home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XXII

Путешествие Казановы в Москву. — Оригинальный способ возбуждения аппетита у лошади. — Мнение Казановы о москвичах. — Возвращение в Петербург. — Встречи и беседы Казановы с императрицею Екатериною II в Летнем саду. — Отъезд в Варшаву.

По свойствам своей цыганской натуры, Казанова не усидел, наконец, на месте и надумал съездить в Москву. Он много слышал о ней от петербуржцев; его уверяли, что там только он и увидит настоящую Русь.

Он выехал из Петербурга в мае, в «тот момент, — пишет он в своих Записках, — когда пушка с крепости извещала население о том, что настал конец дня». В мае, в белые ночи, в то время палили из пушки в момент заката солнца; без этого никто, по мнению Казановы, не мог бы знать, закатилось солнце или нет, «потому что в это время можно было в полночь свободно читать письмо».

Он нанял русского извозчика (chevochic russe), который взялся доставить его на своих шести конях в шесть суток за восемьдесят рублей; Казанова находит эту цену дешевою в сравнении с заграничными. В то время от Москвы до Петербурга было 72 почтовых станции.

Через двое суток Казанова прибыл в Новгород. Здесь chevochic решил дать лошадям отдых на пять часов. При этой остановке Казанова был свидетелем весьма диковинного факта, о котором он подробно повествует. Дело в том, что одна из лошадей извозчика не стала есть; извозчик пришел, конечно, в большое уныние. Он сначала долго уговаривал лошадь, давая ей нежнейшие имена, чтобы она покушала; наконец, думая все еще одолеть упорство четвероногого, начал рыдать перед ним. Нарыдавшись досыта, он взял лошадь за морду и уткнул ее в корм. Но конь брыкнул головою и все-таки не хотел есть. Тогда извозчик обозлился, привязал лошадь к столбу и начал ее охаживать дубиною; он потел над нею не менее четверти часа, пока совсем не выбился из сил. После того он вновь подвел лошадь к яслям и — о, чудо! — она начала с жадностью жевать корм, а извозчик при виде ее аппетита прыгал от радости, как сумасшедший. Этот случай, которого Казанова был очевидцем, еще раз убедил его в том, что в России дубина составляет всеобщую панацею. Впоследствии Казанова слышал (т. е. в то время, когда он писал свои записки, лет 25–30 спустя после путешествия в Россию), что лютость побоев постепенно смягчилась в России. Но ему рассказывали, что в древности палка владычествовала с еще несравненно большею энергией), чем при нем. Старый генерал Воейков рассказывал ему, что при Петре I сам царь бил палкою генералов, генералы — капитанов, капитаны — поручиков и т. д. Воейков, по его словам, испробовал дубинку великого преобразователя на собственной спине, и притом многократно.

В Москву прибыли как раз на седьмые сутки, как обещал извозчик. На бессменных лошадях и невозможно проехать такое расстояние в меньший срок. Казанове передавали, что императрица Елисавета Петровна совершала этот переезд в 50 часов.

«Тут нет ничего удивительного, — так говорил будто бы Казанове какой-то русский человек старого закала, — императрица издала указ, чтобы ее доставляли из одной столицы в другую в 50 часов, и дело с концом. Захотела бы — доставили бы и скорее; стоило только издать указ».

«В мое время, — говорил Казанова, — во всемогуществе императорского указа не допускалось ни малейшего сомнения; такое сомнение считалось чуть не оскорблением величества». Однажды ему случилось в Петербурге идти по какому-то мосту через канал в компании с Мелиссино, Папандопуло и несколькими русскими. Мост был очень скверный, ветхий, деревянный. Казанова сказал что-то такое насчет опасности его разрушения. Кто-то из русских заметил, что скоро этот мост разрушат и вместо него построят каменный, потому что через три недели этою дорогою должна проследовать императрица. Казанова невольно усомнился, возможно ли в три недели построить каменный мост. Тогда собеседник посмотрел на него пронизывающим взглядом и очень твердо и веско заявил, что в этом не может быть никакого сомнения, потому что по этому поводу издан указ. Казанова хотел было возражать, но Папандопуло стиснул ему руку и шепнул по-итальянски: «Taci!» (молчи). Мост, положим, не был выстроен, говорит Казанова, но все же я был неправ: императрица издала новый указ, в силу которого постройка моста была отложена на год.

