home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XIII

Измена Сорадачи и его изобличение. — Бальби заканчивает свою работу. — Проделка Казановы для того, чтобы запугать Сорадачи. — Явление ангела и выход из камеры. — Казанова знакомится с компаньоном Бальби. — Пробуравливание свинцовых листов и выход на кровлю тюрьмы.

Казанова не сделал никакой ошибки в своих догадках: все вышло как по-писаному.

Дня через два после описанной в предыдущей главе клятвы Лоренцо пришел за Сорадачи, которого требовал к себе секретарь инквизиции. Увели его днем. Прошло много времени, наступал вечер. Казанова уже начинал ликовать; ему подумалось, что шпиона либо выпустили, либо перевели в другую камеру. Но недолго ему пришлось порадоваться; Сорадачи вновь появился. Когда приведший его Лоренцо вышел, шпион начал рассказывать, как его допрашивали, наконец, связали и вновь водворили в камеру Казановы. Его рассказ опечалил Казанову. Для него стало ясно, что этого негодяя не так скоро выпустят, потому что дело его осложнялось и запутывалось. Он поспешил уведомить обо всем Бальби. Пока у него жил Сорадачи, он писал, конечно, в секрете от него, по ночам, привыкнув писать в потемках.

На другой день Казанова, заранее будучи уверен в исходе дела, попросил Сорадачи, чтобы тот возвратил ему письма; он сделал вид, что хочет кое-что изменить в одном из них. Сорадачи начал опасливо возражать, что боится распарывать свой кафтан, как бы вдруг не вошел Лоренцо. Казанова сказал, что это ничего, и потребовал свои письма с некоторою настойчивостью. Сорадачи оставалось только признаться в своем свинстве. Он бросился на колени перед Казановою и рассказал все. Во время вторичного допроса он почувствовал какую-то особенную тяжесть в спине, в том месте, где были зашиты письма, заерзал на месте и обратил этим на себя внимание секретаря инквизиции. Тот будто бы тотчас приступил к нему и спросил, что означают его ужимки. Тогда бедненький шпион «не имел более сил скрывать истину» и во всем ему признался. Секретарь позвал Лоренцо, велел ему развязать арестанта, обшарить его кафтан; письма, разумеется, были найдены, секретарь их прочитал и положил к себе в стол. «И он сказал мне, — заключил свой рассказ негодяй, — что если бы я доставил эти письма по адресу, то-то мне было бы худо».

Казанова нашел полезным разыграть комедию до конца. Он представился пораженным до мозга костей, закрыл лицо руками и бросился на колени перед изображением Богоматери. Он громко молился, призывая мщение на голову предателя и пересыпая свою молитву самыми страшными проклятиями. Потом он успокоился, впал как бы в апатию, лег на кровать, отвернулся лицом к стене и имел терпение оставаться в этой скучной позе без малейшего движения целый день. Он не слышал стонов, криков, рыданий и покаянных воплей предателя. Казанова ломался, конечно, недаром, у него был свой план. Ночью, когда Сорадачи угомонился, он написал Бальби пространное письмо; он просил его начать буравить отверстие в потолке ровно в 19 часов (напоминаем еще раз о принятом в Италии делении времени не на 12, а на 24 часа) — ни одной минутою раньше или позже — и окончить работу к 23,5 часа; от этой точности зависел весь успех задуманной Казановою штуки.

