home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XI

Кое-что о тюрьме Piombi. — Тюремные товарищи — Маджорино, ростовщики Сквальдо-Нобили и Шалон. — Посещение заключенных секретарем инквизиции. — Исповедь Казановы и предсказание исповедовавшего его иезуита о дне освобождения. — Казанова запасается лампой и долотом и принимается бурить пол своей камеры. — Внезапный перевод в другую камеру и открытие тайны.

Для того чтобы лучше уразуметь всю процедуру бегства Казановы из страшной «свинчатки», надо дать понятие хотя в общих чертах ее устройстве. Кто бывал в Венеции или видел фотографии этого города, тот знает, что тюрьма эта составляет часть Дворца Дожей, именно его верхний этаж или чердак; а так как дворец крыт свинцовыми листами, то и тюрьма оказывается непосредственно под ними. Отсюда и пошло выражение среди венецианцев — «попасть под свинчатки» (по-итальянски свинец — piombo) и само название тюрьмы — «свинчатки», свинцовые листы — piombi. Таким устройством кровли, заметим мимоходом, объясняется и та невыносимая жара и духота в ней в летнее время, от которой так каторжно мучился Казанова. В тюрьму имеется только один ход, именно из зала заседания совета инквизиции, находящегося за каналом, через Мост Вздохов (Ponte dei Sospiri). Ключ от дверей тюрьмы, выходящих на мост, хранился у секретаря инквизиции и только раз в сутки, на время, необходимое для уборки камер, секретарь передавал его тюремщику; остальное время вход в тюрьму был заперт, и она совершенно была отрезана от всякого сообщения с внешним миром. Уборка камер, как уже сказано, производилась утром до открытия ежедневных заседаний совета инквизиции, для того, чтобы сторожа не ходили через этот зал (а мимо него другого хода не было) во время заседания.

Тюрьма, т. е., говоря правильнее, весь этот чердак дожеского дворца разделялся на несколько отделов, которые народ звал тюрьмами; когда говорили о Piombi, выражались во множественном числе — не тюрьма, а тюрьмы, потому что их было несколько, отделенных одна от другой. Три отделения тюрьмы обращены окнами на запад, а четыре другие — на восток, соответственно расположению ската кровли дворца. Казанова попал в одно из отделений западного ската кровли. Западные отделы выходят на двор, восточные — на улицу, разумеется, на местную, венецианскую, т. е. на канал, называемый Rio di Palazzo. В восточных отделах света больше и камеры выше, так что там можно стоять во весь рост. Западные отделы называются trave, т. е. балки, матицы, по тем толстым бревнам, концы которых загораживают свет, как мы уже упоминали выше. Пол каморки Казановы приходился как раз над залом заседаний совета инквизиции; венецианцы называли его bussola, т. е. барабан, тамбур, сени; этот зал служил как бы сенями, преддверием тюрьмы.

Казанова хорошо знал расположение дворца и тюрем; знал также весь монотонный, в высшей степени регулярный ежедневный обиход занятий инквизиции. Обсудив эти обстоятельства, он пришел к заключению, что бежать из тюрьмы можно исключительно лишь через пол; надо было пробуравить в нем отверстие и спуститься в зал заседаний инквизиции и оттуда уже бежать через дворец. Но для этого надо было прежде всего запастись каким-нибудь орудием, а у него ничего не было, и он тщетно ломал себе голову, откуда бы добыть хоть что-нибудь, чем можно пробуравить пол. Для того чтобы подкупить служителя, требовались деньги, а у Казановы их не было. Смущали его также тюремщики. Лоренцо приходил обыкновенно с двумя сторожами; один из них входил в тюрьму, а другой всегда оставался снаружи, настороже. Допустив, что он мог бы задушить Лоренцо и того сторожа, который вошел с ним, как быть со вторым сторожем? Он убежит и кликнет на помощь. Казанова бросил книги и думал с непоколебимым упорством только об одном — о своем побеге. Он всегда верил глубоко, что если человек задумал что бы то ни было и преследует свою цель упорно и неотступно, то непременно ее достигнет. Он может стать папой, может опрокинуть целую империю, словом, нет для него ничего недоступного, лишь бы его воля и настойчивость оказались пропорциональны предположенной задаче.

