home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XIX

Приключение на водах в Э. — Гороскоп m-lle Роман. — Отъезд из Швейцарии, путешествие по Южной Франции и Италии. — Проделка русского принца Карла Иванова и изгнание Казановы из Флоренции. — Путешествие его по Италии. — Свидание в Риме с папою Климентом XIII. — Проделка Казановы со старою маркизою Дюрфэ.

Из Женевы Казанова отправился на воды в Э, в Савой. Здесь случай свел его с молодой монахиней (на ловца и зверь бежит!), очутившейся в положении поистине ужасном. Ее кто-то соблазнил, и для того, чтобы скрыть результаты увлечения, она прикинулась больною и уговорила монастырское начальство отправить ее на воды. Ее отправили, но, разумеется, в сопровождении старой монахини, которая не спускала с нее глаз. В этом происшествии сошлось все, что только могло заинтересовать и завлечь нашего героя — и тайна, и опасность, и романтичность происшествия, и красота несчастной жертвы. Он принялся за ее дело, как за свое собственное. Надо было во что бы то ни стало скрыть «последствия» несчастного увлечения, каковым, по ходу событий, надлежало обнаружиться в самом непродолжительном времени, а затем отправить монахиню обратно в ее монастырь. Все это и удалось благополучно, но мимоходом пришлось совершить нечто, наполнившее отважную душу нашего героя некоторым небезосновательным беспокойством. Дело в том, что ради успешного заметания следов было необходимо елико возможно устранить надзор старой монахини, которая не подозревала истины. С этой целью Казанова распорядился усыплять старушку опиумом; она мирно спала, в то время как Казанова, с помощью подкупленной им хозяйки квартиры, где жили монашенки, оборудовал все, что требовалось по ходу дела. Но в один прекрасный день старая монашка, преотменно крепко спавшая всю ночь от опиума, утром не проснулась; не проснулась она и в полдень, и к вечеру. Когда ее наконец внимательно исследовали, она оказалась уснувшею навеки. Женщина была старая, и потому ее смерть в первое время не возбудила никакого шума; ее похоронили с честью. Но все же надо было поскорее покинуть места, где разыгралась такая драма; Казанова снялся с якоря, как только все было благополучно окончено.

Казанова отправился на юг Франции. Прежде всего он остановился на некоторое время в Гренобле. Здесь он познакомился с адвокатом Мореном, у которого была красавица племянница, которую представили Казанове под именем m-lle Роман-Купье. Казанова, тотчас принявшийся ухаживать за красавицею, просил позволения составить ее гороскоп. Звезды предсказали интересной барышне самую блестящую будущность. Ее ожидало в Париже исключительное и завидное счастье. По условиям гороскопа, она должна была туда прибыть до наступления восемнадцати лет. Если в это время она будет иметь случай представиться королю, то монарх будет увлечен ее красотою и плодом его любви к красавице будет отпрыск королевской крови, которому суждено осчастливить Францию. Замечательно, что сам Морен, его жена и племянница — все были в одинаковой мере поражены этим предсказанием и все одинаково убеждены в его несомненности. Еще удивительнее то, что впоследствии все так и сбылось, как предсказывал Казанова; неизвестно только, в какой мере интересный потомок m-lle Роман осчастливил Францию; Казанова о нем потом не упоминает.

Казанова посетил Авиньон, Марсель, Тулон, Ниццу, Геную, Ливорно и Флоренцию. Трудно было бы передать, что он делал в этих местах; просто-напросто, широко пользуясь своими прерогативами богатого и совершенно праздного человека, он переезжал с места на место и жил всюду в свое удовольствие: ухаживал за женщинами, ел и пил, ходил в театр, играл в карты. Ничего особенно замечательного с ним в это время не случилось, кроме только торжественного изгнания его из Флоренции. Здесь какой-то проходимец выдавал себя за русского принца «Карла Иванова» (Charles Ivanoff). Он встретился с этим субъектом еще раньше во Франции. В то время этот интересный принц занимал деньги направо и налево и, между прочим, обращался и к Казанове, предлагая в обеспечение какие-то фамильные бриллианты, показавшиеся нашему герою несомненно фальшивыми. Теперь во Флоренции этот же Иванов состряпал какой-то подложный документ на имя Казановы, и губернатор города, к беспредельному удивлению и негодованию Казановы, заставил его уплатить по этому документу. Казанова отказался наотрез. Тогда губернатор приказал ему выехать из Флоренции в трехдневный срок, а из Тосканы — в пятидневный. Казанова был вынужден повиноваться и уехал в Рим.

