home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XIV

Приключения Казановы и Бальби по выходе на кровлю крыши Дворца дожей. — Какими путями удалось им выбраться из дворца. — Бегство по каналам и высадка. — Страшные опасности, которым Бальби подвергал их обоих. — Казанова приходит к неизбежной необходимости отделаться от своего спутника.

Казанова вылез на крышу первый, за ним последовал Бальби. Сорадачи, которого Казанова привел с собою, должен был после их выхода отогнуть свинцовый лист и по возможности приладить его на место. Кровля дожеского дворца страшно крута; ходить по ней нет возможности, можно только ползать, лазить. Казанова отгибал ударами своего неизменного долота края листов на стыках, хватался за отогнутый край и таким образом лез все вверх, до ребра кровли; Бальби карабкался за ним, держась за его пояс. Этот подъем представлял настоящий геркулесовский подвиг, тем более что, как предсказывал Сорадачи, кровля, смоченная туманом, страшно ослизла и не представляла ни малейшей надежной точки опоры.

Вдруг посреди этого гибельного подъема Бальби уронил один из своих узлов — который? Что, если веревки? Казанове ужасно захотелось пнуть его изо всей силы ногою, чтобы отправить сразу ко всем чертям. К счастию, оказалось, что упал другой узелок, веревки были целы. Монах хотел было спуститься за ним, в расчете, что дождевой желоб не даст ему упасть с крыши, но Казанова не дал ему терять времени. Притом монах рисковал свалиться с крыши, а Казанова один, наверное, не сумел бы выпутаться из всех предстоявших затруднений.

От того места крыши, где наши беглецы вылезли на свет Божий, до ее конька Казанова насчитал 16 рядов свинцовых листов. После неимоверных усилий они, наконец, одолели эту чертовскую лестницу и очутились на ребре кровли, где и уселись верхом. Можно было хоть немного отдохнуть.

Наши герои осмотрелись вокруг. Они сидели задом к островку Сан-Джорджо-Маджоре, а внизу под ними громоздились купола Св. Марка, составляющего, собственно говоря, часть дожеского дворца, как бы домашнюю церковь дожей. Казанова снял с себя свой груз, чтобы лучше отдохнуть, и пригласил компаньона сделать то же самое. Бальби при этом опять отличился; он положил свои узелки под себя, но затем сделал новое движение, узлы выскользнули из-под него и покатились вниз, шлепнулись о дождевой желоб и застряли там вместе с прежними. Бальби очутился без рубашки, без шляпы и вдобавок утратил какой-то драгоценный манускрипт, найденный им в тюрьме, на который он возлагал громадные, хотя, кажется, совершенно неосновательные надежды. Потерю таких благ в самом начале бегства монах считал дурным предзнаменованием. Казанова вообще не разделял такого рода суеверий и потому постарался как можно хладнокровнее разъяснить своему спутнику, что никакого предзнаменования он тут не видит, но что если и впредь Бальби намерен вести себя такою же вороною, то, разумеется, им будет худо. Узел мог упасть на двор, вдобавок прямо на голову часовому, и обнаружилось бы, если бы узел упал с крыши, что на крыше кто-то есть, и тогда их, конечно, схватили бы.

Осмотревшись вокруг, Казанова велел монаху сидеть смирно, а сам отправился на разведку. Он пополз вдоль по коньку кровли, обогнул все здание, употребив на свою экспедицию целый час. Он всюду заглядывал, старался отыскать какой-нибудь пункт, где можно было бы предпринять спуск вниз, но совершенно напрасно; главное, что приводило его в отчаяние, — это отсутствие всякой надежной точки опоры, к которой можно было бы привязать его полотнище. Это безнадежное открытие сбило его с толку; он потерял все концы, все нити, не знал, что предпринять, за что ухватиться. Перед ним вдруг исчезли все надежды. На двор и на канал не представлялось никакой возможности спуститься; это было до очевидности ясно. Спуститься на кровлю Св. Марка — значило подвергнуть себя риску блуждания между куполами, устройство и расположение которых ему было совершенно неизвестно. Перебраться на ту сторону церкви, на так называемую «Канонику» — для этого надо было спускаться и подниматься по таким кручам кровель, что и подумать было страшно. Казанова был готов на все; он был способен на самые отчаянные меры, да и положение было совсем не такое, чтобы пугаться опасности и отступать перед затруднениями; но, однако, простой здравый смысл ясно указывал на разницу между затруднением и полною невозможностью. Перед Казановою не было затруднений, а были только невозможности — вот в чем заключался весь трагизм его положения. Безграничная отвага и ни малейшего неблагоразумия — вот те требования, которые предъявляла к нему эта страшная минута.

