home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XII

В новой камере. — Ярость Лоренцо и его мщение. — Казанова входит в сношение с другим заключенным, патером Бальби. — Переговоры о бегстве вдвоем. — Каким путем Казанова передал Бальби свое долото. — Новый компаньон по заключению у Казановы — предатель Сорадачи.

Казанове в этот роковой день было суждено переходить от одного ужаса к другому. Это был самый страшный день в его жизни.

Известие о переводе, сообщенное ему тюремщиком, подняло у него волосы дыбом. С отчаянием ухватился он за последнее средство спасения.

— Скажите секретарю, что я благодарю его за эту милость и умоляю его оставить меня в этой камере, — сказал он Лоренцо.

— Вы с ума сошли! — воскликнул Лоренцо. — Вас берут из ада и ведут в рай, а вы упираетесь! Идите, идите, поднимайтесь, давайте руку! Ваши вещи и книги сейчас перенесут.

Лоренцо, надо полагать, счел Казанову за больного и потому распорядился, чтобы прежде всего перенесли его кресло. Он ужасно этому обрадовался, потому что его долото было спрятано в кресле. Как он жалел о своей лазейке, о своих потерянных трудах!

Опираясь на Лоренцо, весело болтавшего дорогою, он отправился с ним по коридорам, спустился по лестнице, потом прошел через большой светлый зал и опять вступил в небольшой коридор. В конце этого коридора и находилась новая камера, в которую его пересаживали.

Камера была в самом деле гораздо лучше, просторнее, выше. Большое окно с решеткою выходило в коридор, а напротив окна камеры приходились два наружных окна, тоже с решетками, и через них открывался действительно прекрасный вид на Венецию до самого Лидо. Но в те минуты Казанове было, разумеется, не до красивых ландшафтов. Он только впоследствии оценил все достоинства нового помещения. Когда открывали окна, то с моря тянул в камеру прелестнейший, освежающий воздух, составлявший истинное наслаждение для заключенных.

Как только вошли в камеру, Лоренцо тотчас велел поставить кресло и усадил в него Казанову, потом отправился за прочими вещами. Он знал, что лишь только сдвинут с места кровать, сейчас же увидят его работу. Он знал, что будет гроза, но ждал ее с тупым равнодушием. Одно только давило его, одно не выходило у него из головы — что весь его труд, все планы, все мечты, все надежды на свободу рушились, и Бог весть теперь когда можно будет вновь приняться за их осуществление. Как горько он каялся, что отложил исполнение своего плана до 27-го числа! Ведь уже все было готово, к чему же он медлил?..

Он сидел и ждал. Скоро пришли двое сторожей с его кроватью. Они установили кровать и пошли за другими вещами. Казанова сидел и ждал. Время шло и шло, а никто к нему не являлся, несмотря даже на то, что дверь камеры была отперта. Казанова понял, что они там теперь наткнулись на его лазею и перерывают все его вещи, перетряхивают по сто раз каждую вещь, отыскивая орудие, которым он работал. Он старался по возможности успокоиться, привести свой дух хоть в некоторое равновесие, чтобы встретить грозивший ему удар.

Его тайна открыта. Это ему даром не пройдет. Но что с ним сделают — вот вопрос, который он старался обдумать хоть сколько-нибудь хладнокровно. Быть может, его ожидает и задушение. Но если над ним и смилуются, то неужели его оставят в этой же тюрьме? Это невозможно; по всей вероятности, его бросят в один из «колодцев». Об этих «колодцах» стоит сказать здесь несколько слов.

«Колодцы» (Pozzi) являются прямым противоположением «свинчаток». «Колодцы» — подвал дожеского дворца, «свинчатки» — его чердак. Внушительную свою кличку «колодцы» получили потому, что в них всегда стоит слой воды, около аршина глубиною. Их пол ниже уровня почвы, а окошки с решетками приходятся на самой поверхности земли, так что при каждом подъеме воды, среди которой расположена Венеция, жидкость свободно проникает внутрь этих тюрем. Стать на пол этой кельи, значит стать почти по пояс в воду. Начальство приняло в соображение всю неприятность таких морских ванн и приняло меры в интересах заключенных. В каждом «колодце» поставлена высокая деревянная койка, на которой арестанту не возбраняется проводить свое богатое досугом время вне воды. Что за существование влачили несчастные арестанты в этих «колодцах», «кладезях беспощадности», — легко себе представить. И однако люди там жили и достигали глубокой старости. Один разбойник был заточен в «колодец» в возрасте сорока четырех лет и прожил в тюрьме тридцать семь лет. Это был шпион, родом француз, по имени Бегелен. Во время войны Венецианской республики с Турциею, в 1816 году, он служил «нашим и вашим», т. е. шпионил туркам про венецианцев и обратно. Венецианцы изобличили его в этой двойной игре, и, конечно, заточение в «колодцах» для него являлось еще своего рода помилованием. Казанова, впрочем, утверждает, что в Моравии, в крепости Шпильберге (или Шпигельберге), где впоследствии сидел известный Сильвио Пеллико, в прошлом веке были еще более ужасные кельи. Казанова видел их. Туда сажали осужденных на смерть и помилованных; говорили, что никто не в состоянии был выжить в этих клетках более года.

