home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 4

Если с другом вышел в путь – веселей дорога

Как выяснилось, работа Калеба в основном заключалась в том, чтобы разъезжать туда-сюда и разговаривать по мобильнику.

Первые пятнадцать минут нашей транспортной сделки я собирала с пола стаканчики из-под кофе и отдирала прилипшие пустые пакеты от обивки, складывая их в мешок из-под продуктов. Калеб предупредил, чтобы я не выбрасывала квитанции за бензин – они требовались ему для финансовой отчетности, поэтому их я сложила в бардачок.

Оборотень отреагировал на мои действия, закатив волчьи глаза.

– Просто не хочу несколько предстоящих дней прозябать в грязи.

По дороге я вспомнила, почему влюбилась в Аляску с первого взгляда. После нескольких лет, когда я из чувства самосохранения пряталась по тесным и темным углам, открытое бескрайнее пространство послужило для моей намечающейся клаустрофобии глотком свежего воздуха. Мне нравилась мозаика, из которой складывался пейзаж – когда зелень только распустившейся листвы соседствует с золотыми, багряными и серыми осенними красками. Через пару недель все окрестности покроет плотным одеялом ослепительно-снежной белизны, но они не утратят своей привлекательности и красоты.

И, конечно, я получила возможность увидеть дальние уголки страны, сейчас, когда не была постоянно бегах. Некоторые места казались слишком удивительными, чтобы быть настоящими – фиолетовые скалистые горы или чащобы, до того густые и дремучие, что, когда проезжаешь через них по дороге, кажется, что через плотную листву и хвою не пробивается даже лучик света. Мне нравилось, когда за поворотом неожиданно показывался маленький провинциальный городок.

Создавалось впечатление, что Калеб знает трассу как свои пять пальцев. По-моему, проехав однажды по дороге, он мог в любой момент рассказать, какие камни валялись на обочине, не говоря уже о том, чтобы найти обратный путь.

Но мне хотелось бы забыть этот пейзаж. Не знаю, где будет обитать моя новая личность. Мне нельзя оставаться здесь, на Великом Севере, и юго-восток исключался – слишком близко к Гленну. Оставалось только надеяться, что в конце концов я не окажусь где-нибудь посреди пустыни. Я полюбила снег и не представляю, как смогу пережить летний пятидесятиградусный зной и скорпионов, шмыгающих по комнате.

За окном промелькнули невысокие холмы, припорошенные снегом; обширная картина напоминала пастораль рождественской открытки. Я боролась с усталостью, накатившей после непрерывного страха, которого я натерпелась за последние сутки. Но работающая в салоне печка, сытый желудок и полуденные солнечные лучи, светившие прямо в лицо, сделали свое дело – я заснула задолго до того, как мы заехали во Флинт Крик. С тех пор, как подалась в бега, я почти не ездила в автомобиле пассажиром. Я все еще дремала, слегка приоткрывая глаза на поворотах, чтобы убедиться, что Калеб не завез меня куда-нибудь в Тихуану или не стащил мою гигиеническую помаду. Но тот даже не сменил радиостанцию на приемнике. Просто поглядывал время от времени в мою сторону, хмурился, а затем опять смотрел на дорогу.

Прислонившись лбом к теплому боковому стеклу, я гадала, смогу ли выйти в интернет и отправить электронное письмо, чтобы сообщить о моем стремительно ухудшающемся положении и срочной необходимости в новых документах. Рэд Берн меня никогда не подводила, отвечала на письма в течение суток, так что мне требовалось всего лишь на следующий день зайти в интернет.

И хотя мы с Рэд Берн ни разу не виделись, именно благодаря ей я переехала на Аляску. Рэд Берн работала в социальной группе в интернете, которая помогала женщинам – жертвам домашнего насилия, особенно, если они становились объектами преследования. Стараясь не попадать в поле зрение правоохранительных органов, группа предоставляла новые незасвеченные водительские удостоверения, карточку социального страхования, свидетельство о рождении на вымышленное имя и, конечно, новые работу и место жительства.

Такая неприметная, состоятельная и пугающе компетентная в вопросах исчезновения людей организация.

Сбежав от Гленна, я колесила по стране почти полгода, прежде чем услышала о них от знакомой официантки. Именно Рэд Берн нашла мне работу в Долине Полумесяца, когда уволилась прежний врач стаи, старая доктор Модер.

Я злилась на Рэд Берн – ведь именно из-за нее я узнала о существовании оборотней. Конечно, сама она о них ни сном, ни духом, но я все равно оставляла за собой право злиться.

Самая первая доктор Модер работала в Долине до тех пор, пока власти не заинтересовались рекордной статистикой рождаемости и смертности. Как объяснить большое количество новорожденных вкупе с непродолжительным сроком беременности? К тому же, вервольфы так и норовили погибнуть насильственной смертью, перекинувшись в волчью форму, в результате непредвиденной встречи с огромным медведем. В конце концов чиновники Минздрава стали что-то подозревать. И в стае решили, что проще найти кого-то, кому они смогут доверять и кто сможет успешно фальсифицировать медицинские отчеты. На смену самой первой доктору Модер, которая начала свою деятельность в далеком 1913 году, пришел человек без официальной медицинской лицензии, поэтому его оформили тем же доктором Модер, которая якобы продолжает вполне легальную практику. Все мои предшественники на этой должности походили на меня – у них имелись навыки и образование, но не было возможности работать под собственным именем и дипломом.

Имя «Доктор Модер» стало своеобразным профессиональным именем, которое передавалось от одного врача стаи к другому. Подозреваю, что все «Модеры» получили докторскую степень где-нибудь на Филиппинах. Тот доктор Модер, что работала до меня, выступала свидетелем на процессе о регулярной массовой фальсификации лекарственных рецептов в Майами. Когда через десять лет страсти по этому делу немного поутихли, она решила двинуться дальше, покинув убежище, которое ей предоставила стая.

