home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XX

Казанова снова в Париже. — Путешествие его в Англию. — Англия и англичане по наблюдениям Казановы. — Он прокучивает в Лондоне значительную часть своего состояния. — Бегство из Англии. — Встреча с кавалером Эоноя и графом Сен-Жерменом. — Путешествие в Германию. — Казанова беседует с королем Фридрихом в саду Сан-Суси.

Отделавшись от старой маркизы Дюрфэ, Казанова уехал из Марселя в Париж. Здесь он повстречал своего брата, неудачника-аббата, и отправил его вон из Парижа на родину. Он, впрочем, пробыл в Париже очень недолго, да ему, видимо, нечего было там и делать. После проделки со старою маркизою ему даже и неловко было оставаться вблизи ее. Он поэтому все последующее время провел вдали от Франции, частью в Англии, частью в Германии к России.

Прежде всего он прямо из Парижа направился в Лондон. Его замечания об Англии и англичанах не лишены интереса. По его словам, каждый иностранец, прибывший в Англию, должен прежде всего в собственных интересах проникнуться самоотверженностью. Таможенный досмотр оказался придирчивым, мелочным, мучительным, почти невыносимым. Но Казанова по своим спутникам-аристократам видел, с какою кротостью подчиняются англичане этим притеснениям, и сам тоже покорился. Англичане питают глубокое уважение к своим законам; отсюда, быть может, и вытекает эта неумолимость и грубость чиновников; в этом отношении Казанова поражался разницею между французами и англичанами.

В Англии, на его взгляд, — все особенное, все на свой лад. Там и земля ему показалась другого цвета, и вода в Темзе имела какой-то свой особый вкус. Бараны, быки, кони, собаки, люди, женщины, дети — все в Англии свое, особенное. Казанова, уроженец довольно грязноватой Италии, был поражен чистотою и опрятностью, царившею в Англии всюду. Он хвалит английские дороги, цены на все предметы первой необходимости, сытную пищу англичан. Он отмечает оригинальную черту в планировке большинства английских городов — их вытянутость по одному направлению, уподобляющую их каким-то длинным трубам.

Казанова нашел случай быть представленным королю и королеве. Король (Георг III) что-то говорил ему, но так тихо, что Казанова ничего не расслышал и вместо ответа отвесил королю низкий поклон. Королева также оказала милость нашему герою, побеседовав с ним. Она спросила его, откуда он родом, расспросила о некоторых личностях из дипломатического мира, которые были ему известны.

Казанова посетил знаменитый Дрюрилейнский театр, на сцене которого в то время подвизался Гаррик. Здесь ему пришлось быть свидетелем необычайной свирепости и неукротимости лондонской толпы. По какому-то случаю как раз в этот вечер труппа оказалась не в состоянии исполнить пьесы, объявленной на афише. Публика тотчас подняла страшный шум. Для успокоения ее вышел на сцену сам Гаррик; ему не удалось водворить порядка, и он ушел ни с чем. Шум становился все сильнее, все неистовее. Наконец вдруг раздался крик: «Спасайся, кто может!». И немедленно вслед за тем театр был очищен: убежали король, королева, их свита, все зрители. Оставшаяся публика принялась буквально безумствовать, разрушать все, что попадалось под руку, так что от театра остались, наконец, одни голые стены. И никто из власть имущих не оказал ни малейшего сопротивления этому разбою. Через две недели театр отделали заново, и представления возобновились. На первом же спектакле Гаррик вышел к публике и просил ее о снисхождении. В ответ на его слова какой-то голос из партера зычно крякнул: «На колени!». И вслед за первым возгласом раздались тысячи таких же возгласов: «На колени, на колени!». И Гаррик должен был или нашел необходимым стать на колени перед этими извергами. Тогда поднялся гром рукоплесканий, и все было кончено и предано забвению.