Наступал конец октября. По стародавнему обычаю инквизиторы Республики ежегодно проводили на отдыхе первые дни ноября, удаляясь куда-нибудь в окрестности Венеции. Лоренцо, весьма склонный к выпивке, в обычное время обуздывал свою склонность, но во время этого ежегодного отдыха начальства и тюремщик устраивал себе бенефис: он мог без опасения нализываться каждый вечер. Урезав с вечера муху, Лоренцо не торопился вставать утром, а появлялся в эти дни в камерах гораздо позже, чем обыкновенно. Казанова знал все это и, разумеется, приготовлялся к бегству именно в эти, относительно менее опасные, дни. Наш герой очень подробно разъясняет еще и другую причину, которая побудила его назначить побег на эти дни. Тюрьма усилила его суеверие, от которого он, кажется, никогда не был вполне свободен. Ему вдруг захотелось вопросить свою кабалу — когда, в какой день освободится он из тюрьмы. Кабала должна была указать ему то место в знаменитой поэме Ариосто «Неистовый Роланд», по которому он мог бы заключить об этом. Он принялся за ворожбу посредством магических квадратов. Оракул указал ему 9-ю песнь поэмы, в ней 7-й станс, а в стансе первую строку. У Казановы была книга Ариосто. Он с замиранием сердца открыл ее, перелистал, нашел указанную оракулом строфу и прочел: «Fra il fin d’ottobre eil capo di novembre») (т. e. между концом октября и началом ноября). Нечего и говорить, какое потрясающее действие произвело на Казанову это точное и удивительно совпадавшее с сутью вопроса возвещение оракула. Так как между концом октября и началом ноября существовал совершенно точный раздельный пункт, именно, полночь с 31 октября на 1 ноября, то Казанова тотчас и решил, что его выход из тюрьмы должен совершиться ровно в 12 часов ночи 31 октября. Так оно и произошло в действительности.

Итак, решение было принято окончательно, и мы уже упомянули о том, что Казанова велел Бальби явиться к нему в камеру ровно в 19 часов, т. е. за 5 часов до заката. Теперь предстояло еще разыграть последний акт комедии с негодяем Сорадачи.

Как только они остались одни утром, после обычного визита Лоренцо, Казанова тотчас пригласил Сорадачи прежде всего покушать. Шпион лежал, растянувшись на своем логове, и сказал Лоренцо, что болен. Когда Казанова окликнул его, он встал, потом тотчас растянулся перед Казановою и начал целовать его ноги. Он молил его о прощении, кричал, что если он не получит прощения, то немедленно умрет, что он уже слышит на себе проклятие Казановы и мстительную десницу Провидения. Он утверждал, что казнь его уже началась, что жестокие боли раздирают его внутренности, что рот его покрылся язвами. Он открыл рот, и Казанова увидел, что в самом деле там появилось множество язв; были ли они раньше — этого, конечно, наш герой не мог знать. Впрочем, не в этом было и дело, а лишь в том, что негодяй в самом деле поражен своею изменою; предстояло этим воспользоваться как можно полнее. Казанова тотчас сообразил, что ему делать. Он состроил вдохновенную физиономию и сказал:

— Садись и ешь! Я возвещаю тебе твое помилование.

Знай, что Пресвятая Дева явилась мне в эту ночь в видении и повелела простить тебя. Ты не умрешь, ты вместе со мною выйдешь из этой тюрьмы!

Сорадачи дрожал всем телом. Аппетита, однако, не утратил и исправно уписывал суп, стоя на коленках, потому что в камере было только одно кресло. Поев, он опустился на свой матрац и, вперив глаза в Казанову, слушал вдохновенные его разглагольствования.

— Горе, в которое повергло меня твое предательство, — пилил его Казанова, — лишило меня сна. Я знал, что если мои письма попадут в руки инквизиции, то я буду осужден на пожизненное заключение. Правда, я знал, что и ты не уйдешь от кары, что ты погибнешь у меня на глазах через три дня, и это меня утешило. Я каюсь в этом грехе, недостойном христианина, ибо Господь нам повелел прощать наших врагов. Мало-помалу усталость одолела меня, и я заснул. И вот во время сна я был удостоен видения. Я видел Мадонну, изображение которой начертано здесь, я видел ее воочию, во плоти; я видел, как Она отверзла уста свои и возвестила мне то, что я сейчас тебе передам. Слушай же. «Сорадачи, — сказала Она, — набожен, и я оказываю ему покровительство. Я хочу, чтобы и ты простил ему. И тогда проклятие, которое он навлек на себя, перестанет тяготеть на нем. В воздаяние же за благое дело я повелю ангелу своему принять человеческий образ, спуститься с небес, разрушить кровлю твоей тюрьмы и вывести тебя из нее. Ангел начнет свою работу сегодня, ровно в 19 часов, и будет трудиться до 23,5 (до заката солнца), так как он должен возвратиться на небо до наступления ночи. Выходя из тюрьмы с ангелом, ты должен взять с собою и Сорадачи и должен будешь заботиться о нем, если только он поклянется, что бросит свое шпионское ремесло. Ты расскажешь ему обо всем». После того Мадонна скрылась, и я проснулся.

