home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XXIII

Пребывание Казановы в Варшаве. — Его представление королю и беседы, с ним. — Ссора и дуэль с графом Браницким. — Казанову высылают из Варшавы.

По дороге, ни в Риме, ни в Кенигсберге, с Казановою не случалось ничего примечательного. В Варшаву он прибыл в октябре 1765 года, имея рекомендательные письма к князю Чарторыжскому, тогдашнему подольскому губернатору, и князю Сулковскому, который потом был польским послом во Франции. Чарторыжский пригласил его к себе ужинать: «коли вам больше нечего делать», — прибавил он в конце своего приглашения. Чарторыжский превосходно говорил по-французски, — en francais parfume, как выражается Казанова.

У Чарторыжского он встретил много народа — все разных польских магнатов: епископа Красинского, коронного нотариуса Ржевуского, виленского губернатора Огинского, генерала Роникера и других. Через несколько минут после Казановы появился новый гость — очень красивый и статный мужчина. При входе его все встали. Хозяин представил вновь прибывшему Казанову, а затем, оборотясь к Казанове, важным и холодным тоном произнес:

— Это король.

Казанова в первое мгновение подумал было, «уж не хочет ли хозяин позабавиться на его счет!». Но он тотчас отбросил эту мысль, сделал два шага вперед и преклонил колено. Король милостиво подал ему руку. Потом он заговорил с ним, но Чарторыжский подал ему какое-то письмо, которое король тотчас же начал читать. Окончив чтение, он принялся расспрашивать Казанову о России, о царице, об ее придворных и, видимо, интересовался сообщаемыми Казановою подробностями.

Скоро доложили, что стол накрыт. Король не отпустил от себя Казанову; он продолжал беседовать с ним и посадил его около себя за столом. Он почти ничего не ел и все разговаривал с Казановою, который был чрезвычайно польщен тем, что вся компания польских сановников с сосредоточенным вниманием слушает его речи. После ужина король начал обсуждать все, что услышал от Казановы. Уходя, он сказал нашему герою, что очень рад будет видеть его у себя при дворе. Чарторыжский тотчас взял на себя представление его ко двору.

Король Станислав-Август был среднего роста; он не отличался красотою лица, но оно было у него очень выразительное и располагающее. Он был слегка близорук. В беседах он очень оживлялся и любил шутить.

Через несколько времени Казанова ужинал у некоей госпожи Шмидт, которую король поместил у себя во дворце. Эта дама предупредила его, что за ужином будет король. Станислав-Август в этот вечер по обыкновению был весел, остроумен; он навел разговор на древние классические анекдоты, причем все цитировал какие-то совершенно неизвестные Казанове латинские сборники. Казанова в этот вечер оказался страшно голоден; он ел за четверых, и так как рот у него был занят, то он мог принимать участие в беседе только односложными междометиями. Наконец разговор завертелся около Горация, любимого поэта Казановы, которого он знал чуть ли не всего наизусть. Один из гостей, аббат Гиджотти, заметил, что в сатире трудно соблюдать деликатность.

— Да, только эта трудность не существовала для Горация, — вступился Казанова. — Недаром же Гораций был любимцем императора Августа, бессмертного покровителя ученых, сумевшего побудить венценосцев следовать своему примеру; многие из них принимали его имя, хотя иногда, впрочем, в искаженном виде.

Король, который тоже принял это имя, т. е. присоединил его к своему собственному, насторожился при этих словах, даже стал серьезен и спросил:

— Кто же из венценосцев принял имя Августа, исказив его?

— Первый король Швеции, — ответил Казанова, — назывался Густав, а Густав — анаграмма Августа.

Каламбур показался забавным королю, он расхохотался и объявил, что этот анекдот стоит всех, какие в тот вечер были рассказаны. Потом он просил Казанову указать такое место у Горация, которое доказывало бы высказанное им мнение относительно удачного сочетания римским поэтом сатиры с вежливостью.

Казанова ответил, что может привести целый ряд таких мест, и тотчас припомнил одно из них «Coram rege sua de paupertate tacentes plus quam poscentes ferent», т. e. умалчивающие в присутствии своего короля о своей бедности получат больше, чем говорящие о ней.

Цитата была подобрана очень кстати и, конечно, не без умысла. Казанова вел себя хорошо в Варшаве, не кутил, не играл в большую игру. Но вертясь постоянно в кругу высшей аристократии, он должен был проявлять немало внешнего шика, и это ввело его в непосильные расходы. Он не только истратил все, что у него было, но успел уже и долгов наделать. Выстрел был направлен верно и ловко: на другой же день король при встрече тихонько всунул ему в руку тяжелый сверток и шепнул:

— Скажите спасибо Горацию, а меня не благодарите. В свертке оказались две сотни дукатов, и Казанова имел возможность расплатиться со своими кредиторами.

После того Казанова часто посещал короля, который, видимо, очень полюбил итальянца-краснобая и находил удовольствие в беседе с ним. Свое благоволение к нему он особенно наглядно показал после дуэли Казановы с Браницким. Эта дуэль является одним из крупнейших событий в бурной жизни нашего героя. Мы здесь подробно передадим всю эту историю по изложению самого Казановы.