Рэд Берн утверждала, что у меня хватит сил уехать в далекий холодный край, такой чуждый, неизвестный и изолированный. Она связалась со мной как раз перед тем, как я решила продолжить свою трансфедеральную одиссею, и потребовала взять себя в руки и прекратить распускать нюни. Ред Берн верила в мизерикордию – удар милосердия. Она поведала мне свою историю. Хотя у нее и муж был не таким придурком, и брак не таким кошмарным, как у меня, она до сих пор сожалеет, что у нее не хватило смелости выйти из него на собственных условиях. И теперь ей кажется, что, помогая другим, заставляя их принять правильное решение, она исправляет прошлые ошибки и просчеты. Милая и смешная, она терпеть не могла глупости и утверждала, что бежать куда глаза глядят – это всего лишь полумера, которая не решит мою проблему. Чтобы чувствовать себя в безопасности, не достаточно просто сбежать.

Хотя именно Рэд Берн прислала мне е-майл с предупреждением, что наш план оказался небезупречным, и что, возможно, бывший супруг напал на мой след. Она сообщила, мол, самое время задействовать план Б с аварийной эвакуацией, который мы обговаривали заранее, прежде чем я прибыла в Долину. А Рэд Берн пока подготовит для меня новое убежище и документы.

Я тут же подхватилась и уехала, куда глаза глядят, подальше от Гранди, на грузовике, который принадлежал общине. Позже я оставила его на попечение местного адвоката Нейта Гогена, которому доверяла, чтобы тот вернул машину Мэгги. Я умудрилась сунуть ему двадцатку за труды и на бензин, что автоматически делало меня его клиентом – теперь он обязан был блюсти профессиональную тайну и не имел права рассказывать Мэгги подробности. До Дирли меня подбросила Эви, которая каждую неделю ездила туда за продуктами. Я наплела ей историю про то, что мне нужно забрать рецепты, и сбежала из аптеки через заднюю дверь. Затем добралась до ближайшего салона, торгующего подержанными машинами, и за семьсот баксов приобрела мой несчастный почивший «пинто». Конечно, знай я, что покупаю просто безбожно дорогущую зажигалку, то лучше бы немного добавила и взяла «камри».

На «пинто» я добралась до Маккласки – боюсь, дальше бы машинка просто не уехала – и устроилась на работу к Эмерсону, дожидаясь, пока Рэд Берн достанет мне новые документы.

Вздрогнув, я плотнее закуталась в воротник куртки.

Хотя сейчас самое начало осени, но не успеешь оглянуться, а уже морозная зима со снежными заносами на дорогах и студеными вьюгами лижет пятки. В Долине и окрестностях Гранди после первых холодов закатывали грандиозную вечеринку в преддверии долгой темной зимы, которая означала длительную изоляцию и расставание на несколько месяцев.

Сейчас это означало, что в моем распоряжении осталось всего несколько драгоценных недель, чтобы добраться до Анкориджа, а затем тащиться через весь штат туда, где для меня найдется место. К своему отчаянию, я оказывалась все ближе к Долине и продолжала продвигаться на восток, после того, как согласно плану экстренной эвакуации вновь пустилась в бега. Но я ехала в Анкоридж, потому что именно там у меня был контрольный пункт.

Как же я буду скучать! По моему уютному домику на краю Долины, по радости от первого снега и нетерпению, с которым ждешь весенней капели. По топорному и грубоватому юмору обитателей стаи. По тому волшебству, когда у тебя на глазах эти создания перекидываются: то бегут на двух ногах, то на четырех лапах.

«Прекрати! – одернула я себя, мысленно хлопнув свернутой газетой себе по носу. – Никаких воспоминаний»! Я в любом случае покинула бы Долину. Не только для того, чтобы избежать насилия – оно никогда не кончится, пока не окончится наш брак с Гленном, – но и чтобы защитить стаю от его вторжения.

Если бы Гленн захотел, то смог бы сильно осложнить жизнь стае Мэгги. Например, смог бы заблокировать их счета в муниципальном банке. Или обратиться к властям с просьбой выяснить всю подноготную «доктора Модера» – как один и тот же врач практикует столь длительное время? – и оставить практически всю стаю без медицинской помощи. Или обратить внимание на расхождения в статистике рождений и смертей. Или обратить внимание на ряд таинственных исчезновений и приплести наркодилеров или других нежелательных личностей, которые околачивались поблизости от территории стаи. Или просто растрезвонить по всему миру о тайне существования оборотней. После того, что обитатели Долины Полумесяца сделали для меня, я просто не могла допустить такого поворота событий. Стая жила уже несколько сотен лет, храня свое существование в секрете от людей, и я не могла позволить своему сумасшедшему бывшему разрушить такой хрупкий мир.

Расскажи я Мэгги, что мне пришлось пережить, она наверняка настояла бы, чтобы Гленн узнал, как вервольфы могут надрать задницу, но ни к чему хорошему это не приведет – у альфы и так забот полон рот из-за непростого объединения двух стай и недавней свадьбы. К тому же мне не хотелось, чтобы возникли проблемы при найме нового «доктора Модера», особенно сейчас, когда так много самок из вновь присоединенных стай ждут детенышей. На свете полно других врачей без моих проблем, которые могут занять место «доктора Модер». Собственное исчезновение казалось мне самым простым решением.

Ближе к вечеру Калеб разбудил меня, осторожно толкнув в плечо, и поддерживал, пока я, спотыкаясь, шла в обшарпанный номер мотеля во Флинт Крике. В комнате опять стояла единственная двуспальная кровать, но я никак это не прокомментировала – слишком устала, чтобы спорить с мистером вервольфом, подраненным любителем обнюхивать и покусывать. Калеб стащил с меня обувь и уложил в кроватку как ребенка, объясняя хриплым голосом, мол, ему нужно кое с кем встретиться, чтобы разузнать о Джерри. Я дождалась, когда Калеб выйдет, закрыла за ним дверь на замок, улеглась на скрипучую гостиничную кровать и снова уснула.