Казанова, шатаясь по Лондону без всякого дела, продолжал свои наблюдения над англичанами, которые все более и более поражали его своими особенностями. Он передает некоторые из своих уличных встреч и разговоров, характеризующих британский национальный дух. Однажды, например, он слышал, как некто говорил на улице своему собеседнику:

— Томми покончил с собою и хорошо сделал; дела его так запутались, что для него жизнь стала одним горем.

— Вы глубоко ошибаетесь, — возражал его собеседник. — Томми и мне был должен; не дольше как вчера я присутствовал на общем собрании его кредиторов; когда мы подвели баланс, то оказалось, что он смело мог подождать с самоубийством еще, по крайней мере, полгода, а потом дела, пожалуй, и совсем бы поправились. Это он сглупил, как школьник!

Однажды Казанова получал деньги по документу в какой-то банкирской конторе. Кто-то из публики чем-то заинтересовал его, и он спросил, кто это такой.

— А это, — ответили ему, — человек, стоящий сто тысяч.

— Да кто он?

— Не знаем.

— Как же так?

— Имя тут ни при чем, вся суть в стоимости человека. Знать человека, значит знать, что он стоит. К чему имя? Вот возьмите у меня деньги и подпишите вексель именем Сократа или Атиллы, мне все равно, лишь бы мои деньги были мне возвращены; а кто мне их возвратил, Казанова или Атилла, не все ли мне равно?

В другой раз он вошел к меняле разменять крупную ассигнацию, у того денег не было налицо, и он просил зайти через час. Казанова хотел оставить у него ассигнацию.

— И следовало бы мне ее у себя оставить, — вежливо проговорил меняла, — чтобы дать вам хороший урок.

Казанова удивился такой откровенности. Неужели деловой, честный человек способен к такой низости, присвоить себе доверенные ему на один час деньги?

— Я совсем не бесчестный человек, — поучал его меняла. — Но тут дело идет о том, чтобы положить в карман бумажку, которая не причинит никакого затруднения. Тут всякий честный человек может сказать, что эта бумажка попала в его карман, разумеется, после того, как он уплатил ее стоимость, и кто же ему не поверит? Кто поверит вам, когда вы будете утверждать, что отдали ассигнацию, не получив за нее ценности в звонкой монете? Вас же поднимут на смех.

Однажды он наткнулся на улице на такую сцену. Какой-то человек лежал и, видимо, умирал; он только что подрался, и его противник, опытный боксер, засветил ему такого «леща», после которого ему оставалось жить на свете не более четверти часа. Среди окружавшей публики тотчас двое подержали пари: умрет он или нет.

Между тем к умиравшему подоспел врач и, осмотрев его, выразил уверенность, что раненого еще можно бы спасти, если бы принять такие-то и такие-то меры. Но один из побившихся об заклад, тот, который был за смерть, воспротивился всяким мерам, потому что они видоизменяли условия пари к его ущербу.

— А что же будет тому боксеру, который его ухлопал? — полюбопытствовал Казанова.

— У него осмотрят руки, и если ничего на них не окажется, то их отметят особым клеймом.

— Не понимаю! Зачем же это, что это значит?

— Если его рука окажется заклейменною, то это послужит доказательством, что он уже раньше убил человека в драке, что рука у него «тяжелая». После этого убийства его заклеймят и при этом внушат ему: «Берегись напредки, если еще кого-нибудь убьешь, тебя повесят».

— Но если на него нападут?

— Он должен показать нападающему свою руку. Увидав клеймо, всякий утратит охоту состязаться с ним в боксе.

— Но если его принудят к драке?

— Это другое дело. Если он докажет свидетельскими показаниями, что его вынудили защищаться, то ему, конечно, ничего не будет, если б он и убил противника.

— Каким образом закон может терпеть такое варварство, как бокс?

— Закон допускает его только при условии пари. Перед началом боя противники кидают наземь деньги, которые и служат доказательством состоявшегося пари; эти деньги — ставка. Если же эта формальность не соблюдена, то убийство в драке трактуется как простая уголовщина, и убийцу без разговоров вешают.

В числе лондонских встреч Казанова отметил две: с графом Сен-Жерменом и с кавалером д’Эоном.