Во время пребывания его в Варшаве туда приехала некая балерина Бинетти, соотечественница и добрая знакомая Казановы. Она очень скоро устроилась в Варшаве, найдя себе весьма высоких покровителей. Ее окружил целый рой поклонников, в числе которых особенно выдавались стольник Мошчинский и молодой уланский полковник, личный друг короля, граф Браницкий. Мало-помалу этот последний затмил других обожателей и остался если не единственным, то все же главным покровителем хорошенькой балерины.

В то время директором театра, где подвизалась Бинетти, был некто Томатис, тоже итальянец. У него была любовница, балерина Катаи, которая раньше царила на сцене, но с прибытием Бинетти отступила на задний план. Отсюда — вражда и цепь закулисных интриг между двумя балеринами и злополучным импресарио. Все это усугублялось еще тем, что молодой Браницкий далеко не проявлял себя верным вздыхателем одной только Бинетти: он не оставлял своим вниманием и Катаи.

Однажды, в конце февраля 1766 года, Браницкий забрался в уборную к Катаи. Та в это время одевалась, и у ней был Томатис. Граф начал довольно развязно ухаживать за балериною. Катаи, а с нею вместе и Томатис, пришли оба к убеждению, что граф поссорился с Бинетти. Это, конечно, льстило Катаи, она видела, что ее предпочли сопернице; поэтому она принимала ухаживания графа с благосклонностью. Наконец балерина переоделась и вышла из театра. Браницкий подал ей руку и провел до кареты. Катаи вошла в карету, Браницкий поместился рядом с нею и, оборотясь к опешившему Томатису, сказал ему, чтобы он садился в его экипаж и ехал вслед за ними. Импресарио был обижен такою бесцеремонностью: в его собственный экипаж, с его официальною любовницею садится ее обожатель, а ему велит ехать сзади! Он вежливо, но решительно попросил Браницкого выйти из кареты, а тот крикнул кучеру «пошел!». Не прошло полминуты, как недоразумение перешло в ссору, а ссора в скандал. Кончилось тем, что Браницкий вышел из кареты, но велел своему гайдуку ударить Томатиса, и холуй исполнил барский приказ с таким азартом, что Томатис чуть не потерял сознание.

Казанова был очевидцем всей этой дикой сцены. Обсудив ее хладнокровно, он нашел, что оба действующие лица были достаточно виноваты. Томатис подверг Браницкого явному позору — высадил его из своего экипажа, но граф слишком уж бесцеремонно туда вломился и слишком надменно повел себя, приказав ударить обидчика своему гайдуку. Конечно, дело это даже и косвенно не задевало Казанову, но у него осталось все же какое-то тяжелое впечатление обиды. «Словно, — говорит он, — на мою долю пришлась половина пощечины, полученной Томатисом». А тут еще подлила масла в огонь Бинетти: встретившись как-то с Казановою, она рассыпалась в коварных и явно насмешливых сожалениях по поводу печального происшествия, случившегося с «другом» Казановы. Ему тогда удалось убедить себя, что он не обратил никакого внимания на глупенькие инсинуации злой бабенки, но ясно, что в душе его залегло неизгладимое, глухое чувство раздражения против Браницкого. Он стал задумываться. Его положение день ото дня делалось все более и более блестящим; он перезнакомился со всею варшавскою знатью, был всюду прекрасно принят. У первейшего магната Чарторыжского он стал совсем своим человеком, ежедневно там обедал. Он метил в личные секретари к королю, который был к нему как нельзя болев милостив. Надо было вести себя осторожнее.

В день св. Казимира, 4 марта, в именины старшего брата короля, при дворе был блестящий обед, на который и Казанова удостоился приглашения. После обеда король спросил Казанову, будет ли он в театре, где в тот вечер впервые давали пьесу на польском языке. Казанова отвечал, что он еще не освоился с польским языком, и ему будет неинтересно смотреть непонятную пьесу, но король возразил: «Все равно, приезжайте и приходите ко мне в ложу!». Казанова, разумеется, принял приглашение.

Во втором антракте был балет. Новая балерина Казаччи так восхитила короля, что он даже аплодировав ей — милость почти беспримерная. Казанова не был знаком с этою танцовщицею. Ее официальным покровителем был граф Понинский. Казанова часто бывал у него, и граф каждый раз шутливо выговаривал ему за то, что Казанова знаком со всеми актрисами, а с Казаччи все еще не познакомился. В этот раз Казанова вздумал зайти к ней в уборную и поздравить ее с милостью, оказанною королем. Проходя по коридору, он видел Бинетти, выходившую из своей уборной с графом Браницким. Казанова обменялся с ними поклоном и прошел к Казаччи. Та очень удивилась, видя его перед собою в первый раз, начала ему любезно выговаривать за то, что он не хочет знать свою землячку; Казанова рассыпался в любезностях и извинениях. Кончилось тем, что земляки подружились и в знак заключенной дружбы поцеловались. И вот как раз в тот момент, когда Казанова целовал Казаччи, Браницкий, который за минуту перед тем был со своею возлюбленною Бинетти, вдруг вошел в уборную Казаччи. Ясно, что он шел следом за Казановою. Но с какой целью?.. Значит, он уже заранее решил повздорить с ним?