Но возвратимся к нашему герою. Он сидел в своей новой келье, убитый, уничтоженный. Для него не было сомнения в том, что вся его работа обнаружена и что Лоренцо немедленно донесет на него. Что тогда произойдет, чем покарает его инквизиция за попытку к бегству? И вот тут-то ему вдруг подумалось, что не миновать ему теперь смерти или в самом лучшем случае — заточения в «колодце».

Но вот послышались по коридору частые шаги, и перед Казановою предстал Лоренцо. Физиономия тюремщика была совершенно искажена зверскою злобою. Он заорал, как бешеный, ругался, божился, изрыгал хулу на все силы небесные. Излив в бешеных проклятиях избыток душившей его ярости, он приступил к Казанове с требованием немедленно отдать ему топор и другие инструменты, которыми узник пробил пол, и указать, кто из служителей доставил ему все это. Казанова совершенно хладнокровно и апатично ответил ему, что не понимает, о чем он говорит. Лоренцо немедленно распорядился обыскать арестанта. Казанова встал с решительным видом, разделся донага и сказал:

— Делайте ваше дело, но не сметь ко мне прикасаться!

Тюремщики обшарили его кровать, карманы, одежду, белье подушки его кресла и, конечно, ничего не нашли.

— Вы не хотите сказать, куда вы спрятали инструменты, — орал Лоренцо, — но это ничего не значит, будьте уверены, что найдутся средства развязать ваш язык!

— Если бы в самом деле оказалось, — хладнокровно возразил Казанова, успевший обсудить положение, — что я проделал где-то какую-то дыру в полу, и если б меня подвергли допросу, то я сказал бы, что инструменты для этого доставили мне вы сами и что по миновении в них надобности я их вам же и отдал обратно. Вы меня понимаете?

При этой ловкой реплике улыбка явного удовлетворения расцвела на лицах сторожей, сопровождавших Лоренцо. Вероятно, он перед тем жестоко изругал их и обвинял в том, что они доставили Казанове все нужное для его работы, будучи им подкуплены. Он с яростью топнул ногою и выбежал вон. Между тем сторожа принесли все вещи Казановы. Удаляясь, Лоренцо запер наглухо окна, через которые в камеру входил освежающий морской воздух. Несчастный Казанова очутился в крошечном помещении, лишенном всякой вентиляции. Это было зверски жестоко, а главное — совершенно бесполезно с точки зрения безопасности; Лоренцо обнаружил в этом свою хамскую мстительность. Но Казанова в первые минуты не обратил даже и внимания на эти пустяки. У него свалился камень с плеч. Он понял, что тюремщик теперь обезоружен, что ябедничать он не побежит: откуда же в самом деле узник мог добыть топор и прочее, если не от того же Лоренцо? Сверх того долото Казановы не было найдено, осталось в его владении, а вместе с ним остались и все надежды на освобождение. В пылу раздражения глупый Лоренцо весьма неаккуратно обшарил кресло и не нашел спрятанной под низом драгоценной железной полосы.

От пережитого волнения Казанова провел бессонную ночь. Его мучила страшная духота и жажда, но он забывал о физических страданиях, торжествуя свою победу. Утром началась расплата за остроумный подвох, жертвою которого сделался глупый тюремщик. Лоренцо принес Казанове вино, которое нельзя было в рот взять, воду такого же качества и пищевые продукты под стать вину и воде. Казанова просил его открыть окна, но Лоренцо сделал вид, что не слышит. Один из сторожей постучал по стенам и по полу железным ломом; теперь тюремщикам, значит, пришло в голову постоянно осматривать камеру, чтобы вовремя заметить новый подкоп, если бы узник вздумал за него взяться. Казанова при этом хорошо запомнил, что потолок оставили без осмотра. «Прекрасно, — порешил он, — значит, я через потолок и убегу». Но в новой келье требовалась удвоенная осторожность Она была светлая и притом заново отделанная; тут каждая царапина на стене явственно бросалась в глаза.

Днем, несколько успокоившись от всех пережитых треволнений, Казанова вник, наконец, в поведение Лоренцо. Подлый хам, очевидно, казнил его всеми имевшимися в его распоряжении средствами за то, что узник так ловко его одурачил. Жара в келье стояла нестерпимая; ни есть, ни пить Казанова не мог, потому что все, что принес Лоренцо, никуда не годилось. Он так обессилел от духоты, испарины и жажды, что не в силах был ни читать, ни двигаться. На другой день та же история. От пищи прямо разило гнилью.