Он сопоставил представлявшиеся ему выходы. Их было только два — броситься «на ура» в канал либо мирно вернуться в свою тюрьму. Что же делать? Надо было во всяком случае что-либо начать, предпринять. Он видел перед собою слуховое окно, выходившее на канал; оно находилось примерно на высоте двух третей ската кровли. Какое помещение освещало это окно? Оно находилось, по-видимому, в стороне от тюремных камер. Что, если тут каморки дворцовой прислуги? Эти люди, если бы они увидели беглецов, не тронули бы их и, наверное, помогли бы им выбраться. Казанова был в этом глубоко убежден. В Венеции все и каждый так глубоко ненавидели инквизицию, что оказание помощи людям, ускользавшим из ее когтей, будь это гнуснейшие злодеи, каждый считал чуть ли не благочестивым делом.

Казанова смотрел на это слуховое окно, и в нем все больше разгоралась надежда на то, что, быть может, в этом окне все его спасение. Он переполз по коньку кровли и очутился как раз над этим окном, по обыкновению снабженным собственною особою кровелькою. Он слез с конька и начал тихо и осторожно спускаться к окну. Спуск был страшно рискованный и опасный, но Казанова преодолел его благополучно и скоро сидел верхом на кровельке окна. Тогда, опираясь руками на край кровельки, он изогнулся и заглянул в окошко. Он различил в потемках железную решетку, закрывавшую окно; потом он протянул руку, ощупал эту решетку; просунув руку дальше, он ощупал раму с переплетом и стекла. У него немедленно явилось решение проникнуть сквозь это окно внутрь чердака. Сладить с рамою, по-видимому, не представляло затруднений, вся трудность состояла в железной решетке; она была очень тонка, но Казанове в первые минуты все-таки подумалось, что ему ее не удастся выломать без помощи подпилка; а у него только и было с собою его верное долото.

Казанова сидел на окне, думал, но ничего не мог придумать. В его душу начинала закрадываться мрачная безнадежность, сознание полной безвыходности положения. И вдруг его всего словно озарила яркая, простая и естественная мысль: выломать всю решетку целиком, выбить ее из стенки, в которую она, без сомнения, запущена не на очень значительную глубину. Он немедленно принялся долбить своим долотом; посыпалась штукатурка, мусор, концы решетки, запущенные в стену, обнажились, и через четверть часа вся решетка свободно снялась с места. Это был истинный триумф для Казановы! Выломать оконную раму — было делом одной минуты; Казанова, впрочем, при этом весьма чувствительно поранил себе левую руку стеклом, но обращать внимание на такие пустяки у него не было времени.

Веселый и бодрый возвратился он к своему спутнику, который все еще — уже битых два часа — продолжал сидеть верхом на прежнем месте на коньке крыши. Бальби встретил его упреками и бранью, но Казанова от радости успеха не мог в ту минуту сердиться. Он успокоил бесновавшегося Бальби, который чуть было не порешил вернуться обратно в тюрьму, и велел ему следовать за собою. Они подползли к слуховому окну. Здесь Казанова отдал Бальби подробный отчет. Предстояло спуститься через окно внутрь здания и там сообразить, куда судьба завела их, и нельзя ли оттуда выбраться на свет Божий. Веревки у них были, и спуститься одному с помощью другого было нетрудно. Но как спуститься другому, если окажется, что от окна до полу слишком большое расстояние? Веревку прикрепить было решительно некуда. Казанова высказал все эти соображения Бальби, но тот с нетерпением крикнул ему:

— Нечего тут разговаривать! Спустите сначала меня, а потом уж сами придумывайте, что хотите.

