home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XXIV

Отъезд из Варшавы. — Казанова, объехав некоторые прусские города и, встретившись со знакомою француженкою, приезжает с нею в Вену. — Происшествие в гостинице, характеризующее тогдашние венские нравы. — Казанову выпроваживают из Вены. — Казанова опять в Париже и снова оттуда высылается.

На другой же день после свидания с Мошчинским Казанова уплатил все свои долги — около 200 дукатов — и немедленно выехал из Варшавы. Он отправился в Германию, побывал в Бреславле, Лейпциге, Дрездене, Шверине, Праге; в этих местах с ним не приключилось ничего особенного. Дорогою он встретил одну старую знакомую и вместе с нею поехал в Вену. Эта дама в Вене была намерена обратиться за помощью к французскому консулу, чтобы он помог ей добраться до Парижа. В Вене с ними разыгрался эпизод, очень характеристичный для тогдашних венских порядков. Дело в том, что императрица Мария-Терезия была чересчур ярою поборницею чистоты нравов; мы уже упоминали, впрочем, об этом и разъясняли, какими страшными неприятностями и стеснениями обрушивались на венское население те мероприятия, какие были тогда приняты в видах оздоровления нравственности. Происшествие с Казановою приключилось именно на этой чреватой приключениями почве.

Казанова вместе со своею дамою остановился в гостинице, причем разместились они в двух разных номерах. На другой день, когда оба они мирно пили кофе у нее в номере, к ним вдруг ворвались двое господ, вероятно, полицейских агентов, и без всяких предисловий грубо спросили у дамы, кто она такая. Та сказала свое имя — Блазен.

— А этот господин кто такой?

— Спросите у него.

— Что вы делаете в Вене?

— Как видите, пью кофе.

— Если этот господин вам не муж, то вам придется оставить Вену в двадцать четыре часа.

— Он мне не муж, а просто знакомый, а уеду я отсюда, когда мне заблагорассудится, если только меня не выгонят силою.

— Прекрасно. Что касается до вас, милостивый государь, то хотя мы и знаем, что у вас свой отдельный номер, но это ничего не значит.

И один из агентов затем вышел и отправился в номер Казановы, который молча пошел вслед за ним.

— Мне надо только видеть вашу постель, — объяснил агент. — Вот она. Вы на ней спали, это ясно! Этого достаточно!

— Тысяча чертей! — загремел Казанова. — Что вам за дело до моей постели и какого дьявола вам вообще от меня надо?! Что это за наглое шпионство!

Но агент не удостоил его ответом, вошел вновь к г-же Блазен, подтвердил ей вновь, что она должна в суточный срок выехать из Вены, и затем ушел вместе со своим товарищем.

— Оденьтесь, — сказал Казанова своей спутнице, — отправляйтесь к французскому посланнику и расскажите ему обо всем.

Блазен съездила к посланнику, и тот совершенно успокоил ее, сказав ей, чтобы она спокойно оставалась в Вене, сколько ей нужно; он все брал на себя. Наши друзья порадовались, съездили по делам вместе, потом вместе же пообедали и после обеда сидели и благодушествовали до вечера. Часов в восемь вечера к ним вошел хозяин гостиницы.

— Сударыня, — сказал он, — я получил приказание от полиции перевести вас в другой номер, подальше от г. Казановы.

— Извольте, я переберусь с удовольствием, — с хохотом отвечала Блазен.

— А скажите, — спросил у хозяина Казанова, — барыня должна ужинать одна у себя в номере или мы можем поужинать вместе? На этот счет вами не получено никакого распоряжения?

— Нет, не получено, — рассмеялся хозяин.

— Ну, коли так, мы поужинаем вместе, угостите же нас хорошенько.