В Москве Казанова остановился в гостинице, которую он хвалит. Ему отвели две комнаты и сарай для кареты. После обеда Казанова отправился с визитами. Он нанял хороший экипаж, запряженный четверкою лошадей. По его словам, в Москве без экипажа нельзя было обойтись; город был громадный и как бы «состоял из четырех отдельных городов»; улицы были очень дурно вымощены. У Казановы было с полдюжины рекомендательных писем в Москву.

Казанова прибыл в первопрестольную в какой-то праздник. Тут же мимоходом Казанова делает замечание о том, что как раз в то время шел посев хлебов на полях, разумеется, яровых. Его очень удивил такой способ посева; ему был известен только озимый сев. Он в тот же день развез свои письма, был отлично всюду принят, и ему немедленно отдали визиты, приглашая его запросто на обед. Посетив хлебосольных хозяев, Казанова быстро пришел к заключению, что настоящая Россия начинается только отсюда, от Москвы; петербуржцы же совсем не русские люди, а какие-то иностранцы, очевидно исковерканные придворною и вообще светскою жизнью. Москвичи произвели на него впечатление пламенных и даже строптивых патриотов; все они говорили, что настоящая Россия — это Москва и что коренному русаку только в Москве и жизнь; все, что вне Москвы — это чужбина. На Питер все они сердились и были к нему недружелюбны.

Казанова в неделю осмотрел все достопримечательности первопрестольной — дворцы, церкви, библиотеки, памятники — и ничем особенно не был заинтересован; по поводу царя-колокола он делает только беглое замечание, что в России звон производится языком, а не раскачиванием всего колокола, как за границею.

Московские дамы, по наблюдениям Казановы, гораздо красивее петербургских, — обстоятельство, приписываемое им климату Москвы, несравненно более здоровому, нежели петербургский. Они очень обходительны и любезны; «чтобы получить от них поцелуй в уста, достаточно сделать вид, что хочешь поцеловать у них руку», — уверяет Казанова.

Продовольственная часть первопрестольной не была обойдена молчанием таким завзятым чревоугодником, как наш герой. Он отмечает великое обилие московского стола, но полное отсутствие в нем изысканности. Стол москвича всегда к услугам друзей. «Русский никогда не скажет: „мы уже отобедали“, а каждому пришедшему, буде он не откажется наотрез, тотчас накрывают на стол» Далее Казанова говорит: «У них есть прелестный напиток, название которого я забыл; гораздо лучше, чем константинопольский шербет». Не о квасе ли московском идет тут речь? Этот напиток продается будто бы по рублю за бочку, и его везде и всюду так много, что даже прислуге никогда не дают в питье простой воды, а только это восхитившее Казанову питье.

Русские отличаются благоговейным почитанием Святителя Николая, изображение которого Казанова видел в каждом доме. «Входящий прежде всего обращается к этому образу и к нему обращает свое первое приветствие, а затем уже здоровается с хозяином». Если же вошедший не видит образа, то он поворачивается во все стороны, ищет его и, не найдя, совсем теряется, не зная, что ему делать. Казанова считает русских «самыми суеверными из всех христиан». Он почему-то убедился, что богослужение у нас совершается на греческом языке и что народ совсем не понимает его.

В Петербург Казанова вернулся тем способом, каким попал в Москву. Первая новость, которую он узнал здесь, было известие об указе о построении нового храма на Морской (Morscoi), против дома, где остановился Казанова. Постройка была поручена Ринальди. Архитектор будто бы все добивался и спрашивал у императрицы, какую эмблему поместить над входом во храм, и Екатерина требовала, чтобы на портале было начертано слово «Бог» и больше ничего. «Я помещу его в треугольнике», — говорил Ринальди. «Не надо никакого треугольника, — отвечала императрица, — просто начертать слово „Бог“ на каком угодно языке».

Полковник Мелиссино пригласил Казанову на парад, на котором его поразила быстрая стрельба из пушек. Он следил за пальбою с часами в руках и удостоверяет, что каждая пушка делала двадцать выстрелов в минуту.