Как только Браницкий, в сопровождении своего адъютанта Бининского, вошел в уборную, Казанова встал, частью из простой вежливости, частью потому, что он уже кончал свой визит и собирался уходить. Он бы тотчас и вышел, но Браницкий остановил его и сказал:

— А я, кажется, вошел сюда невпопад, милостивый государь. Вы, я вижу, влюблены в эту особу?

— Конечно, влюблен, граф, — ответил Казанова, очевидно, намереваясь придать разговору шуточный оборот. — А вы сами разве не находите ее очень милой?

— О, я нахожу ее в высшей степени милой! Скажу вам более, я влюблен в нее, и мой нрав не таков, чтобы равнодушно переносить соперника.

— Этого я не знал, граф. Теперь буду знать и прекращу свое ухаживание.

— Значит, вы мне ее уступаете?

— С полным удовольствием, граф. По-моему, каждый должен сделать уступку такому человеку, как вы.

— Это хорошо; только я считаю человека, который делает уступки, трусом.

— Это очень сильно сказано, граф.

И, проговорив эту реплику, Казанова уставился своими горячими глазами на графа, указывая ему рукою на рукоять своей шпаги. Вслед затем он вышел, услыхав ясно раздавшиеся ему вслед слова Браницкого: «Венецианский трусишка!». Сдерживая свое бешенство, Казанова обернулся и — сколько мог хладнокровно — сказал своему обидчику:

— Венецианский трусишка может убить храброго поляка, если он потрудится выйти из театра.

И, не дожидаясь ответа, он вышел на улицу и стал ждать. Но Браницкий не появлялся. Казанова ждал, пока не окоченел от холода (дело было в начале марта). Тогда он кликнул свою карету и уехал. Обдумав дело, он остался доволен тем, что Браницкий не вышел по его предложению. С ним был его адъютант Бининский, который, по тогдашним польским нравам, должен был вступиться за своего начальника, и Казанова был бы просто-напросто убит как собака. Такое нападение скопом на одного, по словам Казановы, было самым обычным явлением среди поляков. Не знаем, прав ли он в этом.

Возвратясь домой, Казанова вновь зрело обдумал свой казус. Его назвали трусом в присутствии посторонних свидетелей; кроме Казаччи и Бининского всю сцену созерцали еще четверо каких-то офицеров, незнакомых Казанове. Он решил рассказать всю историю королю и просить его, чтобы он принудил своего любимца Браницкого дать ему, Казанове, полное удовлетворение. Он отправился к Чарторыжскому, в надежде, что у него за ужином увидит короля. Но Станислав-Август как раз в этот вечер не был у Чарторыжского. Сели за ужин. Казанова ничего не ел, и его угнетенное состояние бросалось в глаза. Любивший его старик Чарторыжский, не подозревая причины его мрачности, все подшучивал над ним. К концу ужина приехал князь Любомирский. Он сначала не заметил Казановы, но когда уселся, вдруг увидал и с жаром обратился к нему и стал выражать горячие сожаления «о случившемся». Очевидно, ему уже передали о схватке. «Браницкий был пьян, — утешал он нашего героя, — не сердитесь на него; разве пьяная болтовня может обидеть порядочного человека!»

Его слова возбудили всеобщее любопытство.

— Да что такое? В чем дело? — раздались голоса. Казанова упорно молчал. Накинулись с расспросами на Любомирского, но тот, взглянув на Казанову и видя, что он безмолвствует, отвечал, что коли тот молчит, то он не считает возможным разглашать дело, которое его касается.

Старик Чарторыжский обратился к Казанове и с самым теплым участием спросил его, что у него вышло с Браницким.

— Я подробно расскажу вам всю историю, граф, но только после ужина и с глазу на глаз.

После ужина Казанова рассказал старику весь казус, не упуская ни малейшей подробности, и просил его совета.

— Я в таких делах уклоняюсь давать совет, — ответил старый магнат. — Тут надо совершить либо ничего, либо очень много.

Казанова нашел этот ответ полным мудрости. В сущности в нем и заключался совершенно определенный совет. На другой день он написал Браницкому следующее письмо, помеченное 5 марта 1766 года:

«Вчера вечером, ваше превосходительство, в театре, вы с легким сердцем нанесли мне оскорбление, не имея никакого права и никакой причины так действовать по отношению ко мне. Из этого я должен заключить, что вы меня ненавидите и, следовательно, питаете желание вычеркнуть меня из числа живущих. Я могу и желаю доставить вам такое удовлетворение. Итак, соблаговолите захватить меня с собою в ваш экипаж и отвезти в такое место, где моя погибель не делала бы вас виновным перед польскими законами и где бы я мог пользоваться таким же преимуществом, если Бог поможет мне убить ваше превосходительство. Я не делал бы вам такого приглашения, если б не верил в благородство вашей души».

Упоминание в этом письме о польских законах объясняется тем обстоятельством, что в то время был издан закон, по которому дуэль в пределах города Варшавы и ближайших окрестностях (кажется, на 120 верст вокруг города) была запрещена под страхом смертной казни.

