home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XVII

Казанова исполняет тайное поручение по инспекции флота. — Знакомство с маркизою Дюрфэ и графом Сен-Жерменом. — Новое поручение по финансовой части, принятое на себя Казановою, удачно исполненное и оставшееся без вознаграждения. — Пребывание Казановы в Амстердаме. — Возвращение в Париж. — Дело о выкидыше. — Берни попадает в опалу. — Знакомство с Руссо. — Казанова увлекается торговым предприятием. — Банкротство, арест и освобождение. — Отъезд в Голландию.

Прошло месяца два со дня открытия лотереи. Казанова богател и жуировал. Случился у него новый роман с какой-то барышней, на которой он «чуть-чуть» не женился. Но этих чуть-чуть, как мы уже упоминали, у него было в жизни немало.

Однажды он посетил своего мощного покровителя, аббата Берни. Тот с первых же слов спросил Казанову, чувствует ли он склонность к тайным поручениям. На утвердительный ответ Казановы он порекомендовал ему наведаться к одному из знатных придворных чинов, аббату де-ла-Вилю. Этот сановник тоже заговорил с ним о тайных поручениях, но опять-таки ничего решительного не сказал, а только оставил у себя обедать. На этот раз дело тем и кончилось. Но через несколько дней Берни вновь направил нашего героя к тому же аббату де-ла-Вилю. Тогда тайное поручение, которое собирались дать Казанове, было, наконец, ему сообщено. Дело шло о том, чтобы отправиться в Дюнкирхен, где в то время стояла военная эскадра. Надо было познакомиться с офицерами этой эскадры, посетить суда, высмотреть их вооружение, запасы провианта, численность экипажа и пр. и обо всем представить подробный доклад. Ему предложили на дорогу денег, но он отказался, прося сначала принять его доклад, а затем уже оценить его услугу.

Он немедленно отправился в Дюнкирхен. У него оказались там знакомые. Через них он сошелся в самое короткое время с морскими офицерами и, уверив их, что сам служил у себя на родине во флоте, принялся, со свойственным ему уменьем, разглагольствовать о судоходстве, вооружении, строении и снаряжении судов, о командовании ими, о морском бое и т. д. Знаний по этой части у него не было, но зато был никогда не покидавший апломб, великое умение пустить пыль в глаза. Моряки охотно с ним беседовали, передружились с ним и в конце концов начали его приглашать к себе на суда обедать. Этого только ему и хотелось. Он все высмотрел, все выспросил, и ему доставили все сведения с величайшею готовностью, ничего не подозревая. Он в секрете, по ночам, записывал все, что узнавал в течение дня. Не более как через три недели у него был готов доклад весьма внушительного объема, и он отправился обратно в Париж. Там он прежде всего представил свой доклад Берни. Тот просмотрел его, посоветовал кое-что выкинуть, кое-что исправить. После того доклад был подан де-ла-Вилю. Через месяц наш лазутчик получил в награду 500 луидоров. За ним утвердилась репутация человека, который способен успешно исполнять тайные поручения. Это ему пригодилось впоследствии.

Около этого времени Казанова познакомился в Париже с одной интереснейшей старушкою, маркизою Дюрфэ, от которой он впоследствии немало поживился. Эта почтенная дама была всей душой предана изучению тайных наук — алхимии, астрологии и т. п. дребедени, в которую в то время многие верили. Она уже давно слыхала о Казанове, который успел прославиться своею кабалистикою, и очень желала с ним познакомиться. Казанова подробно рассказывает свою долгую беседу со старушкою о разных небылицах, которую едва ли будет интересно здесь передавать. Наш герой был большим знатоком по этой части, и нет ничего удивительного, что он сильно заинтересовал старушку. А это стоило труда, потому что маркиза Дюрфэ была страшно богата. Маркиза со своей стороны тоже, вероятно, была убеждена, что Казанова человек для нее бесценный. Он искусно дал ей понять, что ему известны такие вещи в области тайных наук, которых, кроме него, быть может, не знает никто на свете!

Маркиза познакомила его со всеми своими друзьями. В числе их оказался и знаменитый граф Сен-Жермен. Казанова обедал с ним. Граф говорил без умолку; Казанова заметил даже, что он почти ничего и не ел, до такой степени любил он разглагольствовать. Правда, и Казанова тоже почти не ел; он слушал графа, разинув рот. Он признается, что в жизнь свою не встречал человека, который до такой степени способен был интересовать и увлекать своею беседою, как Сен-Жермен. А Казанова и сам был великий краснобай.

Сен-Жермен свободно объяснялся на любом языке. При весьма неказистой наружности этот граф (в сущности, кажется, просто-напросто португальский еврей) обладал множеством талантов: он был отличный музыкант, опытный алхимик и великий покоритель женских сердец или, лучше сказать, душ. Он всего охотнее вел дела с дамами, снабжал их румянами и прочими косметиками, а главное соблазнял перспективою сохранения их прелестей в неувядаемом состоянии бесконечно долгое время. Он очень быстро приобрел благосклонность маркизы Помпадур; та, разумеется, познакомила его с королем, и Сен-Жермен заинтересовал короля алхимиею и устроил ему лабораторию; король любил приготовлять краски. Ловкий авантюрист сумел выманить у Людовика сто тысяч ливров на устройство большой алхимической лаборатории в Шамборе, который был отведен королем для жительства своего алхимика. В то время, когда Казанова с ним встретился, Сен-Жермен уверял, что ему триста лет; впоследствии он щедро увеличивал эту цифру и, если не ошибаемся, подробно рассказывал о своем переходе с Израилем через Черное море. Он страшно и непомерно хвастал и лгал, но в то же время так гипнотизировал своим краснобайством, что его слушали и никак не догадывались, что он просто только враль и нахал и больше ничего.

Мало-помалу Казанова, что называется, раскусил старую маркизу. Она была почти помешана на тайных науках, твердо и непоколебимо верила в существование каких-то духов и гениев, которыми человек может командовать, а главное, пришла к убеждению, что Казанова как раз и оказывается счастливым командиром этих бесплотных сил. Однажды она дала ему какую-то рукопись, написанную шифрованным письмом. Она была убеждена, что эту рукопись нельзя прочесть, не зная особого волшебного слова, «ключа»; Казанова, давно уже искусившийся в чтении криптограмм, хотя и не без труда, но все же разобрал эту рукопись, причем, разумеется, нашел и знаменитый «ключ» шифра. Когда он произнес перед маркизою этот таинственный ключ, она не взвидела света от изумления и окончательно порешила, что Казанова обладает глубочайшими недрами тайных наук, что ему подвластны все духи, что он, по своему желанию, может делать все что угодно: осчастливить или сгубить все человечество. Казанова не разуверял ее, он подтвердил, что духи ему действительно подвластны, и даже объявил маркизе имя того гения, который к нему прикомандирован; этот бесплотный адъютант нашего героя именовался Паралисом.