После парада (или, вернее, смотра) генерал Алексей Орлов давал блестящий обед всем гостям, на который попал и Казанова. Рядом с ним сидел секретарь французского посольства. За обедом подавали венгерское; неопытный француз, полагая, что это вино не крепче шампанского, пил его бокал за бокалом и вдруг охмелел до неприличия. Орлов тотчас пособил горю; он заставил француза еще пить до тех пор, пока избыток выпитого не отбавился естественным путем, тогда француза уложили в постель, и он переспал свои хмель. За обедом произносили здравицы, и Казанова отмечает некоторые из них, показавшиеся ему особенно оригинальными. Так, Мелиссино, возглашая тост за здравие генерала Орлова, прибавил в заключение: «Желаю тебе дожить до того дня, когда ты станешь богатым!». Тост был встречен громом аплодисментов: Орлов славился своею щедростью и благотворительностью, которые мешали ему стать богатым человеком. «Желаю тебе умереть не иначе, как от моей руки!» — ответил ему Орлов. Казанова при этом делает общую характеристику русского ума. Он указывает на его энергию, прямоту, силу, отсутствие в нем изворотливости и деликатности.

Императрица очень почитала Вольтера, а потому и в русском обществе в то время было множество вольтерьянцев. Самыми выдающимися приверженцами философа Казанова считает Строганова и Шувалова. Оба писали французские стихи, которые Казанова читал и очень хвалил; он говорит даже, что и сам Вольтер не отказался бы подписать свое имя под такими стихами. Прочтя всего Вольтера, русские вольтерьянцы считали себя столь же сведущими, как их учитель. Казанова пробовал вступать в прения с этими эрудитами, но кстати припомнил изречение какого-то римского жреца: «Берегись спорить с человеком, который прочел только одну книгу!»

Казанова, приехав в Россию с единственною целью «снискать милость», как он выразился в разговоре с королем Фридрихом, употреблял все усилия, чтобы обратить на себя внимание. Он писал целые трактаты о разных предметах и представлял их знакомым сановникам; он знал, что его произведения просматривала и императрица, но они, очевидно, не привлекали ее внимания. «В России, — замечает по этому случаю Казанова, — ценят только тех, кого призывают, а кто сам представляется, те редко имеют успех».

Но он не унывал. Ему хотелось лично представиться императрице, чтобы сделать последнюю попытку обратить на себя ее милостивый взор. Долго его друзья изыскивали всякие способы представить его, но все как-то не удавалось. Наконец граф Панин придумал такого рода уловку. Императрица имела привычку очень часто рано утром прогуливаться в Летнем саду. Если бы она встретила Казанову там как бы случайно, то, весьма вероятно, сама с ним заговорила бы. Казанова внял этому совету и начал гулять по утрам в саду. Желанный случай скоро представился. Казанова ходил по саду и рассматривал статуи, вероятно, те самые, что и теперь украшают аллеи. Его поразила грубость этих скульптурных произведений. Он читал высеченные на их пьедесталах надписи и посмеивался. За этим занятием его и застала императрица, пришедшая в сад в сопровождении графов Орлова и Панина и двух дам. Казанова стал в сторонке, чтобы пропустить мимо себя императрицу со свитою. Поравнявшись с ним, Екатерина весело улыбнулась и спросила его, как ему нравятся статуи. Казанова ответил, что их тут поставили, вероятно, для того, чтобы дать случай посмеяться каждому, кто знаком с историей и мифологией.

— Я знаю только одно, — сказала императрица, — что на этих статуях обманули мою тетку, которая потом так и махнула на это рукой. Впрочем, надеюсь, что не все, что вы видели у нас, показалось вам столь же достойным осмеяния, как эти статуи.