Браницкий тотчас известил его, что принимает его вызов, предоставляет ему выбор оружия и место встречи, и просил только, чтобы дуэль состоялась в тот же день. Казанова ответил полным согласием. Тогда граф прислал за ним экипаж с просьбою пожаловать для переговоров. Казанова ответил, что разговаривать им больше не о чем и что он поедет не иначе как прямо на место дуэли. Не прошло и часа, как к нему явился сам граф. Он был один, его люди остались на улице. Он тотчас выслал трех посетителей, бывших в это время у Казановы, запер на замок дверь и уселся на кровати. Не постигая, что все это значит, Казанова на всякий случай взял свои пистолеты.

— Не беспокойтесь, — сказал ему Браницкий, — я пришел не затем, чтобы зарезать вас, а затем, чтобы сказать вам, что принимаю ваш вызов и что раз дуэль решена, я не привык ее откладывать до другого дня. Следовательно, нам надо драться либо сегодня, либо никогда.

— Мне сегодня нельзя, — отвечал Казанова. — Сегодня среда, почтовый день, притом я должен закончить работу для короля.

— Вы кончите ее после дуэли. По всей вероятности, вы останетесь живы, ну, а погибнете, так ведь король охотно простит вам вашу неаккуратность. Наконец, ведь мертвые срама не имут.

— Я должен также написать завещание.

— Ну, вот еще, завещание! Да что за черт, вы, должно быть, боитесь смерти! Полноте! Завещание вы напишете, когда вам минет пятьдесят лет.

— Но, ваше сиятельство, что побуждает вас так упорно сопротивляться отсрочке? — Я не желал бы попасть впросак. — Вам нечего, кажется, этого опасаться с моей стороны.

— Это так, но нас обоих могут арестовать сегодня же, по повелению короля.

— Это совершенно невероятно, если только вы сами не разгласите историю.

— Вы меня смешите! Я понимаю вашу уловку. Но я не дам вам сделать мне вызов безнаказанно. Я дам вам удовлетворение, но либо сегодня, либо никогда.

— Хорошо-с! Эту дуэль я принимаю до такой степени близко к сердцу, что не хочу дать вам ни малейшего предлога уклониться от нее. Приезжайте за мной после обеда; я должен подкрепить свои силы.

— С удовольствием. Что до меня касается, то я предпочитаю хорошенько поужинать потом, нежели пообедать прежде.

— У всякого свой вкус.

— Само собою. Но, кстати, вы упоминали о шпагах. Зачем на шпагах? Я хочу драться на пистолетах, я не могу сражаться на шпагах с неизвестным.

— Что вы подразумеваете под словом неизвестный? Я вас покорнейше прошу воздержаться от оскорблений меня в моем доме. Я могу вам указать в Варшаве два десятка лиц, которые поручатся за меня, что я не специалист фехтовального искусства, не профессор. А на пистолетах биться я не желаю, и вы не можете меня к этому принудить, потому что вы же сами предоставили выбор оружия мне; у меня ваше письмо.

— В сущности, вы правы. Но вы человек любезный, я уверен, что вы не откажетесь драться на пистолетах, коли я уверяю вас, что вы этим доставите мне большое удовольствие. Вам ничего не стоит сделать мне эту уступку. Ведь обыкновенно по первому выстрелу дают промах. И если я промахнусь и вы потом промахнетесь, то обещаю вам, что мы потом будем биться на шпагах, сколько вашей душе угодно. Вы не откажете мне в этом удовольствии?

— То, что вы сказали, мне нравится, и я охотно удовлетворю вас, хотя мне придется сделать над собою насилие, потому что дуэль на пистолетах я считаю варварством. Я согласен. Вы возьмете с собою пару пистолетов, при мне их зарядите, и за мною остается право выбора. Если мы оба сделаем промах, то мы деремся на шпагах до первой крови или, коли пожелаете, насмерть. Вы пожалуете за мною в три часа, и мы отправимся в такое место, где будем вне угрозы закона.

— Прекрасно, вы очень любезны. Дайте мне обнять вас. Вы даете мне честное слово, что никому ничего не скажете, потому что тогда нас обоих тотчас арестуют.

— Как можете вы сомневаться в моем молчании!

— Ну, хорошо, хорошо! До свидания! В три часа!

После того Казанова запаковал все бумаги, которые он должен был передать королю, и вручил их своему верному другу Кампиони, прося передать этот пакет в случае его смерти. На Кампиони можно было положиться вполне, что он никому не скажет ни слова. Затем Казанова с аппетитом покушал, а в назначенный час за ним заехал его противник.

Казанова не взял с собою слуги, а с Браницким было двое. Граф заметил Казанове, что он напрасно не берет никого с собою, потому что может иметь нужду в помощи. Казанова ответил, что полагается на благородство своего противника и уверен, что в случае надобности его люди окажут ему помощь. Браницкий подал ему руку я уверил его, что он может быть в этом спокоен.