Доведенная почти до бреда, бедная старушка поведала, наконец, Казанове свою заветную мечту. Вычитала она из каких-то тарабарских книг и рукописей, что человек, посредством известных волхвований, которые, конечно, следует произвести умеючи, может переродиться, т. е., например, из старого обратиться в молодого, из женщины в мужчину и т. д. Не думая расстаться с жизнью, которая у ней, она это чуяла, подходит к концу, маркиза с увлечением мечтала о том, чтобы появиться на свет вновь, но уже не в женском, а в мужском образе. И вот в один прекрасный день она обратилась к Казанове с мольбою совершить над нею эту сверхъестественную операцию. Она нимало не сомневалась, что он умеет это устроить! Казанова был так поражен этою бездною простодушия, что даже прослезился. Он даже не сумел ей ничего ответить, встал и ушел. «Я ушел от нее, — пишет ей в своих записках, — унося с собою ее душу, ее сердце в весь небольшой остаток ее здравого смысла».

Между тем финансовые тузы в своих вечных хлопотах и заботах, как бы раздобыть денег, придумали новую аферу и порешили поручить ее Казанове, который после дела с лотереею сделался светилом финансоведения. Дело состояло в том, чтобы попытаться продать в Голландию большую партию французских бумаг, потерявших во Франции почти всякую ценность. Казанова взялся за дело со свойственною ему отвагою. Правда, он на этот раз ничем и не рисковал. Бумаги (в огромной сумме — миллионов на 20) пересылались французскому посланнику в Амстердаме, д’Афри, и хранились у него. Казанова же только должен был хлопотать о их помещении и попытаться обменять их на какие-нибудь более солидные ценности. Если бы это удалось, д’Афри отдал бы бумаги я переслал сам во Францию полученные за них ценности; в случае же неудачи, которая никого бы не удивила и Казанове нимало не могла повредить, — эти 20 миллионов преспокойно вернулись бы в Париж.

Он имел рекомендательные письма к амстердамским банкирам и миллионерам. Но, к сожалению, все они хорошо знали цену французских бумаг и не поддавались ни на какую сделку. Казанова, впрочем, упоминает о деле только между прочим; в Амстердаме он свел много знакомств и успел очаровать дочь одного из миллионеров своею кабалистикою. Удивительно, как много, если судить по словам Казановы, было в то время любителей тайных наук и как высоко ценились обладатели этих таинств!

На этот раз жертвою страсти к сверхъестественному сделалась единственная дочь богача, красавица. Отец ее тоже очаровался кабалистическими квадратами и пирамидами Казановы и прямо прочил за него дочку. Казанове стоило только пожелать, и он стал бы миллионером. Но он боялся брака, как могилы, и на этот раз опять-таки, по своему обыкновению, бежал от своего счастья.

Казанова известил о тщете хлопот своих парижских доверителей. Те отвечали ему, что согласны продать бумаги за какую угодно цену, лишь бы она была хоть немного выше той, какую за них дают на парижской бирже. Тем временем Казанова имел случай оказать отцу своей дамы сердца очень существенную услугу. Дело в том, что этот господин потерял портфель с весьма значительною суммою денег; эта потеря была почти равносильна банкротству. Но Казанова случайно нашел этот портфель; однако он не поднял его (потеря случилась в доме потерпевшего, и не было основания опасаться, что вещь пропадет), а предпочел сплутовать при помощи своей кабалистики. Он вопросил оракула, и тот своим ответом указал место, где надо было искать потерянное. Разумеется, кинулись туда и тотчас нашли. Обрадованный богач предложил Казанове в награду два билета по 1000 фунтов стерлингов, но наш герой нашел, что гораздо благоразумнее будет отказаться. Все это, конечно, неимоверно возвысило его в глазах отца и дочери. Отец, по его просьбе, взялся употребить все усилия, чтобы продать злополучные двадцать миллионов французских бумаг. Но предложения получались такие, что в Париже от них отказывались; наконец таки, впрочем, удалось пристроить эти 20 миллионов за 18, и то еще все капиталисты Амстердама удивлялись необычайной удаче Казановы.

В Париже его встретили с восторгом и изумлением. Все знакомые поздравляли его, и он надеялся, что будет хорошо вознагражден за свои хлопоты. На другой же день он отправился в Версаль к Шуазелю. Тот принял его на этот раз с большою любезностью и сразу предложил ему взять на себя новое поручение — заключить заем в сто миллионов флоринов. Казанова отвечал, что он обдумает это предложение, но что сначала ему желательно видеть, в каком размере вознаградят его за исполненное им поручение по продаже французских бумаг.

— Да ведь вы заработали на этом деле 200 000 флоринов; об этом все говорят!

— Это было бы недурно для начала, — ответил Казанова. — Но могу уверить, ваше превосходительство, что это неправда. Я ничего не заработал. Пусть это докажут те, кто это утверждает, и я буду готов понести какое угодно возмездие. Я настаиваю на своем праве на вознаграждение.

— Если так, подите и объяснитесь с государственным контролером.

Булонь только иронически улыбнулся, когда Казанова спросил его о вознаграждении.

— Я знаю, что вы привезли с собою вексель в 100 тысяч флоринов на ваше имя, — сказал он.

Это была правда. Казанова в самом деле привез вексель на эту сумму, но это не было вознаграждение от банкиров, которым он продал бумаги; это был подарок отца его невесты. Дело в том, что как раз в то время, когда Казанова жил в Амстердаме, случилось, что одно судно, шедшее с богатым грузом из Индии, где-то застряло по дороге, и распространился слух, что оно погибло. Богач О. (отец невесты Казановы) захотел попытать счастья — купить это судно; купил бы он, конечно, очень дешево, но если бы судно пришло благополучно, то поручил бы огромный барыш. Дело было очень рискованное. И вот, в своей нерешительности, О. прибег к оракулу. Казанова наворожил ему, что судно не погибло и что оно скоро придет. Обрадованный О. тотчас купил этот плавучий груз и обещал Казанове 10 процентов с барыша, который получится от распродажи товара. Нашему герою повезло на счастье; его предсказание исполнилось, судно прибыло в Голландию, и Казанова получил обещанный процент, — сто тысяч флоринов. Из Амстердама тотчас дали знать в Париж, что эти деньги им получены в виде куртажа с покупателей французских бумаг.

На этом и покончился вопрос о его вознаграждении. Казанова не мог уверить, что не получил этих денег с покупателей. Он, впрочем, не особенно и беспокоился об этом при врожденной беспечности своего нрава. Он жил, утопая в удовольствиях, и в это время принял участие в скверной истории, которая бросила на него самую невыгодную тень. Героинею этой истории была какая-то его знакомая девица. Дело шло о вытравлении плода этою особою. Дело это очень повредило Казанове и было причиною большой неблагосклонности к нему со стороны парижской полиции. А между тем подоспело и другое горе. Его высокого покровителя, аббата Берни, постигла немилость. Он как-то в откровенную минуту сказал королю, что принц Субиз не способен быть французским главнокомандующим. Король передал эти слова Помпадур; та обиделась за своего любимца Субиза и настояла на удалении Берни от дел. Казанова остался в Париже без покровителя, и его карьера была окончена.

Но пока он еще не имел никакой причины унывать. Его дела были в блестящем положении. Он не подводит итога своим средствам, но можно думать, что у него было не менее 200 или даже 300 тысяч франков.

Около этого времени Казанова имел случай познакомиться со знаменитым Жан-Жаком Руссо, жившим тогда во Франции, в Монморанси. Его пожелала видеть маркиза Дюрфэ, с которой Казанова поддерживал самые дружеские отношения. Руссо в это время жил перепискою нот; его заваливали этою работою, потому что он исполнял ее с большою аккуратностью. Под предлогом заказа такой переписки маркиза и отправилась к нему вместе с Казановою.