А проснулась от привидевшегося кошмара: мой ненаглядный бывший вломился в дверь, я пыталась кричать и молить о помощи, но ничего не получалось – не могла выдавить ни звука, а Гленн тащил меня прочь. Я села, придушенно всхлипнула, стараясь избавиться от воображаемых рук на горле.

Спрыгнула с кровати в темной пустой комнате, выдохнула, проведя рукой по коротким спутанным волосам, затем подошла к двери и проверила замок. Покачала головой – неужели мне придется так вскакивать до конца жизни? Но все же еще раз дважды дернула ручку двери.

Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

Я вернулась в постель и укрылась одеялом до подбородка.

Как я докатилась до такой паранойи – проверять замки на дверях? Когда-то ведь я была довольно симпатичной девушкой, Тиной Кемпбелл-Бишоп. Доктором – драматическая пауза – медицины. У меня было все. Прекрасный муж, прекрасный дом. Многообещающая карьера. А я от всего этого ушла, ну ладно, сбежала. Все, что я считала само собой разумеющимся в детстве и юности – чувство безопасности, отдельная спальня, горячая еда на столе, благожелательные люди, которые заботились обо мне, – все это осталось где-то далеко.

Я стала жестче и злее и уже не смотрела на людей, думая, чем могу им помочь. Я смотрела на них и, даже не дождавшись, пока они представятся, прикидывала в уме, могут ли они мне помочь или доставить неприятности.

Большинство людей не могут определить момент, в который их жизнь начинает катиться ко всем чертям. По-моему, мне повезло – я точно знаю точку отсчета. Так что если бы у меня была машина времени, я бы запрыгнула в тот «делорин», отправилась прямиком в десятое апреля 2004 года, зашла в комнату отдыха в больнице и отвесила себе хорошую оплеуху прежде, чем встретила нового служащего технической поддержки Гленна Бишопа. Но мы казались идеальной парой! Вполне разумное решение тогда, в длительный период воздержания, в цепочке неудачных событий. Мне так хотелось, чтобы обо мне кто-нибудь позаботился, а Гленн был таким спокойным и любезным. Нам нравились одни и те же фильмы, лакомства и – кто бы мог подумать? – музыка. Мы наслаждались ленивыми выходными и поездками на озеро. Гленн гордился моими медицинскими достижениями и той энергией, с которой я отдавалась работе. Я думала, что мне повезло, ведь я так легко наладила личные отношения.

Я хорошо помню, как представляла дальнейшее развитие этих отношений. Мои родители были женаты почти сорок лет, и я не могу припомнить ни одного случая рукоприкладства вплоть до их смерти. Они даже не ругались, потому что могли идти на компромисс и знали, как нужно обращаться друг с другом. Мне казалось, что именно это я и нашла в Гленне. Он был внимательным, милым. Именно с таким парнем, надежным как скала, обычно рекомендует вам встречаться мама. Что ни случись – на него всегда можно положиться.

Находиться вдвоем с Гленном было не самой сложной задачей. Куда как сложнее оказалось проводить время с кем-либо еще. Мне импонировали в Гленне целеустремленность, педантичность и застенчивость. Они отличались от привычных замашек мускулистых и спортивных альфа-самцов, с которыми я обычно встречалась, постоянно конкурируя за их внимание с десятком друзей и интересов.

Очень приятно вести беседу с человеком, который не пялится на официантку или вдруг высмотрит и метнется через весь ресторан к кому-нибудь, с кем вздумалось поболтать. А я в эти десять минут должна играть с хлебными палочками и ждать, пока он наговорится и наобнимается со своим братаном из местечковой баскетбольной лиги.

Проблема заключалась в том, что застенчивость Гленна стала моим пунктиком. Гленн спокойно мог часами чатиться с незнакомцами или сидеть за он-лайн играми, но не желал мириться с моими служебными обязанностями или обычными вечеринками c коллегами. По его словам, он достаточно времени проводил в компании моих сослуживцев, и они получают достаточно моего драгоценного времени. Прежде чем я смогла осознать, что же происходит, Гленн методично лишал меня любого общения, препятствуя встречам с друзьями и приятелями. Он дулся, когда я собиралась встретиться с подружками, ноя, что для него у меня никогда нет времени. Однажды даже спрятал ключи от моей машины, чтобы я не смогла уехать, утверждая, что это шутка такая, и что я просто вынудила его так поступить, ведь он очень сильно меня любит.

Естественно, я не могла сказать друзьям: «Гленн не хочет, чтобы я с вами встречалась» – это звучало слишком деспотично и непристойно. Поэтому, когда я перестала общаться с ними, они решили, что я сама так захотела. А я была из тех женщин, которые не могут поддерживать вялотекущую дружбу после того, как между людьми легла трещина. Теперь я превратилась в типичную героиню поучительных истории, которые любят печатать в Космо.

Время шло, большинство проблем Гленна стали моими проблемами. Мы объявили о помолвке, стали жить вместе. Казалось мелочно и недальновидно бросать жениха только из-за небольших причуд. Эти причуды увеличивались и росли так постепенно, что я не заметила, как они перешли все границы. Если бы я его любила, то оделась бы поженственней, не стригла бы волосы, готовила бы то, что ему нравится, с радостью оставалась бы дома на все выходные, по его примеру. Если бы любила, не отключала бы телефон, хотя правила больницы этого не допускали. Я бы не обращала внимания на небольшие «инциденты», которые случались, когда Гленн злился, как после спора об аренде, например, когда я «зацепилась» за его ногу, упала и приложилась головой о журнальный столик. Я бы отвергла неудачную напыщенную свадебную церемонию с белым подвенечным платьем и согласилась расписаться на карибском пляже, что, впрочем, мы и сделали, в один не слишком знаменательный уик-энд. Тогда вечером я пришла с работы, и Гленн предъявил мне билеты на самолет.