Дорогою Казанова хотел было спросить, куда они едут, но раздумал. Долго сидели они молча, наконец наш герой порешил завести какой-нибудь, хоть пустячный разговор, чтобы только убить время. Они перекидывались незначительными фразами. Не прошло и полчаса, как экипаж остановился у ворот какого-то очень красивого сада. Противники направились в беседку. Один из гайдуков графа положил на стол пару громадных пистолетов, фута по полтора длиною, пороховницу и весы. Он отвесил заряд пороха, зарядил пистолеты и вновь положил их на стол, крест-накрест. Тогда Браницкий сказал, обращаясь к Казанове:

— Выбирайте оружие, милостивый государь!

Один из его спутников, его сослуживец, офицер, вдруг спросил у Браницкого:

— Это что же такое? У вас будет дуэль?

— Да, — ответил граф.

— Вы не можете здесь драться, эта местность находится в пределах круга запрещения.

— Это ничего не значит.

— Это много значит! Я не могу быть секундантом. Вы меня не предупредили!

— Ну, хорошо, довольно! Я за все отвечаю. Я обязан дать удовлетворение порядочному человеку и хочу, чтобы это было сделано здесь.

— Г-н Казанова, — обратился тогда офицер к нашему герою, — вы не можете здесь драться.

— Зачем же меня сюда привезли? А я могу защищаться всюду, где на меня нападают.

— Подайте жалобу королю, и я уверен, что он воздаст вам справедливость.

— На это я согласен с удовольствием, если только граф согласится в вашем присутствии выразить свое сожаление о том, что произошло между нами.

При этих словах Браницкий гордо взглянул на Казанову и сказал, что он приехал сюда драться, а не разговаривать.

— Милостивый государь, — обратился Казанова к секунданту, — вы можете засвидетельствовать, что я со своей стороны сделал все, что мог, чтобы избежать дуэли.

Секундант отошел в сторону, с отчаянием схватившись обеими руками за голову. Казанова сбросил шубу и схватил пистолет. Браницкий, взяв другой, сказал ему, что ручается за оружие.

— Я сейчас испробую его на вашей голове, — сказал Казанова.

Браницкий побледнел, скинул шпагу, передал ее одному из своих людей и обнажил свою грудь. Казанова не без сожаления последовал его примеру. Ему не хотелось выпускать из рук шпаги. Бог весть как могло обернуться дело после выстрела. Если бы случилось, что Браницкий пал мертвый, его люди убили бы Казанову как собаку, и ему нечем было бы защититься от них.

Противники разошлись на пять или шесть шагов. Казанова снял шляпу и пригласил Браницкого стрелять первым. Граф медленно поднял пистолет и начал не спеша прицеливаться. Казанова, стоявший в пяти шагах, нашел, что прицел продолжается чересчур уж долго и что дело начинает смахивать на убийство. В нем заговорило чувство самосохранения. Он мгновенно поднял свой пистолет и выстрелил. Как раз в это же самое мгновение выстрелил и Браницкий; все свидетели единогласно утверждали, что оба выстрела слились в один нераздельный звук.

В тот же момент Казанова почувствовал боль в левой руке, в которую ударила пуля противника. Но не успел он осмыслить своего положения, как увидал, что Браницкий валится с ног. Казанова мгновенно бросился к нему на помощь и опустился около него на колени. И вдруг он увидел над самой своей головой три ножа, направленные в него гайдуками графа! Он это предчувствовал. Будь Браницкий убит наповал, Казанова тоже свалился бы мертвым на его труп! К счастью нашего героя, его противник не утратил сознания и, громовым голосом выругав своих челядинцев, приказал им оставить Казанову.

Казанова и офицер-свидетель подняли графа под руки и провели его в ближайший трактир, находившийся в сотне шагов от места дуэли. По дороге кровь лилась из руки Казановы и залила ему панталоны и чулки. В гостинице графа уложили, раздели и тут увидели, что он очень опасно ранен: пуля попала ему в правый бок под седьмым ребром, пробила все тело насквозь и вышла с левой стороны. Браницкий слабел с минуты на минуту.

— Вы меня убили, — сказал он едва слышным голосом, обращаясь к Казанове. — Спасайтесь, иначе вы рискуете сложить голову на эшафоте. Дуэль происходила в пределах запретного округа. Не теряйте времени, бегите, если у вас нет денег, вот вам мой кошелек, возьмите!

И он протянул Казанове свой тяжелый кошелек, который выпал у него из руки и грузно хлопнулся об пол. Казанова поднял его, вновь положил раненому в карман и поблагодарил его.

Он наклонился к раненому, поцеловал его в лоб и вышел из гостиницы. На улице не было видно ни людей, ни карет. Они бросились в город за доктором, за священником и за родственниками. Казанова очутился один на улице, в самом плачевном положении: раненый, недоумевающий, где он, куда ему идти. Он побрел наудачу. На его счастье попался ему какой-то мужик, ехавший в санях. Казанова остановил его, показал ему дукат и произнес: «Варшава». Мужик понял, чего от него требовали, и посадил Казанову себе в санки. Через несколько минут на дороге показался человек, бежавший во весь дух с саблею в руке. Казанова с ужасом узнал в нем Бининского, закадычного друга Браницкого; очевидно, тот узнал о происшествии и бежал за Казановою, чтобы убить его. К счастью, мужицкие сани не привлекли его внимания, и Казанова благополучно добрался до города. Он сначала заехал к Чарторыжскому, но там никого не застал дома. Тогда он направился в ближайший монастырь, который мог ему послужить убежищем. Привратник не хотел было его впускать, но он опрокинул его пинком и так закричал на сбежавшихся монахов, что они без всякого сопротивления впустили его в какую-то каморку, очень смахивавшую на тюремную келью. Он тотчас послал за своими слугами, и когда те пришли, отправил их за доктором и Кампиони. Рану Казанове, наконец, осмотрели и перевязали. Она была не опасна: пуля ударила в запястье и раздробила правый (нижний, ладонный) сустав указательного пальца.