Во время этого рассказа Казанова старался елико возможно сохранить на своей физиономии серьезное и вдохновенное выражение, чтобы Сорадачи ни одной минуты не усомнился в том, что имеет дело с человеком, получившим подлинное внушение свыше. Уловка, впрочем, удалась вполне: Казанове стоило только взглянуть на окаменелую рожу своего сожителя, чтобы в этом убедиться. Покончив свою речь, Казанова сделал вид, что весь отдался благоговейному и молитвенному настроению; он пал на колени и по временам прикладывался к изображению Мадонны. Так прошел битый час в полном безмолвии. Казанова молился, а Сорадачи сидел, как тумба, на своем ложе. Наконец, он решился спросить у Казановы, в какое время явится ангел и услышат ли они, как он будет ломать кровлю тюрьмы.

— Он придет ровно в 19 часов, — отвечал Казанова, — и мы будем явственно слышать его работу.

— Да, может быть, вам только так приснилось?

— Я уверен, что нет. Скажи же мне, чувствуешь ли ты себя способным оставить шпионское ремесло?

Вопрос был поставлен ребром, но Сорадачи, очевидно, не имел сил на него ответить сразу и без колебаний; он молчал. Между тем испытанные им чрезвычайные впечатления произвели на него своеобразное действие: его глаза начали слипаться, он вдруг ослабел, растянулся и захрапел. Проспал он самым безмятежным сном часа два. Проснувшись с тою же внезапностью, с какою заснул, он вдруг спросил у Казановы: нельзя ли пока, до времени, отложить клятву насчет шпионства? Казанова отвечал, что, конечно, можно, но не далее как до появления в камере ангела. Если до тех пор клятва в отречении от шпионства не будет произнесена, то Казанова, повинуясь внушению свыше, будет вынужден покинуть его в тюрьме, причем предупреждает его, что шпионство все равно рано или поздно доведет его до виселицы, что об этом тоже получено Казановою извещение свыше.

— Но ведь нам нельзя будет оставаться в Венеции? — догадался Сорадачи.

— Конечно, и ангел сам отведет нас в другую область, не подвластную Республике. Что же, разве вы не хотите дать клятву, что бросите шпионство? Или, быть может, дадите клятву и опять окажетесь изменником?

— Если я дам клятву, то, разумеется, останусь ей верен. Но подумайте и вы о том, что если бы не мое предательство, то Владычица не удостоила бы вас своею милостью. Моя измена была причиною вашего счастья. Значит, вы должны быть довольны моею изменою.

— А ты любишь Иуду, который предал Спасителя?

— Нет.

— Ты видишь, значит, что можно ненавидеть предателя и в то же время благословлять Провидение за его милости.

Убедив шпиона в том, что он все-таки совершил грех, Казанова искусно довел его до сознания необходимости искупления этого греха. Возник вопрос: что же делать шпиону ради искупления. Казанова тотчас это разъяснил. — Завтра, когда придет Лоренцо, ты должен притвориться больным и лежать, отвернувшись к стене; если он заговорит с тобою, ты должен отвечать ему не оборачиваясь, не глядя на него, не делая ни малейшего движения. Клянись в этом перед Мадонною.

Сорадачи немедленно дал клятву. Тогда и Казанова в свою очередь громким и решительным голосом поклялся, что если завтра, когда придет Лоренцо, Сорадачи взглянет на него или сделает ему хоть какой-нибудь знак, то он, Казанова, нимало не медля, задушит его. После того он накормил шпиона и велел ему ложиться спать. Пока тот спал, он написал подробное письмо Бальби с последними наставлениями и распоряжениями. Наутро Сорадачи, к чести его, ни малейшим образом не нарушил клятвы; он сделал вид, что спит, а Лоренцо даже и не обратил на него внимания. Казанова, впрочем, ни на один миг не отводил от него взгляда, дав себе слово задушить его за малейшее двусмысленное движение, которым он мог бы возбудить подозрительность Лоренцо. Остаток дня Казанова все разглагольствовал с величайшею напыщенностью и вдохновенным видом. Смысл его речей был столь же непонятен ему самому, сколь и его собеседнику, но эффект их не подлежал сомнению. Сорадачи был экзальтирован до умопомрачения и ждал явления ангела самым серьезным образом. Ради большего эффекта Казанова еще не поскупился и на возлияния; он запасся вином и напоил Сорадачи до такой степени, что тот в конце концов свалился с ног и захрапел.