Казанова схватился было за свое долото, чтобы тут же прикончить своего чересчур эгоистического компаньона. Однако вовремя остановил свой порыв. Он молча размотал свою веревку, обвязал ею Бальби под мышки и потихоньку спустил его к слуховому окну. Бальби пролез в окно — оно было достаточно широко для этого, — и Казанова понемногу разматывал свое полотнище, пока его товарищ не стал на пол помещения, куда его спустили. Тогда Казанова снова смотал полотнище и тотчас обмерял его приблизительно руками, чтобы по его длине судить о глубине помещения, в которое вело слуховое окно. Измерение дало ему очень крупную цифру — до 50 футов. Спрыгнуть с такой высоты было очень рискованно. Тут мы должны сделать довольно существенную оговорку. Один из комментаторов Казановы указывает на большую ошибку в его расчете — глубина помещения, о котором Казанова говорил (т. е. расстояние от слухового окна до пола), на самом деле не превышает 2–2,5 сажени. Но Казанова и не мог сделать точного определения. Так или иначе для него стало ясно, что лишившись содействия Бальби, он не имел никакой возможности сам спуститься внутрь чердака.

Совершенно растерявшись, не зная, что предпринять, он вновь взобрался на конек крыши. Оглянувшись еще раз, он обратил внимание на один из куполов (церкви или дворца? — в записках сказано глухо — pres d’une coupole). Здесь была крытая свинцовыми листами терраса в виде платформы, а на ней виднелось окно, запертое ставнями. На террасе стоял чан с известью; рядом с нею лежали штукатурные лопатки и большая лестница. Вот она-то и привлекла внимание Казановы. Он сразу увидел, что такая лестница должна достать до дна чердака. Он зацепил ее своим полотнищем и приволок к слуховому окну. Лестница, по словам Казановы, имела в длину 12 брассов, т. е. разверстых рук. Эту меру можно принять, примерно, в 2,5 аршина; таким образом, лестница должна была иметь в длину почти 10 сажен. Тут опять очевидное преувеличение; едва ли в то время были такие лестницы, да если бы попавшаяся нашему герою и была такова, то он, конечно, не сладил бы с нею. Очевидно, ее передвижение и установка, да еще в потемках и в совершенно незнакомом месте, были бы совершенно невозможны даже для первоклассного силача и эквилибриста. Впрочем, может быть, Казанова смешивал французскую меру brasse с итальянскою braccio (оба названия происходят от слова рука), которая может быть принята равною примерно 12–14 вершкам — длине руки от плеча до конца среднего пальца. Тогда длина лестницы сокращается до 3–3,5 аршина. Но и такой груз при крутизне крыши, на которую жалуется Казанова (опять-таки преувеличенно: кровля дожеского дворца имеет обычную крутизну), все-таки страшно должен был затруднять неопытного человека, работающего при необычных условиях.

Подведя лестницу к окну, Казанова уселся на крышку окна и пропихнул один конец лестницы в окно. Как ему удалось выполнить такой маневр — это граничит почти с чудом. Но тут вышла задержка. Лестница уперлась концом во что-то, надо полагать, в крышу окна — и ни взад ни вперед. Как помочь горю — это было ясно: надлежало приподнять другой конец лестницы, свесившийся за край крыши; тогда упершийся конец опустился бы, и стоило толкнуть лестницу, она бы и свалилась внутрь чердака беспрепятственно. Казанове пришла в голову мысль — воспользоваться лестницею как точкою опоры для полотнища. В самом деле, лестницу можно было повернуть поперек, привязать к ней полотнище и безопасно спуститься вниз, на пол чердака. Но лестница осталась бы на месте; ее увидали бы при первых проблесках дневного света и тотчас догадались бы о бегстве и пустились бы в погоню. Лестница оставалась бы уликою бегства — большая неосторожность! Надо было во что бы то ни стало спустить ее в окно.

Тогда Казанова выполнил истинное чудо силы и ловкости; можно сказать, что перед ним было 99 шансов гибели и только один шанс успеха. Но судьба улыбнулась ему, и он одолел.

Он спустился до самого свеса крыши, до дождевого желоба. Лестница держалась крепко, ее можно было оставить, не держать. Он лег ничком под нею, опираясь носками в желоб. В этой позе он поднял руки, уперся ими в лестницу, приподнял ее и пихнул вперед. К его неимоверной радости, она подалась вперед на целый фут; это, конечно, уменьшило тяжесть ее свесившегося конца. Надо было продвинуть ее еще фута на два, не более, тогда легко было бы двигать ее, сидя на кровельке слухового окна. Но для этого надо было приподнять ее еще выше. И вот Казанова, под страхом смерти, решился стать на колени, упереться в такой позе в лестницу, приподнять ее и двинуть вперед, в глубь чердака. Но в то время, как Казанова напряг все силы, чтобы сделать это движение, его ноги сорвались с желоба, он скользнул вниз за край крыши и, несомненно, ринулся бы вниз, в мутные волны канала, если бы локти его каким-то чудом не уперлись в края желоба. В этой ужасающей позе он и повис над бездною.