О Сен-Жермене он, впрочем, только упоминает. Дело в том, что этот проходимец сумел как-то поладить с французским правительством, особенно же со всемогущим Шуазелем. Но держать его во Франции было неудобно. Шуазель сделал вид, что окончательно лишает Сен-Жермена своего покровительства; таким образом, ему невозможно было оставаться во Франции. И он перебрался в Англию, якобы добровольно покинув негостеприимную Францию. В сущности же, он жил в Лондоне по соглашению с Шуазелем, в качестве его шпиона. Но в Лондоне очень быстро раскусили этот секрет, так что самозванному графу-алхимику и там оказалось нечего делать. Казанова еще не раз встречался с ним впоследствии.

Под именем кавалера д’Эона была известная особа, игравшая в то время довольно видную роль в дипломатическом мире. По общему убеждению всех современников, эта особа была девица, переодетая кавалером. В настоящее время считается доказанным, что это, наоборот, был подлинный представитель мужского пола.

Благодаря необычному обличью, по которому всякий принимал его за женщину, Эон был запримечен королем Людовиком XV, который давал ему очень сложные дипломатические поручения; так, в Россию он являлся в виде женщины, а потом в Лондоне, где его встретил Казанова, он был уже в кавалерском образе и исполнял должность секретаря французского посольства. Казанова, тщательно всмотревшись тогда во внешность этого интересного господина и вслушавшись в его голос, пришел к решительному убеждению, что он был не мужчина, а женщина.

В другой раз Казанова встретился с Эоном (его полное имя кавалер Эон де Бомон) у жившего в Лондоне маркиза Карачоло. В это время Эон поссорился с министерством, которое не хотело выплатить ему каких-то выслуженных им денег. Он отдался под покровительство английских законов и напечатал книгу, в которой опубликовал всю свою переписку с французским министерством иностранных дел; книгу охотно покупали по фунту стерлингов за экземпляр, и Эон нажил на ней несколько тысяч. В это же время состоялось в Лондоне любопытное пари. Какой-то банкир вносил в государственный банк 20 тысяч гиней в виде залога по предложенному им пари, предметом которого был загадочный пол кавалера Эона. Банкир стоял за женский пол и вызывал желающих доказать противное. Спор мог быть решен, разумеется, только при содействии Эона; но он, несмотря на обещанное ему весьма щедрое вознаграждение (половину залоговой суммы, т. е. около 100 тыс. руб.), наотрез отказал любопытствовавшим. Он считал всякое «удостоверение» в его поле позорным для себя, и Казанова разделяет его мнение. Через три года после того он помирился с французским правительством и появлялся при дворе в женском костюме. Говорят, что Людовик XV знал «наверное» пол Эона, но никогда никому об этом не говорил. Этот король был величайший охотник до тайн и особенно ценил такие секреты, которые известны только ему одному и больше никому на свете.

Казанова так много играл и проигрывал в Лондоне и так много мотал, что в один прекрасный день немедленный отъезд из туманного Альбиона предстал перед ним в виде совершенно неизбежной необходимости. Он проел все драгоценности жертвенной шкатулки маркизы Дюрфэ, и на нем накопилось уже долгов до 400 фунтов стерлингов. Казанова продал все свои остальные ценные вещи, расплатился с долгами и остался при 80 фунтах стерлингов; это было все, что у него оставалось от его крупных приобретений в Голландии, во Франции и от бедной полоумной старушки-маркизы. Он вспомнил, что ничего не брал от своего названого отца, Брагадина, уже в течение пяти лет; это дало ему смелость попросить у старика ссудить ему две сотни цехинов.