«Мы увидели, — пишет Казанова, — человека простой, скромной внешности, который очень здраво рассуждал, но не отличался ничем выдающимся ни по наружности, ни по уму». Вдобавок знаменитый автор «Общественного договора» и «Эмиля» был очень уж прост в обращении, и поэтому нет ничего мудреного, что щепетильной маркизе он показался человеком неотесанным. Казанова видел и женщину, с которою тогда сожительствовал Руссо, но она почти не поднимала глаз на посетителей. Вот и все, что сообщает Казанова о великом мыслителе.

Между тем Казанова задумал пуститься в широкую коммерцию. Он давно уже обдумывал одно предприятие, которое казалось ему очень выгодным. Дело в том, что в его время в Лионе, центре производства знаменитых шелковых тканей, рисунки на этих тканях получались при самом тканье. Казанова же задумал накладывать эти рисунки печатным способом. У него были достаточные сведения в химии, чтобы попытать счастья по этой части. Случай свел его с одним человеком, который был очень опытен и в шелкоткацком деле, и в торговле, и в рисовании. Казанова решил сделать его директором своей мастерской. Он посоветовался с принцем Конти, который обещал ему свое покровительство, т. е. предоставление мастерской разных льгот.

Он тотчас отыскал в окрестностях Тампля обширное помещение и нанял его; в нем нашлось место не только для всех отделений мастерской, но и для квартир всех служащих и рабочих. Для ведения предприятия он задумал основать компанию на паях. Всех паев было тридцать; пять из них Казанова выдал художнику-директору, о котором упомянуто выше. Остальные паи он решил продавать желающим участвовать в предприятии. Скоро дело у него закипело. Все служащие и рабочие были наняты и помещены в здании мастерской; за все он платил наличными деньгами. Мастерская пошла в ход, и Казанова возлагал на нее самые радужные надежды. Но как раз в это время всплыло вновь дело о выкидыше. Какая-то старуха, случайно узнавшая о сношениях Казановы с обвиняемою девицею, сделала на него донос, и дело приняло очень хлопотливый оборот. Старушка имела в виду простой шантаж, и Казанова мог легко откупиться, но не захотел, гордый своею невинностью. Тогда старуха и донесла. Казанове пришлось объясняться с прокурором и с полицией. Дело тянулось долго и кончилось только тогда, когда девица, наконец, благополучно разрешилась и этим прекратила все недоразумения.

Между тем дела в мастерской шли хорошо, и Казанова богател бы, если бы не тратил денег с непозволительным легкомыслием. Скоро нашелся покупатель на паи, соблазнившийся выгодами предприятия. Казанова продал ему паев на 50 000 франков. Таким образом этот покупатель, по имени Гарнье, стал его компаньоном в третьей доле предприятия. Но едва состоялась эта сделка, как один из служащих в мастерской ловко обокрал кассу и скрылся. Гарнье тотчас начал против Казановы иск, требуя обратно свои 50 тысяч. Суд присудил эту сумму, и Гарнье описал всю мастерскую и даже квартиру Казановы. Гарнье хлопотал с такою энергиею, что добился даже постановления о личном задержании Казановы, у которого денег для уплаты не было. Не успел Казанова, как говорится, оглянуться, как уже сидел в долговой тюрьме.

Казанова тотчас написал письмо своему брату, художнику, который перед этим поселился в Париже и сильно разбогател. Брат ничего не ответил и не пришел сам. Другие знакомые тотчас отозвались на письма и предлагали каждый, кто что мог. Но все это были пустячные суммы — сотни франков. Больше же всего удивила его маркиза Дюрфэ. Она написала ему коротенькую записку, в которой извещала, что ждет его к себе обедать! Казанова подумал, что она помешалась.

Утром на другой день после ареста камера Казановы была битком набита сочувствующими посетителями. Все ахали и охали, говорили наперебой, предлагали тысячи планов. В самый разгар этой вакханалии соболезнования вошел тюремщик и вежливо доложил Казанове, что его внизу у ворот дожидается какая-то дама в карете и что он свободен. Это известие всех ошеломило, Казанова послал узнать, кто такая эта дама; человек доложил ему, что за ним приехала маркиза Дюрфэ. Казанове оставалось только раскланяться со всею компаниею и сесть в карету маркизы.

После краткого объяснения о том, каким образом состоялся выкуп Казановы, маркиза высадила его около Тюильри и посоветовала ему немедленно прогуляться там и в других местах, где всегда толпится много гуляющих; надо было показаться на публике, чтобы все знали, что распространившийся слух о банкротстве и аресте совершенно ложен. Казанова нашел этот совет благоразумным и последовал ему. Удивив «весь Париж» своим появлением, он обошел всех знакомых, раздал доставленные ему вещи и деньги и всех горячо отблагодарил за помощь и дружбу; потом отправился обедать к маркизе Дюрфэ.

Эта дама еще раз удивила его и успокоила. Ему невольно пришло в голову, как бы она не усомнилась в его волшебном могуществе. В самом деле, человек повелевает гениями и бесплотными силами, имеет даже специального приставленника, Паралиса, и вдруг при таком сверхъестественном могуществе не мог одолеть какого-то проходимца, который вздумал — и засадил его за долги в кутузку, словно какого-нибудь мелочного лавочника! Но что значит одностороннее настроение! Маркиза, конечно, задумалась над арестом своего волшебного друга и объяснила его себе, только совсем не так, как мог опасаться Казанова. Ее гений (у нее тоже был свой гений) объяснил ей, что Казанова нарочно дал себя арестовать, чтобы о нем все заговорили. А зачем это ему было нужно — это его секрет. Как только она узнала об аресте, тотчас поехала (несомненно, по внушению своего гения) и внесла за Казанову залог, его тотчас и освободили.

Казанова вдруг утратил всякий вкус не только к своей шелковой красильне и к коммерции, но даже и к Парижу. Сверх того, он питал всегда антипатию к судебной волоките; а теперь, когда сам в нее попал, возненавидел ее всеми силами души. Он тотчас решил разделаться со всеми своими делами и предприятиями, которые его удерживали в Париже и связывали с этим городом. Он хотел жить свободным, обеспеченным, руководясь только своею господствующею страстью к удовольствиям. Он считал свое время только тогда хорошо употребленным, когда доставлял себе развлечение. У него был совершенно определенный план: ликвидировать все дела в Париже, уехать в Амстердам, жениться и жить, сообразно своим врожденным склонностям, без всяких забот. Ликвидация дала ему около 100 тысяч франков наличных денег да приблизительно столько же в виде разных ценных вещей.