Казанова говорит, что он всю жизнь не мог вспомнить этой минуты без содрогания. Он не помнил другого, более страшного мгновения; это висение на локтях затмило даже «мертвую руку» первого дня его заточения. К счастью, страх не отшиб у него соображения. Он сделал усилие, приподнялся на локтях и лег животом на свес кровли, на желоб; это увеличило поверхность его опоры. Он старался утвердиться в мысли, что теперь, в эту минуту весь вопрос о жизни и смерти решается для него ценою самообладания и хладнокровия. Надо было, опираясь животом и руками в желоб, закинуть на него колено, потом другое. Это движение потребовало такого напряжения, такого расхода нервной силы, что когда его правое колено было, наконец, занесено на желоб, его схватила судорога. Казанова имел столько силы воли, чтобы переждать схватку, сохраняя полную неподвижность. Припадок длился не менее двух минут. Что это были за минуты!

Наконец, судорога мало-помалу прошла. Он сделал новое усилие — и со вздохом блаженства поставил другое колено на желоб. Теперь он смело ухватился за лестницу; она уже прошла в окно фута на три и представляла совершенно солидную точку опоры. Он без большого труда продвинул ее еще и еще, и она, наконец, приняла горизонтальное положение. Теперь уже достаточно было ничтожного толчка, чтобы конец, вошедший внутрь чердака, перевесил и лестница опустилась внутрь собственным грузом. Все это было исполнено в одну минуту. Бальби, конечно, видел лестницу и со своей стороны помог снизу ее спуску и установке.

Казанова бросил через окно свои узлы и полотнище и спустился туда сам. Бальби на этот раз встретил его с радостью. Подвиг с лестницею видимо ободрил его; ему, вероятно, подумалось, что на человека, способного к таким подвигам, можно смело положиться. Оба они немедленно произвели тщательный осмотр помещения, в которое попали. Это была какая-то неопределенного назначения камера шагов тридцать длины и двадцать ширины. На одном конце камеры оказалась железная, двухстворная дверь, которая сначала испугала наших беглецов своим грозным видом, но, когда к ней приступили, она без усилия открылась. Через нее друзья проникли в другую камеру, посреди которой стоял стол, окруженный табуретами. В этой камере были окна. Казанова тотчас подошел к одному из них и открыл его. Оно выходило на купол Св. Марка. Спуститься отсюда было возможно: было к чему прикрепить полотнище. Но куда спустились бы они? Это надо было знать наверное. Казанова чем дальше, тем становился хладнокровнее и осмотрительнее. Слишком много уж было сделано и выстрадано, чтобы рисковать на последних шагах. Он решил действовать не иначе, как наверняка.

Казанова вдруг ощутил страшную усталость. В самом деле, пора было отдохнуть хоть немного. Он лег, подложил под голову свой узел и мигом уснул. Сознание опасности как-то вдруг отлетело от него, и жажда отдыха взяла верх над всеми желаниями, всеми страхами и опасениями.

К счастью, проспал он недолго — всего три с половиною часа; о времени он мог точно судить по бою часов у Св. Марка. Его разбудил Бальби, который не спал и ужасно тревожился. Но и этого краткого отдыха было достаточно, чтобы восстановить силы Казановы. Он вскочил на ноги бодрый и деятельный.

Было около пяти часов утра, начинало светать; в Венеции в начале ноября солнце восходит в конце седьмого часа. Осмотревшись еще раз, Казанова вдруг сообразил, что камера, куда они спустились, очевидно, не принадлежит к тюрьме, и, следовательно, из нее должен быть выход. Он опять обошел стены и в одном углу нашел другую дверь. Она была заперта. Казанова нащупал замочную скважину, запустил в нее свое спасительное долото и без особого труда разломал некрепкий замок. Дверь отворилась, и за нею оказалась каморка, в которой стоял стол, а на столе лежал какой-то ключ. В каморке была другая дверь и ключ был, как подумалось Казанове, от этой именно двери; но она оказалась незапертою. Казанова положил ключ обратно на стол и вошел в следующую комнату; здесь на полках лежали груды бумаг; это был, очевидно, архив.