— Ты что же это? — обратился он к тюремщику. — Разве ты получил приказание уморить меня голодом и духотою?

Лоренцо, не говоря ни слова, вышел и захлопнул дверь. Казанова крикнул ему вслед, требуя бумаги и карандаш, чтобы написать жалобу секретарю инквизиции, но ответа не получил. Узник заставил себя съесть немного супу и хлеба с вином. Ему хотелось сохранить силы хоть настолько, чтобы быть в состоянии заколоть Лоренцо своим долотом, когда он явится на другой день. Обуявшая его ярость подсказывала ему, что ничего другого ему не остается. Но за ночь он успокоился. На другой день он, однако, хладнокровно и решительно объявил Лоренцо, что убьет его немедленно, как только его выпустят на свободу. Тюремщик злобно рассмеялся и вышел, не говоря ни слова.

Казанову начала терзать новая страшная мысль: ему подумалось, что Лоренцо все рассказал секретарю инквизиции и сумел представить дело в таком виде, что лично от себя отклонил беду. Секретарь же распорядился уморить Казанову медленною смертью — голодом и духотою. Положение узника становилось с каждым днем ужаснее. Он умирал от голода и жажды, последние силы покидали его.

На восьмой день этой пытки Казанова с бешеным криком потребовал от Лоренцо отчета в своих деньгах. Тот равнодушно ответил, что представит отчет завтра. Казанова схватил тюремную посудину, давно уже переполненную и нарочно не опоражниваемую, и хотел выплеснуть ее содержимое прямо в коридор. Но один из сторожей успел перехватить посудину и вынес ее. Лоренцо на минуту отворил окно, но, уходя, опять его запер и оставил Казанову среди распространившегося по камере смраду. На другой день Казанова собирался встретить его еще лютее, но, к счастью, обстоятельства переменились. Лоренцо явился в совсем ином виде и ином расположении. Прежде всего он вручил Казанове корзину лимонов, присланную Брагадином, а затем посудину с хорошей водой и очень свежего, только что зажаренного цыпленка; оба окна кельи были немедленно открыты настежь. Вместе с тем он подал Казанове счет; узник тотчас распорядился, чтобы весь остаток от расходов был передан жене Лоренцо, которая готовила кушанья, да сверх того подарил небольшую сумму сторожам, сопровождавшим Лоренцо; это расположило бедняков в его пользу.

Оба сторожа вышли, Лоренцо остался с глазу на глаз с арестантом, и между ними, наконец, состоялось необходимое объяснение.

— Вы мне уже сказали, синьор, — так начал Лоренцо, — что все нужное для того, чтобы проделать громадную дыру, вы получили от меня; пусть будет так, не будем больше говорить об этом. Но вот что мне любопытно знать: кто доставил вам те припасы, какие понадобились для долбления дыры?

— Вы же сами.

— Этого я от вас не ожидал; я знал, что вы человек изворотливый, но не думал, что вы способны лгать в глаза.

— Я не лгу. Вы собственными руками дали мне все, что было надо, — масло, кремень, серянки, а остальное у меня было.

— Это правда. Но неужели вы и до сих пор продолжаете утверждать, что я же вам доставил в инструменты для долбления дыры?

— Разумеется, потому что мне неоткуда было их взять, кроме как от вас.

— Господи Боже! Да неужели вы станете уверять, что и топор я же вам доставил?

— Если хотите, я вам все расскажу, и расскажу по чистой совести, но только не иначе, как в присутствии секретаря инквизиции.

— Нет, уж лучше я не хочу ничего знать. Не забудьте, что я человек бедный и что у меня есть дети, не выдавайте меня!

Он схватился обеими руками за голову и вышел, а Казанова от души поздравил себя с возобновлением и окончательным подтверждением своей победы над этою бестиею. Ясно было, что Лоренцо должен оставить все происшествие в полном секрете от начальства в своих же собственных интересах.

Вскоре после того Казанова попросил Лоренцо купить ему новых книг. Тюремщику этот расход не нравился; все, что шло на книги, пропадало для его кармана. Он начал отговаривать Казанову покупать книги, сказал ему, что в тюрьме есть другие арестанты, у которых много разных книг, и что с ними можно сделать обмен: Казанова может послать им свои книги, а те пришлют взамен свои. Казанова чрезвычайно обрадовался этому предложению. Пользуясь безграмотством Лоренцо, он мог войти в сношения с другими арестантами. Он тотчас дал ему одну из своих книг, и через несколько минут Лоренцо вернулся и принес ему взамен другую, взятую от кого-то из заключенных книгу. Казанова тотчас отменил покупку и этим обрадовал Лоренцо.

