home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Квебек, следующий день

Проснувшись ясным утром следующего дня, Эрмин воспряла духом, настроение ее заметно улучшилось. Хороший ночной сон и ужин, который она заказала в номер, помогли избавиться от необъяснимого чувства дискомфорта, испортившего ее прибытие в Квебек.

В белом платье с красным ремнем на талии, в красных туфлях на каблуке, с собранными сзади и скрепленными белой повязкой волосами, она шла по тротуару улицы Сент-Анн, привлекая к себе мужские взгляды. К счастью, солнцезащитные очки скрывали ее глаза, обладающие притягательной силой.

Молодая женщина ощутила волнение, ступив на лестницу, по которой ей доводилось не раз подниматься, когда она месяцами жила в Квебеке из-за следующих друг за другом контрактов с Капитолием. Деревянные лакированные ступени хранили для нее следы Шарлотты, Тошана, Симона Маруа, ее детей и родителей.

Она невольно улыбнулась, увидев на своей бывшей двери медную табличку «Студия звукозаписи Родольфа Метцнера».

Надпись в изящных завитушках ей понравилась. Из квартиры доносились звуки фортепьяно и скрипки. С екнувшим от волнения сердцем Эрмин позвонила в дверь.

Ей открыл сам хозяин, в рубашке и галстуке. Его лицо с упавшей на лоб прядью волос тут же озарилось светом.

— Эрмин, вы пришли даже чуть раньше, и вы все так же восхитительны! Входите, я представлю вас коллегам.

Она подумала, что это совершенно новый для нее мир, наверняка увлекательный. В сущности, Метцнер чем-то напоминал ей Октава Дюплесси, французского импресарио, направлявшего Эрмин во время ее первых шагов на сцене: у него была та же манера приходить в возбуждение из-за пустяков и осыпать ее комплиментами, приятными, но порой лишенными непринужденности. Это размышление ее немного успокоило.

— Номер в «Шато Фронтенак» вам понравился? — любезно спросил Метцнер.

— Разумеется, как он может не понравиться! Кстати, простите меня за вчерашнее поведение, я действительно очень устала и поэтому нервничала.

— Капризы звезды! Все забыто. Я тоже упрекал себя за то, что донимал вас неумелой заботой.

Они задержались в коридоре. Метцнер добавил:

— И простите меня за мою трагическую тираду в такси. Я вечно выставляю себя на посмешище своей чувствительностью. С тех пор как погибла моя супруга, я стал таким слезливым. Для мужчины это недостойное поведение.

Смущенная Эрмин принялась убеждать его в обратном. Ее вчерашние опасения улетучились перед лицом его искренности.

— Не говорите так! Вы напомнили мне моего отца, которому тоже иногда случается пустить слезу. В этом нет ничего постыдного.

— Вы очаровательны в своем желании утешить меня. Милая Эрмин, я не хочу, чтобы между нами возникло недопонимание. Вчера я, должно быть, напугал вас. Когда я говорил о своем счастье снова видеть вас и о своем нетерпении, я не имел в виду ничего дурного, клянусь честью! Но я действительно горю желанием записать вашу пластинку. Если бы я мог все это ускорить… Зачастую я думаю о вас, как о потерявшемся ребенке, которого мне хочется любить и баловать. Ладно, хватит плакаться, идемте знакомиться с вашими музыкантами и звукооператором.

Окончательно успокоившись, Эрмин вошла в большую гостиную. Здесь ничего не осталось от обстановки, царившей во времена Лоры. Родольф Метцнер все сделал по своему вкусу: черная лакированная мебель, на стенах обои с восточными узорами, на окнах красные шторы. В целом создавалось ощущение теплоты и оригинальности.

Когда всех друг другу представили, Эрмин принялась изучать отрывки, которые ей предстояло исполнить под восхищенным взглядом пианиста, почтенного старичка с седыми буклями, и скрипача, бледного молчаливого юноши.

— Думаю, название я выбрал правильное, — заверил ее швейцарец. — «Эрмин Дельбо поет известные оперные арии». Вашу фотографию для рекламного плаката мне предоставил директор Капитолия. Поначалу я планировал сделать ваш снимок на фоне водопада Валь-Жальбера, но в итоге отказался от этого. Вы прекрасны в образе Маргариты, в финале «Фауста».

Эрмин растерянно кивнула. Конечно, она выглядела достойно в своей белой тунике, с распущенными волосами и устремленным к небу лицом, но ее смущала одна деталь.