Я как та пресловутая лягушка, которую незаметно для нее самой сварили в кастрюле, медленно и постепенно увеличивая температуру.

И потом это были «семейные заморочки». Мои прекрасные рациональные родители считали меня, свое единственное чадо, данное им в конце жизни, чудом и наградой. Наши отношения, хоть и довольно близкие, отличались от общепринятых – родители относились ко мне не как к ребенку, а, скорее, как к маленькому взрослому. Я была разочарована тем, что Гленн не захотел проводить с ними время, утверждая, что они его не любят. Якобы мой отец во время визита постоянно давил на него, словно на допросе, а мать слишком меня опекала.

Перед каждыми семейными посиделками он закатывал грандиозный скандал, так что мы либо никуда не ехали, либо я накануне всю ночь рыдала в подушку, что вызывало у родителей напряжение и неудобные вопросы. В конце концов мне стало проще врать маме про несуществующие планы или внезапное дежурство на работе. Пока Гленна еще умиротворяли мои усилия «сосредоточиться на наших отношениях», он просто ворчал, что не понимает, зачем мне нужно постоянно встречаться с родителями.

Я пыталась убедить себя, что Гленну просто нужно время, чтобы узнать и принять моих родителей. Но спустя два года после моей свадьбы у мамы обнаружили рак поджелудочной железы, а через полгода ее не стало. Отец так и не оправился от потери – умер во сне через год. Мне так их не хватает, особенно на Рождество и день рождения. Но я не могу винить Гленна за то, что не уделяла им должного времени, я виню его в другом – он ждал, что я быстро забуду о родителях и не стану скорбеть, как будто они ничего для меня не значили.

Поначалу я оставалась с ним потому, что боялась признаться самой себе: мой брак не удался. Я не любила Гленна. Своей неуверенностью и манипулированием он погубил любые теплые чувства к нему. Но в крупном медицинском центре в Нешвилле, где я успешно поднималась по карьерной лестнице, не поощрялись женщины, у которых брак длился меньше одного президентского срока. Слова «стыдно» и «неловко» даже близко не описывают то сожаление, которое я испытывала. Когда же Гленн заикнулся о детях, вместо того, чтобы попытаться наладить в наших отношениях теплоту и доверие, как основу семьи, я запаниковала. Ведь так я оказалась бы привязана к нему до конца дней. И поэтому я решилась на расставание.

У меня больше не было ни родителей, ни друзей – ничто не мешало мне двинуть через всю страну. Моих показаний не хватило бы для судебного запрета, поэтому я решила исчезнуть. Через компьютер в общественной библиотеке я подыскала себе работу в клинике Тампы, на оставшиеся от наследства родителей деньги подыскала себе квартиру. Подала документы на развод и сбежала, сразу после вечернего совещания в отделении, до того, как Гленн смог бы мне помешать. Новую жизнь я начала под своим собственным именем, но оформила анонимные счета и почтовый ящик – это казалось мне очень умным решением. Я думала, что Гленн поскучает-заскучает, да и найдет себе другую.

Как повелось, я его недооценила. Гленн взламывал мою почту, сколько бы я ни меняла адрес и пароль. Мне трижды приходилось менять свои данные по кредитке и номер абонентского ящика после того, как Гленн смог приобрести на мое имя несколько миленьких аквабайков, плазму и рыболовный баркас. В ответ на мое заявление в полицию в моем родном городе, Гленн пояснил, что это недоразумение с кредитом, который был оформлен во время совместного проживания, и что мы разбираем этот вопрос в суде по семейным делам. А так как я находилась в другом штате, в полиции с радостью предоставили решать проблему мне самой.

И все же мне не представлялось, какие страшные вещи могут произойти. Я совершила ошибку, связавшись со старыми друзьями. Они были так уверены в моем имидже «прекрасной счастливой жены», что их шокировала внезапная перемена.

Один однокашник из «лучших побуждений» – читай: тот, кто был абсолютно не в курсе и без башни, – решив, что я действовала слишком поспешно и должна дать Гленну еще один шанс, сообщил ему мой адрес. Гленн прошел вслед за мной через вестибюль, миновал дверь, проник в мою новую квартиру и сломал мне челюсть.

Я не знала, что можно испытывать подобную боль. С большим трудом я смогла принять сидячее положение, пока Гленн читала нотацию и разглагольствовал.

Сообщив, как я его обидела и ранила, Гленн велел мне оставаться в спальне, а сам отправился подбодрить себя выпивкой. До такой степени уверенный, что я его не ослушаюсь, что оставил меня вот так – одну, с телефоном под боком, даже не опасаясь, что я могу позвонить, чтобы позвать на помощь.

Вообще-то, это потрясло меня гораздо позже, когда я стала анализировать ситуацию и вошла в фазу «сама виновата». Гленн был уверен в своей операции «Шок и трепет», был уверен, что я вот так и останусь сидеть на полу, и даже не подумал отобрать у меня телефон.

Именно после этого случая я не могла относиться к себе по-прежнему, хотя не впервые со мной случился «несчастный случай», когда Гленн рядом. Я позвонила в службу спасения, а Гленн – к моему удивлению – продолжал слоняться поблизости. Прибывшие парамедики и полицейские – к удивлению Гленна – не поверили, что полностью одетая женщина с сухими волосами упала, поскользнувшись в душе, поэтому его обвинили в нападении и арестовали. Я два дня провалялась в своей больнице, под тайные жалостливые взгляды коллег оправляясь от последствий нападения: сломанной челюсти, нескольких переломанных пальцев и ушибов внутренних органов.