Рассматривая принесенную книгу, Казанова нашел на одной странице шестистишие, представлявшее парафраз стиха Сенеки: «Calamitosus est animus futuri anxius» (Кто тревожится грядущими бедами, тот несчастлив). Казанова решил тотчас написать от себя кое-что. Важно было только начать переписку, т. е. узнать, желает ли его товарищ по заключению войти с ним в сношения. Чем писать — это не затрудняло Казанову. Он еще раньше отрастил себе ноготь на мизинце, служивший ему уховерткой. Казанова очинил его наподобие пера, а чернилами для него послужил сок тутовых ягод, которые у него были. Он написал также шесть стихов (он не приводит их содержания) и сверх того на отдельном листке написал полный каталог своих книг и спрятал его за корешок переплета. В то время в Италии книги переплетали обыкновенно в пергамент, и переплет, как и теперь, на ребре или спинке тома не приклеивался, при разгибании же книги отдувался, образуя более или менее просторный канал. В этот-то канал Казанова и вложил свой каталог, а чтобы дать о нем знать своему корреспонденту, написал на первой странице латинское слово: «Latet», т. е. спрятано. Книга в таком виде была передана неведомому товарищу по заключению через ничего не подозревавшего Лоренцо, который тотчас принес другую книгу на обмен. Как только Лоренцо вышел, Казанова развернул эту книгу и нашел в ней записку на латинском языке. В записке корреспондент извещал, что он монах по имени Марино Бальби, по происхождению знатный венецианец, а его товарищ по камере — граф Андреа Асквино, родом из провинции Фриуле. Этот последний был старожилом тюрьмы; у него была порядочная библиотека, и он обязательно предоставлял ее в распоряжение Казановы. Таким образом, между двумя камерами завязалась деятельная переписка.

Но первое же письмо неведомого корреспондента, этого таинственного патриция Бальби, навело Казанову на некоторые беспокойные размышления. Дело в том, что это письмо было писано на особой бумажке, и она была вложена в книгу. Возникал вопрос — неужели Лоренцо не догадался раскрыть, перелистать, вообще осмотреть книгу? Если же он это сделал, то письмо едва ли ускользнуло бы от него. Но оно все же доставлено по назначению. А что если Лоренцо показал его, кому о том ведать надлежало, и оно передано Казанове только для того, чтобы усыпить на время подозрения корреспондентов и заставить их выболтать в своих письмах все, что они могут затеять? Бальби обрисовался в этом письме как человек в высшей степени неосторожный, с которым надо быть настороже. Казанова все же ответил Бальби, сообщив, кто он, когда арестован и пр. Бальби тотчас ответил ему огромным письмом в 16 страниц. Это письмо до некоторой степени успокоило Казанову; по расчету времени выходило, что Лоренцо не имел возможности показать его кому бы то ни было; он отнес книгу Казановы к Бальби и затем возвратился с книгою и письмом от Бальби; очевидно, он вовсе не замечал вложенных писем.

В этом громадном послании Бальби подробно рассказывал свою историю. Его засадили за какие-то амурные похождения, несовместимые с его монашеским саном. По общему тону письма и по подробностям приключений Казанова заключил о главных чертах характера своего корреспондента. Он выказывал себя человеком оригинального склада, но недалеким, даже глуповатым, весьма чувственным, скорее злым, чем добрым, а главное, взбалмошным и неосторожным. В общем, обрисовывалась личность несимпатичная. Встреться он мне в обществе, — говорит Казанова, — я уклонился бы от знакомства с таким человеком, но в тюрьме надо было уметь из всего извлекать пользу. Притом же Бальби поспешил оказать Казанове в высшей степени ценную услугу: в корешке переплета присланной книги наш герой нашел бумагу, карандаш и перья — все, что надо для удобного письма.

Бальби обладал массою полезных и любопытных сведений и охотно поделился ими с Казановою. Он находился в тюрьме уже четыре года и знал почти всех узников, сидевших в одно время с ним. Он подкупил одного из сторожей, Никколо, и тот доставлял ему все сведения; через него, между прочим, Бальби узнал и о работе самого Казановы, т. е. о проделанной им в полу дыре. Это сообщение убедило Казанову, что сведения Бальби в самом деле верны и точны. Никколо передал Бальби, что Лоренцо поспешил заделать дыру, чтобы о ней никто ничего не узнал; что прозевай он день-два, и Казанове удалось бы, пожалуй, бежать, и тогда Лоренцо был бы неминуемо повешен, так как никто не усомнился бы, что без помощи и ведома тюремщика узник не имел бы никакой возможности выполнить такой подвиг трудолюбия В заключение Бальби просил Казанову подробно сообщить ему о его попытке и убеждал вполне положиться на его осторожность.