— Я была тогда гораздо моложе, ведь это мой первый выход на сцену! — смутилась она.

— Зато какой был триумф, немедленный успех! Судя по газетным статьям тех лет, вы были идеальной Маргаритой. Молодой, красивой и без парика, что встречается не так часто.

— Месье Метцнер прав, — поддержал его пианист. — Я аплодировал вам в тот вечер, мадам. Зал был переполнен, публика очарована.

Растроганная Эрмин присоединилась к их мнению. Она снова увидела себя дрожащей, оглушенной громом аплодисментов, еще опьяненной ни с чем не сравнимым восторгом, который она испытывала во время пения, всей душой призывая на помощь небесных ангелов в надежде избежать проклятия. Это был один из самых ярких моментов ее жизни. «Признание! — подумала она. — Награда за все мои усилия и жертвы. Я не испугалась гнева Тошана, который запрещал мне проходить прослушивание, у меня даже случился выкидыш из-за аварии на рельсах».

Другая сцена промелькнула перед ее глазами, очень четкая: маленький Мукки, которому тогда едва исполнилось два года, семенил к ней по сцене в своих индейских одежках. Тошан привез его в Квебек, чтобы вернуть Эрмин: они не виделись несколько месяцев, и сын просился к ней.

— О чем вы думаете? — спросил Метцнер.

— О! О своем первом выступлении…

Он промолчал, погруженный в созерцание ее чарующего профиля. Его приводили в восторг мягкие линии ее чуть выпуклого лба, тонкого прямого носа и пухлых губ, розовых, с пленительными чувственными изгибами. У нее были длинные темно-золотистые ресницы, обрамлявшие настоящие живые сапфиры — ее прекрасные глаза. Так Родольф, потрясенный этим совершенством, описывал ее про себя.

— Вот список арий, которые я отобрал, — наконец произнес он. — «Мадам Баттерфляй» — «В ясный день желанный», «Лакме» — «Ария с колокольчиками», которая прекрасно вам удается, «Богема» и, разумеется, «Фауст».

— «Тоска» Пуччини и «Кармен», — добавила она, ведя пальцем по названиям, написанным на белом листе. — В «Кармен» мне всегда давали роль Микаэлы, юной девушки, хрупкой и набожной.

— Здесь вы будете исполнять «Любовь — мятежная птица», арию Кармен. В ней такие сильные слова! Меня не любишь, но люблю я… так берегись любви моей!» Замечательно, не правда ли? Зачастую любовь сводится к этому парадоксу.

Оба музыканта рассмеялись, поскольку швейцарец блестяще изобразил испанский акцент. Эрмин подавила улыбку и нахмурилась.

— Я не разделяю этого мнения, даже если иногда это и оказывается правдой, — сказала она. — Но мы здесь собрались не для того, чтобы философствовать. Пора браться за работу. Этот список выглядит впечатляюще.

— Я хочу записать более четырех арий, но на двух пластинках с таким количеством оборотов это невозможно. В Соединенных Штатах разрабатывают новый метод, который позволит записывать на одну пластинку больше произведений, либо более продолжительных. Я навел справки. Они называют это тридцать три оборота. Это был бы колоссальный прогресс.

Как заядлый меломан, он принялся увлеченно рассказывать об индустрии пластинок, пока звукооператор, тихий молчаливый мужчина, устанавливал микрофон в соседней комнате, которая раньше была ничем иным, как кухней, неузнаваемой с лакированными панелями на стенах и оборудованием, расставленным на столе и полках.

Включившись в игру, Эрмин принялась репетировать. В течение трех часов она работала над различными ариями, но оставалась недовольна результатом.

— Что-то идет не так, — утомившись, с сожалением сказала она. — И мне искренне жаль соседей.

— Вы слишком напряжены, — объяснил ей пианист. — Чересчур стараетесь все сделать хорошо.

— Совершенно верно! — согласился Родольф Метцнер. — Я бы даже добавил, что вы не решаетесь перевоплотиться в своих персонажей.

— Мне не хватает костюмов, декораций и партнера, — призналась она. — И когда я пою в этот микрофон, я ничего не чувствую.

Ей было обидно до слез. Они сделали перерыв на чашку чая с медом.