Наступил, наконец, роковой день и час: на колокольне Св. Марка пробило 19. В то же время Бальби начал свою работу. Скоро полетел мусор и щепки и обнаружилось большое отверстие в потолке камеры Казановы. Сорадачи готовился пасть ниц перед ангелом, но Казанова сказал ему, что в этом нет необходимости. Ангел, т. е. Бальби, пролез в отверстие, и Казанова принял его в свои объятия.

— Теперь ваши труды покончены и начинаются мои, — сказал ему Казанова, горячо обнимая своего освободителя.

Бальби передал ему знаменитое, столь много поработавшее долото и ножницы. Этот инструмент был необходим нашим беглецам, чтобы остричь отросшие в тюрьме бороды и волосы. Сорадачи, который, по его собственному признанию, кроме шпионства, упражнялся еще и в куаферском искусстве, должен был справить туалет наших героев. Казанова оставил монаха с Сорадачи, а сам полез на чердак, чтобы все осмотреть. Отверстия оказались для него достаточными, он пролез в них. Он спустился в камеру Бальби и обнял графа Асквино. Это был почтеннейшего вида старец, но, к сожалению, слишком массивный, рыхлый, дряхлый; ему, конечно, нечего было и думать о бегстве. Граф спросил Казанову, в чем, собственно, состоит его проект, и откровенно не одобрил его.

— Я хочу только, — возразил Казанова, — шаг за шагом идти вперед, покуда не дойду до свободы или до смерти.

Граф пожелал ему полного успеха, хотя вновь выразил сомнение. Сам он наотрез отказался принять участие в предприятии, которое казалось ему безумным. «Я останусь, — сказал он, — и буду молиться за вас».

После того Казанова вновь поднялся на чердак, осмотрел кровлю, попробовал ее своим долотом и убедился в том, что достаточно часа времени, чтобы проделать отверстие в кровле. С этим успокоительным убеждением Казанова вернулся к себе в камеру и тотчас принялся заготовлять веревки из простынь, одеяла и прочего подходящего материала, разрывая все это на полосы. Узлы он делал собственноручно, чтобы убедиться в надежной прочности каждого из них. В конце концов у него образовалась полоса длиною более 200 аршин. Эта веревка была слишком важная статья в предприятии, и заботу о ней нельзя было возложить ни на кого, кроме главаря экспедиции. Затем Казанова собрал в узел некоторое количество белья, захватил свое платье, и все трое перешли в камеру Бальби. Нечего и говорить о том, какую глупую физиономию делал Сорадачи по мере того, как история с ангелом мало-помалу представала перед ним в ее истинном свете. Казанове, несмотря на серьезность минуты, было очень смешно смотреть на одураченного шпиона. Он, видимо, придумывал всяческие предлоги для того, чтобы уклониться от участия в предстоящей попытке бегства; его особенно смущали слова графа Асквино, который не переставал предсказывать попытке полный неуспех.

Казанова велел Бальби собираться в дорогу, а сам пошел проделывать отверстие в крыше. Он очень легко снял деревянную настилку крыши, потому что доски давно успели сгнить. Но со свинцовым слоем он один не мог сладить и позвал на помощь Бальби; принявшись за дело вдвоем, они отодрали долотом одно из ребер большого свинцового листа на месте его стыка с соседним листом, отогнули этот край, а затем, подпирая его плечами, запрокинули, так что образовалось отверстие, достаточное для их прохода.