Скоро весь город знал о дуэли. Казанову навестил зять Чарторыжского, князь Любомирский. Он рассказал Казанове все происшествия, последовавшие за дуэлью. О ней прежде всего узнал Бининский, который тотчас помчался по следам Казановы с саблею в руках, поклявшись убить его как собаку. Ему взбрело в голову, что Казанова убежал к Томатису. Он кинулся туда. В это время у Томатиса были гости, между прочим и князь Любомирский. Бининский спросил, где Казанова, и когда Томатис ответил ему, что не знает, бесноватый поляк выпалил в него из пистолета. При виде такого неистового зверства тут же бывший граф Мошчинский схватил одуревшего улана поперек тела и хотел выбросить его из окна, но тот ударил графа три раза саблею по голове, распорол ему лицо, вышиб три зуба и, вырвавшись у него из рук, накинулся на Любомирского. Схватив его за шиворот и наставив ему в лоб пистолет, Бининский потребовал, чтобы князь вывел его на двор, обороняя от прислуги Томатиса. Любомирский был вынужден оказать бесноватому эту услугу. Мошчинскому пришлось слечь и начать серьезное лечение. В городе же по поводу дуэли поднялось страшное смятение.

Прежде всего уланы Браницкого, которых уверили, что их командир уже мертв, кинулись по всем направлениям искать Казанову, чтобы изрубить его в куски. Главнокомандующий варшавским гарнизоном тотчас распорядился окружить монастырь, где приютился Казанова, отрядом драгун, под тем предлогом, чтобы не дать ему бежать, в сущности же, как уверил его Любомирский, для того, чтобы защитить его от ярости улан. Рана Браницкого была признана очень тяжкою. Если пуля тронула кишечник, ему угрожает смерть, — таково было мнение врачей после первого осмотра раненого. Его поместили в доме канцлера, так как в собственном помещении, во дворце, его, нарушителя закона, преступника, поместить было неудобно. Говорили еще о том, что Казанову спасла от смерти только выговоренная им в момент дуэли угроза — стрелять в голову противника. Эта угроза подействовала на Браницкого; он был взволнован, встревожен и не прицелился как следует. А стрелял он превосходно, разрезал пулю об острие ножа, так что на пятишаговом расстоянии ни за что не дал бы промаха. Король уже навестил своего раненого друга, и это одно указывало на то, что к дуэлистам не будет применен грозный закон, о котором мы упомянули выше. Таковы были первые новости, сообщенные Казанове Любомирским.

Вслед за ним явился офицер, посланный Чарторыжским, с письмом от старого магната, в котором была вложена записка короля. Чарторыжский обращал только внимание Казановы на эту записку и рекомендовал ему «спать спокойно». В записке же короля было сказано: «Любезный дядюшка, Браницкий очень плох. Мои хирурги хлопочут около него и делают для него все, что могут. Но я не забыл и Казановы. Вы можете его уверить в помиловании, даже в том случае, если бы Браницкий умер». Казанова показал эту записку всем своим гостям, и все они изумлялись великодушию короля.

На другой день, когда первые волнения несколько улеглись, к Казанове нахлынули целые толпы посетителей. Все знакомые магнаты приносили и присылали ему увесистые кошельки с золотом, деликатно предлагая ему помощь как иноземцу, попавшему в совершенно экстренное затруднительное положение. Казанова благодарил и отказывался; по его расчету, он отклонил таким образом целое богатство, около 4000 дукатов, и откровенно сознается, что впоследствии очень в этом раскаивался; такой уж тогда нашел на него стих — блеснуть своим джентльменством. От Чарторыжских ему ежедневно доставляли превосходный обед, но аппетит у него был плох, да и пользовавший его врач оказался строгим приверженцем диеты.

Между тем рана Казановы, сама по себе пустая, благодаря «искусству» тогдашних врачей, быстро разболелась и не долее как на четвертый день стала грозить антоновым огнем. Врачи усмотрели эту опасность и порешили, что всю кисть руки надо ампутировать. Казанова наотрез отказался от этой операции. Тогда врачи через день объявили, что надо отнять уже всю руку до плеча. Казанова заспорил с эскулапами, которых собралось уже трое на консилиум, побранился с ними и выгнал их вон. Врачи рассказали об этом упрямстве по всему городу, дошла весть и до короля. Он тоже удивился, и Чарторыжский написал Казанове письмо, в котором извещал, что королю кажется странным такое «отсутствие мужества», король решил, что Казанова боится операции. Это задело его за живое. Он тотчас написал королю полусерьезное, полушутливое письмо, в котором говорил, что рука без кисти ему все равно ни к чему не пригодна, так уж лучше переждать, и если окажется нужным, пускай отнимают всю руку. Казанове все думалось, что врачи ошибаются, что гангрены у него нет, и, к счастью, он оказался прав. Знакомый ему французский врач согласился с ним, стал лечить руку, и Казанова поправился, хотя еще очень долго, больше года, не мог вполне свободно владеть раненою рукою.