И я знала, что случится, когда Гленна выпустят, ведь из-за меня его арестовали, и это, по мнению бывшего, непростительно. Когда я обратилась за судебным предписанием, мне сообщили, что Гленн созвонился с каким-то приятелем по он-лайн игре и поведал душещипательную историю, чтобы тот внес за него залог. А потом Гленн скрылся из города, наплевав на то, что приятель потеряет свои деньги. Так же я узнала, что вот уже месяц, как Гленн уволился из больницы и выехал из нашей квартиры. Теперь я не имела на руках никаких данных, кроме даты его рождения для оформления судебного запрета и никакой возможности, для его применения. А чтобы продолжить новую жизнь, закончив бракоразводный процесс, мне нужно было оставаться на одном месте. И хотя я понятия не имела, где искать Гленна, он-то точно знал, где искать меня, и мог в любой момент, как только ему взбредет в голову, вернуться обратно. И мне уже не скрыться. Куда б я ни убежала – он отыщет меня, если я и дальше продолжу работать врачом.

Государственные больницы и частные клиники требовали, чтобы их врачи помещали свои профили на вэб-сайтах, участвовали в рекламе и общественной жизни лечебных заведений. Попытка стать невидимкой положила бы конец моей карьере. Отказ от бракоразводного процесса сыграл бы на руку Гленну, косвенно подтвердив его утверждения о том, что я жестокий человек с нестабильной психикой. Но мне пришлось так поступить.

Усвоив урок, я выписалась из больницы в обход предписанию врачей и сбежала. Я продала все свое имущество, хотя после того, как Гленн сыграл в русскую рулетку с моей кредитной историей, у меня мало что осталось.

Я купила новые документы, приобрела развалюху, по которой плакал пункт приема металлолома, и поехала по стране замысловатой траекторией. Кого бы ни нанял Гленн, чтобы меня выследить, они точно голову сломали, пытаясь понять, куда я направлюсь. По моему мнению, уехать дальше всего, не меняя гражданства, я могла на Аляску.

Для большинства людей сбежавший супруг – это причина для расторжения брака. Гленн же воспользовался моим побегом, чтоб приостановить процесс, ссылаясь на то, что я должна присутствовать лично. Оставлял меня привязанной к себе.

И вот, спустя годы, Гленн возобновил поиски, а я пустилась в бега. Опять.

Сколько мне еще жить этой дикой странной полужизнью? Я и в восемьдесят лет буду работать обслугой под липовым именем в каком-нибудь боулинге Саскатуна, опасаясь бывшего, который в старческом маразме отирается под моей дверью на своих ходунках ?

Появится ли у меня когда-нибудь снова дом? Семья? Мне повезло, что я не родила ребенка. Сейчас только такого прекрасного бремени и ответственности мне не хватало – ребенка, особенно ребенка от Гленна. Мне бы не удалось его защитить или передвигаться без хлопот. Но мысль, что я никогда не стану матерью, тяжким бременем давила на сердце. Я приняла столько младенцев, работая в Долине Полумесяца. Ведь родить ребенка означает довериться кому-то, полностью обнажиться, возможно, даже назвать настоящее имя. Мне совсем не улыбалось ждать всего этого до восьмидесятилетия.

Чтобы выбросить невеселые думы из головы, я прошлепала в ванную, предварительно ударившись лодыжкой о короб кровати. Я стояла под душем в удивительно чистой ванной, надеясь горячей водой разогнать напряжение в спине и шее.

Выйдя из душевой, я встала на импровизированный коврик – гофрированную салфетку, которую использовала как мочалку – и вытерлась полотенцем, тоньше которого могла быть только марля.

Тщательно роясь в сумке Калеба, я про себя молилась, чтобы не наткнуться на что-нибудь, что подтвердит мою паранойю. Серые шорты, в которых я утонула, явно меня не красили, но, по крайней мере, я не блуждала по комнате мотеля в чем мать родила. Я натянула на плечи его старую фланелевую рубашку и свернулась под одеялом, уткнувшись лицом в рукав. Возможно, я выглядела как самый последний бомж, но вдыхая мшистый пряный запах Калеба, я чувствовала себя… в безопасности, что, учитывая, как мало я о нем знаю, по меньшей мере приводило в замешательство.

Я скользнула глазами по потертой, изношенной рубашке. «Ты не умыкнешь у него одежду. Всему есть предел».

А вообще-то умыкнула. Но никогда еще мне не спалось так сладко. Никаких снов об орущем бывшем, раздрае и побоях. Никаких больничных коридоров, где я бегу по тревоге в палату к избитому пациенту с остановкой сердца, а добежав, понимаю, что этот пациент – я сама. Мне вообще ничего не снилось, и это было прекрасно.

Проснувшись через час, я увидела Калеба, изучающего документы в папке, которая раньше валялась на задней полке в грузовике. В каждом пластиковом файле, помеченном цветной наклейкой, содержались газетные вырезки, полицейские отчеты и тщательно подобранные заметки.

Калеб сидел на неудобном стуле, вытянув и водрузив длинные ноги на хлипкий полированный деревянный журнальный столик. На кровати было бы куда как удобней, поэтому я оценила его решение не мешать моему сну. За это время Калеб успел переодеться в голубую с серой клеткой рубашку и джинсы. Иные мужчины в костюмах за три тысячи баксов не выглядели так обалденно. Свет лампы за спиной оборотня пробивался сквозь копну темных волос, образовывая что-то типа иссиня черной короны. Этот вид напоминал падшего ангела, сошедшего на землю.

Безумно привлекательные, сводящие с ума оборотни…

Он периодически посматривал на меня, словно удерживая взглядом на месте: взгляд в бумаги – на меня, взгляд в бумаги – на меня. Такое ощущение, что если он прочитает больше двух страниц подряд, я вскочу и сигану в окно.