Он имел рекомендательное письмо к кардиналу Пассионеи. Это был оригинальный господин. Он принял Казанову в обширной комнате, в которой было не на чем сесть: не было буквально ни одного стула, кроме того, на котором сидел у стола и писал сам хозяин. Некоторое время он продолжал писать, не обращая никакого внимания на гостя. Наконец положил перо, подошел к Казанове, взял письмо и прочел его. В этом письме папский аудитор Корнаро просил Пассионеи представить Казанову папе. Сам Корнаро был венецианец, и, ввиду счетов Казановы с правительством Республики, он уклонялся от прямого предстательства за нашего героя.

— Мой друг Корнаро, — сказал Пассионеи, прочтя письмо, — напрасно избрал меня для такого дела; он знает, что папа меня не любит.

— Он предпочел человека, которого уважают, такому, которого любят.

— Не знаю, почитает ли меня папа, но знаю только, что я его вовсе не почитаю. Я его уважал и любил, покуда он был кардиналом, даже старался провести его в папы; но с тех пор, как он надел тиару, все переменилось, он выказал себя сущим глупцом.

— Конклав должен был бы остановить свой выбор на вашей эминенции, — польстил Казанова.

— О, нет, я не выношу никакого беззакония, никакого злоупотребления и начал бы наносить удары направо и налево, не разбирая, на кого они обрушиваются, а это привело бы Бог весть к каким неприятностям. Лучше всего было бы избрать кардинала Тамбурини; но сделанного не воротишь. Однако я слышу, кто-то там пришел; до свиданья.

На другой день Казанова снова посетил Пассионеи. Тот попросил его рассказать о бегстве из «свинчатки». Казанова предупредил, что это очень длинная история.

— Тем лучше, — сказал кардинал, — говорят, вы хороший рассказчик.

— Но, монсиньор, где же прикажете мне сесть, прямо на пол?

— Нет, зачем же, на вас такое богатое платье!

Он позвонил и велел принести на чем сидеть; служитель принес простую табуретку! Казанова, нервный и впечатлительный, тотчас утратил доброе расположение духа. Он скомкал свой рассказ, окончив его в четверть часа. Пассионеи сделал ему замечание о вялости его рассказа.

— Монсиньор, я рассказываю хорошо, только когда чувствую сам себя хорошо, без всяких стеснений.

— Разве вы со мной стесняетесь?

— Нет, монсиньор, человек, и особенно ученый, никогда меня не стесняет; но ваш табурет…

— Вы любите комфорт?

— Превыше всего на свете!

На этом его и отпустил кардинал, предварив, что папа допускает его к аудиенции и примет на другой день утром.

В назначенный час Казанова отправился в папский дворец. Докладывать о себе ему не было надобности, потому что, когда двери папского дворца открыты, в него может входить невозбранно каждый христианин. Притом же Казанова знавал папу в бытность его епископом в Падуе. Но он все-таки, для важности, попросил дежурного кардинала доложить о себе.

Папа (Климент XIII, избранный в 1758 году) тотчас принял его. Казанова по обычаю преклонил колено и поцеловал крест, вышитый на туфле главы католической церкви. Папа положил руку ему на плечо и вдруг припомнил, что Казанова в Падуе часто не достаивал церковной службы до конца.

— Святейший отец, — отвечал наш герой, — на мне есть грехи гораздо важнее этого. Я припадаю к стопам вашей святости и молю об отпущении их.

Папа благословил Казанову и милостиво спросил, что он может сделать полезного для него.

— Прошу вашего святейшего посредничества, чтобы мне позволено было вернуться на родину.

— Мы (папа всегда говорит от себя во множественном числе первого лица) поговорим с посланником, а затем дадим вам ответ. Вы часто посещаете кардинала Пассионеи?

— Я был у него три раза. Он подарил мне написанное им надгробное слово принцу Евгению, и я, в знак признательности, послал ему том Пандектов.

— Он уже получил этот том?

— Я полагаю, что получил, ваше святейшество! — Ну, коли получил, то пришлет вам деньги с Винкельманом.

— Это значило бы поступать со мною, как с букинистом; я не возьму с него платы за мой подарок.

— Так он вам пришлет обратно ваши Пандекты, можете быть уверены, мы его знаем!

— Если его преосвященство вернет мне Пандекты, то я ему верну его надгробное слово.

Папу так распотешила эта выходка, что он принялся хохотать, держась за бока. Он выразил желание знать конец этой истории с книгами, вновь благословил Казанову и отпустил его.