Казанова послал Бальби за узлами, а сам пошел дальше. Он прошел через архив и вышел на лестницу. Он спустился по ней. За первой лестницей начиналась другая; он опять спустился и очутился перед стеклянной дверью, которая не была заперта. Эта дверь вела в обширный зал. Казанова узнал этот зал; это была канцелярия дожей. Он подошел к окну, взглянул в него. Спуститься отсюда на землю не представляло бы никакого затруднения. Но куда попали бы наши странники? В сеть двориков и закоулков Св. Марка. Это была бы огромная оплошность с их стороны. Надо было обдумать иной выход. Между тем Казанова увидал на столе нечто вроде тупого кинжала с рукояткою; это был бурав, которым прокалывали рукописи на пергаменте для пропуска шнурков, на которых прикрепляли печати. Казанова захватил бурав на всякий случай. Потом он открыл конторку и нашел в ней деловые бумаги; он искал денег, но их, по несчастию, не оказалось.

Покончив осмотр разных столов и ящиков, Казанова подошел к двери, хотел было взломать замок, но он не поддался. Тогда он начал проделывать дыру в двери. Удары массивного долота гулко раздавались и были, вероятно, слышны по всему дворцу. Казанова понимал, как это опасно, но тут необходимость риска была неизбежна. Через полчаса отверстие было готово; Казанова пропихнул через него Бальби, затем передал ему узлы, потом и сам пролез. Дыра была страшно узкая, и ее края усеяны острыми шипами расщепленного дерева, которые так изодрали Казанове все тело, что он оказался весь окровавленным; но ему было не до нежностей.

Выйдя из канцелярии, беглецы спустились по лестницам, прошли длинный коридор и подошли к большой двери «королевской» лестницы, около которой находится другая дверь — в кабинет, известный под названием Savio alia scritturo. Это был выход из дворца прямо на улицу. Взломать эту дверь нечего было и думать; для этого надо было обладать тараном или пороховою миною. Казанова знал это. Он спокойно и решительно уселся около двери и начал ждать.

— Теперь наша работа кончена, — сказал он своему монаху. — Будем спокойно сидеть и ждать. Фортуна закончит наше предприятие, как знает.

На что он надеялся? А на то, что, в конце концов, должен же явиться кто-нибудь из сторожей или прислуги, чтобы вымести лестницу. Как только откроют дверь, надо тотчас выскочить вон и бежать. А пока не откроют двери, сидеть и ждать, хотя бы пришлось умереть голодною смертью.

Бальби пришел в ярость. Он осыпал Казанову упреками, называл его обманщиком, предателем, безумцем. Казанова сидел себе спокойно и не обращал никакого внимания на его ярость. Пробили часы: тринадцать, т. е. 6 часов утра.

Казанова вспомнил о своей внешности и встрепенулся. Дело в том, что пока пролезал через все ходы и отверстия, которые пришлось проделывать по дороге, на нем что называется живого места не осталось. Особенно чувствительно пострадал он при пролезании через последнюю щель, в двери канцелярии; у него были порваны панталоны, жилетка, даже рубашка; он весь был покрыт кровью, которая еще продолжала сочиться струйками из ран. В таком виде было невозможно показаться на улицу. Казанова, не теряя времени, принялся за свой туалет. Он вытер кровь; к счастью, у него было чем это сделать, он захватил с собою в узелке свое белье. Более серьезные раны он перевязал платками, переменил белье, надел на себя две перемены, чтобы было теплее, так как на дворе стоял ноябрь. На ноги он натянул белые чулки. На нем вновь очутился тот роскошный бальный костюм, в котором он отправился в тюрьму: рубашка с тончайшими кружевами, шелковый камзол, шляпа в золототканых испанских кружевах, со страусовыми перьями. Он походил на человека, который провел ночь где-нибудь на балу, а потом закончил ее неистовым дебошем где-нибудь в вертепе распутства, — до такой степени он был помят и потрепав. Что касается Бальби, то он, будучи гораздо меньше и сухощавее Казановы, остался почти совершенно цел и невредим. К сожалению, он растерял свои узлы. На нем была только одна жилетка. Правда, в этом виде он легко мог быть принят за подгородного крестьянина, но тогда он оказался бы довольно загадочным спутником для щеголя с бала, каким представлялся Казанова. Поэтому наш герой уступил ему свой нарядный плащ.