По выздоровлении, когда Казанова мог уже выходить из дому, держа руку на перевязи, он, по предварительному уговору, должен был разыграть небольшую комедию в присутствии короля. Он выстоял мессу в придворной церкви, затем представился королю; тот милостиво допустил его к руке и громко спросил его в присутствии толпы придворных:

— Отчего у вас рука на перевязи?

— Страдаю ревматизмом, ваше величество, — ответил Казанова.

— Смотрите, берегитесь, впредь не простужайтесь, — сказал король с улыбкою.

Потом Казанова сделал визит своему недругу Браницкому. Это было совершенно необходимо: граф много раз присылал справляться о здоровье Казановы, пока тот еще не мог выходить. В обширной передней Казанова увидел адъютанта и попросил его доложить о себе. Офицер молча вздохнул и вышел; скоро он распахнул дверь на обе стороны и, отвесив Казанове поклон, просил его войти. Браницкий лежал еще в постели, бледный как смерть. Он приветствовал Казанову, сняв свой ночной колпак.

После официальных фраз о здоровье и т. п. Казанова просил у Браницкого покровительства против его друзей, которые все единодушно порешили, что Казанова стал им заклятым врагом, осмелившись поднять руку на графа. Браницкий совершенно успокоил его на этот счет; он уже объявил, что будет считать своим личным врагом каждого, кто будет враждебен Казанове из-за этого происшествия. Он сообщил ему кстати, что взбалмошный Бининский разжалован и даже исключен из дворянского сословия. Сверх того король, как было известно Браницкому, продолжал относиться к Казанове с прежнею милостью.

Казанова, по просьбе Браницкого, уселся около его кровати, и они беседовали некоторое время самым дружеским манером. Скоро пришел в комнату больного Чарторыжский, а затем она мало-помалу наполнилась целою толпою знати. Всех видимо изумляло и трогало то дружественное отношение, какое установилось между двумя бывшими врагами. Они непринужденно беседовали, вспоминали разные обстоятельства дуэли, обменивались изъявлениями самых великодушных чувств.

Казанова посетил одного за другим всех своих великосветских друзей. Все его поздравляли с выздоровлением и королевскою милостью, но при этом все в голос твердили, что он нажил себе кучу врагов, что эти враги будут ловить каждый случай, чтобы вызвать его на ссору, и что если они опять доведут его до новой дуэли, то ему придется плохо. Многие советовали ему не выходить из дому пешком и особенно в позднее время. Вообще же за это время Казанова был просто подавлен всеобщим к нему участием, принимавшим даже тягостные размеры. Его, можно сказать, разрывали на части; он с утра до ночи ходил по гостям и всюду был принуждаем рассказывать с мучительными подробностями историю своей дуэли, которая набила ему оскомину едва ли не больше, чем знаменитая двухчасовая история его бегства из Piombi.

Он был ужасно обрадован, когда ему, наконец, было сделано приглашение кем-то из магнатов съездить в его имение. Это дало возможность на время отделаться от назойливых приглашений, освежиться и кстати взглянуть поближе на совершенно новую для него страну. Он отправился в путь, посетив того, кто его пригласил, да попутно еще несколько других имений и местностей. Характерно то, что он упоминает очень немного собственных имен, личностей и местностей; он откровенно признается, что забыл или, лучше сказать, не мог запомнить их. «Я забыл, — повторяет он то и дело в своих записках, — эти польские имена ужасно трудные».

Проездив месяца полтора или два, Казанова вернулся в Варшаву. Первые же шаги, первые визиты в Варшаве поразили его как громом. Всюду, куда только он ни являлся, его принимали не только холодно, но положительно неприязненно. Иные прямо и без всяких обиняков говорили ему: «Мы никак не думали видеть вас здесь вновь. Зачем вы сюда опять пожаловали?»

«Мне надо уплатить долги», — бормотал сбитый с толку Казанова. Он раскланивался, являлся в другой дом — та же история! Он ничего не понимал и молча бесновался. Княгиня Чарторыжская была несколько милостивее остальных; она пригласила его ужинать. За ужином был и король; он сидел против Казановы, но ни разу не только не заговорил с ним, но даже и не взглянул на него. На другой день Казанова обедал у графини Огинской. Хозяйка спросила за столом: «Где вчера ужинал король?». Казанова, ужинавший вместе с королем, промолчал, а из других гостей никто не знал, где был король. Но в тот момент, когда уже вставали из-за стола, пришел генерал Роникер, у которого хозяйка тотчас и спросила, где вчера ужинал король.

— У княгини Чарторыжской, — отвечал генерал, и, видя тут Казанову, добавил: — г. Казанова был там.

