home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава IX

Казанова в Вене. — Знакомство с Метастазио. — Венские нравы. — Император, императрица и наследный принц. — Внезапная болезнь Казановы и его сражение с докторами. — Возвращение в Италию. — Неудавшаяся женитьба.

Казанова имел рекомендательное письмо из Дрездена от поэта Мильявакка к знаменитому поэту Метастазио, проживавшему в то время в Вене. Тотчас по прибытии в австрийскую столицу Казанова доставил это письмо по адресу. Метастазио произвел на него впечатление человека глубокой учености и в то же время весьма скромного и искреннего. Он охотно читал свои стихи посетителям и тут же сам указывал на лучшие их места, а затем и на слабые. Несмотря на выдающиеся совершенства его стиха, обличающие колоссальный поэтический талант, Метастазио творил нелегко. Он показал Казанове пять листов бумаги, сплошь покрытых перечеркнутыми строками; это был видимый след его работы над небольшим стихотворением, всего в четырнадцать строк; ему, по его словам, редко удавалось написать в течение дня больше 10–15 строк. Из собственных произведений он больше всего любил поэму «Аттилий Регул», хотя откровенно признавался, что не считает ее своим лучшим произведением. К большей части своих мелких стихотворений он сам писал музыку, хотя никому никогда не показывал этих своих музыкальных произведений. Он был убежден, что невозможно приспособлять слова к заранее сочиненной музыке, а следует, наоборот, подбирать музыку к словам.

Казанова повстречал в Вене много друзей-итальянцев, по преимуществу в артистическом мирке. Сама Вена чрезвычайно ему понравилась; в ней было тогда много внешнего блеска, нарядности. Но императрица Мария-Терезия впала в страшное ханжество, и ее настроение налагало свой печальный отпечаток на всю общественную жизнь. Она, между прочим, объявила войну не на живот, а на смерть промыслу погибших созданий. С этой целью была учреждена целая армия «комиссаров целомудрия», которая вербовалась из разных подонков общества. Эти стражи благонравия творили какие хотели пакости венским жительницам, которым было просто страшно на улице появляться без провожатого. Учреждение, долженствовавшее стоять на страже добронравия, живо превратилось в страшное орудие всеобщего притеснения.

Император Франц I, по словам Казановы, был очень красивый мужчина. Он был отличный и экономный хозяин, принимал участие в торговле и имел от нее хорошие барыши. Казанова утверждает, что император любил также картежную игру и играл очень счастливо, выигрывая по сотне тысяч флоринов. Наследник престола, принц Иосиф, поразил Казанову каким-то странным отпечатком чего-то рокового на своей физиономии. Казанова предсказал тогда, что этот принц кончит жизнь самоубийством, что отчасти и сбылось потом: принц был, хотя и невольной, причиною собственной смерти. Казанова повстречался и беседовал с этим принцем в Люксембурге. Иосиф долго говорил ему о людях, приобретающих себе за деньги дворянство, говорил с жаром и с глубоким презрением. Свою суровую филиппику принц закончил стихом:

«Je meprise tous ceux, qui achetent la noblesse».

(Я презираю тех, кто покупает дворянство).

— Вы правы, — ответил ему Казанова. — Но что думать о тех, кто его продает?

Принц ничего не ответил, повернулся к Казанове спиною и отошел.

Однажды устроилась увеселительная поездка в Шенбрунн. Казанова, принимавший в ней участие, объелся до такой степени, что едва добрался домой. Он занемог самым серьезным образом, лежал как пласт, совершенно обессилел, едва ворочал языком. Друзья собрались около его одра и ожидали с минуты на минуту его кончины. Предлагали ему доктора, но он решительно и упорно отказывался. Один из друзей, видя его совершенно отчаянное положение, презрел его сопротивление и привел-таки доктора с ассистентом. Последний, по приказанию врача, тотчас приступил к кровопусканию. Казанова отказался наотрез от этого излюбленного в то время метода лечения чуть ли не всех недугов. Но на его протесты не обратили внимания. Ассистент ухватил его за руку и занес ланцет. Взбешенный Казанова собрал весь остаток своих сил, схватил оказавшийся под рукою пистолет и выпалил в своего кровопийцу. Пуля пролетела на палец от его головы, задела даже волосы. Но, к счастью, никто ранен не был. Само собою разумеется, что вся компания друзей и врачевателей в ужасе разбежалась. С больным осталась одна только верная, добродушная служанка. Он продолжал лежать пластом и поминутно пил воду, которую подавала ему его благодушная сиделка. Все его лечение этим и ограничилось. На другой день ему полегчало, а на четвертый он был уже вполне здоров. Эта диковинная история разошлась по всему городу; над ней много смеялись, утверждали даже, что если бы Казанова ухлопал кровопускателя насмерть, то едва ли был бы осужден за это: весь этот случай можно было подвести под статью о законной самозащите. Замечательно, что венские врачи тоже вполне одобрили поведение Казановы, так сказать, с медицинской стороны; они в один голос уверяли, что если бы ему пустили тогда кровь, то он погиб бы. Сам же Казанова, в свою очередь, утверждает, что если бы он не выздоровел, то его смерть, конечно, приписали бы тому, что он отказался от кровопускания; он хорошо знал врачей своего времени, потому что сам едва не сопричислился к их сословию. Один знакомый ему художник поздравлял его с благополучным исцелением и советовал всегда так поступать; этот артист сам то и дело объедался и страдал несварением, лечился же исключительно водою.