Покончив с туалетом, Казанова свернул остатки своих вещей в узелок и засунул их в темный угол; там все это и осталось. Потом он подошел к окошку и выглянул на улицу. Окно выходило на двор. Там как раз случились какие-то люди, обратившие внимание на странную фигуру в кружевах и роскошной шляпе, появившуюся во дворце в седьмом часу утра. Они тотчас дали знать о своем открытии швейцару. Казанова заметил свою оплошность, но было уже поздно. Он подумал, что пришел ему капут; но вышло так, что эта-то оплошность и спасла его. Прошло несколько минут, и вдруг послышались снаружи шаги и звон ключей. Казанова быстро подскочил к двери, приник глазом к щели и увидел сторожа, идущего к двери со связкою ключей. Этот человек был один, шел без шапки, с беззаботным видом. Казанова наклонился к монаху и с самым внушительным видом приказал ему держаться позади, не сметь открывать рта и следовать за ним по пятам. Он судорожно сжал в правой руке свое долото и стал у двери так, чтобы проскочить в нее немедленно, как только она отворится. Он горячо молился о том, чтобы сторож не вздумал задерживать его, иначе пришлось бы без всяких рассуждений убить его.

И вот, наконец, дверь отворилась. Бедный сторож буквально окаменел при виде наших беглецов. Надо было пользоваться этим драгоценным моментом. Казанова, не теряя ни одной секунды, проскочил в дверь и быстро спустился вниз по лестнице; монах следовал за ним. Казанова шел очень быстро, но бежать он опасался; надо было соблюсти вид человека, спешившего, но отнюдь не бегущего от опасности. Он направился к так называемой лестнице Гигантов. Идиот Бальби все твердил, следуя позади него, что надо идти прямо в церковь. Он, должно быть, вспомнил, что в прежнее время храмы были священными убежищами, где никого не смели арестовать, но забыл, что в Венеции эти времена давно канули в вечность. Впоследствии на расспросы Казановы он старался его убедить, что хотел направиться прежде всего в церковь, чтобы возблагодарить Провидение за чудесное спасение.

Припоминая тогдашнее свое состояние духа, Казанова уверяет, что был, к счастью, вполне спокоен и рассудителен: не спешил, не трепетал, не трусил, был настороже, готов был каждое мгновение встретить лицом к лицу всякую неожиданность и опасность. А момент был в самом деле страшен. Наши беглецы вышли не на улицу, а на двор дожеского дворца. Надо было перейти этот двор и выйти на площадь Св. Марка через «Царские» ворота. Он шел прямо, ни на кого не глядя, и прошел благополучно. Перейдя через площадь, они очутились на набережной. Как раз попалась порожняя гондола. Казанова немедленно вскочил в нее, Бальби следовал за ним как тень.

— Мне надо в Фузину, — сказал он гондольеру, — кликни другого гондольера.

Тот не замедлил явиться и живо вскочил в гондолу. Легкая ладья была отвязана и поплыла по каналу. Казанова растянулся на сиденье, Бальби уселся рядом на скамье. Лодочники посматривали с некоторым изумлением на своих пассажиров, но ничего не говорили. Скоро обогнули таможню и вошли в Джудекку; лодочники налегли на весла; это были два молодых, сильных парня; гондола неслась как птица.

Казанова имел в виду добраться, собственно, до Местры и назвал Фузину лишь для отвода глаз на первое время, как более посещаемое место. Когда выехали в Джудекку, он обратился к гондольеру и спросил его:

— Как ты думаешь, поспеем мы доехать до Местры в четыре часа?

— Но вы приказали, синьор, отвезти вас в Фузину?

— Что это ты? Я сказал в Местру!

Другой гондольер подтвердил, что в Фузину, а не в Местру. Поднялся спор, в котором опять-таки Бальби не упустил случая проявить свое врожденное идиотство с самой блестящей стороны. Вместо того чтобы поддержать Казанову или, по крайней мере, молчать, он тоже заспорил, что гондола нанята в Фузину! Что было делать с этим глупорожденным чадом! Казанове оставалось расхохотаться и признаться в своей ошибке. Он хотел ехать в Местру, а вместо того назвал Фузину. Инцидент весьма благополучно разрешился шуткою. Лодочники посмеялись и объявили, что им решительно все равно, куда плыть — хоть в Англию!