В половине ноября Лоренцо сообщил Казанове, что к нему скоро подсадят нового узника. Секретарь инквизиции Бузинелло (назначенный вместо прежнего, Кавалло) приказал Лоренцо поместить этого узника в самую неудобную камеру, а неудобнее той, где сидел Казанова, не было во всей тюрьме. Лоренцо сказал было секретарю, что Казанова смотрит на свое одиночество как на особенную милость; секретарь заметил на это, что за четыре месяца заключения мысли узника могли и измениться. Известие обрадовало Казанову; особенно он был доволен назначением в секретари этого Бузинелло: он знал его за весьма хорошего человека.

В тот же день после полудня привели нового арестанта. Его молча втолкнули в камеру и молча ушли. Новичок, молодой человек небольшого роста, довольно свободно стоял в каморке во весь рост, не сгибаясь. Казанова ясно видел его; он сам лежал в это время на кровати, и новоприбывший, за темнотою, не мог его видеть, не мог и слышать, потому что Казанова лежал тихо и неподвижно. Новый обыватель каморки огляделся, увидел кресло, стол и, вероятно, подумал, что все это тут поставлено для него. Увидел потом книгу, взял в руки, но с досадой бросил, она была латинская, а он не знал по-латыни. Потом он ощупью пошел кругом каморки и, разумеется, в конце-концов добрался до Казановы, нащупав его в постели. Юноша тотчас почтительно извинился. Невольные сожители познакомились, и молодой человек сейчас же рассказал Казанове свою историю.

Он был родом из Виченцы; звали его Маджорино. Он был сын кучера графов Поджана; учился сначала в школе, затем был отдан отцом в ученики к парикмахеру, потом поступил в камердинеры к какому-то графу X. У графа была дочь, которую юный куафер ежедневно причесывал; причесывал да причесывал и кончил тем, что влюбился в красавицу графиню. В этом, конечно, нет ничего удивительного, но весьма загадочно то, что и девушка тоже влюбилась в своего куафера, сына простого кучера. Взаимный пыл завел молодых людей слишком далеко за пределы… парикмахерского искусства. Чрезвычайное положение молодой графини не ускользнуло от наблюдательного ока ее служанки. Эта особа, преданная душою и телом интересам графской семьи, порешила сообщить обо всем самому графу. Барышня, однако, на некоторое время сумела оттянуть катастрофу, уговорив или подкупив служанку. Влюбленным оставалось одно — бежать.

Они так и порешили. Барышня взяла с собой деньги и драгоценные вещи своей покойной матери. Бежать решили как раз в ночь, предшествовавшую заточению. Но пришлось отказаться из-за того, что старый граф внезапно возложил на своего камердинера некое экстренное поручение, от которого тот не мог уклониться. Поручение же это состояло в том, чтобы нимало не медля отвезти в Венецию письмо графа, адресованное одному важному венецианскому патрицию. Камердинер взял письмо, примчался в Венецию, отыскал адресата и передал ему послание. Адресат прочел послание и… распорядился немедленно заточить подателя его под гостеприимную кровлю «свинчатки». Граф заставил его (конечно, предварительно узнав всю историю его романа с дочерью) отвезти в Венецию пространный донос на самого себя.

Юноша рыдал, повествуя Казанове эту плачевную историю.

— Не правда ли, милостивый государь, ведь я же могу, я имею право считать ее своею женою? — вопил он, осаждаемый воспоминаниями о своем счастии.

— Напрасно вы так мечтаете, — урезонивал его умудренный опытом Казанова.

— Но ведь сама натура требовала… — начинал возражать бедняга.

— Натура, — перебивал его Казанова, — когда человек ее слишком усердно слушается, ведет его к глупостям, а глупости приводят его под свинцовую кровлю. — Да разве я в «свинчатке»? — Как и я, — отвечал Казанова.

Итак, юноша водворился вместе с Казановою. Он понравился нашему герою; это был очень милый и неглупый мальчик и дебошир. Казанова, конечно, охотно прощал ему его проступок и в душе осуждал сурового графа, который сам же первый был виноват, допустив известную близость между своею дочкою и хорошеньким куафером.

Скоро после того Казанове и его сожителю позволила ежедневно выходить ненадолго в соседнюю камеру. Там в одном углу Казанова увидал какой-то ящик и около него обломки разной мебели. Тут же валялась куча каких-то бумаг. Казанова от скуки начал перебирать эти бумаги; это были старые дела инквизиции, и многие из них оказались чрезвычайно любопытными, так что Казанова был рад своей находке как источнику развлечения: а то ему давно уже нечего было читать.