Он покинул Париж и направился в Голландию. Там у него была очень соблазнительная приманка — богач О. и его красавица дочка, страстная любительница тайных наук. Около этого очага благополучия можно было хорошо погреться. Прибыв в Гаагу, он направился прежде всего к французскому посланнику д’Афри, с которым был хорошо знаком по своим прежним делам в Голландии. Д’Афри между прочим спросил его — что за личность граф Сен-Жермен, который недавно появился в Гааге и уже успел обратить на себя общее внимание. К посланнику он до сих пор не являлся, а между тем всюду распускает слухи, что приехал в Голландию по поручения короля Людовика XV, с целью заключить от его имени заем в 100 миллионов. Д’Афри не знал раньше Сен-Жермена и был очень заинтересован этим загадочным господином. Он со дня на день ожидал, что к нему обратятся разные денежные тузы, цари биржи, и будут наводить справки о Сен-Жермене; посланник, разумеется, должен был знать о личности, прибывшей с таким важным поручением. «А между тем, — говорил д’Афри, — я не получал относительно него никаких внушений, и если ко мне обратятся, я должен буду отвечать, что ничего не знаю ни о самом Сен-Жермене, ни о данном ему поручении. Это, несомненно, повредит его хлопотам. Но как же быть? Он ни сам не явился, и не доставил о себе ни единой строчки из Франции, хотя бы от Шуазеля или маркизы Помпадур. Я думаю, что это просто-напросто обманщик и никто ему не давал никаких поручений».

Казанова, раньше встречавший Сен-Жермена, в свою очередь, загорелся любопытством. Он захотел непременно повидаться с мнимым графом. Желание его исполнилось. — Я знал, что вы здесь, дорогой мой Казанова, — сказал ему граф.

— Я сам хотел повидаться с вами. Я уверен, что вы тоже явились сюда хлопотать по какому-нибудь поручению нашего двора. Но предупреждаю вас, что надежды на успех — мало. Вся здешняя биржа в негодовании от проделки Силуета. (NB. Этот Силует, попавший в государственные контролеры, внезапно приостановил платежи по каким-то ценностям и этим поставил французскую казну чуть не в положение банкрота). За себя-то я спокоен; я найду свои сто миллионов, невзирая ни на что. Я дал слово Людовику XV, которого смело могу называть своим другом, и не обману его ожиданий; мне надо всего три-четыре недели, чтобы обделать это дело.

— Я полагаю, — осторожно заметил Казанова, — что вам мог бы оказать существенную помощь здешний посланник д’Афри.

— Я в его помощи вовсе не нуждаюсь. Вероятно, я даже и не увижусь с ним вовсе; а то еще, пожалуй, он потом будет хвастать, что помогал мне. Я хочу сделать все сам, чтобы одному воспользоваться и всею честью успеха.

— Но, вероятно, вы представитесь ко двору? Граф Брунсвик тоже мог бы вам быть полезен.

— А зачем мне представляться? В услугах Брунсвика я тоже нисколько не нуждаюсь и не буду с ним даже знакомиться. Мне стоит только побывать в Амстердаме: мне достаточно одного моего личного кредита. Я люблю короля Франции и уверен, что во всей стране нет человека честнее его.

Видно было, что знаменитый граф что-то затеял и при этом уклоняется, быть может, не столько от посторонней помощи, сколько от лишней огласки.

Казанова скоро уехал в Амстердам. Здесь он проводил все время у О., обучая кабалистике его хорошенькую дочку и все более и более очаровывая и дочь, и отца. Оба они совсем открыто заговаривали о свадьбе, но Казанова успел уже обзавестись новою невестою в Париже и, таким образом, сел между двух стульев. Оракул продолжал оказывать семье О., особенно в коммерческих делах отца, неоценимые услуги.

В один прекрасный день богач сообщил Казанове очень странную новость: французский посланник обратился к голландскому правительству с просьбою арестовать и выдать Франции знаменитого графа Сен-Жермена; этого требовал сам король. Просьба была найдена уважительною; в ту же ночь нагрянули в гостиницу, где остановился Сен-Жермен; но его не захватили; он почуял опасность и успел скрыться. Пришлось ограничиться выражением сожаления, что посланник медлил и не обратился со своею просьбою пораньше, когда еще можно было захватить проходимца врасплох.

Между тем вслед за отъездом Сен-Жермена обнаружилась одна из его ловких проделок. Дело в том, что Сен-Жермен всегда открыто хвастал своим уменьем сплавлять алмазы, т. е. из нескольких малых делать один большой, высокой цены. Он особенно заинтересовал этим искусством Людовика XV. Казанова передает случай, когда Людовик будто бы показывал кому-то большой бриллиант, уверяя, что он сам сделал его, сплавив несколько маленьких. И на этот раз Сен-Жермен явился в Амстердам с огромным бриллиантом, принадлежавшим, по его словам, королю. Сен-Жермен хотел достать 100 000 флоринов под залог этого бриллианта. Когда он скрылся, чуя свой арест, этот бриллиант остался в руках капиталистов, которым он вручил его для оценки. Денег ему, по слухам, еще не успели дать. Теперь, ввиду бегства Сен-Жермена, возникал вопрос, что делать с этим бриллиантом? Было решено не выдавать его Сен-Жермену, а выдать не иначе, как французскому посланнику, конечно, в том случае, если тот предъявит требование от имени короля, которому бриллиант, по словам графа, принадлежал. Но по последнему пункту вышли разногласия: одни настаивали на том, чтобы немедленно оповестить публику о бриллианте, другие советовали молчать и ничего не предпринимать, пока король не спросит о камне через своего посланника. Как быть? Вот с этим-то вопросом О. и обратился к Казанове, прося его прибегнуть, по обыкновению, к своему оракулу. Ради полноты ответа было решено, что дочь О., Эсфирь, первая спросит оракул, а потом уже начнет волхвовать Казанова. Оракул возвестил сначала через барышню, что до поры до времени необходима полная тайна, что алмаз не имеет никакой цены. Ответ, добытый Казановою, был, разумеется, такого же свойства, хотя иначе выраженный. Пораженный совпадением ответов, О., конечно, решил настаивать на решении в смысле этих ответов и заранее радовался славе человека прозорливого ума — славе, которая за ним должна была утвердиться после этой истории. Он настаивал на тщательном исследовании камня. Его передали опытным ювелирам, которыми так славится Амстердам, и камень в самом деле был признан фальшивым. Волей-неволей надо было молчать о нем. История, впрочем, разгласилась, и над бедными толстосумами очень смеялись; поговаривали даже о том, что Сен-Жермену удалось надуть их вполне, а вовсе не наполовину, как они утверждали. Но Казанова уверяет, что это неправда, что проходимцу не дали ни копейки вследствие его поспешного бегства.

Нельзя сказать, чтобы на этот раз пребывание в Амстердаме было приятно для Казановы. Прежде всего его огорчила отказом парижская невеста, которая в его отсутствие как-то уж очень скоро решила выйти замуж за другого. Правда, в утешение ему оставалась несравненно более выгодная партия — Эсфирь О. Но Казанове, очевидно, было на роду написано оставаться холостяком. Как пламенно ни расписывает он свою любовь к этой девице, кончилось все-таки тем, что он уехал от нее и больше с нею не видался.

Отъезд его из Амстердама, по-видимому, был связан с множеством разных довольно крупных неприятностей. Сошелся он с каким-то итальянским принцем Пикколомини. Этот принц оказался в скором времени проходимцем, попался с фальшивым векселем, и из-за него Казанове опять-таки пришлось возиться с полициею. Случилось ему провести вечер в компании с какими-то веселыми девицами, двумя сестрами-венецианками. На другой же день явился мужественного вида воин и потребовал удовлетворения за нарушение чести его сестер, вчерашних веселых девиц. У одной прекрасной особы, за которою наш герой слегка приударил, он встретился с опасным соперником, сыном городского головы; между кавалерами произошла ссора, а затем дуэль, в которой сын бургомистра был тяжело ранен. Другая дуэль вышла у него с каким-то офицером, который систематически задирал его за обедом в гостинице. Все это постепенно накоплялось и бросало на нашего героя весьма неблаговидную тень. На него начали косо посматривать, и благоразумие повелевало убираться подобру-поздорову.