Я села, окинув его мутным взглядом:

– Клевые у тебя файлы.

– А у тебя татушка на спине, – сообщил он с возмущенным выражением на лице. – Вот уж не ожидал от такой девушки, как ты.

Почувствовав, как к лицу хлынула кровь, я одернула подол рубашки, прикрывая темные фигуры, танцующие у меня на спине.

Где-то в Индиане я стала набивать на спине звездочку, если задерживалась на одном месте больше, чем на несколько дней. Я как-то прочитала, что так поступают приемные дети – за каждую семью, в которую они попадали. И теперь у меня вдоль позвоночника располагалась целая галактика крошечных звездочек, как память о том, сколько раз я начинала свою жизнь сначала.

Я вообще не суеверна, но все эти мелочи начались примерно спустя неделю после того, как добавила тринадцатую звезду, прибыв в Маккласки, штат Аляска.

– Звезда счастья, чтоб меня, – пробормотала я, не заботясь о том, что Калеб наверняка меня расслышал.

– Я позвонил в твой магазин и в мотель, где ты останавливалась, – сказал от скучающим тоном, не отрываясь от файлов. – Белинда о тебе беспокоится, а полиция ищет, чтобы допросить в связи со взрывом на стоянке. Я представился твоим надзирателем по условно-досрочному освобождению. Белинду это, кстати, не удивило, такие тихони, как ты, как правило, имеют какую-нибудь историю в прошлом. Однако и Белинда, и управляющий мотеля отзывали о тебе вполне благоприятно. Как о трудолюбивой, ответственной, чистоплотной, но скрытной даме.

Мои щеки загорелись. Конечно, следовало ожидать, что он проверит мою историю. Ведь Калеб своего рода получастный сыщик с тайным мистическим стилем жизни. Такой на слово не поверит. Но в душе у меня оклемавшаяся жена возмутилась беспардонным вторжением в личную жизнь. Терпеть не могу, когда меня проверяют. А до этого лучше не доводить, не возмущаться, избежать спора и конфликта, как-то переключить внимание.

– Что, по мнению Белинды, значит «скрытная»? Если я не болтаю о личных проблемах, это еще не значит, что я скрытная. Думала, мы с ней друзья.

Калеб усмехнулся.

– Просто сдержанная, – уверила я его.

– Кролик, я знаю, что значит «скрытная». И поверь, ты – скрытная.

– Гм… а где ты был, пока я тут валялась без задних ног? – поинтересовалась я, утирая лицо – я была уверена, что на щеках у меня засохли слюни. И это просто печально, учитывая, что Калеб на меня смотрел не отрываясь. Действительно очень грустно.

– В баре в двух шагах отсюда. Владелец мой друг, в этом городке ничего не происходит без его ведома, и я думал, что он знает кое-что о Джерри.

– Твой друг – великий собиратель сплетен и слухов?

Калеб протянул мне пластиковый стаканчик чуть теплого кофе с сахаром и сливками из пакетика. Я жадно выпила. И хотя на вкус кофе напоминал аккумуляторную кислоту, все же я получила заветный кофеин, пусть и из такой гадости.

– Бармены, как священники, вооруженные сывороткой правды. Люди рассказывают им все. Если Лен вдруг решит однажды завести свой блог, каждый первый брак во Флинт Крик бац – и растворится, как и не было.

Я чуть было не захлебнулась, когда представила, как бармен из глухой дыры на Аляске превращается в ведущего колонки сплетен. Кофе расплескался, и струйкой скатился по горлу на рубашку на груди. Я попыталась стереть его маленькой бумажной салфеткой.

От пристального взгляда, которым Калеб уткнулся мне в грудь, по телу разлилось тепло. Я уже давно не ощущала такого трепета.

Следовало срочно взять себя в руки. Вероятно, Калеба просто раздражает, что я заляпала его рубашку.

– Извини, но у меня обнаружилась острейшая нехватка одежды.

– На тебе она смотрится лучше, чем на мне, кролик, – ответил он, опять уткнувшись в свои бумаги.

Я не совсем поняла, о чем он и почему называет меня кроликом. Но, вообще-то, вариант с его одеждой неплохой. Мы же не можем пойти по магазинам: денег у меня нет, как и желания просить Калеба меня прикрыть – теперь уже буквально.

– Полагаю, поздно сражаться за отдельную комнату. И даже за отдельную кровать.

Сама идея заставила Калеба скривит губы. Он поднял на меня свои темные глаза:

– Ты останешься со мной.

– Понятно. Именно так ты и сказал сегодня утром. Но мне бы все же хотелось отдельный номер. – Это звучало по-детски эгоистично, но мне действительно неудобно было делить с кем бы то ни было кровать, ванную и нижнее белье. Это слишком, учитывая, что мы знакомы без году неделя. – И это не объясняет, почему мы должны спать на одном матрасе.

– Тут нет двухместных номеров, – ответил Калеб, прочистив горло. – А я не хочу, чтобы мы жили отдельно… ну… это… из соображений безопасности.

– В этом штате какая-то беда с двухместными номерами, – пробормотала я, направляясь в ванную. Но тут уж ничего не поделаешь – своих денег на отдельную комнату у меня не было. И если уж говорить честно, то если бы Калеб хотел мне навредить, то давно уже навредил. Возможностей – хоть отбавляй.

– У меня там в сумке запасная зубная щетка, – крикнул он мне в след.

И как это я пропустила, копаясь в его вещах?

Засмеявшись, как сумасшедшая, я опять сунулась в его сумку. Какая-то нелепая радость от возможности почистить зубы. Именно так, наверное, и начинается стокгольмский синдром.

Когда я, почистив зубы, вышла из ванной, Калеб протянул мне кожаный баул.

– Что там? – спросила я.

– Я сказал Лену, что знаю одну юную леди, которой нужна одежда, и тут оказалось, что у него в баре кто-то забыл вот это.