В куче старого хлама, валявшегося в углу, Казанова нашел грелку, котелок, кочергу, каминные щипцы, подсвечники, горшки и т. п. домашние вещи. Он заключил, что тут когда-то содержался какой-нибудь знатный патриций, которому, не в пример прочим, дозволили держать в камере все эти вещи. Тут же в куче валялся громадный, в полтора фута длиною, замок. Казанова заметил все эти вещи, но сделал пока, до поры до времени, вид, что не обращает на них никакого внимания.

В конце ноября пришли за компаньоном Казановы и перевели его в другую тюрьму. Впоследствии он узнал, что несчастный Маджорино просидел в ней пять лет, а потом отсидел в другой тюрьме еще десять лет. После перевода куафера в другую камеру Казанова вновь почувствовал всю тоску одиночества, но зато он с тем большим рвением принялся размышлять над планами бегства. Ему по-прежнему позволяли гулять каждый день полчаса в соседней каморке. На этот раз он с большим вниманием пересмотрел все, что в ней было свалено в виде ненужного хлама. Он заглянул в стоявшие там ящики. В одном из них нашлись кипы бумаги, неочиненные перья и мотки ниток. Другой ящик был заколочен. Рядом с ящиками лежал кусок черного мрамора, толщиною в дюйм, длиною в шесть и шириною в три дюйма. Казанова захватил этот кусок в свою келью, хотя и не знал еще, какое употребление сделает из него.

Скоро после того Лоренцо известил Казанову, что скоро у него будет новый компаньон. Этот Лоренцо был большой болтун и, по-видимому, очень удивлялся и даже раздражался тем, что Казанова не пристает к нему ни с какими расспросами. Казанова сразу принял с ним эту систему молчания, и хотя не имел в виду никакой определенной цели (просто противен ему был этот верный страж инквизиции), система принесла свои плоды. Лоренцо подумал: узник с ним молчит в уверенности, что все равно ничего от него не добьется, — он ничего не знает. Такая мысль обидела Лоренцо; он захотел показать Казанове, что ему, напротив, известны чуть не все государственные тайны. Он становился все болтливее, и Казанова прислушался к его болтовне на всякий случай.

На другой день привели нового компаньона. Так как у вновь прибывающих в первые дни ничего еще не припасено, то Казанове приходилось разыгрывать как бы роль хозяина и относиться к новоприбывшим как к своим гостям. Новый знакомец отвесил Казанове глубокий поклон; наш герой все время не брился, и его борода выросла дюйма на четыре, придавая ему весьма почтенный вид. Лоренцо иногда давал ему ножницы, чтобы остричь ногти, но к бороде не дозволял прикоснуться, ссылаясь на приказ инквизиции, который Бог весть чем был мотивирован.

Новоприбывший был мужчина лет пятидесяти, почти одного роста с Казановою, тощий, болезненного вида; он носил черный парик и серое платье из грубой материи. Он принял обед, предложенный ему Казановою, но оказался ужасно молчаливым, целый день не промолвив почти ни слова. Впрочем, это молчание было просто результатом первого впечатления тюрьмы. На другой же день новичок разомкнул уста.

Когда Лоренцо спросил у него денег на обед, он сказал, что у него нет денег.

— Как, — вскричал Лоренцо, — у такого богача, как вы, да нет денег! Ну, коли так, я принесу вам только сухарей да воды, как полагается по тюремным правилам.

Скоро он вернулся и принес полтора фунта сухарей и кружку воды. Новый узник посидел, посидел, потом глубоко вздохнул и разжалобил этим вздохом Казанову.

— Не грустите, синьор, — сказал он ему, — пообедаем вместе. Только, мне кажется, напрасно вы не захватили с собою денег, отправляясь сюда.

— У меня есть с собой деньги, да я не хотел об этом говорить.

— Совершенно напрасно, потому что этим вы лишили себя обеда. За что вас арестовали, вам это известно?

Тощий старец отвечал, что известно, и в коротких словах передал Казанове свою историю.

Его звали Сквальдо-Нобили. Он был ростовщик. Случилось, что один из сенаторов дал ему в ссуду 500 цехинов, с просьбою пустить их в оборот. Ростовщик исполнил его просьбу и нажил на его деньги около 15 процентов, которые и вручил сенатору. Но тот остался недоволен таким ничтожным барышом и потребовал свои деньги назад. Ростовщик хотел удержать в свою пользу известный куртаж, сенатор не согласился, началась ссора, потом судебная свалка, а в конце концов сенатор, пользуясь своим влиянием, засадил ростовщика в тюрьму.

Казанова был не особенно обрадован такой компаниек), но делать было нечего. Его, впрочем, очень скоро выпустили; он соскучился в тюрьме; деньги были с ним, он заплатил все, что требовал сенатор, и его незачем было больше держать; другого преступления за ним не было.