После того Блазен прожила в Вене еще четыре дня, и никто не беспокоил ни ее, ни Казановы; потом она уехала, а Казанова перебрался на частную квартиру. Он некоторое время жил очень спокойно, ходил в театры, видался кое с кем из знакомых, был весел, здоров, замышлял путешествие в Португалию. Еще будучи в Лондоне, он познакомился с какою-то португальскою аристократкою, которая очень звала его к себе на родину. Он теперь, должно полагать, рассчитывал поправить около этой дамы свои обстоятельства, хотя прямо об этом и не говорит в своих Записках. Но лукавый уже готовил ему новый сюрприз — один из тех, которые с ним неоднократно случались. Само собою разумеется, враг рода человеческого выслал вперед в виде застрельщика женщину. Эта особа заманила нашего героя в какой-то притон, в котором он очутился с глазу на глаз с неким своим соотечественником Поккини. В первый раз Казанова повстречался с этим Поккини еще в бытность на острове Корфу; тогда он там нищенствовал, и Казанова помог ему как соотечественнику, попавшему в затруднительное положение. Потом он встретился с ним в Штутгарте; тут Поккини что-то у него украл и скрылся. Третья встреча была в Лондоне. Там Поккини удалось заманить к себе Казанову тоже посредством каких-то девиц; но тогда он преспокойно отхлопал негодяя палкою. Теперь в Вене Казанова нарывался на этого соотечественника в четвертый раз. На этот раз, увы, сила была на стороне Поккини. Дело происходило в каком-то вертепе, звать на помощь было бесполезно, а Поккини припас себе на помощь пару здоровенных ассистентов, и все они были хорошо вооружены. Кончилось тем, что Казанова был вынужден вручить честной компании свой кошелек. После этого его выпустили здоровым и невредимым.

Казанова вернулся домой и начал вместе со своим закадычным другом Кампиони обдумывать, как бы накрыть негодяя и отобрать у него, если не поздно, кошелек с деньгами. Придумали изложить всю историю письменно и подать эту записку венскому обер-полицеймейстеру (Statthalter). Однако, прежде чем отнести записку к этому сановнику, Казанова хотел еще посоветоваться с адвокатом. Но его предупредили. К нему явился полицейский агент и передал приглашение от обер-полицеймейстера, графа Шротенбаха, пожаловать для объяснений. Казанова немедленно отправился по приглашению.

Он увидал перед собою толстяка, стоявшего посреди комнаты. Поодаль стояло еще несколько человек, очевидно, подчиненных. Толстый господин при входе Казановы вынул часы и, протянув их Казанове, просил его заметить время.

— Вижу, — сказал Казанова.

— Прекрасно. Так вот-с, если завтра в этот самый час вы будете еще в Вене, то я велю силою выпроводить вас за черту города.

— Но с какой же стати ко мне применяется такая несправедливая и произвольная мера?

— Я не обязан давать вам никакого отчета. Скажу вам только, что вы оказались виновны в нарушении закона, изданного ее величеством касательно азартных игр. А вам известны вот эти карты и этот кошелек?

— Карт я не узнал, но кошелек узнаю, потому что это мой кошелек; правда, в нем теперь остается на вид не больше четверти того золота, что было, когда его у меня отняли.

И с этими словами Казанова подал штатгальтеру составленную им докладную записку, в которой было изложено все дело.

Штатгальтер пробежал бумагу, потом расхохотался и сказал Казанове, что в его остроумии и уменьи хорошо рассказывать нисколько и не сомневался, но что ему очень хорошо известно, что за птица Казанова, за что его выгнали из Варшавы, и т. д. Что же касается до истории, рассказанной в записке, то это очевидная нелепость, сплетение лжи и невероятностей. «Словом, — заключил градоправитель, — вы должны выехать из Вены, и мне желательно знать, куда вы направитесь».

— Я вам это сообщу, милостивый государь, когда я приму решение выехать отсюда.

— Как! Вы осмеливаетесь мне говорить, что намерены ослушаться моего приказания!

— Да ведь вы же сами оставили за мной свободный выбор: вы сказали, что я могу выехать добровольно или меня вышлют насильно.

— А, хорошо! Мне уже говорили, что вы человек с характером, только здесь ваш характер не послужит вам на пользу. Советую вам удалиться без всяких хлопот.

— Прошу вас возвратить мне мою записку.