И вышло именно так, как предсказывал папа. В тот же день к Казанове пришел секретарь кардинала Пассионеи, Винкельман, и принес деньги за Пандекты, от которых он остался в восторге. Экземпляр был целый, свежий, лучше сохранявшегося в библиотеке Ватикана. Казанова отказался от платы, а Винкельман тотчас его предупредил, что кардинал пришлет книгу обратно. Так они и обменялись вновь своими подарками. Казанова получил обратно свои Пандекты, а Пассионеи — надгробное слово.

Через день после этого Казанова имел новое свидание с папою.

— Венецианский посланник, — возвестил папа, — сказал нам, что коли вы желаете вернуться в ваше отечество, то должны представиться секретарю Верховного суда.

— Ваше святейшество, я готов на этот шаг, если вы соблаговолите дать мне рекомендательное письмо, написанное вашею собственною рукою. Без этой мощной защиты я не рискну подвергнуть себя опасности нового заточения в такое место, откуда я вырвался только благодаря чуду промысла Божьего.

Потом папа сказал ему, что о развязке истории с книгами ему уже известно.

— Признайтесь, — добавил папа, — что вы потешили вашу гордость в этом деле.

— Да, но принизив гордость еще большую, чем моя. Папа развеселился от такого ответа, а Казанова, преклонив колено, просил у папы позволения пожертвовать свои Пандекты в библиотеку Ватикана. Папа своим благословением молча изъявил согласие на принятие этого дара; потом, отпуская Казанову, он сказал ему:

— Мы доставим вам знаки нашего особенного благоволения.

Эти знаки, которых Казанова с нетерпением ожидал, не зная, в чем они будут состоять, оказались золотым крестом ордена Шпоры и дипломом на звание «апостолического протонотариуса extra urbem». Казанова был чрезвычайно польщен папским знаком отличия; он в то время не знал, что все, получавшие этот крест (чаще всего дипломаты), обыкновенно передавали его своей прислуге.

Перед отъездом из Рима Казанова еще раз видел папу. В этот день было какое-то зрелище, на которое собрался весь Рим. Папа с удивлением спросил Казанову, отчего он не пошел туда, куда все так жадно устремлялись. Казанова ответил, что хотя он большой любитель удовольствий, но оставил себе удовольствие наиболее ценное для каждого христианина: засвидетельствовать свое почтение наместнику Христову. Папа был видимо польщен этою любезностью. Он целый час беседовал с Казановою, потом, благословляя его на прощанье, сказал ему:

— Любезное чадо наше, обратитесь к Господу, милость которого сильнее моих молитв.

Эти слова служили как бы ответом на повторенную Казановою просьбу насчет предстательства о возвращении его в отечество. Видно было, что папа не очень-то рассчитывает в такого рода делах на свое апостольское влияние.

На обратном пути из Рима Казанова проезжал через Флоренцию и вздумал, невзирая на свое недавнее изгнание из этого города, остановиться в нем, чтобы повидаться со знакомыми. Губернатор узнал о его прибытии и потребовал его к себе для объяснений, но Казанова тотчас уехал в Болонью.

Казанова мимоходом сообщает любопытные замечания об этом городе. В Италии найдется немало городов, где можно пользоваться такими же разнообразными удовольствиями, как в Болонье, но нигде в другом месте эти удовольствия не достаются так легко и не обходятся так дешево. Жизнь там дешева, город опрятный, дома хорошей постройки, на улицах много тени. Но в городе есть одна язва, весьма мучительная для приезжего, — это чесотка. Ее считают местною болезнью и приписывают происхождение воде, вину, воздуху, кому как вздумается. Сами болонцы привыкли к этому отвратительному недугу и любят почесываться; дамы даже кокетничают этим движением ручек, стараясь придавать ему особую грацию.

Из Болоньи Казанова пробрался в Модену. На другой же день явился посланный от губернатора, который рекомендовал Казанове немедленно продолжать свой путь, отнюдь не заживаясь в городе.

Из расспросов у хозяина гостиницы Казанова узнал, что к нему приходил простой городовой (сбир). Казанова обиделся. Неужели губернатор столь мало вежлив, что решается посылать со своими приказами к благородным путешественникам простых будочников? Далее оказалось, что городовой был прислан не губернатором, а bargello, т. е. начальником отряда сбиров. Казанова еще больше обиделся. Этот bargello знал о том, что Казанова бежал из тюрьмы, и, ревнуя о благочинии города, решил удалить из него такого сеятеля соблазна и бунта. Так или иначе, надо было уезжать. Между тем, узнав о затруднении Казановы, к нему заявился какой-то мужчина весьма дюжего сложения и решительного вида. Это был не кто иной, как наемный убийца, bravo. Он предложил Казанове укокошить bargello за весьма сходную плату — 50 цехинов.