Наступил новый, 1756 год. В самый день Нового года Казанова получил сюрприз, в высшей степени отрадный для узника. Его покровитель Брагадин добился-таки позволения доставить ему теплую одежду, в которой он очень нуждался, так как зимою под свинцовою кровлею тюрьмы узники не меньше страдали от холода, чем летом от жары. Тот же Брагадин назначил ему субсидию по шести цехинов в месяц; на эти деньги ему позволили выписывать газету и покупать книги, какие он хочет.

«Надо быть в моем тогдашнем состоянии, — пишет Казанова, — чтобы понять, как подействовало на меня это известие. Я был до такой степени умилен, что готов был простить все моим притеснителям, забыл даже о своих планах бегства. До такой степени мягок человек, когда несчастие удручает и оподляет его».

Лоренцо передал ему, что старик Брагадин сам был у инквизиторов, стоял перед ними на коленях, умоляя дозволить ему оказать посильную помощь названому сыну, если он еще остается в живых. Инквизиторы сжалились над стариком. Казанова тотчас составил список книг, которые ему было желательно иметь, и передал его Лоренцо.

Однажды утром, гуляя по соседней камере, Казанова вновь присмотрелся к большой задвижке, которую он видел раньше. У него вдруг мелькнула мысль, что эта массивная металлическая полоса может сослужить ему добрую службу. Он захватил ее и спрятал у себя в белье. Тут же он вспомнил кстати о куске мрамора, который спрятал раньше; этот камень оказался не мрамором, а великолепным точилом; Казанова потер о него полосу и очень быстро обточил на нем значительной величины кусок. Нимало не медля, наш герой принялся за дело. Он обточил конец задвижки восемью гранями, сходившимися в острие; пришлось при отсутствии масла работать долго, целую неделю, но у каждого узника время и терпенье всегда найдутся в изобилии. Это был громадный и в высшей степени утомительный труд; его руки онемели и почти отказывались ему служить, но это скоро прошло, и Казанова не мог нарадоваться на дело рук своих — великолепный стилет с восьмигранным острием. Он тотчас озаботился найти для своего сокровища надежную кладовую, придумал прятать его внутри обивки своего кресла.

Достойно замечания, что Казанова, затрачивая такую массу труда и настойчивости на изготовление этого орудия, в сущности совершенно не сознавал, на что оно ему, что он сделает с его помощью. У него вышло что-то вроде тех полупик (эспантонов), которыми в старое время были вооружены кавалеристы. Полоса была толщиною в дюйм, а длиною дюймов в двадцать. Казанова дня четыре подряд только и был занят тем, что раздумывал над ее употреблением. Наконец, он порешил проделать этим долотом отверстие в полу под своею кроватью.

Он был глубоко уверен в том, что его камера находилась как раз над залом заседаний. Пробуравив отверстие, он мог спуститься в этот зал по полосе, сделанной из белья и простынь. В зале он мог спрятаться под столом, за которым происходили заседания. Когда дверь зала отворят, он выскользнет в нее и успеет бежать. Если его вздумает задержать кто-нибудь из сторожей, то ведь его долото будет с ним и, имея в руках такое оружие, он сумеет постоять за себя. Этот план казался ему совершенно резонным и выполнимым.

Но тут ему пришло в голову новое соображение. Пол его камеры мог быть двойной, даже тройной; масса мусора должна же быть куда-нибудь удалена, иначе ее увидят сторожа, убирающие камеру. Под кровать они не заглянут, это еще можно было допустить, да и что бы они там рассмотрели в потемках? Но если увидят мусор, непременно у них явится подозрение. Сказать им, чтобы не мели камеры — опять-таки будет подозрительно, особенно после того, как Казанова, желавший по возможности избавиться от блох, всегда настойчиво просил мести пол как можно тщательнее. Это был важный и труднейший пункт, и его надлежало хорошо обдумать.

Казанова прибег на первое время к такой уловке. Он попросил, чтобы камеру не мели, не объясняя, однако, причины. Целую неделю его просьба исполнялась беспрекословно. На восьмой день Лоренцо заинтересовался этою упрямою неопрятностью и потребовал объяснений. Казанова пожаловался на страшную пыль, которая поднимается от метлы и причиняет ему кашель.