Казанова почтительно ответил, что смешное в России совершенно исчезает перед великим, которое заставляет иноземцев изумляться. Он тотчас вооружился своим врожденным краснобайским талантом и начал описывать свои впечатления в России. Ему случайно довелось коснуться при этом соседней Пруссии и ее короля. Он воздал должную дань величию знаменитого монарха, но с некоторой горечью отозвался о его тяжелой манере собеседования. Екатерина все с тою же благосклонною улыбкою спросила его, о чем он говорил с Фридрихом, и Казанова передал уже приведенную нами беседу. Тогда царица, видимо заинтересованная талантливым рассказчиком, спросила его, отчего она никогда не видит его на куртагах? Так назывались придворные концерты, происходившие обыкновенно по воскресеньям после обеда. На них бывал кто хотел, и императрица, прохаживаясь среди публики, часто беседовала со своими гостями. Тогда Казанове пришла блестящая мысль ответить, что он не бывает на куртагах потому, что он не охотник до музыки. Это было, конечно, сказано отнюдь неспроста. Дело в том, что однажды он был в театре и слышал, как Екатерина отзывалась о данной в тот день опере.

— Музыка этой оперы, — говорила государыня, — всем доставляет большое удовольствие, поэтому и я ей довольна. Но все же она на меня навевает скуку. Музыка — вещь хорошая, но я не понимаю, как можно любить ее до страсти; разве уж человеку нечем иным посерьезнее заняться! Я приглашаю сюда Буранелло; не знаю, заставит ли он меня заинтересоваться музыкою; сомневаюсь в этом; я, кажется, так уж создана, что не могу увлекаться ею.

Казанова отлично запомнил этот отзыв царицы и в своей беседе с нею политично пустил в ход свой взгляд на музыку, вполне совпавший, как бы нечаянно, со взглядом Екатерины. Выслушав его, она тотчас оборотилась к Панину, и, смотря на него со смехом, сказала, что ей известен некто, страдающий тем же непониманием музыки. В эту минуту к группе подошел Бецкой, и царица заговорила с ним, на этот раз разговор тем и окончился.

Казанова в это время близко и внимательно рассмотрел царицу. Она, по его описанию, была среднего роста, очень хорошо сложена, обладала величественною осанкою и великим искусством нравиться всем. Она не была красавицею, но очаровывала своею ласковостью и умом, которым никогда не старалась никого поразить; в этом отношении она владела замечательным тактом, и это было, по словам Казановы, тем более достойно изумления, что великая царица имела полнейшее право быть о своем уме высокого мнения.

Через несколько дней после этого первого свидания Панин говорил Казанове, что императрица уже два раза спрашивала о нем, — явный признак, что им интересуются. Панин советовал караулить все случаи, чтобы вновь попасться императрице на глаза. Заинтересовавшись Казановою, она, несомненно, при встрече вновь пожелала бы с ним беседовать, и, быть может, ему удалось бы снискать ее милость и получить какое-нибудь практическое применение своих талантов и знаний. Казанова не мог себе представить, в каком качестве он мог бы пристроиться в совершенно чуждой ему стране, которая вдобавок не нравилась ему, но все же порешил попытать счастья. Он ежедневно гулял в Летнем саду, и вот однажды вновь встретился с Екатериною. Она заметила его издали и тотчас послала к нему офицера, который передал ему, что императрица желает беседовать с ним. В то время как раз в Петербурге шли толки о затеянной карусели в большом амфитеатре на Дворцовой площади. Императрица повела разговор на эту тему и спросила у Казановы, можно ли было бы устроить такой праздник в Венеции? Казанова тотчас распространился о Венеции, ее местоположении и климате и о возможности устраивать там особые увеселения, почти неосуществимые в других местностях. Императрицу, видимо, занимали его разглагольствования. Он упомянул, между прочим, о том, что в Венеции погода большею частью стоит хорошая, что там ясный день можно считать общим правилом, а ненастье исключением, в Петербурге же совершенно наоборот. «А между тем год в России моложе, чем за границей», — заключил Казанова свою речь.

— В самом деле, — согласилась царица, — у вас год старее на одиннадцать дней.

— Ваше величество, — заметил Казанова, — не находите ли вы, что уравнение возраста русского года с нашим было бы деянием вполне достойным вашего величия? Все протестантские страны уже давно приняли григорианский календарь, а 14 лет тому назад его приняла и Англия, которая успела уже выгадать на этой перемене несколько миллионов. Вся Европа изумляется тому, что в стране, где глава государства сосредоточивает на себе и главенство над церковью, в стране, где существует своя Академия наук, до сих пор еще остается старый стиль. Петр Великий, вводя новый год с 1 января, наверное ввел бы и новый стиль, но он, очевидно, сообразовался тогда с господствовавшим в Англии старым стилем, в интересах торговых сношений с нею.