Казанова пробыл в Вене недолго; он вернулся на родину и вновь начал свои скитания по городам Италии. Во время этих скитаний он повстречался с красавицею-девушкою, в которую влюбился. Он решил на ней жениться и просил своего покровителя, Брагадина, быть его сватом. Брагадин обратился к отцу девушки, но тот ответил отказом. Он сказал, что его дочь еще слишком молода и что отдаст ее на четыре года в монастырь; если по прошествии этого времени Казанова устроится, приобретет себе прочное положение и состояние, тогда отец соглашался возобновить переговоры о браке. Казанова был страшно поражен этим отказом; с ним, впрочем, подобные неудачи случались много раз; мы уже указывали на это, упоминая о его приключении с француженкою-авантюристкою. Он обыкновенно впадал в отчаяние, даже замышлял самоубийство, но потом утешался. На этот раз он пустился в отчаянную игру, сначала продулся в пух в прах, но потом сошелся с молодым миланцем Антонио Кроче, основал с ним игорную компанию и скоро поправил свои дела.

Впрочем, если Казанове не удалось попасть в настоящие мужья, то он скоро после того попал в импровизированные мужья, и притом в самой необычной обстановке. Вот как произошло дело.

У его невесты был братец-офицер, mauvais suget в полном смысле слова. Однажды он пристал к Казанове, уговаривая его поехать с ним вместе в Виченцу и, закупив там партию местных, очень тогда славившихся шелковых материй, привезти этот товар в Венецию и распродать с барышом. Казанова хорошо знал, до какой степени этот компаньон ненадежен, но лукавый не дремал и попутал-таки нашего героя связаться с офицером. Поехали с большим шиком, в прекрасном экипаже. По приезде в Виченцу остановились в лучшей гостинице. С офицером вдруг оказалась какая-то дама, которая строила Казанове сладчайшие глазки и уверяла его, что они давно знакомы, хотя он с трудом припоминал обстоятельства их знакомства, о которых она ему рассказывала. По приезде компаньон облетал весь город, и скоро нахлынула к ним в гостиницу толпа купцов и артельщиков с грудами товара, буквально загромоздившими их номера. Вслед за купцами явилась толпа графов; в Виченце что ни обыватель, то граф, такое уж родовитое место выдалось. Начались обеды, ужины, вечера, балы, пикники. Героем их всегда неизменно являлся братец бывшей невесты Казановы, а царицею — его таинственная спутница. Сам же Казанова все как-то оставался на заднем плане. Это его сначала удивляло, а потом начало серьезно беспокоить и раздражать. Он так упрочил за собою репутацию «души общества», так привык к этой роли, что малейшее невнимание к себе вменял чуть не в личное оскорбление. Его не замечали в этой компании графов, да и баста. Никто к нему не обращался, а когда он сам заговаривал, его почти не слушали. Дошло до того, что дамы не шли с ним танцевать, а отказав ему, тотчас принимали приглашение других. Он, наконец, решил никуда не показываться, предчувствуя, что при первом же новом оскорблении разнесет вдребезги все и вся.

Однажды утром докладывают ему, что завтрак готов. Казанова что-то замешкался; тогда явился мальчик и сказал ему, что «его супруга» просит его поспешить к завтраку. Взбешенный Казанова ответил на это ошеломляющей пощечиной, от которой бедный малый кубарем полетел вниз по лестнице; уже не сдерживая своей ярости, наш герой, обиженный в своих лучших чувствах, принесся как ураган в общий зал и с пеною у рта спросил:

— Какая бестия осмелилась объявить в гостинице, что я муж этой особы?