Лоренцо предложил поливать пол камеры водою, чтобы не было пыли. Но Казанова сказал, что так будет еще хуже, заведется сырость. Уловка удалась; не мели еще целую неделю. Но дальше тюремщик не хотел ничего слушать и приказал вымести пол. При этом от Казановы не укрылось одно обстоятельство, свидетельствовавшее о том, что у тюремщика уже зародилось подозрение; он велел вынести кровать в соседнюю каморку и во время уборки зажег свечу и светил сторожам, зорко осматривая пол и стены. Тогда Казанова обдумал и привел в исполнение такого рода уловку. Он уколол себе палец и окровавил свой платок, затем, оставаясь в постели, стал ждать прихода Лоренцо. Когда он явился, Казанова сказал ему, что от пыли с ним случился припадок удушливого кашля, от которого у него лопнула жила; и он показал тюремщику окровавленный платок. Пришлось вызвать доктора. Тот, выслушав рассказ Казановы, принялся укорять Лоренцо за то, что он поднимает пыль в помещении человека, не могущего ее переносить; словно сговорившись с Казановою, доктор долго толковал именно о том, чего так хотелось добиться нашему узнику, рассказал даже случай из своей практики, как один молодой человек умер, надышавшись пыли. Лоренцо из кожи лез, стремясь уверить, что он мел комнату в интересах самого же узника, чтобы у него было чисто. Решено было совершенно прекратить выметание сора из каморки Казановы.

Кровопускание, которое ему сделал врач, принесло свою пользу. Казанова, мучившийся бессонницею, на этот раз хорошо выспался. Вообще с этого времени он, к своему великому удовольствию, стал поправляться здоровьем. Бурение пола он пока отложил; стояла зима и пускаться в бегство в холод было рискованно. Да и в самой каморке стоял такой мороз, что работать было невозможно: руки застывали.

Зимние долгие ночи приводили Казанову в отчаянии; ему приходилось проводить в потемках не менее девятнадцати часов в сутки. Даже в самые светлые часы дня почти совсем невозможно было читать. Он дорого бы дал за самую скверную кухонную лампочку; но где ее было взять? Эта лампочка сделалась, наконец, его неподвижной идеей, и он только и думал, как бы устроить себе хотя самый скудный светоч. Надо было раздобыть какой-нибудь сосуд, светильню, масло и огниво. Сосуд, положим, был под рукой — та мисочка или формочка, в которой ему подавали яичницу. Затем он распорядился, чтобы ему купили прованского масла; в этом ему не было отказано, продукт был пищевой и ничего подозрительного не заключал. Светильню тоже можно было сделать из полоски кроватного вязаного покрывала. Надо было добыть кремень. Казанова притворился, что у него болят зубы, и растолковал Лоренцо, что лучшее средство от зубной боли — это кусок кремня, размягченного в уксусе. Казанова упросил глупого малого принести себе этого драгоценного камня. У него на поясе была большая стальная пряжка, она и послужила ему огнивом. Теперь надо еще было достать немного трута и серы. У Казановы появилась на руке какая-то сыпь; он знал, что этого рода накожные болезни лечили в его время серною мазью. Он послал через Лоренцо записку к доктору. Тот, по счастью, как раз упомянул в своем рецепте серную мазь. Казанова спросил у Лоренцо, нет ли у него серянок, чтобы не бегать в аптеку за серною мазью, тюремщик тотчас вынул из кармана несколько спичек и отдал Казанове. Теперь все дело остановилось за трутом. Где его добыть, под каким предлогом потребовать от Лоренцо? Казанова ничего не мог выдумать. Заметим здесь, кстати, мимоходом, что серянки, которые дал ему Лоренцо, не были нынешние, самовозгорающиеся от трения фосфорные спички; они тогда еще не были изобретены; тогдашние серянки (их еще хорошо помнят старые люди) представляли собою лучинки, покрытые на конце горячею серою, и зажигались не иначе, как о тлеющий уголь; в печках тогда старались сохранять под золою, в «загнетке», тлеющие угли целый день. Казанове же приходилось напитать трут серою и зажечь его, высекая на него искры огнивом.

Размышляя об этом, он вдруг вспомнил, что приказывал своему портному положить в рукава, в подмышки, слои трута, для того чтобы испарина не портила материи. И эта одежда как раз была с ним, он в ней вошел в тюрьму! Казанова кинулся к своему кафтану, чтобы немедленно выпороть рукава. Но вдруг ему подумалось, что портной забыл исполнить его приказ. Какое горькое будет разочарование! Он так боялся этой неудачи, так трепетал перед ней, что не решался прикоснуться к своему кафтану. Наконец он пал на колени и горячо молился Богу, чтобы его надежды не были обмануты. Помолившись, он с содроганием приступил к этому кафтану, подпорол подкладку и — о, счастье! — нашел пластинку трута!