Я вздохнула с облегчением и расстегнула сумку, надеясь в душе, что прежняя владелица не отличалась большим бюстом и высоким ростом. В сумке обнаружились джинсы и несколько тонюсеньких топов – видимо, дама, которая это потеряла, не готовилась к зимовке.

– Лен говорил, что это принадлежало старушке одного байкера. Говорят, она не могла похвастаться ростом, поэтому я подумал, что тебе должно подойти.

Под моим резким взглядом, Калеб смутился начал оправдываться:

– Сомневаюсь, что для тебя это новость!

Его оборонительный тон так отличался от того, что я слышала раньше – обидчивого и возмущенного, – что я улыбнулась.

– Наверняка тебе что-нибудь подойдет, – добавил оборотень, прочистив горло.

– Думаю, что джинсы и футболки – вполне. – Я достала футболку с надписью «Дурдом на выезде – великолепный клуб южных джентльменов». Мне бы еще нижнее белье добыть, но не могла же я открыто сказать об этом Калебу. – Перво-наперво я собираюсь все это перестирать, в конце концов, у меня есть гордость и нет паразитов. Спасибо, Калеб.

Тот усмехнулся, хотя кто знает – от удовольствия или облегчения, что у меня нет паразитов.

– Рядом с офисом мотеля находится прачечная. А в бардачке грузовика куча четвертаков.

– Так… ты поговорил со своим другом Леном, и что теперь?

К

алеб вернулся на стул, убрав свои документы в хорошенькой прозрачной папке.

– Ну, пока ты дрыхла тут как Спящая Красавица…

– …потому что до этого я таскала на себе чью-то бессознательную тушу, словно мешок подмокшего цемента! – заметила я.

Уголки губ Калеба дрогнули, и он продолжил:

– … я посетил своего друга Лена, и он мне сообщил, что Джерри сейчас где-то за городом, но сегодня вечером должен вернуться. Я намерен пройтись до бара, объяснить ему ситуацию и сказать, что он едет с нами или же я надеру ему задницу на глазах у свидетелей. А он из тех парней, которым такое очень не нравится.

Абсурд какой-то: Калеб с совершенно спокойным видом сидит тут и рассуждает о не совсем законном задержании, словно планирует прогулку по парку. И если уж на то пошло, довольно забавно, что персонаж, у которого пол в грузовике покрыт толстым слоем всякой гадости, держал документы в таком порядке. В угрожающих ситуациях Калеб казался довольно жестоким, а со мной был очень нежен. Ну просто пособие по противоречиям.

– А потом? – поинтересовалась я.

Он пожал плечами:

– Джерри добровольно поедет с нами, или я действительно наваляю ему при свидетелях. В любом случае он окажется на заднем сиденье грузовика, и я доставлю его прямиком к заказчику.

– Который, в свою очередь, тоже не является представителем правоохранительных органов. – Калеб фыркнул. – А что мне прикажешь делать, пока ты ведешь такие сложные и деликатные переговоры?

– Ты будешь сидеть здесь, в мотеле. Это не твоя забота, а моя. Расслабься, посмотри телевизор, отдохни. Судя по твоему виду, дополнительные пара часов сна тебе не повредит.

Я усмехнулась:

– Это просто бар. Я в куче таких отработала.

Калеб нахмурился и яростно замотал головой.

– Отлично, – проворчала я. – Останусь дома. Постираю вещички, поштопаю носки. Может, сделаю завивку и сложу в алфавитном порядке скидочные купоны. Раз уж все равно тут балду пинаю.

Оборотень выгнул темные соболиные брови, по всей видимости, ситуация его забавляла, как будто я была маленьким задрипанным щенком, который пытается запугать тем, что напукает и сжует его обувь.

– Ты издеваешься, да?

– Нет, это сарказм. И если мы собираемся проводить время вместе, тебе нужно признавать и уважать его. Ты узнаешь, когда я решу над тобой поиздеваться.

Через несколько часов я выстирала и высушила свои обновки. Теперь я разбогатела на несколько футболок и джинсов. Я приняла душ и даже побрила ноги – роскошь, которую не могла себе позволить уже несколько дней. Вещмешки были упакованы и готовы в любой момент отправиться в грузовик. Я прочитала журнальчик, который смогла нарыть в этой дыре – «Гламур» полугодовой давности, – и ответила на все вопросы в тестах. Приятно было узнать, что в бойфренды из знаменитостей мне хорошо подходит Ченнинг Татум. Наверное, стоит об этом упомянуть, когда я в следующий раз его встречу. Из игрового шоу по телевидению я выяснила, что обо мне может поведать мой «стиль сна» (ночные кошмары плюс бессонница равно сумасшествие). Под низкий звук аплодисментов, несущийся с экрана, я пялилась на безвкусные глянцевые картинки.

Другими словами, мозги у меня пухли от скуки.

К тому же от волнения я места себе не находила и губы в кровь искусала. Если верить будильнику на прикроватной тумбочке, Калеб ушел три часа назад. И я чувствовала себя без него, такого теплого и угрюмого, все более неловко. А что, если он вообще не вернется? Если решил, что не стоит из-за меня тащиться через весь штат? И чего это я так обеспокоена его отсутствием?

Если когда-нибудь я вернусь к своей карьере, то смогу написать в научный журнал статью о развитии вер-стокгольмского синдрома и его влиянии на гормональный фон и психического здоровье.

Нет, погодите, это, скорее всего, приведет меня в заведение с мягкими стенами.

И когда я только успела натянуть на себя самый скромный из топов старушки-байкерской-подружки – черную футболку с глубоким V-образным вырезом, которая облепила меня как полиэтилен, и прошмыгнула по улице к бару Лена? Вот я слоняюсь из угла в угол по номеру, а вот я уже бегу по темному проулку.