— Этот напиток очень полезен для вашего голоса! — с отеческим участием уточнил швейцарец. — Если бы мы с вами встретились в пору моей юности, я бы с удовольствием подал вам реплику. Но теперь я на это не способен. Эрмин, не теряйте веры в себя. Я вызову вам такси, и вы сможете отдохнуть в отеле. Мы продолжим репетицию завтра. Хотите воспользоваться телефоном, чтобы сообщить новости своей семье?

— Нет, спасибо, я позвоню из отеля. Это не так просто: сначала мне нужно дозвониться до мэра, который передает мои сообщения родителям. Моя мать пытается провести в дом телефонную линию, но она еще не получила согласия муниципалитета.

Эрмин покинула квартиру расстроенной, сердитой на себя и уверенной, что этот провал повлияет на все ее будущее. «Что, если это знак? — спрашивала она себя в такси. — Возможно, мне лучше закончить свою карьеру. Я считала себя блистательной, одаренной, но это не так. Мне следовало работать больше».

Ее поразило и другое: Метцнер не пригласил ее на ужин и даже не предложил подвезти до отеля. «Я слишком его разочаровала! Это очевидно: он выглядел растерянным. Этот несчастный воздвиг меня на пьедестал и теперь начинает понимать, что я не соответствую его грандиозным проектам».

Следующие дни также принесли разочарование. Уверившись в том, что утратила свой божественный дар, Эрмин начала забывать слова и перестала брать высокие ноты. Устремляя голос ввысь, она резко останавливалась со слезами на глазах.

— Все, с меня хватит! — заявила она к вечеру третьего дня. — В течение нескольких месяцев я пела только для своих близких, и всякий раз они приходили в такой восторг, что я почивала на лаврах. Я прошу у всех вас прощения за то, что потратили на меня время, а вы, Родольф, напрасно вложили свои деньги.

— Успокойтесь, дорогая Эрмин, не нужно драматизировать. Дайте себе последний шанс завтра. Вам следует немного расслабиться. Я приглашаю вас на ужин на открытом воздухе, на террасе Дюфферен. Сейчас уже достаточно тепло. Мы сможем даже потанцевать.

— Как пожелаете.

Она была рада этому приглашению, поскольку чувствовала себя слишком обескураженной, чтобы снова остаться одной в роскошной обстановке номера, не приносящей ей никакой радости.

«Действительно, уже тепло! — подумала она. — Там, на берегу Перибонки, лужайка, наверное, покрылась маленькими желто-розовыми цветами, а на рассвете Тошан слышит, как грохочет река, поскольку снег в горах растаял и вода в ней поднялась и забурлила. Как бы я хотела проснуться в нашем доме и поиграть с Констаном!

— Это будет наш прощальный вечер, — отрезала она. — Завтра я возвращаюсь домой.

Она вложила в это слово домой невероятную нежность, удвоенную явным нетерпением скорее покинуть Квебек. Метцнер выдержал удар. Он ежесекундно боролся с собой, чтобы скрыть свои чувства. Если он старался не навязывать ей свое присутствие, то только потому, что боялся быть отвергнутым.

— Господа, наш соловей собирается улетать! — с горечью воскликнул он. — Это очень прискорбно.

— Прошу вас, не сердитесь на меня. И… я больше не заслуживаю этого прозвища.

— Мадам, вы сегодня прекрасно пели, — возразил молодой скрипач, который обычно не высказывал своего мнения. — Вы должны послушать свои записи. Там есть великолепные места.

— Всего лишь отдельные места, — заметила она. — Такие пластинки нельзя продавать. Боже мой, я вспоминаю, как наша экономка Мирей по сто раз на дню слушала песни Ла Болдюк. Порой я выражала свое неудовольствие, не представляя, сколько труда стоило этой певице записать их.

— Ла Болдюк чувствовала себя настолько раскованно, что часто хватало всего одного-двух сеансов записи, — рассказал пианист. — Я был с ней знаком. Но ее песни не требовали вокальных подвигов, мадам. Опера — совсем другое дело.

Это не принесло ей утешения. Эрмин пожала руку музыкантам и звукооператору и вышла на улицу с безудержным желанием разрыдаться и сесть в первый же поезд. «Этой зимой Киона говорила мне, чтобы я не ездила в Квебек, — вспомнила она. — Мне следовало прислушаться к ее совету. Возможно, она предчувствовала мой провал».

Однако два часа спустя на ее красивом лице уже не отражалось внутренних переживаний. Сидя напротив Родольфа Метцнера в вечернем наряде, молодая женщина вся сияла. Одетая в узкое прямое платье из серого шелка, с жемчужным колье на шее, она распустила свои длинные белокурые волосы, переливающиеся в свете ламп на террасе, где они устроились.