«Я не сомневался в его любопытстве, — говорит Казанова, — но весьма мало верил в его осторожность: уже самая эта просьба изобличала человека легкомысленного». Но он не захотел выказать открытого недоверия Бальби; ему думалось, что этого человека с его легкомыслием легко было подбить на все; а бежать вдвоем Казанове казалось легче, чем одному. Размышляя обо всех текущих событиях, Казанова, человек весьма осмотрительный и рассудительный, напал, между прочим, на догадку о том, не обошел ли Лоренцо ветреного монаха и не подстроил ли так, чтобы из переписки узников выведать секрет Казановы — вызнать, откуда он добыл нужные для его работы инструменты. Эта мысль очень беспокоила Казанову. Он решился сделать опыт. Он написал Бальби, что проделал дыру в своей камере ножом, который у него был с собою и который ему удалось и после того скрыть от тюремщика, спрятав его на карнизе окна в коридоре Если Лоренцо участвует в игре, то, само собою разумеется, полезет искать нож на карнизе окна. Он тщательно следил за Лоренцо и убедился, что тот не обращает ни малейшего внимания на коридорные окна. Между тем для Лоренцо было бы в высшей степени важно отыскать этот нож. Дело в том, что Казанову ввели в тюрьму, не обыскав его. Лоренцо принял его из рук messer grande и мог, конечно, ссылаться на то, что не мог же он думать, чтобы этот сановник не обыскал его; а этот последний мог ссылаться на то, что поднял Казанову с постели, все время не спускал с него глаз и потому нашел излишним его обыскивать. Значит, Казанова и мог как-нибудь ухитриться захватить нож, а оба ответственных лица, пожалуй, сумели бы своими ссылками выпутаться из беды более или менее благополучно.

Узнав о ноже, Бальби просил в своих письмах, чтобы Казанова передал ему этот нож через Никколо. Казанова ответил, что не решается довериться в таком важном деле тюремщику. Но предложение Бальби, разумеется, следовало принять во что бы то ни стало. Сам Казанова не мог приступить к новому бурению в своей камере; пол и стены ежедневно осматривали, а пробуравить потолок было крайне затруднительно. Ему нужен был внешний пособник, который решился бы бежать вместе с ним. Казанова долго и упорно думал над новым планом бегства и, наконец, составил его во всех подробностях. На этот раз план удался вполне; Казанова и Бальби спаслись из тюрьмы. Но надо передать все это в полной последовательности.

Прежде всего надо было удостовериться в добром желании Бальби — употребить все силы и средства на освобождение из тюрьмы. Казанова спросил его об этом в письме. Бальби тотчас ответил, что он и его товарищ готовы на все, но так как трудно и вообразить себе какое-либо доступное им средство спасения, то не стоит и разговаривать попусту о несбыточных мечтах и планах. Он на целых четырех страницах распространился о разных невозможностях и несбыточностях, которые представлялись его ограниченному уму. Видно было, что у него не имелось ни малейшей надежды на успех. Казанова отвечал ему очень спокойным и убедительным письмом; он извещал его, что затруднения общего свойства нисколько его не беспокоят, что он уверен в своем плане и что его затрудняют только частности, и если эти последние удастся преодолеть, то он ручается своим честным словом, что выведет Бальби из тюрьмы, лишь бы только тот выполнил точно и без малейшего отступления все, что ему прикажет сделать Казанова. Бальби в ответном письме обещал полное послушание. Тогда Казанова известил его, что у него имеется долото в двадцать дюймов длиною; это долото надлежало передать Бальби, а Бальби должен был продолбить им сначала потолок своей камеры, потом стену, которая разделяла их две камеры и возвышалась до самой кровли, затем потолок камеры Казановы. Этим кончалась та часть предприятия, которую должен был исполнить Бальби; остальное Казанова брал на себя Бальби отвечал ему, что пробуравить два потолка и стену — вещь возможная, но что на этом дело и кончится. Выйдя из своих камер, они очутятся в замкнутом чердаке, из которого нет выхода.

— Все это так, почтеннейший отец, — отвечал ему Казанова, — и все это я знаю не хуже вас. Я знаю, что мы попадаем в замкнутое пространство, но я и не собираюсь выйти через двери. У меня составлен особый, совершенно законченный план, от вас же я требую только аккуратности в его исполнении. Постарайтесь обдумать, каким бы путем передать вам мое долото через посредство тюремщиков так, чтобы не возбудить в них ни малейшего подозрения. А пока велите купить себе картин с изображениями святых штук сорок, так чтобы можно было закрыть ими весь потолок и стены вашей кельи. Эти картины не возбудят подозрений в Лоренцо, а между тем помогут вам скрыть вашу работу. Вам, чтобы пробуравить потолок, придется работать несколько дней подряд; каждый день утром, когда входит Лоренцо, вы будете прикрывать дыру в потолке картиной, и он ничего не заметит. Вы, быть может, скажете мне, почему я сам этого не сделаю в своей камере, но ведь вы знаете, что я после моей первой попытки нахожусь под подозрением.