Стояла чудная погода. Солнце взошло и озаряло роскошным светом воду канала и великолепную панораму города. На Казанову нахлынуло ни с чем не сравнимое чувство возвращенной свободы; он пережил еще раз свои тюремные впечатления, особенно тревоги только что минувшей ночи и не мог сдержать хлынувших ручьями слез. Бальби не упустил и этого случая, чтобы отличиться. Он заключил, что его спутник льет слезы от избытка благочестивых чувств, и, в качестве духовного лица, обратился к Казанове с душеспасительным словом. Но его красноречие было так неуместно и глупо, что Казанова расхохотался, и вышло опять нехорошо, потому что Бальби счел его за помешанного.

Наконец прибыли в Местру. Казанова хотел нанять там верховых почтовых лошадей, но их не оказалось. Пришлось удовольствоваться повозкой; впрочем, ездили в этих экипажах обыкновенно довольно скоро, хотя, конечно, и не так быстро, как верхом. Повозка была готова через три минуты. «Сядем и поедем!» — крикнул Казанова, полагая, что Бальби стоит рядом с ним. Но Бальби не оказалось, он исчез, его нигде не было, никто не видал, никто ничего не мог о нем сказать. Казанова хотел было бросить его и умчаться одному. Но ему стало жаль несчастного идиота, которому он все же был так много обязан. Он кинулся сам на розыски и, наконец, нашел своего спутника в соседней кофейне. Бальби преспокойно пил кофе и беззаботно болтал с хорошенькой служанкой, которая, видимо, пленила его до такой степени, что он утратил всякое понимание опасности своего положения. Увидев Казанову, он подмигнул ему на служанку: «Какова мол!». Потом предложил своему спутнику присесть и выпить чашечку шоколаду. Казанова подавил бешенство, но взял Бальби за руку и так стиснул ее, что тот побледнел от боли. Он заплатил за Бальби и вывел его из кофейни. Наконец, они уселись и тронулись в путь. Но не успели отъехать и десяти шагов, как вдруг навстречу попался один из местных жителей, некто Томази, хорошо знавший Казанову. Это была страшно опасная встреча; Томази служил в инквизиции. Он немедленно узнал Казанову и подошел к нему:

— Как, это вы, синьор Казанова? Да как вы сюда попали! — кричал он. — Вам, верно, удалось бежать? Как это вы ухитрились?

— Я вовсе не думал бежать, — отвечал Казанова, как можно хладнокровнее, — меня выпустили.

— Быть не может! Я не дальше как вчера был у Гримани, там мне сказали бы, если бы вас выпустили.

Момент был ужасен. Казанова шепнул Томази, чтобы он говорил тише; потом вышел из повозки и отозвал Томази в сторону. Они зашли за дом. Казанова оглянулся кругом; никого не было видно. Тогда он выхватил свое долото, схватил Томази за шиворот и замахнулся на него. К счастью, Томази вырвался и побежал изо всех сил прямо вперед, в открытое поле. Отбежав довольно уже далеко, он обернулся и послал Казанове воздушный поцелуй, как бы гарантируя этим свою скромность и желая беглецу доброго пути. Очевидно, у него и в уме не было предавать знакомого человека. У Казановы отлегло от сердца; он радовался, что Томази вырвался от него и что Провидение охранило его от тяжкого преступления. Положение его было таково, что ему приходилось ради собственного спасения ни во что не ставить жизнь другого, сокрушать направо и налево первого встречного, ставшего между ним и его свободой.

И вновь его охватило чувство безграничного негодования на глупого монаха, с которым связала его злая судьба. Встреча с Томази произошла прямо из-за той задержки, причиною которой был Бальби. Этот человек торчал около Казановы как будто только для того, чтобы на каждом шагу подвергать его опасности. Казанова все более и более укреплялся в решении отделаться от своего спутника при первой возможности.

Наши путники прибыли в Тревизо без особых приключений. Казанова был страшно голоден; он тотчас заказал лошадей и пожертвовал пищей, чтобы не терять ни одного мгновения. Он боялся погони и решил не ехать дальше на почтовых. Лошадей он заказал лишь для отвода глаз. Пока закладывали, он пошел как бы прогуляться. Он вышел из города и направился прямо через поля, твердо решив до тех пор идти вперед, пока не выйдет из пределов Венецианской республики. Всего короче ему было двинуться на Бассанно; но он предпочел сделать крюк, чтобы сбить преследователей. Он порешил держать путь на Фольтре и затем на Борго-ди-Вальсугано; это последнее местечко находилось уже за границею; попав туда, Казанова был бы в безопасности.