Компаньон поспешил ответить, что он ничего не знает; но в это время в зал ворвался хозяин гостиницы с ножом в руках. Он приступил с этим ножом к Казанове и требовал от него объяснений по поводу пощечины, свергшей с лестницы его мальчика. Казанова в свою очередь схватил пистолет и требовал, чтобы хозяин тотчас разъяснил, кто автор его производства в мужья опротивевшей ему искательницы приключений. Тогда хозяин ответил, что это интересное сведение доставлено «капитаном» (компаньон Казановы выдал себя за австрийского капитана). Он собственноручно внес в книгу прибывших запись, гласившую: «М. П. К., капитан императорской армии, с г-ном и г-жою Казанова».

Казанова мгновенно овладел шиворотом капитана императорской армии и, если бы не вступился хозяин, наверное расшиб бы ему голову об стену.

— Это неправда, это неправда! — орал несчастный капитан, в то время как его дама падала в обморок от избытка сильных ощущений.

Такое наглое запирательство взбесило хозяина. Он живо принес книгу прибывших, ткнул пальцем в запись, а затем без церемонии поднес раскрытую книгу к физиономии капитана.

Казанова потребовал счет, который оказался громадным, потому что «капитан» то и дело перехватывал у хозяина мелочь, уплатил все, наградил неповинно пострадавшего гарсона и уехал, предоставив своему компаньону и его спутнице самим о себе промыслить, как знают. А перед самым его отъездом, как назло, словно для того, чтобы усугубить его позор, явился с визитом один из графов, посещавших их все время. Казанова так и налетел на него.

— Держу пари, граф, что вы считали меня мужем этой особы? — спросил он его, едва сдерживая бешенство.

— Об этом было известно всему городу, — ответил граф.

— Как, тысяча чертей!.. И вы, зная, что я живу один в этом номере, что эта особа всюду бывает одна, без меня, могли этому верить!

— Мало ли на свете покладистых мужей!

— Если вы полагаете, что я принадлежу к числу таких мужей, то не имеете понятия, что такое чувство чести, и я вам это немедленно докажу. Благоволите выйти вместе со мной.

Но граф не вышел «вместе», он вышел один и притом с самой похвальной поспешностью.

Казанова вернулся в Венецию и продолжал свои кутежи, интриги с женщинами, и главное — картежную игру, которая то поднимала его на высоту житейского благополучия, то доводила почти до нищеты, так что ему приходилось сидеть дома, у своего благодетеля Брагадина, да выклянчивать у него цехин за цехином. Так шли его дела до лета 1755 года.

Венецианское правительство, а особенно инквизиция, давно уже держали это блудное детище на примете. Все его неистовства и проделки, его кутежи, картеж, его происшествие с мертвой рукой, наконец, его подвиги по части волхвования — ничто не укрылось от наблюдательного ока тайных судилищ. Только благодаря мощному заступничеству Брагадина Казанова гулял еще на свободе; иначе давно бы сидеть ему под «свинцами» (Piombi), как зовут венецианцы свою знаменитую тюрьму. Однако неизбежный момент расплаты все-таки наступил. Казанова угодил-таки под свинцовую кровлю, и история его заточения и бегства из тюрьмы по справедливости считается интереснейшею главою его жизненного романа.

Незадолго до ареста Казанова познакомился с неким Манудзи, который раньше был ему совершенно неизвестен, втерся же в знакомство в качестве перепродавца драгоценных каменьев. Казанова очень любил эти вещи и охотно брал их у Манудзи, когда Фортуна посылала ему хорошую поживу в игре. Само собою разумеется, что Казанова принимал его и каждый раз при его посещении замечал, что этот ювелир не без любопытства рассматривает его книги и рукописи. Заметив такую любознательность, Казанова, по странной наивности, показал ему все свои литературные сокровища, особенно же книги и трактаты по черной и белой магии. Манудзи все смотрел да смотрел и в один прекрасный день сообщил Казанове, что он нашел покупателя на его книги, который готов дать за них тысячу цехинов; надо было только показать ему эти книги, чтобы он мог удостовериться в их подлинности. Казанова дал книги на просмотр; Манудзи носил их куда-то, потом возвратил и сказал, что покупатель их забраковал, потому что они поддельные. Казанова потом уже узнал, что Манудзи показывал тогда эти книги секретарю инквизиции, которая убедилась, что наш герой занимается магиею.