Казанове давно уже хотелось прокатиться по Германии и Швейцарии. Денег у него было вполне достаточно. Он вручил их своему верному другу О., а тот выдал ему целый пук векселей на разных германских и швейцарских банкиров. Снабженный этою драгоценною кладью, Казанова и тронулся в путь. Это было в начале 1760 года.

Казанова направился прежде всего в Кельн и Бонн, а оттуда проехал в Штутгарт. Его странствования и приключения, полные весьма счастливых личных воспоминаний, не заслуживают особого внимания; это бесконечный ряд кутежей, картежной игры и романтических происшествий, в изложении которых он, по довольно единодушному мнению критиков, не стесняется с истиною. Поэтому, имея в виду общий интерес, приходится делать тщательный выбор из того обильного материала, который собран в четвертом и пятом томах его записок.

В Кельне Казанова был представлен местному курфюрсту-архиепископу. Сцена представления вышла довольно забавная. Архиепископ окружен был своими придворными; Казанова раньше его никогда не видал, с растерянным видом оглядывал всех и не видел перед собою никого в архиепископском облачении. Сам курфюрст, наконец, сжалился над ним и обратился к нему с несколькими словами на плохом венецианском наречии.

— Вы не узнаете меня, — сказал преосвященный, — я сегодня в одежде командора Тевтонского ордена.

Казанова тотчас, по заведенному этикету, преклонил перед ним колено и хотел поцеловать у него руку. Но архиепископ удержал его, крепко пожав ему руку.

— Я был в Венеции, — заговорил владыка, — в то время, когда вы содержались в свинцовой тюрьме. Мой племянник, баварский курфюрст, говорил мне, что после вашего бегства вы на некоторое время останавливались у него в Мюнхене. Если бы вы тогда попали ко мне в Кельн, я вас не выпустил бы. Надеюсь, что после обеда вы нам расскажете историю вашего бегства, а потом останетесь с нами поужинать и примете участие в маскараде, которым мы собираемся позабавиться.

Казанова пообещал ему рассказать свою историю, если он даст согласие выслушать ее до конца, и предупредил, что на это потребуется два часа.

— Ну, за приятною беседою никто не соскучится, — сказал архиепископ.

При этом Казанова припомнил свой разговор с Шуазелем, когда тот просил рассказать о бегстве, и этим рассмешил курфюрста. Мы в своем месте передали этот разговор. После обеда Казанова, по приглашению архиепископа, с большим одушевлением и блеском рассказал всю свою историю до конца. Его слушали с большим вниманием. Потом вечером устроили маскарад. Все гости курфюрста оделись в крестьянские костюмы. Эти костюмы хранились в гардеробной курфюрста, который, надо полагать, был большим любителем этого развлечения. Казанова с шиком протанцевал венецианскую форлану, которая совершенно его измучила. Это чрезвычайно живой танец, требующий громадного расхода сил. А ему пришлось протанцевать его сряду с двумя дамами.

Пожуировав некоторое время в Кельне, Казанова перебрался в Штутгарт. Двор герцога вюртембергского считался в то время самым блестящим в Европе. Герцог торговал своими солдатами, и это доставляло ему громадные средства; так, на службе Франции было постоянно 10 000 вюртембержцев, и герцог получал за них большую арендную плату, которая давала ему возможность жить в свое удовольствие. У него были блестящие экипажи, громадная охота, роскошная конюшня. Но больше всего тратил он на театр и на своих фавориток. Он завел у себя французский драматический театр, итальянскую оперу и оперетку; у него служило до двадцати итальянских балетмейстеров, навербованных в лучших итальянских театрах. Балетною труппою заведовал знаменитый в то время Новерр; в кордебалете выступало часто до сотни фигурантов. При театре был опытный машинист и несколько художников-декораторов. Женская балетная труппа состояла из заботливо подобранных молодых и хорошеньких танцовщиц, из которых не было, кажется, ни одной, не пользовавшейся благосклонностью герцога. Султаншею этого сераля была известная балерина Гарделло, дочь простого венецианского гондольера. Она была замужем, но герцог купил ее у супруга. Герцог увлекался ею целый год; потом он удалил ее со сцены, но с титулом «Madame», который возбуждал ужасную зависть в других феях балета. Пока эта особа была в силе и фаворе, ей оказывались почести почти как коронованной особе.

Герцог был, по словам Казановы, человек пустой и суетный. Видно было, что все его самолюбие клонится к тому, чтобы заставить о себе говорить. Это было для него высшее наслаждение, и он, пожалуй, не прочь был бы стать новым Геростратом, чтобы только удовлетворить своей страсти. Он расходовал неимоверно много сил на кутежи и дебоши; этих сил у него был такой избыток, что он находил достаточным спать каких-нибудь три-четыре часа после самой разгульной ночи. Ложась спать, он обыкновенно приказывал камердинеру в известном часу разбудить его, и если камердинеру не удавалось это, герцог прогонял его. Правда, служителю предоставлялось прибегать к каким угодно приемам и способам, чтобы разбудить герцога и заставить его встать. Рассказывают, что один из его камердинеров, человек весьма решительного нрава, если герцог не хотел просыпаться и вставать, невзирая ни на какие усилия, хватал его в охапку и погружал в холодную ванну; герцог должен был сам вылезать из нее, если не желал захлебнуться.

Встав ото сна, герцог обыкновенно принимал своих министров и весьма усидчиво занимался государственными делами. Потом начинались аудиенции, на которые допускались все без разбора. Тут происходили иногда сцены, не лишенные комизма. Просителями часто являлись простые крестьяне, рабочие. Герцог иной раз выбивался из сил, кричал до хрипоты, силясь доказать какому-нибудь мужичку всю нелепость его ходатайства, и все-таки ничего не мог добиться. Хорошеньких посетительниц он всегда принимал в отдельном кабинете, и они уходили от него довольные.

По прибытии в Штутгарт Казанова прежде всего отправился в оперу. Ее давали в новом театре, недавно выстроенном герцогом. Публика пускалась в театр бесплатно. Сам принц присутствовал на представлении. Он сидел в первом ряду, около оркестра, окруженный своею блестящею свитою. Казанова не знал местных обычаев, и когда ему понравилось исполнение какого-то актера, прекрасно спевшего свой номер, он начал громко аплодировать. Тотчас в ложе, которую он занимал, появился какой-то официального вида субъект и что-то проговорил по-немецки весьма нелюбезным тоном; это было, очевидно, замечание, но Казанова не знал по-немецки и отвечал, что не понимает. Тогда блюститель порядка ушел и вместо него появился офицер, который по-французски объяснил Казанове, что когда сам герцог в театре, то аплодировать не позволяется.

— Прекрасно, сударь, — отвечал Казанова. — Если так, я удалюсь и приду в театр в другой раз, когда герцога не будет, потому что, видите ли, когда я слышу хорошее пение, то положительно не в состоянии воздержаться, чтобы не аплодировать.