Он брел три часа подряд и, наконец, упал. Он так изломался и ослаб, что ноги отказались служить ему. Надо было или подкрепиться немедленно пищею, или лежать в ожидании смерти. Он просил монаха, который молча тащился за ним все время, сходить на ближайшую ферму и там купить чего-нибудь съестного. «Эх, вы! — крикнул на него монах. — Я думал, что вы человек мужественный, а вы раскисли!». Он был так глуп, что не мог отличить голодного от труса! Казанова только рукой махнул. Бальби отлично поел перед выходом из тюрьмы, да еще дорогою подкрепился в кофейне в Местре.

Хозяйка на ферме оказалась доброю бабою; она прислала Казанове сытный обед и взяла за него пустяки. Казанова плотно поел, набрался сил, ободрился. После еды его начал было одолевать сон; но он встряхнулся и тронулся в путь. Он хорошо знал топографию местности, знал, куда идти, помнил расстояние между пунктами. Шли они четыре часа и сделали привал около какого-то хуторка. Здесь путники узнали, что до Фольтре остается около 30 верст. Но Казанова чуял, что ему далеко не уйти; у него распухли ноги, порвалась обувь. Вдобавок до ночи оставалось не больше часа времени. Он зашел во встретившуюся рощицу, лег там среди деревьев и обратился к Бальби с такою речью:

— Нам надо попасть в Борго-ди-Вальсугано, это первый город за границею Республики. Там мы будем в такой же безопасности, как в Лондоне, и можем отдохнуть. Но чтобы туда добраться, нам надо принять особые предосторожности в прежде всего разойтись врозь. Вы пойдете через леса на Мантелло, а я перевалю через горы. Ваш путь короче и легче, притом у вас будут деньги, я останусь без денег. Я дарю вам свой плащ; вы променяете его на простую накидку и шляпу, и вас все будут считать за крестьянина, да у вас и фигура подходящая. Вот вам деньги — все, что остается у меня от двух цехинов, занятых у графа Асквино; тут 17 ливров, возьмите. Вы придете в Борго послезавтра к вечеру, а я через сутки после вас. Остановитесь в крайней гостинице, по левую руку от входа в город, и ждите меня там. Эту ночь я постараюсь хорошенько выспаться, надеюсь, Бог поможет мне найти добрую постель. Вообще мне нужен покой, уверенность в себе, а с вами на это нельзя рассчитывать. Я уверен, что нас теперь ищут повсюду, везде сообщены наши приметы, так что нам нельзя входить вместе ни в одну гостиницу. Вы сами видите, в какое состояние я пришел, и должны понять, как я нуждаюсь в покое и отдыхе. Итак, прощайте, идите, оставьте меня одного. Я пойду в эту сторону и отыщу себе пристанище.

Бальби начал протестовать. Он напоминал Казанове, что тот обещал не расставаться с ним до последней минуты. Он отказался наотрез уходить.

— Ладно, — сказал Казанова, — пусть будет так! — Он встал, подошел к Бальби, смерил его рост и отметил длину его на поверхности земли. Потом вынул свое долото и принялся копать землю, ни слова ни отвечая на вопросы ничего не понимавшего монаха. Через четверть часа он грустно посмотрел на монаха и посоветовал ему помолиться перед смертью.

— Я схороню вас здесь, в этой яме, живого или мертвого; вы сами довели меня до этой крайности вашим упрямством. Впрочем, я не помешаю вам, если вы вздумаете убежать.

Бальби ничего не отвечал, и Казанова вновь принялся за работу. Он был мрачен, минутами ему думалось, что он, пожалуй, в самом деле решится пришибить монаха. Но тот, наконец, одумался и изъявил согласие на разлуку. Казанова ужасно обрадовался, от всего сердца обнял его, отдал ему все свои деньги и поклялся вновь, что в Борго явится к нему. Они распрощались, и Бальби удалился.

Казанова остался без гроша в кармане. Он знал, что ему предстоит страшно утомительный путь и, между прочим, две переправы через реки. Но он был доволен, что отделался от спутника, из которого вся польза была уже извлечена и который впредь мог быть только вечным и неистощимым источником опасностей на каждом шагу.


Глава XIII | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава XV







Loading...