Спустя некоторое время он вспомнил о своей странной молитве, обдумал ее и встревожился. Ему уже не в первый раз приходилось ловить себя на подобных странностях, свидетельствовавших о болезненном расстройстве его мыслительной способности; он уже много раз терзался сомнением и опасением, как бы ему серьезно не спятить с ума.

«Если портной положил трут, то куда же он мог исчезнуть? Если не положил, то откуда же он явится? Неужели я мог надеяться, что Провидение совершит ради меня настоящее чудо?». Это рассуждение очень его утешило. Оно ему показало, что если он способен впасть в логическое заблуждение, то способен и заметить его — признак успокоительный.

Теперь у него было все, что нужно для светильника. Он создал свет среди тьмы и был счастлив, как Бог. Теперь для него ночи не страшны. Положим, сжигая масло, он лишался своего салата; но он охотно приносил эту жертву.

Он решил начать свою работу — буравление пола — с Чистого понедельника, пропустив Масленицу. На масленой, среди праздничного разгула, всегда могли случаться преступления и, значит, являться преступники, которых могли подсадить к нему; надо было переждать это опасное время. Его работа требовала более или менее обеспеченного одиночества.

Его опасения были основательны. Как раз в воскресенье на масленой к нему подсадили компаньона. Это был известный и даже коротко знакомый ему еврей-ростовщик Шалон. Гость был очень неприятный, но не принять его, к сожалению, не представлялось возможности. Еврей был страшный болтун, хвастун и вдобавок набитый дурак, хотя и плут; ума у него хватало только на ростовщические пакости, за которые его и засадили. Он наказывал Казанову своим сообществом целых два месяца. Сначала Казанова не хотел зажигать при нем свою лампу, но потом ему сделалось невыносимо скучно без света; он рассказал еврею о лампе и просил его соблюдать секрет; тот обещал и соблюдал, пока сидел в тюрьме, а потом разболтал все тому же Лоренцо. Удивительно, что последний не обратил внимания на это открытие, почему-то не придав ему значения.

В среду на Страстной неделе Лоренцо предупредил Казанову, что после полудня, согласно давнишнему обычаю, секретарь инквизиции обходит всех заключенных перед говением, опрашивает их, не имеют ли претензий на тюремную стражу. Казанова просил, чтобы ему прислали духовника на другой день. В урочное время явился секретарь. Еврей, который почему-то был уверен, что секретарь его тотчас выпустит из тюрьмы, как только увидит, при входе этого сановника кинулся перед ним на колени и начал рыдать и причитать. Секретарь не стал его слушать и не сказал ему ни слова.

Встреча секретаря с Казановою вышла очень курьезной. Казанова, одетый в свой нарядный костюм, дрожал от холода и ужасно сердился на себя за эту дрожь; ему не хотелось, чтобы секретарь подумал, что он дрожит перед ним от страха. Когда сановник вступил в соседнюю каморку, Казанова вышел ему навстречу из своей камеры; проходя в низенькую дверь, он был вынужден согнуться вдвое, и это отлично сошло за поклон перед его превосходительством. Затем, выпрямившись, Казанова молча уставился на секретаря, ожидая, что он ему скажет. Секретарь, в свою очередь, молча смотрел на Казанову, должно быть, тоже выжидая, не скажет ли что-нибудь узник. Так постояли они один против другого, как статуи, минуты две. Выждав это время, секретарь молча кивнул Казанове, тот отдал поклон, секретарь повернулся и вышел. А Казанова, дрожавший от холода, немедленно улегся в постель, чтобы согреться.

В четверг к Казанове пришел духовник-иезуит; он исповедал его, а на следующий день приходил священник от Св. Марка и причастил узника. Исповедник, между прочим, спросил его, молится ли он.

— Молюсь с утра до вечера и с вечера до утра: в моем положении все, что во мне происходит, — мое беспокойство, мое нетерпение, даже все движения моего разума, перед лицом Божественной мудрости, видящей мое сердце, должно являться не чем иным, как непрестанною молитвою.

Этот иезуит, между прочим, предсказал Казанове, что он не выйдет из тюрьмы раньше своих именин, т. е. дня св. Иакова (25 июля по католическим святцам). Это пророчество, высказанное весьма внушительным тоном, произвело громадное впечатление на Казанову. Он знал, что исповедавший его иезуит состоит духовником одного из инквизиторов, сенатора Корнера. Этот старец был человек громадной учености и притом пользовался репутацией) человека незапятнанной честности.