— Спасибо, друг, — ответил Казанова. — Пускай это животное умирает своею смертью. Вот тебе скуди, выпей за мое здоровье.

Казанова откровенно признается, что если бы мог положиться на этого bravo, то воспользовался бы его услугами. Из Модены он пробрался в Парму. Здесь он прописался в гостинице под именем кавалера де Сенгаль и потом постоянно носил это имя, присвоив его себе раз и навсегда. По его глубокому убеждению, всякий честный человек может присвоить себе имя, никому другому не принадлежащее, и никто не может у него оспаривать этого права.

Из Пармы Казанова переехал в Турин. Здесь он довольно благополучно жуировал некоторое время, но в один прекрасный день и тут его пригласили в полицию.

— Вы кавалер де Сенгаль?

— Я. Что вам угодно?

— Я призвал вас, чтобы передать вам приказание — удалиться из города не далее, как через три дня.

Казанова забунтовал; он наотрез отказался уезжать. Он обратился к министру иностранных дел; тот расспросил о нем, получил хорошие отзывы и позволил ему оставаться в Турине. Он оставался там с месяц, а затем поехал через Савойю и Лион в Париж, где ему надо было повидаться с маркизою Дюрфэ, той самой старушкой, преданной изучению тайных наук и жаждавшей перерождения, о которой мы уже упоминали.

Старушка приняла его с распростертыми объятиями и, между прочим, рассказала о том, что г-жа Роман, для которой он составлял гороскоп, уже прибыла в Париж, была представлена королю и стала его официальною фавориткою. Гороскоп сбылся в главных чертах. Нечего и говорить о том, что это еще более подняло и без того почти безграничное обаяние Казановы над полоумною старушкою. Тут же Казанова уговорился с нею, что в интересах задуманного ею перерождения ему надо повидаться с кем-то в Аугсбурге, куда он отправится через две недели. А так как в хлопотах о деле придется тратить деньги и подкупать, то он просил г-жу Дюрфэ заготовить заранее в Аугсбурге достаточную сумму денег да побольше разных ценных вещей для подарков: табакерок, перстней, часов и т. п. Все это было, по словам Казановы, необходимо для того, чтобы выкупить из лисабонской тюрьмы какого-то Квирилинта — человека, необходимого для волхвования. Старушка, конечно, свято верила и в Квирилинта, и в необходимость всех этих табакерок; да что же тут удивительного, если она верила в совершенную осуществимость своего возрождения в образе прекрасного молодого человека, рожденного из ее бренных останков под наитием какого-то бесплотного духа?!

Однако Казанове не пришлось пробыть в Париже и двух недель. У него вышла история вроде штутгартской: его завлекли какие-то кавалеры и девицы за город и там стянули у него очень ценный перстень. Он поругался с кавалерами и в последовавшей драке одного из них проткнул шпагою насквозь. Парижская полиция уже знала его давно, и иметь с нею дело вновь Казанове было не особенно приятно. Поэтому он поспешил убраться как можно скорее. Он забежал только к г-же Дюрфэ и, рассказав ей историю, просил ее передать деньги и вещи его слуге, итальянцу Косте. Этот Коста давно у него служил, и Казанова полагал вполне возможным довериться ему. Все ценности и были ему переданы г-жою Дюрфэ, но Коста, не будь дурак, в Аугсбург с ними не поехал, а отправился неизвестно куда.

Между тем Казанова приехал в Мюнхен и здесь повел самую разнузданную жизнь: играл, пьянствовал, мотал деньги. Последствия всякого рода невоздержанностей скоро дали ему себя чувствовать; он довольно серьезно расхворался и в первый раз задумался о том, что он уже не юноша и что ему надо беречь свои силы. Он переехал в Аугсбург и здесь принялся усердно лечиться. Здесь он получил письмо от г-жи Дюрфэ. Старушка наняла и роскошно отделала для него особую квартиру и напоминала ему, что ждет его к обеду в Новый год, 1 января 1762 года. Она извещала его, что тот мазурик-итальянец, с которым у Казановы была дуэль, заставившая его поспешно бежать из Парижа, не был им убит, выздоровел, успел наделать каких-то мошенничеств и теперь сидит в тюрьме.

По выздоровлении он поехал в Париж и поселился там в роскошной квартире, нанятой для него г-жою Дюрфэ.