Клиентура «Шато Фронтенак» была зажиточной, даже богатой. Женщины соперничали друг с другом в элегантности, щеголяя драгоценностями. Оркестр, частично скрытый за живой изгородью, играл вальс.

— Полагаю, ваша прекрасная улыбка связана с предстоящей радостью возвращения домой, в края Лак-Сен-Жана? — спросил швейцарец, потягивая херес.

— Нет, мне нравится это замечательное место и приятное дуновение теплого июньского ветерка. К тому же меня успокоил этот ужин.

— Почему?

— До этого у меня создалось неприятное впечатление, от которого я до сих пор не могу избавиться до конца, — мне казалось, я вас ужасно разочаровала. Будьте откровенны, вы ведь ожидали большего от меня. Кроме того, мне непросто отказаться от этой записи и от контракта, который я совершенно напрасно подписала. Держите, я вам его возвращаю, равно как и ваш чек.

Эрмин ощутила, что он колеблется, и неправильно истолковала его реакцию.

— Не может быть и речи о том, чтобы я оставила эти деньги себе, — быстро сказала она. — Я никогда еще не оказывалась в подобной ситуации. Даже с разбитым или страдающим сердцем я всегда выполняла свои обязательства.

— Прошу вас, Эрмин, не нужно так нервничать. Я вам верю и прошу лишь об одном — сделайте завтра последнюю попытку. К тому же у меня есть для вас предложение. В последние месяцы вам не хватало наставника, опытного преподавателя вокала. Вы немного утратили технику и, как результат, веру в свой исключительный талант. Если вы будете серьезно работать над своим голосом, перед вами откроются все двери.

— Я вас слушаю.

— Вы ведь согласились, чтобы я стал вашим импресарио? — начал он. — Так вот! Я связался с директором «Ла Скала» в Милане. Он изучил подборку газетных статей, которые я направлял ему зимой, и сказал, что готов пригласить вас на прослушивание для участия в «Мадам Баттерфляй» в декабре. Эрмин, только представьте, что значит петь на родине Пуччини, которого вы так любите! И восхитительное путешествие, за которое вам не нужно платить! В Италию, вместе с вашим супругом! На этот раз ему придется вас сопровождать. Заодно я с ним и познакомлюсь. Это солнечная страна, пропитанная историей. Тоскана, римские развалины, голубое, как ваши глаза, небо, Средиземное море… За такую мечту можно побороться!

Родольф Метцнер взял ее за руку. Его пальцы были теплыми, обволакивающими. Эрмин позволила ему этот жест, сочтя его дружеским. Он очаровательно улыбнулся, а она представила себя идущей рядом с Тошаном по улицам Милана. Поездка для двоих и сцена «Ла Скала» под ее ногами.

— И кто этот преподаватель?

— Один из моих старых друзей. Сейчас он гостит в моем доме в Мэне, оригинальном строении прошлого века. Замечательное место для отдыха. Я поселил там свою кузину Анни. Она ведет хозяйство и прекрасно готовит.

— Я думала, вам некому дарить подарки на Рождество, — удивилась Эрмин.

— Анни получила свою коробку изысканных шоколадных конфет, как и каждый год, и была бы недовольна, если бы я нарушил эту традицию. Это сварливая старая дева, но меня она обожает.

— Мэн? Вы вроде бы говорили, что у вас есть дом в Канаде.

— Я сдал ею в аренду супружеской паре с двумя детьми. Мне больше нравится мое последнее приобретение. Граница с Мэном совсем рядом, я добираюсь туда за пару-тройку часов, что и объясняет мой выбор, поскольку я не хотел бы слишком удаляться от Квебека. Эрмин, Бог с ней, с этой записью! Проведите лучше последнюю неделю в Мэне. Мой друг будет заниматься с вами до тех пор, пока вы снова не обретете веру в себя. Местность вам понравится.

Она даже не взяла время на раздумья, сразу наотрез отказавшись.

— Нет, Родольф, это неприлично. Я не хочу вас обидеть, но мы с вами едва знакомы. Моему мужу не понравится, если я отправлюсь в Соединенные Штаты в вашей компании.

Метцнер покачал головой, в глубине его зеленых глаз мелькнул насмешливый огонек. Поскольку они покончили с основным блюдом, лососем под щавелевым соусом, он поднялся:

— Давайте потанцуем? Слышите, оркестр играет «На прекрасном голубом Дунае» Штрауса. Это будет наш прощальный вальс.