Казанова вышел из театра и только что уселся в свой экипаж, как около него появился тот же офицер; он передал Казанове, что герцог пожелал его видеть. Скоро наш герой предстал перед его светлостью.

— Так это вы Казанова? — спросил герцог.

— Точно так, ваша светлость!

— Долго думаете здесь оставаться?

— Пять-шесть дней, если ваша светлость разрешит.

— С удовольствием, сколько вам угодно, и притом вам будет предоставлено аплодировать сколько угодно.

— Я воспользуюсь этим позволением, ваша светлость!

Казанова тотчас расположился вновь и дослушал пьесу до конца. По окончании спектакля герцог встал, направился в ложу своей фаворитки, Гарделло, поцеловал у ней руку и уехал домой. Какой-то офицер, стоявший рядом с Казановою, поспешил разъяснить ему, что это за особа. При этом он прибавил, что так как Казанова удостоился внимания герцога, то имеет возможность доставить себе честь — войти в ложу к «Madame» и поцеловать ее руку.

Казанову это рассмешило; ему вдруг пришла в голову блаженная мысль блеснуть перед офицером, и он брякнул, что хорошо знает эту особу, потому что она его родственница. Офицер почтительно раскланялся с родственником самой «Madame» и, должно быть, тотчас ей об этом передал: Казанова видел, что балерина манит его к себе веером. Он тотчас поднялся в ложу, развязно приложился к ручке «Madame» и назвал ее кузиною.

— А вы так и герцогу отрапортовали, что вы мой кузен? — спросила красавица.

— Нет!

— Ну, отлично, об этом уж я сама позабочусь, а вы завтра приходите ко мне обедать.

На другой день Казанова обедал у фаворитки и имел довольно комичную схватку с ее мамашей, которая была чрезвычайно горда возвышением своей дочки. Она была очень недовольна тем, что Казанова назвался родственником фаворитки, даже намекнула на то, что родство с комедиантами для них вовсе не лестно. Отец и мать Казановы, как уже упомянуто в родословной нашего героя, были актерами. Казанову больше забавляло, чем раздражало это высокомерие. Он знал семью Гарделло и вспомнил, что у матери фаворитки была сестра, очень известная в Венеции слепая нищенка, собиравшая милостыню на мосту. Он вдруг с участием спросил расходившуюся матрону, «что, мол, жива ли ваша сестрица, та самая, которая…». Мамаша кузины сконфузилась, отвернулась и ничего не ответила. Когда Казанова уходил, «кузина» позвала его на другой день к завтраку. Каково же было его изумление, когда швейцар при выходе его из дома остановил его и передал ему, что его просят больше никогда впредь не появляться в этом доме. Кто это сделал такое распоряжение? Швейцар этого не мог сказать. Казанова понял, что он сделал большую глупость и что эта выходка с «кузиною» ничего не обещает ему, кроме неприятностей. Он решил завтра же уехать из Штутгарта. Но ему суждено было, как он выражается, громоздить глупость на глупости в этом злополучном городе.

На другой день, пообедав у знакомых, которых у него много нашлось в театральном мире, Казанова встретился на улице с тремя офицерами, которые любезно пригласили его провести с ними вечер в компании веселых дам.

— Но, милостивые государи, — отговаривался наш герои, — я знаю по-немецки всего четыре слова, и мне придется скучать в вашей компании.

— Отнюдь нет, — возражали офицеры. — В том-то и дело, что наши дамы — итальянки, и вам будет весело.

Казанове очень не хотелось участвовать в этой компании, но он постеснялся и отправился.

Пришли в какой-то притон, где действительно оказались дамы, весьма зловещей внешности. Офицеры тотчас начали с ними дебоширить. Казанова воздерживался, по мере возможности, от всякого участия в общем веселье. Ему ужасно хотелось уйти, но какая-то ложная деликатность удерживала его. Подали скверный ужин. Казанова ничего не ел, но принужден был выпить два стакана венгерского. И вдруг он почувствовал, что сильно пьян, даже как бы ошеломлен; вино было едва ли не сдобрено чем-то. После ужина один из офицеров предложил играть в фараон. Казанова принял участие в игре и быстро спустил бывшую с ним полусотню луидоров. Благородные компаньоны были очень опечалены его проигрышем и тотчас предложили ему отыграться, открыв ему неограниченный кредит. Началась игра на слово. У Казановы голова была явно не в порядке, он чувствовал, что совсем одурел, что надо немедленно бросить эту сомнительную компанию и бежать без оглядки. Но он, вопреки глубокому внутреннему убеждению, все продолжал играть со слепым азартом и упрямством и проиграл сто тысяч франков. Тогда офицеры прекратили игру. Казанова был так пьян, что не держался на ногах. Офицеры усадили его в экипаж и отправили домой. Дома слуга, раздевая его, доложил, что его золотые часы и табакерка куда-то исчезли.

На другой день, встав и осмотрев свои карманы, он нашел в одном из них сто луидоров. Откуда взялись эти деньги, этого он не в силах был понять. Он вспомнил, что проиграл какую-то громадную сумму, но, по врожденной беспечности, не стал даже и думать об этом. Он еще накануне уговорился прокатиться со знакомыми в Луизбург. Поездка была очень веселая и продолжалась целый день. Когда вечером он вернулся домой, его слуга сказал ему, что ходил в тот дом, где вчера барин играл, но там ничего не знают о его часах и табакерке; затем слуга сообщил, что приходили трое офицеров и обещали зайти на другой день к завтраку.

— Милостивые государи, — говорил Казанова на другой день пожаловавшим к нему офицерам, — я проиграл громадную сумму, которую я не в состоянии уплатить и которой, без сомнения, не продул бы, если бы не страшное опьянение, происходившее, несомненно, от какого-то яда, положенного в ваше венгерское. Вы завели меня в какой-то вертеп, в котором меня обокрали подлейшим образом — утащили у меня на 300 луидоров разных ценных вещей. Жаловаться я, конечно, не буду, потому что вполне достоин того, чтобы понести возмездие за собственную глупость.

Офицеры разразились неистовыми протестами, вопили в своей чести, о святости карточного долга, сделанного на честное слово. Казанова вновь решительно заявил им, что платить этого долга не имеет ни малейшего намерения. На этом месте их объяснения были прерваны внезапно пришедшими в гости к Казанове его друзьями. Пришлось угощать всю компанию завтраком, во время которого офицеры успели пообдумать дело и перешепнуться между собою. Когда гости ушли, объяснения возобновились. Офицеры вдруг проявили самую деликатную уступчивость. Они отдавали должную дань и хмелю, и увлечению, и переменчивости счастья, и уверяли нашего героя, что понимают, сколь с их стороны было бы нехорошо пользоваться преимуществами своего положения. На этом основании офицерская компания соглашалась предать все то дело забвению, если Казанова согласится уступить все, что у него при себе имеется, — экипаж, ценные вещи, лишние костюмы и пр. Все это будет оценено по совести и принято по оценке в уплату долга, а на остальную сумму Казанова выдаст вексель — и дело с концом. «И разойдемся добрыми друзьями», — заключили офицеры.

— Я совсем не желаю дружбы людей, которые меня обирают, а платить вам не согласен никоим образом.