Он нарочно никуда не ходил, чтобы показать старушке, что прибыл в Париж исключительно ради нее, для производства операции перерождения. Казанова придумал очень сложный ритуал, представлявший собою лишь первый, вступительный или приуготовительный акт перерождения. Эта прелюдия состояла из обрядностей чествования каждого из семи гениев, которым посвящены семь дней недели.

Эта шарлатанская проделка с бедною старушкою, рассказанная в записках Казановы со всеми подробностями, принадлежит, несомненно, к числу самых неопрятных деяний нашего героя. Он, по своему обыкновению, прибегает к ходячему оправданию проходимцев: «Не я, так другой». Он отлично понимает, что имел дело с человеком слабоумным, вдобавок забравшим себе в голову вздор неимоверный; признает он также без оговорок, что все его проделки со старухою представляли сплошную «сеть глупостей, за которыми нельзя было даже признать заслуги правдоподобия». «Поглощенный распутством, дорожа жизнью, которую вел, я извлек пользу из безумия бедной женщины, которая если бы не мной, то все равно кем-нибудь другим была бы обманута: в сущности, ведь обманывала она сама же себя. Я, конечно, отдал преимущество себе; я не мог делать выбора между собою и другим, первым встречным обманщиком. Я очень хорошо знал, что, пользуясь безумием этой очень богатой женщины, я ровно никому не делал никакого вреда, не наносил никакого ущерба, себе же приносил пользу несомненную». Вот и все основоположения логики нашего героя.

Покончив с предварительными кривляньями, Казанова приступил к самому перерождению. Оно должно было заключаться в том, чтобы старушке был доставлен младенец, рожденный при совершенно особых обстоятельствах, в непристойные подробности которых мы не имеем возможности входить. Она должна была спать с этим ребенком семь дней подряд. На восьмой день ей надлежало умереть, причем ее душа переходила в этого ребенка. После того ребенок поступал под опеку Казановы, причем, само собою разумеется, старушка должна была сделать завещание в пользу опекуна и опекаемого. На третьем году жизни ребенка покойная должна была ощутить в нем свой дух, т. е. возродиться в нем телесно и духовно. Затем за Казановою же оставались все заботы о воспитании этого ребенка и его посвящении во все таинства высшей мудрости. Как можно видеть из этого краткого обзора, план перерождения был в высшей степени выгоден для Казановы.

Ему надо было найти сообщников. Они и были у него на примете, но он с ними повздорил в решительный момент. Пришлось отложить операцию, причем необходимость отсрочки Казанова объяснил какими-то неблагоприятными положениями светил. Тогда было решено отложить дело до освобождения из лисабонской тюрьмы славного Квирилинта. А пока, до появления на сцене этого Квирилинта, Казанова опять поехал странствовать и кутил в Швейцарии и Северной Италии, беспрестанно, по обыкновению, переезжая с места на место. Все это время он подыскивал новых сообщников, и когда запасся ими, вызвал старую маркизу в Марсель, где и состоялась, наконец операция перерождения. Мы не можем здесь дать о ней даже и понятия, хотя Казанова и описывает ее в мельчайших подробностях. Она была неприлична до гнусности. Но об одной частности кудесничества мы не можем умолчать. Дело в том, что перед самым актом возрождения надлежало принести роскошную жертву всем семи гениям, покровителям семи дней недели. Древние, как известно, каждому божеству приписывали свой особенно любимый металл и любимый драгоценный камень. Вот из этих-то металлов и каменьев и надо было составить жертвоприношение. На какую сумму старушка была наказана этой жертвою, о том Казанова умалчивает, но упоминает, что шкатулка с совокупностью жертвенных веществ весила полсотни фунтов. Надо было уложить эти вещества в шкатулке по особому обряду, и сделать это мог только сам Казанова. Поэтому «жертва» в полном составе была им отнесена к себе домой и там уложена, как надлежало. В избранный день и час Казанова с маркизою отправились на берег моря и там бросили жертвенную шкатулку в воду, предварительно вознеся моления к какому-то духу Селенису (судя этимологически — надо полагать, гению луны). Жертва была принесена, «к большому удовольствию маркизы, — рассказывает Казанова, — но к еще большему моему удовольствию, которое станет понятно читателю, когда он узнает, что шкатулка, брошенная в море, заключала в себе 50 фунтов свинца, настоящая же жертвенная шкатулка со всеми жертвенными предметами осталась спрятанною у меня в комнате».


Глава XVIII | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава XX







Loading...