Казанова высунул голову в образовавшееся отверстие и с неимоверным наслаждением вдохнул в себя свежий воздух венецианской ночи, которого он так долго был лишен. Но тут он обнаружил весьма досадное обстоятельство. Небо было чистое, безоблачное, и на нем ярко блистал лунный серп, давая слишком достаточно света, чтобы осветить две фигуры, путешествующие по крыше. Надо было переждать. Впрочем, Казанова знал, что к полуночи луна закатится, а вслед за тем разойдется по домам и толпа, всегда гуляющая в эти прелестные ночи по площади Св. Марка. Дело было доведено до конца, и сгубить все труды одним неосторожным шагом было бы безумием.

Казанова сообщил свои соображения Бальби. Они решили ждать до полуночи в камере Бальби. Предстояло еще переговорить с Асквино и выпросить у него небольшую денежную ссуду; без денег бежать было крайне затруднительно. Казанова знал, что старый граф скуповат; он сначала хотел попытать счастья через Бальби; но Бальби скоро вернулся и сказал, что старик хочет переговорить с Казановою наедине. Когда они остались в камере, старик начал уговаривать Казанову не требовать от него денег (он, конечно, понимал, что, в крайнем случае, беглецы просто-напросто отнимут их у него); бежать-де можно и без денег, на что беглецу деньги? А между тем, если их предприятие, как и надлежит ожидать, не удастся, то занятые деньги так и пропадут, а он, граф, человек бедный, обремененный семейством и т. д., и т. д. Казанова отлично понимал, что тут по-настоящему надо действовать по принципу nolenti baculus (непослушному — дубинка); но ему было жаль хворого старика, и он более получаса старался убедить графа в том, что их предприятие налажено превосходно, что оно удастся наверняка и что тогда он, Казанова, немедленно вернет занятые деньги. Он уговаривал Асквино бежать вместе с ними, изъявлял готовность нести его на себе, как Эней нес Анхиза. Старик все отнекивался и говорил, что останется в тюрьме и будет молиться за беглецов; а Казанова ему ставил на вид, что такая молитва будет даже не логична: просить у Бога помощи в таком предприятии, которому сам отказался помочь простым и подручным средством — деньгами! Кончилось тем, что старец расчувствовался и дал вместо 30 цехинов, на которые рассчитывал Казанова, только два; да и те умильно просил возвратить, если бы случилось, что он еще откажется от своего плана и воротится с миром в свою тюрьму.

Покончив с этим делом, Казанова позвал своих спутников, велел им забрать узлы и перенести их к месту выхода, т. е. к отверстию в кровле. Времени у них еще было достаточно. Они сидели в камере Бальби и беседовали. Много надо было железной воли, энергии и жажды свободы, чтобы поладить с такими людьми в такие страшные решительные минуты. Бальби, видимо, ослабел духом. Он жаловался Казанове, что тот его обманул, сказав, что у него составлен верный план бегства, а между тем оказалось, что ничего верного нет и что никак нельзя сказать, успеют ли они спастись или нет; если бы, дескать, знать заранее, что план сведется к такому абсурду, как выход через крышу, то он, Бальби, и пальцем не двинул бы. Граф Асквино со своей стороны произнес целую речь; он был адвокат и при этом случае тряхнул стариной. Бедный старик все еще мечтал, что Казанова отступится от своего плана и отдаст ему обратно два цехина. Граф красноречиво доказывал, что по крыше дожеского дворца, очень крутой и гладкой, невозможно ходить, невозможно даже твердо стоять на ногах, что там не за что будет привязать веревки, что придется одному из трех беглецов спустить двух других, как спускают на веревке грузы, а самому вернуться в тюрьму; что нет смысла спускаться ни на площадь, ни на двор, а можно только спуститься на канал позади дворца; но для этого надо иметь в запасе гондолу, которая бы ждала беглецов, и т. д.