Офицеры принялись хором грозить Казанове, но он очень хладнокровно отвечал им:

— Господа, угрозами вы меня не испугаете. Покончить же с вами дело могу, предложив вам два способа. Первый из них — это предоставить решение нашего казуса суду, а второй — решить дело со шпагами в руках.

Офицеры отвечали, что они не прочь будут и зарезать его, но не раньше, как получив с него долг. Затем они ушли, продолжая грозить и уверять Казанову в том, что он раскается.

Казанова нисколько не беспокоился за исход дела и пошел куда-то в гости. Но когда он там рассказал свою историю, его знакомые, знавшие вюртембергские порядки, очень обеспокоились за него. Тотчас призвали адвоката. Тот выслушал дело и успокоил Казанову. По его словам, выходило, что офицерам несдобровать, если это дело довести до сведения герцога, который не может не дорожить честью своей армии; а поступок его офицеров может обесчестить его в глазах всей Европы. Адвокат настаивал на том, чтобы Казанова принес жалобу герцогу.

После некоторого колебания Казанова решился последовать совету адвоката. Он отправился во дворец и попросил аудиенции. Дежурный офицер сказал ему, что герцог сейчас его примет. Между тем к этому офицеру вдруг подошел откуда-то взявшийся один из трех офицеров — врагов Казановы. Оба вюртембержца очень долго беседовали по-немецки. Казанова не мог понять, о чем шла речь, но не сомневался, что о нем. Потом дежурный выходил куда-то и, возвратившись, объявил Казанове, что дело, за которым он намеревается обратиться к герцогу, уже известно ему и что по этому делу будет постановлено надлежащее решение.

Между тем одна из знакомых с Казановою актрис познакомила его с австрийским посланником. Узнав историю Казановы, посланник посоветовал ему написать прошение на имя герцога и обещал передать это прошение. Казанова тут же написал его и передал посланнику. Затем он провел весь тот день у актрисы. Вечером к ней прибежал его слуга и сказал, что в гостиницу приходил офицер, спрашивал Казанову и, не застав его, распорядился поставить у дверей гостиницы двух солдат. Ясно было, что Казанову собирались арестовать.

Тогда его приятельница и австрийский посол решили, чтобы Казанова не возвращался к себе в гостиницу, а оставался у актрисы. Она была фавориткою австрияка, и так как квартира принадлежала ему, то все, находившиеся в ней, состояли как бы под сенью австрийского флага. Это была довольно надежная защита, но ненадолго. Через три дня австриец получил письмо от министра, в котором тот просил его выдать проживавшего в его доме Казанову; он должен явиться в качестве ответчика перед судом. Этому требованию нельзя было не покориться. Казанова вновь перебрался в свою гостиницу, и как только вступил в свой номер, его тотчас потребовали к следователю. Казанова битых два часа подробно рассказывал ему всю историю по-латыни, а следователь записывал его показания в протоколе, конечно, по-немецки. Когда протокол был окончен, немец велел Казанове подписать его, но тот наотрез отказался, так как, не понимая по-немецки, не мог прочесть, что там такое было написано.

В тот же день к нему явился офицер, хорошо говоривший по-французски. Он объявил Казанове, что пришел отобрать у него шпагу, так как, по велению герцога, он подвергается домашнему аресту. Дело принимало весьма тревожный и, видимо, неблагоприятный для нашего героя оборот. Казанова тотчас написал своему адвокату, прося его приняться за дело повнимательнее.

Между тем австрийский посол дал знать Казанове, что герцог уехал из Штутгарта и что перед отъездом он дал слово офицерам «не вмешиваться в их дело с Казановою». Это означало ни более, ни менее, что по делу будет постановлен приговор прямо в интересах офицеров. Посланник так и понимал и потому советовал Казанове немедленно удовлетворить офицеров, продав все, что у него было с собою; иначе может выйти гораздо хуже. Казанове было над чем призадуматься. Правда, у него было с собою одних только бриллиантов тысяч на сто франков и хватило бы, чем уплатить долг. Но такая развязка истории представлялась ему чудовищно несправедливою. Пока он терзался, пожираемый нерешительностью, к нему прибежал встревоженный адвокат. Он сообщил потрясающие новости.

— Что я ни делал, как ни хлопотал, — говорил адвокат, — все это ни к чему не повело. Против вас выступает какая-то стакнувшаяся клика, очевидно, заручившаяся поддержкою свыше, так что о правильном правосудии в вашем деле нечего и думать. Я спешил предупредить вас об этом. Постарайтесь во что бы то ни стало покончить дело с этими мошенниками полюбовно, иначе вы погибли. Судопроизводство будет только для виду; вы иностранец и с вами церемониться не станут. Я знаю, что они подстроили свидетелей, которые покажут, что знают вас за профессионального игрока, что вы сами заманили офицеров к вашим соотечественницам, известным публичным женщинам, что никто вас ничем не опаивал, что никто не крал у вас часов и табакерки и что эти вещи, наверное, найдутся у вас при обыске, которого вы должны ожидать с часу на час. К вам придут, перероют ваши чемоданы, шкатулки, вывернут ваши карманы. Все ваши вещи отнимут и продадут с аукциона. Если вырученной суммы хватит на уплату вашего долга, то это еще слава Богу; если же не хватит, вас самих заберут в солдаты. Они уже и теперь посмеиваются и поздравляют герцога с приобретением такого рослого и видного солдата.

Казанова буквально окаменел при этом известии; он не заметил даже, как вышел от него адвокат. Его точно клещами сжала одна неотвязная мысль: он, Казанова — солдат, пушечное мясо вюртембергского герцога, известнейшего торговца этим товаром, всеевропейского поставщика живого мяса! Нет, этому не бывать! Надо что-нибудь придумать, надо хоть, по крайней мере, и прежде всего, выиграть время.

Казанова тотчас придумал план, чтобы оттянуть время. Он написал два письма: одно из них к офицеру, его главному кредитору, с просьбою пожаловать для переговоров, а другое — к полицеймейстеру с просьбою прислать к нему оценщика его вещей. В этом последнем письме Казанова не поскупился приукрасить главу герцогской полиции самыми пышными титулами, взывал к его великодушию, говорил, что на него вся надежда и т. д. Оба письма тотчас возымели действие. Прежде всего пришел офицер, Казанова принял его в постели; его трепала лихорадка. Офицер тотчас ударился в чувствительность, жалел, ахал, он сообщил Казанове, что уже виделся с полицеймейстером и знает, что Казанова писал тому.

— Это самое благоразумное, что вы могли предпринять, — говорил он. — Лучше всего нам покончить дело миром. Мы можем все это сейчас же и порешить; я имею полномочия от своих друзей.

Но Казанова начал умолять его, чтобы он уважил его единственную усерднейшую просьбу явиться для переговоров всем вместе. Офицер отвечал, что это можно, но что из-за этого придется отложить переговоры, так как офицеры дежурят поочередно и раньше как через четыре дня не будут свободны все сразу. Казанова чуть не подпрыгнул от радости. Ему этого и надо было. Четыре дня! Да в это время мало ли что можно придумать и предпринять.

После офицера явился очень благообразный господин, хорошо говоривший по-итальянски. Это был оценщик, присланный полицеймейстером. С этим дело отлично уладилось. Казанова пообещал ему в награду за усердие 50 луидоров, и оценщик взялся все так подстроить, что офицеры удовлетворятся половиною всей суммы. Казанова дал ему небольшой задаток, и они расстались приятелями.