— Отчего же вы мне этого не сказали? — спросила его хозяйка.

— Потому, графиня, — отвечал Казанова, — что я глубоко опечален тем, что был там. Его величество не только не промолвил со мною ни слова, но даже не взглянул на меня. Я вижу, что попал в немилость, а причину этого отгадать не в силах.

Потом Казанова посетил особенно к нему расположенного князя Августа Сулковского. Князь и на этот раз принял его дружески, как всегда, но тотчас заметил ему, что напрасно он вернулся в Варшаву, потому что за это время все переменили мнение о нем.

— Да что я такое сделал! — воскликнул Казанова.

— Ничего! Но что же делать? Таков уж вообще польский нрав: непоследовательность, непостоянство, поверхностность. Мы, сарматы, в сущности не обладаем никакими положительными нравственными качествами, а только показываем вид, что обладаем ими. Вы оплошали, дали маху; счастье улыбалось вам, надо было ловить момент, а вы его прозевали. Послушайтесь моего совета, удаляйтесь отсюда.

Вернувшись домой, Казанова нашел у себя письмо, доставленное и писанное неизвестно кем, видно было только, что не врагом, а другом. В этом письме настойчиво подтверждался совет, только что данный ему Сулковским. Сам король начал говорить о Казанове нехорошо, выражал желание, чтобы он больше не появлялся при дворе. Кто-то сказал королю (и заставил его поверить), что Казанову с позором выгнали из Парижа, что он украл там казенные (лотерейные) деньги и что раньше в Италии он был просто-напросто бродячим комедиантом.

Все такие клеветы было очень легко распустить и столь же легко им было поверить. Но как их опровергнуть? Казанова понял, что его дело кончено и что надо как можно скорее сниматься с якоря. Но у него в самом деле были долги, и уехать, оставив позади себя эти долги неоплаченными, было бы совсем нехорошо. До отъезда он решил сидеть дома, никуда не выходить и ни с кем не видеться; он написал Брагадину и в другие места, откуда мог получить деньги, и ждал.

Но вот в один прекрасный день к нему неожиданно пожаловал какой-то генерал и, приняв соболезнующий вид, объявил нашему герою от имени короля приказ — в течение недели закончить свои дела и выехать из Варшавы. Читатели могли обратить внимание на то, что Казанова подвергался подобному остракизму уже не менее двадцати раз в жизни. У него на этот случай уже была выработана известная манера: он начинал шуметь, вопить о деспотизме и обыкновенно отказывался повиноваться добровольно, требуя, чтобы его выгоняли открытою силою, Так и на этот раз: он объявил генералу, что такому приказу повиноваться не намерен; если он уедет, то пусть все видят и знают, что был принужден уступить силе. Так вы, дескать, и передайте королю.

Генерал вежливо ответил, что он не может принять на себя передачу такого ответа и что только доложит королю об исполнении его поручения, а там уж Казанова пускай поступает, как сам знает. С этим генерал и ушел, а Казанова, будучи не в силах сладить со своим раздражением, тотчас засел за письмо к королю. Он роптал, жаловался и закончил свое письмо тем, что его «честь требует от него, чтобы он ослушался королевского приказа». «Мои кредиторы, — писал он, — простят мне, если будут знать, что я не был в состоянии уплатить им долги только из-за того, что ваше величество принудили меня силою покинуть Польшу». Письмо было написано, но надо было обдумать, как доставить его в руки короля. Пока он думал, к нему как раз кстати явился граф Мошчинский. Казанова тотчас рассказал ему о своем затруднении, и граф взялся доставить его письмо королю. Мошчинский унес письмо, а Казанова пошел к Сулковскому, который нимало не изумился, когда узнал о королевском приказе. В утешение Казанове он рассказал случай, только что перед тем происшедший в Вене с самим Сулковским. Он перед тем был в Вюртемберге; тамошний принц Людвиг поручил ему, когда будет в Вене, передать от него поклон эрцгерцогине Христине. Мария-Терезия нашла такое поручение неприличным и выслала Сулковского из Вены в двадцать четыре часа.

Король Станислав-Август в деле Казановы выказал весь свой милостивый нрав. Прочтя письмо Казановы, он смутился, ничего не зная о долгах Казановы. Он тотчас вручил Мошчинскому тысячу дукатов для передачи Казанове. При этом он поручил передать нашему герою, что он неверно понял его приказ, что он не имел в виду гнать его из Варшавы без всякой причины, а повелевал ему удалиться, потому что знал, какие опасности грозят Казанове в Варшаве. Король и на этот раз убеждал Казанову через Мошчинского немедленно кончить все свои денежные и другие дела и как можно скорей покинуть столицу. Казанова дал Мошчинскому слово, что не останется в Варшаве ни одного лишнего дня, и просил его передать глубокую благодарность королю за его помощь и внимание. Что касается до опасностей, о которых предупреждали его, то на этот счет и сам Казанова начинал тревожиться; он получил уже до полудюжины в высшей степени заносчивых писем. Казанова ничего не отвечал этим корреспондентам, но знал, что может ожидать от них всего худшего, например ночного нападения и убийства.


Глава XXII | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава XXIV







Loading...