— Ничего я вам не возвращу. Прощайте!

«Только подлая привязанность к жизни, — патетически восклицает Казанова, — помешала мне выхватить шпагу и проткнуть ею насквозь недостойного штатгальтера, который вел себя со мною не как судья, а как палач!». Надо было, однако же, к кому-нибудь обратиться с просьбою о заступничестве. Казанова вспомнил о графе Каунице, который его знал, и отправился к нему. У Кауница были посетители, и Казанова рассказал свою историю во всеуслышание при них. Закончив свой рассказ, Казанова просил Кауница замолвить за него слово императрице. Кауниц сказал ему, чтобы он написал прошение императрице, и брался передать его. Казанова выразил опасение, что пока императрица рассмотрит его прошение, его вышлют из Вены, а за него некому заступиться: он беглец, не имеет отечества и не может обратиться к своему дипломатическому представителю.

Услыхав это, один из посетителей Кауница, мужчина громаднейшего роста, подошел к Казанове. Это был саксонский посланник, граф Фицтум. Он сказал, что может принять Казанову под свое покровительство, потому что чуть не вся его семья (мать, брат) постоянно живут в Саксонии; мать его была там актрисой, а брат, художник, хранителем музея в Дрездене. Условились, что если резолюция императрицы на прошение Казановы запоздает, он может укрыться в доме Фицтума, где никто не посмеет его тронуть. Казанова тут же, у Кауница, написал следующее, не лишенное курьеза, послание к императрице.

«Государыня! Я уверен, что если бы в то время, когда ваше императорское и королевское величество изволите шествовать, какое-нибудь насекомое жалобным голосом сказало вам, что вы его раздавите, — вы отстранили бы стопу вашу, чтобы не причинить зла бедному созданью. Я именно такое насекомое, государыня, — насекомое, осмеливающееся молить вас о том, чтобы вы повелели штатгальтеру Шротенбаху отложить на восемь дней мое раздавливание туфлею вашего величества. Возможно, что по истечении этого краткого срока он не только не раздавит меня, но ваше величество возьмете из его рук августейшую туфлю, которую вы вручили ему для того, чтобы давить негодяев, а не венецианца, человека честного, невзирая на его бегство из свинцовой тюрьмы, и совершенно покорного законам вашего величества».

Это оригинальное послание произвело настоящий фурор. Даже холодный Кауниц улыбался во весь рот, читая его, и на вопрос кого-то из дипломатов, — неужели он передаст его императрице? — отвечал, что, конечно, пошлет немедленно, что такое прошение можно было бы подать не только королю, но самому Господу Богу. Многие просили у Казановы позволения списать для себя это прошение. Весь тот день только и разговору было, что об этом удивительном произведении. За обедом у Кауница тоже все время говорили о Казанове, о его бегстве из тюрьмы, о дуэли с Браницким. Венецианский посол, присутствовавший за обедом, на вопрос Кауница, за что Казанова попал в тюрьму, откровенно ответил, что не знает; это, конечно, было очень важное свидетельство в пользу нашего героя.

За него, очевидно, похлопотали, потому что императрица дала согласие на просимую отсрочку. Казанова воспрянул духом. Он немедленно засел за подробный доклад императрице, в котором рассказывал все свое дело. Он мечтал о том, что ограбивших его негодяев разыщут, накажут, кошелек ему возвратят, а штатгальтера с позором прогонят с места. Прежде чем подать доклад императрице, он надумал зайти к графине Зальмор, приближенной к Марии-Терезии особе, ежедневно видавшей императрицу утром и вечером. Он хотел рассказать ей свой казус и расположить ее в свою пользу, чтобы она подействовала на императрицу. Но почтенная дама встретила его сурово.

— Что это такое? — накинулась она на него. — Зачем вы до сих пор носите руку на перевязи? Что это за шарлатанство? Со времени вашей дуэли прошло девять месяцев, и вам нет никакой надобности в этой перевязи!