Казанова тщательно и напряженно обдумывал разные способы для пересылки своего долота к Бальби. Он остановился, наконец, на таком плане: велел Лоренцо купить новое, очень большое издание Библии, которое только что перед тем было выпущено в свет. Он надеялся, что долото как раз поместится в отгибе корешка этого громадного тома. Лоренцо купил Библию, но, увы, книга оказалась все-таки мала: долото выставлялось из-под корешка почти на два дюйма.

Между тем Бальби уведомлял его, что картины куплены и вся камера уже сплошь покрыта ими. Казанова, в свою очередь, сообщил ему о своих расчетах на Библию, которые так плачевно провалились. Тогда Бальби захотелось блеснуть своею сообразительностью. Он даже упомянул о «бесплодии воображения» у Казановы, затем предложил свой гениальный план передачи долота: завернуть его в лисью шубу Казановы и послать эту шубу с Лоренцо, якобы просто посмотреть, полюбоваться. Тупой Бальби был почему-то уверен, что Лоренцо так и понесет шубу свернутою в ком. Казанова же был убежден, что тюремщик развернет шубу просто ради того, чтобы ее легче было нести. Но, чтобы доказать на деле, что он прав, Казанова сделал вид, что принимает план Бальби и пошлет долото в шубе. Шуба совершила путешествие; конечно, без долота. На другой день Бальби рассыпался в поздних сожалениях о своей недогадливости; не найдя долота в шубе, он вообразил, что Лоренцо дорогою выронил его, что оно теперь пропало и что с ним вместе пропали и все их надежды. Казанова поспешил его успокоить: долото цело, а шубу он посылал только ради того, чтобы Бальби сам убедился, что несущий шубу непременно ее развернет, потому что так легче нести. Казанова не упустил случая подать монаху добрый совет: вперед не соваться со своими предложениями, а беспрекословно исполнять только то, что прикажет Казанова.

Он вновь принялся раздумывать над своим долотом и над передачею его при помощи Библии и, наконец, придумал прием, на который можно было положиться. Однажды, именно в день св. Михаила, он объявил Лоренцо, что хочет сделать сюрприз своему корреспонденту, отблагодарить его за книги, послав ему целое блюдо макарон, которое он сам намеревался изготовить и заправить сыром и маслом. Он просил, чтобы Лоренцо принес ему самое большое блюдо, какое у него есть, и кучу разваренных макарон на жаровне, чтобы они были совсем горячие. Лоренцо с удовольствием взялся доставить просимое и тут же заявил, что Бальби просит прислать ему посмотреть ту книгу, «за которую заплачено три цехина», т. е. эту самую Библию (об этом, конечно, Казанова с Бальби заранее условились).

— Прекрасно, — сказал Казанова, — с удовольствием. Я ему пошлю эту книгу вместе с макаронами. Пусть будет ему сразу два сюрприза.

Тем временем Казанова обернул свое долото в бумагу и вставил его под корешок Библии, выпустив оба конца поровну с каждой стороны. Бальби, конечно, был уведомлен обо всем подробно; ему особенно было рекомендовано — принять из рук Лоренцо обе вещи непременно вместе, отнюдь не снимать блюда с Библии.

Наступил решительный момент. Лоренцо явился с жаровнею, на которой клокотали макароны, и с громадным блюдом. Библия была уже снаряжена и лежала раскрытая. Как только появился Лоренцо, Казанова взял у него блюдо и положил его на раскрытую Библию; громадное блюдо совершенно закрыло собою книгу, долото можно было бы заметить, разве только наклонившись и заглянув под блюдо снизу. Затем он выложил макароны на блюдо, приправил их сыром, потом растопил масло и облил им макароны так, что слой масла доходил почти до краев блюда. Тогда он попросил Лоренцо вытянуть руки и принять на них книгу и блюдо. Он просил тюремщика быть как можно осторожнее, чтобы не разлить масла на книгу. С замиранием сердца Казанова следил за выражением лица тюремщика и с удовольствием убедился в том, что все его внимание сосредоточилось на переполненном маслом блюде. Лоренцо вначале запротестовал; он хотел отнести макароны отдельно, а потом уж передать книгу. Но Казанова начал умолять его, чтобы он нес блюдо вместе с книгою, что ему так хочется, что вся его проделка пропадет, если нести блюдо отдельно, что не будет никакого эффекта. Лоренцо сдался на это искусно разыгранное ребячество скучающего арестанта. Он покорно вытянул руки, взял драгоценную ношу и поспешил отнести ее по назначению. Казанова ждал ни жив ни мертв. Прошло несколько мучительных мгновений… Наконец, он вздохнул с облегчением: раздался условный кашель Бальби, давший ему знать о том, что Библия и блюдо сняты с рук Лоренцо и что все обошлось благополучно. Тотчас появился и сам Лоренцо доложить, что все исполнено. Самая замысловатая часть плана удалась как нельзя лучше. Нечего и говорить, как ободрила наших заговорщиков такая решительная удача.

