечать, что мои выступления, изначально написанные помощниками, все больше включают мои собственные мысли, что я учусь, что с каждой поездкой становлюсь все более самостоятельной и даже умной.

Если, отправляясь в первую поездку по Австралии, я даже не сразу вспомнила ее столицу (пусть простят глупую девчонку австралийцы, я их очень полюбила и многое знаю об их стране), то в США я уже уверенно разговаривала с членами конгресса о преимуществах и недостатках политического устройства наших стран, а в Непале вообще устроила настоящую, очень трудную политическую дискуссию, в которой моим соперникам пришлось нелегко.

Я училась, но муж этого не замечал. Мои программы во время визитов становились все более сложными и насыщенными, из них просто исчез шопинг, но мой супруг открыто заявлял, что я ничем иным не интересуюсь (при этом все хорошо знали, что это не так).

В чем дело, Чарльз ревновал меня к моей популярности? Возможно, но это было просто жестоко: вместо того чтобы поддерживать девчонку, отчаянно старающуюся стать умнее и успешней, он продолжал внушать, что я никчемная, что ничего не знаю и ничему не научилась, что слишком проста…

Да, я не люблю философских размышлений Юнга, но я не тупа, да, я неважно училась в школе, но я легко наверстывала нужное. Да, я не любила верховую езду и охоту. Но, как оказалось позже, научить меня хорошо держаться в седле не так уж трудно, нужно только захотеть. Джеймсу Хьюитту это удалось за несколько недель, принц Чарльз ни разу даже не попытался.

Я не очень люблю поло, но почему я должна его любить?

Давно прошли времена, когда я обожала романы Барбары Картленд и жила по ним, теперь меня интересовали другие книги, но никто этого не заметил.

Но главное, чего так и не заметил мой муж, теперь уже бывший муж, – что я его люблю! Даже сейчас, после столько пережитого, я люблю Чарльза, уже не принца, в какого влюбилась в девятнадцать лет, а просто Чарльза со всеми его достоинствами и недостатками.

Я не сумела сделать так, чтобы он полюбил меня или хотя бы заметил, в этом мне всегда мешала Камилла.


Супруга принца | Боль любви. Мэрилин Монро, принцесса Диана | Камилла







Loading...