«Что ты творишь? – вопрошала я себя, уткнувшись от ветра в воротник куртки. – Ты бежишь по темной улице в бар, в котором сидит по крайней мере один преступник и один оборотень. Что ты творишь?»

Ладно, я переживала за Калеба – а кто знает, что за тип этот Джерри, на встречу с которым тот ушел? Я же не считаю, что Калеб три часа подряд флиртует там с какой-нибудь официанткой, это было бы безумием, так ведь? Что, если он ранен? И некому оказать первую помощь? Чем больше я об этом думала, тем сильнее ныло сердце, сжималась грудь и тяжелее становилось дышать. Мне необходимо увидеть оборотня. Без какого–либо рационального объяснения я знала, что как только я увижу Калеба и услышу его голос, мне сразу полегчает.

Тут до бара рукой подать – пара минут ходьбы по городку в несколько кварталов. Я сходила с ума, сидя в замкнутом пространстве номера. Если я увижу, как ведет себя Калеб в своей среде, то смогу наконец разобраться, что из себя представляет мой попутчик. Я придумала для себя еще парочку причин, проникнув через служебный вход и прокрадываясь в шумный зал через коридор с темными панелями на стенах.

Мое полупривилегированное воспитание не готовило меня к такому месту. Несмотря на то, что я выросла в Теннеси – родине кантри-музыки и тяжелой работы, – не могу сказать, что я заходила в дешевый бар до тех пор, пока не устроилась в Техасе в заведение под названием «Нефтяное пятно». Форма официанток состояла из крошечных маечек и джинсов, которые были в такую облипку, что не скрывали ничего. Я бы не работала официанткой, но клиенты давали щедрые чаевые, потому что мое неуклюжее обслуживание казалось им очень милым, а задница напоминала по форме сердечко. Густаво, огромный, как шкаф вышибала, который следил за порядком в баре, позволял мне чувствовать себя в безопасности, когда толпа становилась слишком шумной, а посетители оказывались слишком близко. Другие девушки были довольно милыми, пока я отдавала часть чаевых в общий котел. За первые недели я мастерски научилась не отвечать на личные вопросы, и это умение стало одним из важнейших навыков выживания.

Но когда я впервые увидела драку за столиками, которые обслуживала, то убежала в туалет, где меня тут же вырвало. Я оказалась в среде насилия, от которого и бежала. Я осознала профессиональный риск и решила, что лучшим способом уменьшить страх перед насилием – это курсы самообороны. Так что через две остановки, в Топике, я стала посещать с утра по понедельникам занятия по самообороне для женщин в Юношеской христианской организации. Они включали в себя краткую программу по карате и тхэквондо. Черт, я даже целый месяц занималась джиу-джитсу, а потом один такой же посетитель напомнил мне своими голубыми неулыбчивыми глазами и темной шевелюрой Гленна, и я сбежала в Неваду. Конечно, я далеко не сенсей, но знаю, как в случае чего себя защитить. Нужно возобновить занятия, как только получу новые документы и определюсь с местом жительства. А сейчас хорошо, что у меня есть заныканная дубинка.

Я вошла в бар, где грохотала музыка – смесь кантри и рока, – и это очень, очень плохо, хотя в таких местах оглушающий звук – почти непременное условие. В зале висел смог, а светящаяся неоном реклама пива придавала ему невероятный вид розового тумана.

Чтобы получше разглядеть, что творится в зале, я пристроилась к болезненно худой даме, которая прошла из туалета к музыкальному автомату. Работая официанткой, я научилась незаметно просачиваться сквозь толпу. Учитывая это и мой новый гардероб, любой, кто меня не знал, мог подумать, что я просто на пару со своей тощей приятельницей решила выбрать песню. Делая вид, что изучаю репертуар автомата, я заметила Калеба, сидевшего в конце видавшей виды дубовой стойки. По другую сторону бара с ним болтал, качая головой, грузный мужчина с обветренным лицом и в темно-сером переднике. При виде своего попутчика-оборотня, который склонился над кружкой с пивом, я глубоко вздохнула и почувствовала, как страшное напряжение меня отпускает. В груди полегчало, и горячая волна приятно пробежалась по всему телу, холодные от ветра щеки потеплели.

И хотя Калеб сидел ко мне спиной, я увидела, что как только я вошла, он вскинул голову. Когда оборотень оглянулся, я юркнула за здоровенного байкера, пробирающегося к бильярдному столу. Если даже фанат Харлея и заметил мелюзгу, прятавшуюся в его тени, то ничего не сказал. Калеб окинул взглядом зал и вернулся к своему пиву.

Я несколько минут следила, как мой попутчик беседует с барменом: расслаблено, но в его позе сквозила угроза. Что бы ни произошло, до того, как я пришла, веселья Калеб от этого не испытывал.

Я почувствовала прикосновение к плечу – кто-то задел меня, проходя по коридору от центрального входа в зал. Не ожидая толчка, я дернулась, едва сдержавшись, чтобы не взвизгнуть.

Калеб снова повернулся, и мне пришлось быстро скрыться в ближайшей кабинке. Как только я уселась, мелкий блондин скользкой наружности приземлился в противоположное кресло. Казалось, мое появление обескуражило его так же, как и меня его. Он улыбнулся:

– Ну привет, милая, как дела?

Я быстро заморгала, опознавая похотливую кривую улыбку и мелкий нос картошкой – эту морду я видела на фото в документах, которые изучал Калеб. Вот так я умудрилась словить объект Калеба, оказавшись с ним в одной кабинке. И объект этот, видимо, решил, что мое частое моргание имеет какой-то сакральный смысл.

Да елы-палы!


Глава 3 Пластиковые наручники: развлечение для всей семьи | Правила побега с обнаженным оборотнем (ЛП) | Глава 5 Злоключения идиотуса-алкоголикуса







Loading...