Успокоившись тем, что он так спокойно воспринял ее отказ, молодая женщина направилась вместе с ним к танцплощадке, где уже кружилось несколько пар. Если голос швейцарца оставлял желать лучшего, то двигался он с восхитительной легкостью Эрмин была этому рада, поскольку Тошан был плохим партнером в этой области. Наслаждаясь вальсом, она смотрела на звездное небо, в котором гордо возвышалась луна, окруженная серебристым ореолом. Эрмин нравилось кружиться под музыку с этим элегантным мужчиной, высокий рост и стройность которого привлекали женские взгляды.

Метцнер смотрел на нее, испытывая безграничное счастье оттого, что чувствует ее так близко. Ее свежий, весенний аромат опьянял его, а губы так и манили к себе, нежно-розовые, приоткрытые в мечтательной улыбке.

— Вы легкая, как перышко, — шепнул он ей на ухо. — И невероятно грациозная.

— Спасибо, но комплименты меня смущают, — тихо призналась она. — По-моему, нам принесли десерт.

Она со смехом ускользнула от него, чтобы вернуться за их столик. Он любовался линией ее бедер, обтянутых муаровым шелком, гармоничными изгибами плеч и бюста. «Моя прекрасная богиня! — подумал он. — Мой белокурый ангел, который собирается взмахнуть крылышками, чтобы покинуть меня».

Он со вздохом занял свое место. Все было не так, как он рассчитывал. Однако, отведав клубничного мороженого, Эрмин передумала.

— Мне сложно смириться с поражением, — произнесла она озабоченным тоном. — Я хочу попробовать исправить ситуацию, как вы мне предлагаете, и еще раз попытать счастья.

— Вот это гораздо разумнее! — воскликнул он. — Что касается меня, я располагаю временем. Когда вы планируете вернуться домой?

— Я планировала сесть на поезд в понедельник или во вторник, поскольку вы говорили, что недели для записи пластинки будет достаточно.

— Хорошо. Если в субботу мы с вами не будем удовлетворены вашим пением, вы сможете отправиться домой в воскресенье утром. Это также позволит мне организовать в субботу вечером небольшой ланч, чтобы поблагодарить за терпение музыкантов и моего звукооператора.

— О да, бедняги! Я совсем их замучила своими сомнениями и фальшивыми нотами.

— У вас не было ни одной фальшивой ноты, Эрмин. Можете мне поверить.

Они еще немного поговорили. Эрмин накинула на обнаженные плечи белую кашемировую шаль, поскольку ночной воздух был прохладным. Метцнер думал о том, что она похожа на снежную фею, сотканную из перламутра и золота. Когда он прощался с ней, она протянула ему руку, и он поднес ее к губам для еле уловимого поцелуя.

— Доброй ночи, красивая певчая птичка, — задумчиво произнес он.

Эрмин вздрогнула. Так называл ее Тошан в начале их любви.

— Прошу вас, не называйте меня так!

— Простите! Я просто хотел вас подбодрить, ничего более! До завтра, Эрмин.

— Да, до завтра. И не присылайте за мной машину. Я лучше пройдусь пешком, мне это пойдет на пользу.

Оказавшись в своей комнате, Эрмин бросила растерянный взгляд на чемодан, стоявший на деревянной треноге. Ей захотелось прямо сейчас сложить свои вещи, сесть в такси и поехать на вокзал. Поезд отправлялся в полночь.

«Перестань убегать от трудностей! — сказала она себе, глядя на свое отражение в зеркале. — Ты слышишь меня, Эрмин Дельбо? Ты опасаешься чрезмерной галантности Метцнера и боишься очередного провала завтра утром. Но ты должна быть сильной, ведь ты умеешь петь».

Она так долго всматривалась в свое лицо, что в итоге ей показалось, будто она видит перед собой незнакомку, небесно-голубые глаза которой затуманились. Это вызвало у нее тревогу.

— Я не могу вернуться домой с поражением, — твердо решила она. — Тошану нужны эти деньги.

Сумма чека с лихвой покроет покупку мотоцикла, и они смогут жить на оставшиеся деньги несколько месяцев. Смирившись, она повернулась спиной к своему чемодану.


Квебек, понедельник, 16 июня 1947 года | Сиротка. Расплата за прошлое | Квебек, улица Сент-Анн, суббота, 21 июня 1947 года







Loading...