Бальби немедленно принялся за дело. Через неделю он уже уведомлял Казанову, что потолок его камеры пробуравлен и что в проделанное отверстие свободно можно пролезть человеку. Дыра тщательно и очень удачно закрывалась картиною, которую Бальби прилеплял хлебным мякишем. 8 октября Бальби покончил с потолком и взялся за стену, разделявшую вплоть до кровли обе камеры, которые, сколько можно судить из повествования Казановы, находились рядом, одна около другой. Бальби жаловался на чрезвычайную прочность этой стены: за целую ночь каторжной работы ему удалось выломать из нее только один камень. По-видимому, монахом начинало овладевать некоторое разочарование; в своих письмах он высказывал опасение, что работа будет обнаружена и что заговорщики только ухудшат свое положение. Казанова старался ободрить его и писал, что непоколебимо уверен в успехе. «Увы, — признается он в своих записках, — я ни в чем не был уверен; но надо было или выказывать эту уверенность, или все бросить». Опыт жизни научил его, что во всяком крупном и решительном деле надо не рассуждать, а неуклонно и упрямо идти к цели, отнюдь не оспаривая у судьбы ее права распоряжаться по-своему во всех людских предприятиях. Между тем дело у Бальби, к счастью, скоро поправилось; трудно было содрать с места первый камень, а дальше работа пошла гораздо легче: через несколько дней Бальби известил Казанову, что ему удалось вынуть с места уже 36 кирпичей. Наконец, 16 октября утром Казанова, сидя у себя в камере за работою, вдруг с замиранием сердца услыхал над своею головою шорох и затем три условленных удара. Он тотчас подал ответный сигнал, чтобы Бальби знал, что он не ошибся. Казанова слышал возню у себя над головою целый день, а на другой день Бальби написал ему, что если его потолок состоит только из двух рядов плах, то он надеется окончить всю работу в тот же день. Он долбил в потолке круглую дыру, достаточную для того, чтобы в нее мог протиснуться человек, но оставил в ней тонкий слой на дне, чтобы на потолке камеры Казановы не было ни малейшего следа тайной работы. Вместе с тем это тонкое дно в решительный момент можно было пробить несколькими ударами долота. Не имея никакого повода откладывать дело, Казанова порешил, что бегство должно совершиться на следующую же ночь. Теперь весь план, задуманный Казановою, станет понятен, если мы добавим его последнюю часть. Казанова, выбравшись из камеры на чердак, рассчитывал пробить или отодрать один из свинцовых листов крыши дожеского дворца, вылезть через отверстие на крышу и потом так или иначе спуститься на землю и бежать.

Итак, все было уже готово, все доведено до конца. И вот в этот-то важный момент судьба послала Казанове новое испытание. Накануне дня, избранного для бегства, в два часа пополудни Казанова вдруг услыхал звук шагов у дверей своей камеры. Он немедленно вскочил и подал работавшему над его головою Бальби условный сигнал, чтобы тот бросал работу, бежал в свою камеру и привел там все в порядок. К счастью, все это удалось выполнить вполне удачно. В тот же момент дверь его камеры отворилась и появился Лоренцо, приведший какого-то субъекта.

— Привел вам в компанию большого мерзавца, — сказал он. — Что делать, уж извините, так приказано!

Лоренцо проговорил свою рекомендацию громко и без всякого стеснения; очевидно, он знал, что говорил, да и сам рекомендуемый держался при этом, как человек, которому нечего возражать. Это был тощий, маленький, облезлый старичок, самой нерасполагающей внешности. Новичка развязали (его привели связанного) и, наконец, оставили его с глазу на глаз с Казановою. Он хотел было обратиться к нему с расспросами, но новоприбывший сам первый заговорил.