Праздная мысль узника всеми силами ухватилась за предсказание монаха. Он возвестил, что плен Казановы кончится в день памяти его святого. Казанова прежде всего подумал о дне св. Иакова; но он тут же вспомнил, что он был как раз в этот самый день арестован. Значит, на предстательство своего главного патрона он не мог рассчитывать. Но по католическому обычаю Казанова имея несколько имен. Календарь у него был, и он качал отыскивать в нем даты празднования своих святых. У него еще было имя Георгия, но Казанова вспомнил, что никогда не думал об этом святом и не обращался к нему. Оставался св. Марк — покровитель Венеции. День его памяти падал на 25 апреля. Казанова молился великому евангелисту целые дни; но 25 апреля прошло и кануло в вечность, а Казанова все еще сидел в «свинчатке». После того он обращался к иным фамильным покровителям, Филиппу, Антонию, который по вере благочестивых падуанцев совершает каждый день тринадцать чудес; но для Казановы великий святитель не свершил чуда. В конце концов, изверившись в помощи свыше, Казанова вновь сосредоточил все свои надежды на своем долоте.

Через две недели после Пасхи ростовщика перевели в другую тюрьму; Казанова вновь остался один и мог приступить к выполнению своего замысла. Он решил поторопиться, чтобы опять не привели нового сожителя. Он принялся за работу тотчас, как только увели еврея. Он отодвинул свою кровать, зажег лампочку и, улегшись ничком на полу, принялся буравить пол, собирая щепки в салфетку. Работа первое время шла очень туго; Казанова был к ней не привычен, да и орудие его совсем для этой цели не годилось. Но мало-помалу он наловчился и с удовольствием убедился в том, что с каждым ударом долота стружки и щепки становятся крупнее.

Пол был лиственничный. Казанова начал долбить в стыке двух досок. Скоро его салфетка наполнилась стружками и щепками; он завязал ее и на другой день незаметно выкинул из нее мусор за груду хлама, лежавшего в соседней каморке, куда его выпускали прогуляться. Его несколько смутил значительный объем мусора, но он надеялся, что в огромной куче хлама этот сор некоторое время останется незамеченным. Скоро первая доска была обсечена с двух сторон, и так как пол, по счастью, был настлан без скрепления досок между собою, то отсеченный участок свободно был снят с места. Под первою настилкою обнаружилась вторая; Казанова, работая с лихорадочною поспешностью, одолел и эту настилку, потом покончил и с третьей. Через три недели каторжного труда он проделал сквозную дыру через все три настилки. Но когда дерево было снято, он опустил в отчаянии руки: под деревянными настилками был налит слой мраморного цемента, называемого в Венеции «terrazzo marmorin», т. е. мраморной кладки. Эта масса, очень употребительная при тамошних постройках, представляет собою крепкую и прочную смесь мраморных кусочков с цементом. Она была так тверда, что долото Казановы скользило по ней, почти не оставляя никаких царапин. Отчаяние узника легче себе представить, чем выразить словами. Он готов был бросить все на произвол судьбы. Но его гибкий ум и память не оставались в бездействии и еще раз выручили его. Он вдруг вспомнил одно место из Тита Ливия, которое, по странной случайности, пригодилось ему. Этот классический автор, описывая поход Ганнибала, упоминает о том, что при переходе через Альпы карфагенцы разбивали скалы топорами, смочив их предварительно уксусом. Внезапная мысль осенила Казанову. Уксус у него был. Он облил мраморную настилку драгоценною жидкостью и, к своему восторгу, убедился в том, что она размягчилась. Он вновь с жаром принялся за работу, скоро выбрал весь этот слой кладки и дошел до нижних деревянных настилок. Работа теперь страшно затруднялась тем, что дыра значительно углубилась и надо было копаться в глубине этой темной ямы. Но надежда на скорое успешное окончание всех трудов и бедствий дала Казанове несокрушимую энергию. Пришел, наконец, давно жданный момент; вся толща пола была пробуравлена; оставался только нижний дощатый слой. Казанова осторожно провертел в нем сначала маленькое отверстие, чтобы взглянуть вниз; он убедился, что не ошибся: он увидел под собою зал заседаний Совета Десяти и инквизиции, как и ожидал.