Дело теперь выяснилось. У Казановы были впереди четыре дня. Надо было воспользоваться этим временем и бежать. Процедура бегства его ни малейшим образом не затрудняла. Бежал же он из «свинчатки», и то было действительно трудно, даже, по-видимому, невозможно. А какое может быть затруднение при бегстве из гостиницы, особенно при пособии преданных друзей и слуги!

Однако все же надо было хорошенько обдумать предприятие. Он был в гостинице под домашним арестом. Его номер состоял из двух комнат: чистой, где он сам помещался, и передней, где помещался его лакей, а со времени ареста — и солдат-часовой. Этот последний дежурил весь день, а когда Казанова ложился спать, он запирал дверь на ключ, а сам уходил; утром же опять являлся. Казанова тотчас обдумал план своего бегства, который удался ему без всякого затруднения. Но прежде всего он созвал своих друзей и просил у них совета, как поступить со своими вещами. Надо было забрать все с собою, кроме кареты, которая, разумеется, останется в жертву кредиторам.

С вещами сейчас же придумали, как быть. Друзья Казановы захватили их с собою и вынесли. После еще приходили не один раз и каждый раз понемногу выносили то одно, то другое. Таким образом, в течение двух дней все вещи Казановы были перенесены в дом его приятельницы-актрисы, жившей около самого городского рва. Его чемоданы и шкатулки, конечно, должны были остаться в номере. Равным образом оставался в гостинице и его слуга, которому не угрожало серьезной ответственности и который должен был потом присоединиться к Казанове в условном месте.

Бегство состоялось ночью. Вот как распорядился при этом Казанова, разумеется, заранее условившись во всем со своим верным слугою. Казанова при наступлении ночи сделал вид, что укладывается спать; сам же держался наготове, одетый и готовый выйти в удобный, заранее обдуманный и подготовленный момент. Постель была изготовлена как следует, на подушке Казанова приладил свой парик и уложил одеяло так, чтобы в случае, если часовой вздумал бы заглянуть к своему узнику, то увидел бы, что на кровати кто-то спит. Когда Казанова по предложению солдата-часового уже улегся, тот собрался было уходить, но слуга Казановы предложил ему распить бутылочку. Солдат охотно принял приглашение; Казанова и раньше всегда угощал его. И вот в то время, как они бражничали, слуга Казановы начал снимать со свечки нагар и нечаянно потушил ее! Спичек не было, надо было выйти чуть ли не в кухню, чтобы добыть огня; передняя в это время оставалась в потемках. Вот на этот-то момент и рассчитывал Казанова. Пока ходили за огнем, он преспокойно вышел из номера, прошмыгнул в выходную дверь и направился к своей приятельнице-актрисе, где его ожидали, давно уже все подготовив для его дальнейшего путешествия. Все его вещи были тщательно уложены в чемоданы, а чемоданы положены в карету, которая ждала в 400 шагах от дома, у кабачка, расположенного за городским валом и рвом. Казанова наскоро распрощался со своими друзьями. Как уже сказано, дом его приятельницы находился у самого городского вала. С этой стороны Казанова и вышел из дому. Но дверей тут не было, и его спустили по веревке через окно. На дне рва, стоя в грязи по колено, его ждал один из приятелей; он принял беглеца в свои объятия и провел его к кабачку, где ждала карета. В карете сидел верный слуга этого же приятеля, а ямщик зашел в кабачок и выпивал там в ожидании отъезда. Казанова сел в карету на место этого лакея, а тот удалился вслед за своим барином. Он сидел и ждал минуты две-три. Наконец раздался голос ямщика, спрашивавшего, когда же, мол, мы тронемся в путь.

— Садись на козлы и валяй во весь дух прямо в Тюбинген, не переменяя коней в Вильденбрухе, — скомандовал ему Казанова.

Ямщик очень удивился и с любопытством заглянул в экипаж. Что за чудо? Раньше был в экипаже совсем другой человек, другого вида, с другим голосом. Ямщик громко высказал свое недоумение. Казанова расхохотался ему в ответ.

— Ты совсем пьян, дружище! — сказал он ему с хохотом! — Ну садись, садись, вот, на тебе на водку, да поезжай живо!

И он сунул ямщику в руку весьма крупную мзду, которая сразу рассеяла у мужика все недоумения. Карета понеслась во всю прыть. К рассвету Казанова был в Фюрстенберге, за пределами Вюртемберга, в полной безопасности.

Через три дня явился, наконец, и его верный испанец, Ледюк. Он прежде всего со страхом сообщил Казанове, что офицеры беснуются, что все знают, где находится Казанова, и что его тут непременно убьют, если он не бежит тотчас же.

— Ну, ну, трус! — прервал его Казанова. — Успокойся и расскажи лучше, что там у вас произошло после моего отъезда.

Ледюк отдал барину подробный отчет обо всем. Когда Казанова выскользнул из комнаты, Ледюк с часовым снова зажгли свечу и стали допивать бутылку. Потом Ледюк сказал солдату, что барин улегся и спит. Часовой запер дверь на ключ, даже и не заглянув в комнату, распростился с Ледюком и ушел. Наутро солдат был на своем посту в девять часов утра. Ледюк сказал ему, что барин еще спит. Через час пришли и трое офицеров для окончательных переговоров. Ледюк и им сказал то же самое: спит еще. Офицеры приказали Ледюку, чтобы он известил их, когда Казанова встанет. В 12 часов они снова явились. «Спит?» — «Все еще спит!». Но на этот раз офицеры ничему не вняли и приказали часовому отворить дверь. На подушке, как уже сказано, был положен парик, а сверх парика одет ночной колпак. Надо полагать, что подделка была сделана очень искусно, потому что офицеры вдались в обман даже при дневном свете. Они приняли парик Казановы за самого Казанову, подошли к нему, вежливо раскланялись, спросили о здоровье. Но парик безмолвствовал на их любезности. Один из офицеров, полагая, что Казанова все еще спит, решился тронуть его за плечо; одеяло тотчас провалилось под рукою, а парик с колпаком покатился на пол! Ледюк не мог сдержать хохота и закатился во все горло.

— А! — накинулись на него офицеры, — ты хохочешь, негодяй! Говори, где твой барин?

Офицеры занесли было над головою Ледюка свои трости, но тот сейчас же предупредил их, что если они вздумают его тронуть, то он будет защищаться, и сам ухватил дубину. Насчет же барина отозвался полным неведением. Да и с какой стати ему караулить барина, когда к нему был приставлен казенный караульный. «С него и спрашивайте!» — заключил Ледюк.

Солдат начал божиться, что пленник выпрыгнул в окно; его отправили в карцер. Между тем на шум вошел хозяин. Он тотчас бросился к чемоданам и шкатулкам и, найдя их пустыми, сейчас же успокоился на том, что в обеспечение платы за номер у него осталась карета жильца. Приступили опять с расспросами к Ледюку, но тот заладил одно: знать ничего не знаю, — и его бросили. Порешили, наконец, что пленник бежал в окно и что часовой не виноват. Ледюка засадили в тюрьму, но и там от него ничего не добились. Его порядком вздули, но беззаботный испанец не особенно этим огорчался. В конце концов принуждены были его выпустить.


Глава XVI | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава XVIII







Loading...