Но Казанове было мало сделанных глупостей. Уже совсем порешив уезжать, он опять-таки втянулся в игру. Ему, положим, повезло, но человек, который ему проиграл, не имел наличных денег, а предложил какой-то вексель, выданный в Лисабоне. Казанова взял этот вексель и учел его у знакомого лондонского банкира, получив под него 500 фунтов. Но вексель оказался фальшивым. Банкир уведомил об этом Казанову и просил немедленно вернуть его деньги, угрожая, в противном случае, передать вексель в суд. Казанова знал, что за участие в сбыте фальшивого документа он рискует виселицею; английские законы в этих делах шутить не любят. Положение его было отчаянное; вдобавок он сильно расхворался. Достать 500 фунтов он не мог и думать. Ему оставалось только бежать. Он наскоро продал, что еще у него оставалось, выручил несколько сот рублей и немедленно выехал из Лондона. Ему удалось благополучно добраться до Дувра, а там как раз подвернулся кораблик, через полчаса снимавшийся с якоря. В тот же день вечером Казанова был во Франции, в Кале, и вздохнул свободно.

Здесь он окончательно слег; у него, судя по запискам, случился рецидив некой, весьма неопрятной болезни, которую он схватил чуть еще не на острове Корфу; болезнь, по тогдашнему обычаю, лечили ртутью, и этот яд, введенный в организм в самом беспорядочном виде, вероятно, тоже немало повредил нашему герою.

Кое-как поправившись, Казанова перебрался в Дюнкирхен. Здесь он встретил разных знакомых и в том числе совершенно неожиданно знаменитого графа Сен-Жермена. Он жил затворником, никого не принимал и ни у кого не бывал сам. Казанова написал ему, и граф сделал для него исключение — принял его. Сен-Жермен был окружен целою батареею склянок и банок с разноцветными жидкостями: он рассказал Казанове, что работает над красками и что в скором времени собирается открыть шляпную фабрику, на которую ему дал денег граф Кобенцель, австрийский посол в Бельгии. Заговорили о маркизе Дюрфэ; Казанова у ней и познакомился с Сен-Жерменом. Сен-Жермен сообщил, что старушка отравилась, приняв чрезмерную дозу какого-то чудодейственного лекарства; что в последнее время перед смертью она полагала, что находится в интересном положении, что сама переродится и возродится в своем потомке. Узнав о болезни Казановы, Сен-Жермен предложил вылечить его какими-то пилюлями в две недели. Потом он показывал ему какую-то белую жидкость и сказал, что это и есть архей, то есть универсальный спирт, как бы эссенция всех сил природы. Склянка с археем была залита воском. Сен-Жермен уверял, что стоит проткнуть воск булавкою — и вся жидкость тотчас вытечет из склянки. Казанова сделал опыт и убедился, что это правда. Назначение этой жидкости Сен-Жермен объяснить отказался: «Это-де мой секрет!». Потом он показал Казанове фокус: взял медную монету, положил на нее комочек какого-то черного вещества, накалил паяльною трубкою, и, когда монета остыла, она оказалась золотою. Казанова ясно сознавал, что это простой фокус, подмена монеты, но уследить за ним не мог; он не решился прямо заявить об этом, но сделал намек. Сен-Жермен гордо ответил, что «кто сомневается в моих знаниях, тот недостоин и говорить со мною».

Сен-Жермен, по словам Казановы, умер в Шлезвиге, приблизительно в 1786–87 году.

Казанова хотел было переехать в Брюссель, чтобы там полечиться как следует. Но с ним вместе из Англии уехал молодой актер Датури, который все время находился при нем и возился с ним больным, как нянька. Казанова вспоминал об этом юноше с чувством глубочайшей признательности. Этот Датури и уговорил его ехать в Брунсвик. Там жили родители Датури; он уверял Казанову, что тот будет принят в его семье как родной. Казанова согласился. Но перед тем он, по совету какого-то генерала, которого не называет полным именем, на время заехал в Безель, где его пользовал молодой, очень искусный врач. Он и в самом деле в пользовании Казановы выказал большое искусство, потому что наш герой поправился очень быстро. После того он отправился в Брунсвик.

На другой день по его приезде в Брунсвик прибыл наследный принц прусский, жених дочери герцога. Начались блестящие придворные празднества. Казанова знал прусского принца; он видел его в Лондоне. Устроили парад войскам, которых было в Брунсвике до 6 тысяч.