— Знаете, — заметила Екатерина с тонкою улыбкою, — Петр Великий ведь не был ученым.

— Государыня, он был более чем ученый; бессмертный Петр был первостепенный гений. У него взамен знания был утонченный такт, который помогал ему иметь точное суждение обо всем, что могло служить к благосостоянию его подданных. Его обширный гений, в сочетании с решительным и твердым характером, не позволял ему уклониться на ложный путь и давал ему средства живо покончить с теми злоупотреблениями, которые стояли помехою его великим намерениям.

Царица слушала его с видимым удовольствием. Но как раз в это время показались две какие-то дамы, которых она велела подозвать.

— Я охотно отвечу вам когда-нибудь в другой раз, — сказала она Казанове на прощанье.

Новая встреча произошла дней через десять, опять-таки в Летнем саду. Екатерина сказала ему с первых же слов, что реформа, которую он считал необходимою для славы России, уже осуществлена, что все письма и государственные акты, какие только могут интересовать Европу, помечаются двойною датою — по новому и старому стилям. Каждому известно, что разница в счислении 11 дней.

— Осмелюсь заметить вашему величеству, — сказал Казанова, — что в конце этого века разница достигнет уже двенадцати дней.

— Совсем нет, да и это уже улажено. Последний год этого столетия не будет високосный ни у нас, ни у вас. Так что между нами не останется никакой действительной разницы. Ведь этой убавки достаточно, если она препятствует росту неточности. Даже и лучше, что разница вышла как раз в одиннадцать дней: 11 — это число, на которое каждый год возрастает эпакта; так что, значит, эпакта у нас, и у вас одинаковая, только разница в ней на один год. Она у нас остается совместною даже в последние одиннадцать дней тропического года. Что касается до Пасхи, то тут уж ничего не поделать. У вас весеннее равноденствие 21 марта, у нас 10; астрономы одинаково ссорятся из-за этого и с нами, и с вами, то вы правы, то мы, потому что равноденствие приходит часто на день, на два, даже на три дня раньше или позже; но коли мы в точности знаем время равноденствия, то закон мартовской луны для нас уже утрачивает значение. Ведь вы знаете, что иногда впадаете в разницу даже с евреями, которые обладают, сколько известно, самым совершенным эмболизмом. Да, наконец, эта разница в праздновании Пасхи не причиняет никакого нарушения общественного порядка и не вносит никакого затруднения в законы и действия правительства.

— Все, что ваше величество сказали мне, преисполнено мудрости и глубокого знания; я просто поражен. Но празднование Рождества Христова…

— Вот только в этом Рим и прав, — перебила Екатерина, — вы, разумеется, хотели сказать о том, что мы празднуем Рождество не в тот день, когда бы следовало, — не в день зимнего солнцестояния. Мы это знаем; только я полагаю, что это мелочь. По-моему, пусть лучше здесь останется эта маленькая неточность, нежели вычеркивать из жизни моих подданных одиннадцать дней и оставить из них два или три миллиона без именин и без дней рождения. Пожалуй, еще станут говорить, что я, в силу неслыханного деспотизма, сократила у людей жизнь на одиннадцать дней. Конечно, открыто роптать никто бы не стал, это у нас не в обычае, но зато начали бы нашептывать друг другу на ухо, что я безбожница и нарушаю постановление Никейского собора.

На этот раз царица оставила Казанову в полном изумлении и восхищении. Правда, ему тотчас пришло в голову, что она нарочно подготовилась к этой беседе, изучила вопрос, чтобы ослепить собеседника своими блестящими познаниями. Эту догадку подтвердил и Олсуфьев, хотя тут же оговорился, что нет, дескать, ничего мудреного в том, что императрица и раньше была ознакомлена с этим вопросом, потому что она все знает и беспрерывно приобретает новые сведения.