Казанова кипел от ярости, слушая эти неуместные и несвоевременные слова, но он сумел сдержать себя, хотя сам этому дивится. Надо было все это выслушать терпеливо, нельзя было ссориться с этими людьми, потому что если бы Бальби и Сорадачи отступились оба, то Казанове одному — он это сознавал — не удалось бы благополучно довести дело до конца. Казанова сделал над собою отчаянное усилие, подавил свое бешенство и тихо, даже кротко возражал им, уверял их в полной осуществимости плана. Изредка он протягивал руку (было темно) и ощупывал, тут ли Сорадачи; от этого хвата можно было ожидать всяких сюрпризов. В одиннадцатом часу вечера (в 4,5) часа по итальянскому времяисчислению) он послал Сорадачи посмотреть, где месяц и ярко ли он светит. Шпион скоро вернулся и доложил, что часа через полтора луна закатится и что начинается туман, от которого свинцовая кровля должна ослизнуть, так что на ней совсем нельзя будет держаться.

— Ничего, — бодро ответил Казанова, — туман не масло. Завязывайте узлы и будьте готовы!

В этот момент наш герой вдруг почувствовал (в камере не видно было ни зги), что злополучный Сорадачи повалился перед ним на колени, схватил его руки и начал их целовать.

— Отпустите меня, — вопил он, — не берите меня с собою! Я, наверное, свалюсь в канал и погибну, и никакой вам от меня не будет пользы! Воля ваша, я останусь здесь; ваша воля — убить меня, коли хотите, а я не пойду с вами!

Бедный шпион и не подозревал, до какой степени его желания совпадают с тайными намерениями Казановы. Тот все время только и думал, как бы отделаться от этого труса и негодяя, который мог только мешать и грозил предательством при первом случае. Само собою разумеется, что он ответил на просьбу Сорадачи полным согласием. Он только просил его немедленно сходить в их камеру и перенести оттуда все книги Казановы; они стоили до сотни скуди и могли служить для скупого графа очень солидным обеспечением долга Казановы.

После того Казанова попросил у графа бумаги, перо и чернил и написал послание к инквизиции, которое Сорадачи должен был передать по назначению. Приводим здесь дословно этот любопытный документ:

«Наши господа государственные инквизиторы должны все сделать для того, чтобы задержать виновного под свинцовою кровлею; виновный же, счастливый тем, что он оставлен в тюрьме не на слово, должен делать все, что от него зависит, чтобы вернуть свою свободу. Их право основано на правосудии, а права преступника на требованиях природы. Как они не имеют надобности в его согласии, чтобы запереть его, так и ему не требуется их согласие, чтобы освободиться.

Пишущий эти строки с горечью в сердце своем, Джакомо Казанова, знает, что он может быть изловлен прежде чем выйдет за пределы государства и очутится в безопасности на гостеприимной, чужой земле; знает, что в таком случае он попадет под карающий меч тех, от кого он приготовляется бежать. Но если такое бедствие постигнет его, он взывает к человечности своих судей, молит их не ухудшать той тяжкой доли, от которой он пытается бежать, не карать его за то, что он уступил требованиям природы. Если его вновь схватят, он умоляет возвратить ему все, что ему принадлежит и что он оставил в своей камере. Но если ему посчастливится успешно выполнить свое намерение, он дарит все Франческо Сорадачи, который остается в тюрьме, потому что у него не хватило мужества рискнуть своей жизнью; он не может, подобно мне, предпочесть свободу жизни. Казанова умоляет их превосходительства не оспаривать у этого несчастного сделанного ему подарка. Писано за час до полуночи, в потемках, в камере графа Асквино, 31 октября 1756».

Он передал письмо Сорадачи и просил его не отдавать его Лоренцо, а непременно передать в собственные руки секретарю инквизиции, который, несомненно, вызовет его для допроса, а может быть, и сам посетит камеру для производства следствия о побеге. Граф старался внушить ему, что если Казанову поймают и вновь засадят, то Сорадачи обязан все ему возвратить.

Прошло еще несколько минут; луна, наконец, зашла, настала густая ночная темнота. Откладывать дольше не было надобности. Казанова разделил запас веревок на две части: одну часть надел себе на шею, другую — Бальби. Оба они для облегчения движений и для того, чтобы не изодрать платья, остались в одних жилетах, а все прочее связали в узлы.

«Е quindi uscimmo a rimirar le Stelle» (И затем мы вышли и снова увидели звезды), — такими словами Данте заканчивает Казанова свое повествование об этой первой половине любопытной эпопеи своего бегства.


Глава XII | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава XIV







Loading...