Казанова вполне оправился, и ему нечего было делать в Брунсвике. Наступало лето, и он хотел его провести в большом городе. Он избрал своей резиденцией Берлин. Перед отъездом у него опять вышло какое-то недоразумение с векселем. Удивительно, как часто у него приключались этого рода затруднения. Он имел вексель на Амстердам. Какой-то еврей учел ему этот вексель, а потом усомнился в его подлинности и требовал деньги назад. Казанова прибил еврея палкою за сомнение в его честности. Дело обернулось бы, пожалуй, хлопотливо, да, по счастью, о нем узнал принц; он знал Казанову и охотно уладил это дело.

По дороге в Берлин Казанова остановился на неделю в Вольфенбюттеле, чтобы посетить тамошнюю знаменитую библиотеку, которая в то время считалась второю или третьею в Европе по богатству и численности. Сначала Казанова хотел было остановиться в Потсдаме, думая, что застанет там короля, но тот был в это время в Берлине, и Казанова проехал прямо туда.

На пятый день по прибытии в прусскую столицу Казанова повидался с лордом Кейсом, с которым познакомился в Англии. Он желал, чтобы этот магнат представил его королю или указал путь, как лучше всего добиться этой чести. Кейс отвечал, что если королю кто-нибудь скажет о нем что-либо, то этим скорее может ему повредить, нежели оказать пользу. Фридрих терпеть не мог рекомендаций. Он был горд своим уменьем узнавать людей и любил о каждом судить самолично. Вследствие этого, само собою разумеется, часто случалось, что он открывал великие таланты и добродетели там, где никто другой их не усматривал, и наоборот. Поэтому Кейс полагал, что лучше всего будет, чтобы Казанова подал королю докладную записку с просьбою принять его; если же аудиенция состоялась бы, то Кейс уполномочивал Казанову упомянуть о том, что Кейс хорошо его знает. Казанову ужасно удивило это предложение. Писать королю! Но он знать не знает Казановы! Что он подумает о нем! Но Кейс уверил его, что это будет хорошо и что король непременно ему ответит.

Казанова послушался и написал королю почтительнейшее письмо, с просьбою доставить ему честь представиться его величеству. На другой же день, к неимоверному изумлению нашего героя, он получил ответ, подписанный королем. В письме извещалось о получении его записки и о том, что король в 4 часа будет находиться в саду Сан-Суси.

Казанова, разумеется, был аккуратен; около 4 часов он уже прохаживался в аллеях громадного сада. Не зная, к кому обратиться, он поднялся по лестнице дворца, вошел и очутился в картинной галерее. К нему подошел сторож и предложил проводить его по галерее. Казанова объяснил ему, что пришел не ради картин, но по повелению короля, который писал, что будет в саду.

— Теперь король играет на флейте, — сказал сторож. — Он каждый день устраивает маленькие концерты. Он назначил вам час?

— Да, четыре часа; но он, быть может, забыл?

— Король никогда ничего не забывает. Ровно в четыре часа он будет в саду, и вы должны там и ожидать его.

Казанова вышел в сад и стал ждать. Через несколько времени показался король в сопровождении своего чтеца и красивой собаки. Увидав Казанову, Фридрих тотчас подошел к нему, снял шляпу, назвал Казанову по имени и громовым голосом спросил, что он хочет. Казанова был так поражен этим свирепым приветствием, что онемел от смущения и только смотрел на короля, не в силах будучи открыть рта.

— Ну, говорите же! — кричал Фридрих. — Ведь это вы писали мне?

— Точно так, государь, — отвечал Казанова, — но я не могу даже вспомнить, что хотел сказать вам. Я мог раньше обманывать себя тем, что величие монарха не произведет на меня ошеломляющего действия, но впредь я уже не впаду в такое заблуждение. Милорд Кейс должен был предупредить меня.