Он начал с разных извинений. Казанова предложил ему кормить его на свой счет. Гаденький человечек тотчас подскочил и поцеловал у него руку, а потом спросил, будут ли ему при этом выдавать те десять сольди в день, которые ему назначили на пропитание. Казанова успокоил его на этот счет; надо было вообще по возможности расположить негодяя в свою пользу, на всякий случай. Услыхав утешительное известие, новичок опустился на колени, вытащил из кармана огромную цепь четок и начал что-то искать глазами по всей камере. На вопрос Казановы, что ему требуется, он отвечал:

— Простите, синьор, я смотрю, нет ли где образа Божьей Матери; я добрый христианин. Если бы хоть небольшое распятие! Я, недостойный, ношу имя св. Франциска Ассизского и никогда еще в жизни не имел такой лютой нужды, как теперь, прибегнуть к помощи моего святого покровителя.

Не видя в камере образа, новый пришелец, надо полагать, принял Казанову за еврея. Наш герой тотчас разуверил его, подав ему акафист; в нем было печатное изображение Мадонны, которое новичок набожно поцеловал, а затем долго молился перед ним. Потом Казанова попросил его рассказать, за что он попал в тюрьму. Сорадачи, так звали нового арестанта, рассказал ему в высшей степени гнусную историю, подробности которой мы опускаем. Суть же дела в том, что этот Сорадачи представлял собою счастливое сочетание шпиона с агентом-подстрекателем. Он состряпал что-то вроде государственной измены, в которую вовлеклись несколько человек его приятелей и даже благодетелей; Сорадачи хотел донести на них и получить за это праведную мзду, но вместо того сам попался. Дело обернулось таким образом, что донос его вышел ложным и его самого засадили в «свинчатку».

Выслушав эту гнусную исповедь, Казанова не на шутку закручинился. Судьба послала ему в сотоварищи такого человека, на которого нельзя было ни в чем положиться. Однако до поры до времени надо было, елико возможно, скрывать отвращение, которое этот негодяй внушал каждому нравственно чистоплотному человеку. Казанова сделал даже вид, что соболезнует его несчастью, утешал его, называл даже патриотом! Наболтавшись вдоволь, шпион залег спать, а Казанова воспользовался этим временем, чтобы дать Бальби обо всем подробный отчет. Надо было, разумеется, все отложить до болев благоприятного времени.

На другой день Казанова велел Лоренцо купить изображения Мадонны и св. Франциска и деревянное распятие. Он добыл также через Лоренцо святой воды. Заметав обжорство Сорадачи, наш герой угостил его и упоил вином, и шпион был на верху благополучия. Размышляя над повествованием Сорадачи, Казанова пришел к заключению, что шпиона еще, наверное, не раз потянут к допросу для разъяснения его доноса. Надо было испытать этого человека, и Казанова придумал такого рода уловку. Он написал два письма, оба такого содержания, что если бы их перехватила инквизиция, то они не могли бы принести ему ни малейшего вреда; все преступление тут заключалось бы лишь в попытке затеять тайную переписку с внетюремными лицами, и ввиду невинности писем такой проступок, наверное, был бы оставлен без последствий. Ожидая, что Сорадачи вызовут к допросу, он порешил вручить ему эти письма, прося, если его выпустят на свободу, передать их по адресу; если бы шпион не вытерпел — как и надлежало опасаться — и передал эти письма инквизиции, то Казанова узнал бы об этом от Лоренцо. Но надлежало устроить передачу писем шпиону с особою церемониею. Для этого-то Казанова и запасся изображениями святых, распятием и святою водою. Сначала он обратился к Сорадачи с торжественным словом:

— Я вполне уверен в вашей преданности и в вашем мужестве, — сказал он ему. — Вот два письма. Я прошу вас передать их по адресу, когда вас выпустят на свободу. Помните же, что от вашей верности и преданность зависит вся моя судьба. Не забывайте также, что письма должны быть тщательно скрыты, потому что если их найдут у вас, то плохо будет и мне, и вам. И я не могу вам вручить их, прежде чем вы не дадите мне клятвы в верности на этом распятии и священных изображениях.

Шпион даже расхныкался от избытка чувств. Он был жестоко обижен одним предположением, что может изменить человеку, которому так много обязан. Казанова знал, какую цену можно дать этим уверениям. Он решил разыграть комедию, которая бы проняла насквозь глупого и суеверного негодяя. Он окропил всю камеру святою водою, поставил Сорадачи перед распятием и заставил его повторять за собою страшнейшую клятву, состоявшую из совершенно непонятных для шпиона, а потому еще более для него ужасных слов. Продержав его в самом напряженном состоянии до седьмого пота, Казанова, наконец, вручил ему письма. Шпион собственноручно зашил их в свой кафтан. Одно из писем было к Брагадину, другое к Гримани; Казанова просил в них не беспокоиться об его участи, высказывал надежду на скорое освобождение, и т. п. Казанова был вполне уверен, что Сорадачи передаст письма секретарю инквизиции при первом же удобном случае; но ему так и нужно было; тогда он приобрел бы еще более сильное влияние над шпионом.


Глава XI | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава XIII







Loading...