Наступил июнь, начались жары. Казанова работал совсем голый; он изнывал от духоты, но дух его становился с каждым днем бодрее. И вдруг 25-го числа, как раз в день св. Марка, чтимый всею Венециею, в самый разгар работы Казанова услыхал шум шагов и стук отпираемых замков и засовов. Он с ужасом вскочил с пола, задул лампу, двинул свою койку на место и бросился на нее вне себя от страха. Почти в то же мгновение раздался голос Лоренцо. Он весело, со своими плоскими шуточками возвещал Казанове прибытие нового товарища по заключению. Несчастный новичок, вступив в каморку, с отчаянием восклицал:

— Где я? Куда меня запирают? Боже, какая тут жара и духота, какой смрад! С кем я тут буду?!

Лоренцо, видя Казанову в чем мать родила, попросил его одеться и выйти на минуту в другую каморку, пока принесут кровать и вещи нового узника. Лоренцо, очевидно, ничего не заметил и ничего не подозревал. Казанова, убедившись в этом, перевел дух. Тюремщик между тем хлопотал в каморке и, по обыкновению, болтал; он успокаивал узников, что воздух сейчас освежится, что дурной запах ничего не значит. «Это от масла!» — заметил Лоренцо как бы мимоходом. Казанова вздрогнул от этого слова; ему стало ясно, что еврей-ростовщик выдал тюремщику секрет импровизированной лампы. Но Лоренцо, видимо, решился допустить эту поблажку узнику; он, быть может, не хотел с ним ссориться из-за пустяков, хотел выразить этим признательность за денежные подачки, которые ему перепадали от Казановы.

Между тем, когда Казанова вышел в соседнюю каморку, новоприбывший, взглянув на него, тотчас его узнал и окликнул по имени. Казанова тоже узнал его; это был очень милый, светский человек, аббат Брессан, духовник графа Фенароло. Они с радостью приветствовали друг друга.

Когда тюремщики ушли, Брессан рассказал историю своего ареста. Повод был политического свойства. Брессан беседовал с австрийским посланником, и хотя беседа была невиннейшая по существу, но в ней случайно были подслушаны два-три слова, которые могли показаться подозрительными. Эти слова были подслушаны, переданы инквизиции и вменены в государственное преступление. В то время венецианское правительство было чрезвычайно щепетильно по этой части и ревниво следило за всеми сношениями венецианских граждан с представителями иностранных держав. Во всяком случае, политическое грехопадение Брессана было совершенно ничтожное, и его выпустили через неделю.

— Вы счастливее меня, — сказал ему Казанова, выслушав его рассказ, — вы хотя наверное знаете, за что вас посадили, а я до сих пор ничего не ведаю о своих преступлениях.

Тогда Брессан сообщил о слухах, ходивших в городе насчет причин заключения Казановы. Одни говорили, что он основал новую секту; другие сваливали все на совращение им в атеизм каких-то молодых людей; третьи уверяли, что главною причиною ареста была вражда Казановы к некоему несчастному драматургу, аббату Кьяри, пьесы которого наш герой усердно освистывал, а этот Кьяри был родственником или приятелем одного из инквизиторов, Антонио Кондульмера. Все это имело внешний вид правды, но Казанова утверждает, что если бы все это потрудились разобрать судебным порядком, то немедленно убедились бы в совершенной пустячности всех этих обвинений.

После освобождения Брессана, с которым Казанове было отрадно отвести душу, оцепеневшую в одиночестве, наш узник вновь с жарой принялся за свою работу. К 23 августа все было кончено и готово. Оставалось бежать. Казанова назначил днем для исполнения своей отчаянной попытки 27-е число, день св. Августина. В этот день собирался ежегодно Великий совет и, значит, зал bussola, через который ему предстояло выйти, будет стоять пустой.

В полдень 25-го числа вдруг послышался знакомый грохот замков. Казанова помертвел от ужаса и отчаяния. Очевидно, шли к нему и, вероятно, вели нового заточника в его камеру. Значит, опять надо отложить исполнение плана, а на какое время? И что может произойти за это время?

Но вот вошел Лоренцо. Он был один, и его глупая физиономия сияла радостью. Новый прилив ужаса у бедного Казановы. Что если он принес ему весть об освобождении, а тут вдруг откроют его работу и за попытку к побегу снова запрут?

— Вставайте и идите за мной, — сказал ему Лоренцо.

— Подождите, я оденусь, — пробормотал Казанова, не успевший еще ничего понять и осмыслить.

— Не стоит! — сказал Лоренцо. — Вам придется только переселиться в новую камеру, светлую, просторную, на окна которой вы можете любоваться на Венецию.


Глава X | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава XII







Loading...