Чрезвычайно удивленный и сбитый таким приемом, Казанова кое-как отвечал, что он бы не носил перевязи, если бы ему в этом не было нужды, что он вовсе не шарлатан и что он пришел не за этим.

— Знаю я, зачем вы пришли, но я не намерена вмешиваться в это дело. Знаю я вас, итальянцев, все вы проходимцы!

Казанова повернулся и, не поклонившись сердитой даме, молча вышел. Он даже не в силах был бесноваться. Он просто не понимал, как мог он попасть в такое положение. На него опрокинулась целая груда мошенников из всех сфер, всех общественных положений, и придавила его под собою. У него оставался только один доброжелатель, граф Фицтум, принявший его под свое покровительство. Он в тот же день вечером посетил Казанову и передал ему, чем кончились все хлопоты у императрицы по его делу. Мария-Терезия сказала Кауницу (а тот передал Фицтуму), что, по словам штатгальтера, история, рассказанная Казановою в докладной записке, — чистая сказка, что Казанова метал банк поддельными картами: что его перевязь — одна только уловка, для того чтобы ловчее скрыть передержки, которые он делал при игре; что его поймали на шулерской проделке и, конечно, как водится, отобрали у него шулерски выигранные деньги; что кошелек, отобранный от Казановы с 40 дукатами, был представлен обобранными им игроками в полицию и, разумеется, конфискован. Эта проделка с кошельком была очень ловко придумана жуликом Поккини. В кошельке, по словам Казановы, было 200 дукатов; из них, значит, Поккини 160 взял себе, а 40 представил в полицию и этим снял с себя всякое подозрение, явился в глазах полиции честною жертвою шулера. В заключение императрица сказала, что она не может выбирать между Казановою и своим обер-полицеймейстером, который оказал городу громадные услуги, очистив его от мошенников, которыми он раньше кишел. Казанове же она могла предоставить лишь одно утешение — он мог пробыть в Вене, сколько ему было нужно.

Казанове оставалось только отрясти прах от ног своих и покинуть негостеприимную столицу Австрии. Он так и сделал, приняв твердое решение, во-первых, опубликовать всю эту историю с должными комментариями в газетах, а во-вторых, разыскать негодяя Поккини и повесить его собственными руками. Однако ни того ни другого он так и не исполнил.

Казанова направился в Германию. Из Линца он, не утерпев, написал полное яда письмо к венскому штатгальтеру; ему надо было отвести душу. «Это письмо, — говорит Казанова, — было необходимо для моего здоровья, иначе гнев задушил бы меня». Потом он переехал в Аугсбург и здесь прожил некоторое время. Целая компания друзей, особенно варшавских, отправлявшихся на воды в Спа, увлекала за собою Казанову. Но у него не было денег От Брагадина он уже повытянул все, что только было возможно. Он порылся в неиссякаемом источнике своей сообразительности и наконец придумал обратиться за помощью к своему другу, герцогу Карлу Курляндскому, который в это время гостил в Венеции. Но надо же было не просто выклянчить субсидию, а получить ее за что-нибудь. И вот наш герой придумал поистине удивительное средство — он сообщил герцогу подробный рецепт для приготовления золота! Чрезвычайно трудно разобрать, верил ли Казанова сам в этот рецепт или он совершал сознательное шарлатанство. Вот его собственные слова:

«Я написал принцу Карлу Курляндскому, который тогда был в Венеции, чтобы он прислал мне сотню дукатов. Чтобы побудить его прислать мне их немедленно, я сообщил ему вернейший способ добывания философского камня. Так как мое письмо, содержавшее такой важный секрет, было не шифрованное, то я просил тотчас его сжечь, уверив принца, что у меня осталась точная копия. Он этого не сделал, и письмо было у него схвачено вместе с другими его бумагами, когда его засадили в Бастилию».