После этого несчастия посыпались на голову Казанове как горох из мешка. Некая г-жа Меммо, с сыновьями которой наш герой очень дружил, пожаловалась на него, что он совращает ее сыновей в атеизм. Наш герой очутился под страшным риском предстать перед священным судилищем, которое издревле имело обычай сжигать своих клиентов на костре. Государственным инквизитором был в то время Антонио Кондульмер. Он имел против Казановы зуб и ухватился за представившийся случай. Обвинения со стороны свидетелей накоплялись в изобилии. Было доказано, что Казанова не верит в Бога, а верит в Сатану; это с очевидностью явствовало из показания свидетелей о том, что при неудаче в игре, когда всякий добрый христианин изрыгает хулу на Провидение, Казанова, наоборот, начинал поносить дьявола. Сверх того, было неопровержимо установлено, что наш герой кушает скоромное в постные дни, не ходит в церковь; добрались даже до его франкмасонства! Наконец, немало подозрений возбудила его дружба со многими влиятельными иностранцами, а так как в то же время он был связан узами теснейшей дружбы с тремя сенаторами, от которых мог узнавать государственные тайны, то… Да и вообще, в то доброе старое время долго ли было подыскать резон, чтобы вздернуть человека на виселицу.

Все это накоплялось постепенно; Казанова имел перед собой достаточно времени, чтобы спокойно удалиться из Венеции. Добрые люди знали, что верховное судилище пристально следит за ним, и предупреждали его. Он и сам не мог не знать, что в Венеции счастлив только тот смертный, о котором начальство ничего не знает и делами которого не находит интересным заниматься. «Но, — говорит Казанова, — я был врагом всякого беспокойства», — очень типичное выражение. Впрочем, он тут же прибавляет в порыве искренности: «Я был глуп и рассуждал как свободный человек».

Правда, целая туча личных неудач и несчастий не оставляла ему времени призадуматься над опасностью, о которой его предупреждали. Он продолжал проигрывать, его средства словно проваливались в бездну; он заложил все, что у него было ценного, проиграл даже бриллианты своей возлюбленной.

Катастрофа началась с внушительной прелюдии. Казанова жил в доме своего благодетеля, Брагадина, но имел постоянно еще квартиры на стороне. И вот в июле 1755 года, в самый день его именин, в его отсутствие к нему на квартиру пожаловал сам «великий господин» (messer grande, что-то вроде шефа жандармов) под предлогом якобы конфискации контрабанды. Ничего подозрительного, однако, не нашлось, и messer grande ушел с миром; но самый факт был весьма угрожающего свойства. Казанова тотчас побежал к Брагадину жаловаться на обиду и нарушение права мирного и неповинного гражданина.

— Друг мой, — отвечал ему с грустью старый сенатор, — эта притча о контрабанде — один только предлог. Искали не контрабанду, а тебя самого. И если бы нашли, то, конечно, и взяли бы. Пользуйся же этим случаем, удирай немедленно: завтра, может быть, будет уже поздно. Уезжай во Флоренцию. Я тебе напишу туда и извещу, когда тебе можно будет вернуться. Я знаю, что у тебя нет денег; я дам тебе сотню цехинов. Уезжай, пока не поздно!

Казанова заупрямился. Он утверждал, что невинен, и, уперся с этою невинностью как бык.

— Суд найдет за тобой достаточно провинностей, можешь быть спокоен! — убеждал его опытный сенатор, отлично знавший, как ведутся подобные дела. — Коли не веришь мне, вопроси своего оракула.

Но Казанова не стал спрашивать оракула; он понимал, сколь мало будет от этого пользы. Он мотивировал свой отказ тем, что обращается к оракулу только в случае сомнения, тут же для него не было сомнения, что с ним, ни в чем не повинным, ничего нельзя поделать.

— Если я теперь убегу, то подчеркну только основательность взводимых на меня обвинений, — рассуждал он. — И как потом удостовериться, что опасность для меня миновала? Ведь может случиться, что мне уже никогда нельзя будет вернуться на родину: опасность может никогда не прекратиться? Значит, мне надо распроститься с отчизною навеки.

Истощив все доводы, старик Брагадин умолял Казанову, по крайней мере, провести с ним у него во дворце эту ночь и следующий день. Казанова имел жестокость и в этом отказать своему благодетелю; он куда-то торопился, на какое-то любовное свидание.

Старик заплакал и, обнимая его, предсказал ему, что они видятся в последний раз в жизни. Его предсказание вполне сбылось. Он умер через одиннадцать лет после этого прощания, и Казанова все это время не имел возможности повидаться с ним.

Казанова был арестован на другой же день после этого последнего свидания со своим благодетелем, 25 июля 1755 года. Messer grande явился к нему на квартиру рано утром, разбудил его, велел встать, одеться и следовать за ним.

— По чьему приказу меня арестуют? — спросил Казанова.

— По приказу Верховного суда.


Глава VIII | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава X







Loading...