Скоро после того Панин известил Казанову, что царица собирается дня через два-три переезжать в летнюю резиденцию, и наш герой поспешил еще раз увидеть ее. Он пошел в Летний сад, и там его застал сильный дождь. Пока он раздумывал, где бы ему укрыться, к нему подошел офицер, посланный императрицею, и пригласил от ее имени в зал первого этажа (какого помещения — Казанова не упоминает), где он застал ее, прохаживавшейся с Григорьевичем (Gregorewitch?.. Быть может, Григорий Орлов?).

— Я забыла в тот раз спросить вас, — заговорила она с обычною чарующею любезностью, — считаете ли вы поправку, сделанную в летосчислении, совершенно свободною от неточности?

— Никак нет, ваше величество, — отвечал Казанова, — да и в самой поправке об этом упомянуто; только эта неточность совсем ничтожная, которая может дать чувствительную погрешность лишь в течение девяти или десяти тысяч лет.

— И я думаю то же самое. А коли так, то мне кажется, что папа Григорий не должен был бы признавать погрешности. Законодатель никогда не должен показывать себя слабым или мелочным. Несколько дней тому назад я расхохоталась, когда подумала о том, что если бы поправка календаря не исключила радикальной ошибки с отменою високосных годов в конце столетия, то через пятьдесят тысяч лет в мире прибавился бы лишний год и что в течение этого времени равноденствие 130 раз изменило бы свое место, гуляя по всем дням года. И тогда Рождество пришлось бы праздновать летом десять или двенадцать тысяч раз. Глава католической церкви совершил реформу с легкостью, которая совершенно недоступна мне, связанной древними обычаями.

— Я всегда думал, что ваше величество встретили бы полное послушание.

— Я и сама в этом не сомневаюсь. Но какое огорчение это причинило бы нашему духовенству, вынужденному при перемене календаря выпустить из церковного обихода праздники всех святых, память которых пала бы на те одиннадцать дней! У вас на каждый день приходится по одному святому, а у нас по дюжине. Да и все вообще старые государства привержены к своим древним обычаям. Ведь вот у вас в Венеции, как мне передавали, год начинается с марта, и этот обычай представляется мне скорее величественным, чем варварским; да, пожалуй, и правильнее начинать год с марта, нежели с января. А, кстати, скажите, это не причиняет путаницы?

— Ни малейшей, государыня. К каждой дате января и февраля мы приписываем буквы «М. V.», так что никакой ошибки быть не может.

— Венеция еще отличается своими гербами, которые совсем не подчиняются обычным правилам, не имеют обычного в гербах поля. Кроме того, у Венеции есть еще особенность в изображении евангелиста-покровителя города (св. Марка); говорили мне также, что в пяти латинских словах, с которыми венецианцы обращаются к своему святому, есть какая-то грамматическая ошибка, притом очень почтенной древности. А правда ли, что вы не делите на две половины двадцать четыре часа суточного времени?

— Это совершенно верно, государыня, мы начинаем счет часов дня с начала ночи.

— Вот видите, что значит сила привычки! Вам так удобно, и вам дела нет до того, что остальной мир над вами смеется. А мне бы это казалось ужасно неудобным.

— Тогда, посмотрев на часы, ваше величество сразу видели бы, сколько еще остается часов до конца дня, и вам не было бы надобности слушать крепостную пушку, которая возвещает публике о том, что солнце село за горизонт.

— Это так, но против вашего одного преимущества — знать число часов до конца дня, у нас имеется целых два: мы знаем, что в двенадцать часов либо полдень, либо полночь.

После того царица еще порасспросила его о венецианских нравах, о страсти венецианцев к азартным играм, спросила, учреждена ли в Венеции генуэзская лотерея. При этом она сообщила Казанове, что такую лотерею хотели ввести и в России, но что она ее разрешала только с тем условием, чтобы ставки были не меньше рубля, с целью устранить от игры бедных людей.

На этом и кончилась последняя беседа Казановы с императрицею. После того он скоро решил уехать. Свою крепостную Заиру он вернул к отцу, подарив ей все наряды, которые купил ей. Разлука устроилась с обоюдного согласия; все дело обошлось гладко, а особенно были довольны родители девушки.

Казанова выехал из Петербурга в начале лета, побывал в Риге, Кенигсберге и в октябре 1765 года был уже в Варшаве.


Глава XXI | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава XXIII







Loading...