— Так он знает вас? Пойдемте, будем ходить. О чем же вы хотели говорить со мной? Что вы скажете об этом саде?

«Что вы хотели говорить?» и «что скажете о саде?» — надо, значит, сразу отвечать на два вопроса, не имеющие между собой ни малейшей связи. Казанова чувствовал себя в положении человека, попавшего в кипяток. Соображение подсказывало ему, что надо начать говорить о саде. Но что он понимал в садоводстве? Между тем отозваться своим неведением в разговоре с монархом — дело щекотливое. Король решил — по каким примерам и соображениям, это уж его дело! — что Казанова должен иметь свое мнение в вопросах садоводства, и отрицать это — значило бы отрицать прозорливость короля, сказать ему прямо, что он ошибается. Кто же говорит такие вещи монарху! Все эти соображения промелькнули как молния в голове Казановы, и он немедленно отвечал, что сад в Сан-Суси он находит великолепным.

— Но Версальские сады, — заметил король, — гораздо лучше.

— Это так, государь, но потому, что их красит обилие воды.

— Правда. Но что ж я тут могу поделать! Воды здесь нет. Я истратил 300 тысяч экю, чтобы обводнить это место, и ничего не мог добиться.

— Триста тысяч экю! — невольно воскликнул Казанова. — Если бы ваше величество израсходовали сразу такую сумму, то вода явилась бы.

— Ага, — догадался Фридрих, — я вижу, вы инженер-гидротехник?

Новое затруднение такого же рода, как первое! Казанова, ни аза не понимавший в гидравлике и гидротехнике и вообще в инженерном деле, должен был бы по совести отвечать: «Никак нет, ваше величество!». Но сказать «Никак нет», все равно, что сказать: «Вы ошибаетесь». Явная дерзость! Поэтому он ограничился в ответ скромным наклонением головы, предоставляя королю истолковывать этот жест по его усмотрению.

Между тем король все шел вперед, посматривая направо и налево, и вдруг спросил у Казановы, велики ли размеры вооруженных сил Венеции, как сухопутных, так и морских, если их привести на военное положение? Казанова воспрянул духом. Вот, наконец, вопрос, на который он может дать точный ответ как настоящий знаток!

— Двадцать линейных кораблей, государь, и весьма значительное число галер, — без запинки ответил он.

— А сухопутных войск?

— Семьдесят тысяч человек, государь, все подданные Республики, считая по одному с каждого населенного места.

— Ну, это вздор, — возразил король. — Вы просто хотите меня позабавить, рассказывая мне басни! Но вы, вероятно, знаток по части финансов. Скажите, каких мыслей вы держитесь о налогах?

Казанова вдруг припомнил свои родные, столь любимые и популярные в Италии спектакли Commediae del’arte, в которых актеры берут только известный сюжет как канву для своей игры, а все сцены, все разговоры, реплики придумывают сами, тут же на сцене, без всякого суфлера. Горе актеру, который замнется, смешается, смутится, не найдется, что сказать, остановится в нерешительности хоть на одно мгновение. Публика освищет его без всякого милосердия. Вот именно в такое положение угодил и Казанова в своей беседе с королем Фридрихом. Надо было нимало не медля вступить в роль финансиста, глубокого знатока вопроса о податях и повинностях. Казанова принял важный вид и объявил, что он готов изложить свою теорию налогов.

— Конечно, теорию, — ответил король, — о практике вас никто и не спрашивает, это не вашего ума дело.

— Существует три рода налогов, — начал свою декламацию Казанова, — один разорительный, другой, по несчастью, — необходимый, а третий — всегда благодетельный.

— Отлично. Продолжайте!

— Разорительный налог — это налог в пользу королевской казны, необходимый — военный, а благодетельный — тот, который предназначен для общегосударственных расходов.

Работа была нелегкая. Казанова никогда в жизни не сочинял никакой теории налогов, даже и не размышлял об этом сюжете. Он говорил что попало, надеясь, что из слов сами собою выстроятся идеи; надо было только смотреть в оба, чтобы не сказать какой-нибудь явной нелепости.

— Королевский налог, государь, — продолжал он, — это тот, который истощает карманы народа для того, чтобы наполнить сундуки монарха.

— И этот налог всегда разорителен, говорите вы?

— Всегда, государь, ибо он вредит круговращению ценностей, которое являет собою душу торговли и поддерживает государственный строй.

— Но налог на содержание войска вы считаете неизбежным?

— К несчастию, ибо война есть бедствие.

— Пожалуй, и так. Ну, а общегосударственный налог?

— Он всегда и неизменно благотворен. Тут властитель, что берет у народа одною рукою, возвращает ему же другою рукою. Он пускает собранное богатство в общий круговорот ценностей, основывает полезные учреждения, покровительствует наукам и искусствам, которые способствуют росту общественного благосостояния. Королю остается только споспешествовать этому благосостоянию изданием мудрых законов, которые направляли бы эти налоги к вящему благополучию народной массы.

— Все это отчасти справедливо. Вы, без сомнения, знаете Кальсабиджи.

(NB. Об этом Кальсабиджи мы упоминали, рассказывая о лотерее, устроенной Казановою в Париже).

— Мне нельзя его не знать, государь. Семь лет тому назад мы вместе с ним устраивали в Париже лотерею.

— А вот, кстати, к какой группе налогов отнесете вы эту лотерею, потому что ведь это тоже налог?

— Да, государь, это налог, но налог доброкачественный, если только король обращает его на полезные расходы.

— Но король может понести на нем убытки.

— В одном случае из пятидесяти.

— Это разве вычислено с достоверностью?

— С полною достоверностью, государь, насколько она вообще возможна в расчетах политического характера.

— Эти расчеты зачастую оказываются неверными.

— Они всегда верны, если только Господь Бог остается нейтральным.

— Зачем вмешивать сюда Господа Бога?

— Если угодно вашему величеству, случай или судьба.

— Ну, прекрасно. Я, пожалуй, коли хотите, думаю так же, как вы, относительно этих лотерей, но я не люблю их. По-моему, лотерея — чистое мошенничество, и я не согласился бы на нее, если бы даже успех ее был мне доказан, как дважды два.

Некоторое время наши собеседники прошли молча. Потом король остановился, повернулся лицом к Казанове, осмотрел его с головы до ног и сказал:

— А знаете, ведь вы очень видный мужчина!

— Возможно ли, ваше величество, — воскликнул Казанова, — чтобы после такой продолжительной серьезной беседы вы могли заметить во мне ничтожнейшее из достоинств, которыми блещут ваши гренадеры!

Король отвечал хитрою улыбкой, а потом очень милостиво и добродушно сказал Казанове:

— Коли Кейс знает вас, то я с ним о вас поговорю.

Затем он снял шляпу, которую он снимал перед всеми, и поклонился. Казанова также отвесил поклон и удалился.

В ожидании решения королем его участи Казанова навещал знакомых, которых у него нашлось немало в Берлине. Между прочим, он повстречал некоего Лолио, с который когда-то вместе учился, еще будучи ребенком, у доктора Годзи, в Падуе. Лолио очень нажился в России. Он восторженно отзывался об императрице Екатерине. Слушая его рассказы, Казанова порешил, если ему не удастся устроиться в Пруссии, отправиться искать счастья в Россию.

Тем временем Казанова побывал в Потсдаме. Здесь он осмотрел роскошный дворец, в котором его всего больше поразила комната короля. Это была небольшая, очень скаредно меблированная спальня. За ширмами стояла простая кровать; не видно было никакой одежды, ни даже туфель. Камердинер показал посетителю старый колпак, который король надевал в случае насморка; сверх этого колпака он надевал шляпу, так что получался, надо полагать, очень неудобный головной убор. В стороне стоял диван, а перед ним — стол, покрытый бумагами, письменными принадлежностями и какими-то опаленными огнем тетрадками. Камердинер сказал, что в этих тетрадях записана история последней войны: случайно эти тетради однажды загорелись, и король после того забросил их. Впрочем, впоследствии эта история была опубликована уже по смерти Фридриха.

Так прошло пять-шесть недель. Наконец лорд Кейс вызвал к себе Казанову и объявил ему, что король вспомнил-таки о нем и придумал для него место — воспитателя в недавно основанном им корпусе померанских кадет. Всех кадет было пятнадцать, а воспитателей при них пять, на каждого воспитателя по три кадета. Четыре воспитателя уже были взяты, а место пятого король предоставлял Казанове. Жалованье воспитателю было назначено 600 экю в год, а обязанность его состояла в том, чтобы всюду сопровождать своих питомцев, даже ко двору. Должности присваивался особый мундир с галунами.

Казанова расспросил, где находится это заведение. Он желал лично осмотреть его, прежде чем дать решительный ответ. Лорд Кейс предупредил его, что тянуть не следует, что король этого не любит и ждать не будет. Казанова немедленно отправился в корпус.

Корпус помещался в какой-то невзрачной казарме, под него было отведено всего три-четыре комнаты, почти пустых, с голыми, беленными известкою стенами. Каждому кадету полагалась только койка, сосновый стол да два таких же табурета. Между тем все эти кадеты были дети богатейших померанских магнатов. Бедные мальчуганы оказались неопрятными, грязными, нечесаными, одетыми в какие-то смешные мундирчики. Тут же с ними были и их воспитатели, которых Казанова сначала было принял за служителей. Все они смотрели на посетителя с недоумением, не подозревая в нем будущего товарища по службе.

Само собою разумеется, что наш герой, баловень Фортуны, порешил наотрез отказаться от такого предложения. Он уже собрался уходить из корпуса, как вдруг в нем внезапно появился Фридрих, пожелавший навестить своих кадет. Король вошел, осмотрелся кругом, видел, конечно, и Казанову, но не сказал ему ни слова. Обходя комнату, Фридрих вдруг увидел, что из-под одной кровати выставляется наружу некая посудина, оказавшаяся притом в самом неопрятном виде. Король вспылил.

— Это что такое? Чья это койка? — вскричал он.

— Моя, ваше величество, — ответил трепетавший кадетик.

— Твоя? Хорошо! Но мне до тебя нет дела; а кто твой воспитатель?

Злополучный воспитатель вытянулся перед разгневанным монархом и выслушал от него капитальнейшую головомойку. Казанова был окончательно испуган этою сценою. Вот какая «служба» угрожала ему! Он тотчас отправился к Кейсу и со свойственным ему юмором пересказал ему все это происшествие по поводу прозаического горшка. Кейс от души похохотал и добродушно согласился, что человеку, нравственно опрятному, в самом деле зазорно исправлять подобную должность. Он сам взялся отблагодарить короля от имени Казановы за его милость и извиниться за него. Казанова же принял окончательное решение отправиться в Россию. Перед отъездом ему еще раз привелось видеться с королем Фридрихом.

Один знакомый ему венецианец, барон Бодиссон, хотел продать королю картину Андреа дель Сарто и предложил Казанове поехать вместе в Потсдам. Когда они туда прибыли, король присутствовал на параде; он вообще очень любил парады. Увидев Казанову, он тотчас сам подошел к нему и очень любезно и фамильярно заговорил с ним.

— Когда вы намерены отправиться в Петербург?

— Через пять или шесть дней, с позволения вашего величества.

— Добрый путь! Но на что вы надеетесь там, в России?

— На то же, на что надеялся здесь, — снискать милость.

— Вы имеете рекомендацию к императрице?

— Никак нет, государь, я имею только рекомендательное письмо к банкиру.

— Если поедете обратно через Берлин, доставите мне удовольствие, рассказав, что вы видели в России. Прощайте!

Казанове больше было нечего делать в Берлине. Он продал кое-что из своего имущества, выручил за все 200 дукатов, распростился со своими друзьями и тронулся в путь.


Глава XIX | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава XXI







Loading...