Когда Бастилия была взята и ее архив сделался достоянием исследователей, в их руки попало и письмо Казановы. Оно тогда произвело впечатление, было переведено на разные языки и напечатано. Конечно, на него взглянули как на произведение чисто шарлатанское. Это было уже в конце жизни Казановы, когда он жил на иждивении графа Вальдштейна, в его богатом замке; как раз в это время он и составлял свои мемуары. В них он отводит место и этому письму. Он брюзжит на своих обвинителей, называет их невеждами, скотами, ослами, обвиняет в том, что они исказили его письмо, и проникается, по-видимому, самым серьезным замыслом оправдать себя в глазах потомства и с этою благою целью печатает это письмо в своих записках целиком. Мы считаем излишним дословно приводить этот документ, а перескажем только его содержание. Вначале Казанова распространяется о своей преданности герцогу; он не сомневается в том, что и герцог его искренне любит и ценит, но ему хочется дать доказательства своей преданности более существенные, нежели его личные таланты и качества, снискавшие ему высокое расположение герцога. С этой целью он и сообщает ему вернейший рецепт изготовления философского камня, посредством которого можно «размножать» золото до бесконечности, получая при этом настоящее, чистое золото, годное для чеканки монеты. Само собою разумеется, что относительно всякого, объявляющего себя владельцем секрета делать золото, возникает у здравомыслящего человека вопрос — почему он сам его не делает, а навязывает секрет другим? Словно предвидя это, Казанова распространяется в своем письме о том, что производство золота требует величайшей тайны, чтобы кто-нибудь не проник в секрет и не воспользовался им. Такая тайна возможна только для владетельной особы, она недоступна для частного лица. Вот почему Казанова ею до сих пор и не воспользовался. После этого предисловия идет самый рецепт, по обыкновению, несколько сбивчивый; в нем, впрочем, соблюдается внешний вид точности: возьми того-то столько-то и т. д. Приводим для любителей курьезов, знакомых с химиею, этот диковинный рецепт приготовления золота. Казанова прежде всего предписывает растворить серебро в крепкой водке, т. е. в азотной кислоте. При этом получится, конечно, раствор ляписа, азотнокислого серебра. Потом он тотчас предписывает обратную реакцию, — осаждение серебра из раствора медью. От действия меди серебро, значит, вновь получится в первоначальном металлическом виде. Его промывают, очищают, сушат. Потом этот серебряный порошок смешивают с нашатырем и смесь кладут в… но тут Казанова впадает в туманный язык древних алхимиков, он выражается так: «dans une tortue propre a devenir recipient», т. e. в черепаху (надо подразумевать, вероятно, реторту), способную стать приемником. Каждому химику известно, что такое реторта и что такое приемник, и каждому ясно, что автор рецепта в этом месте вдается в шарлатанскую сбивчивость описания. Покончив с этою частью операции, надо взять (столько-то) жженых квасцов, венгерского хрусталя, меди, самородной киновари и серы. Все это измельчается и смешивается; смесь кладется в колбу такой вместимости, чтобы содержимое заняло половину ее объема. Колба ставится на печь с четырьмя поддувалами, «потому что необходимо довести огонь (или жар) до четвертой степени» — вновь шарлатанская тьма. Начинают с «медленного» огня, который должен извлечь из смеси только одни «флегмы» или «гидропические» части, а «когда станут появляться спирты», надо подвергнуть их действию приемник, где «содержится луна с аммиачными солями» (т. е. реторта, содержащая смесь серебра с нашатырем?). Все стыки следует смазать «замазкою премудрости» и по мере того, как спирты будут перегоняться, огонь надо постепенно поднимать до третьего градуса. Когда же начнется «возгонка», нужно смело открыть четвертое поддувало; но надлежит опасаться, чтобы возгон не проник в приемник, где находится луна, заткнуть у него носок пузырем, в «три двойных», и поставить его на 24 часа в печь с круговращением, а потом снять пузырь и обратить реторту к центру, чтобы из нее могла идти перегонка. Огонь надо усиливать, чтобы окончательно, насухо выгнать из массы спирты. После троекратного повторения этой операции в реторте окажется золото. Если это золото сплавить с двумя унциями настоящего золота, то получится 4 унции настоящего чистого золота. Следовательно, получится, в сущности, вещество, способное множить золото, увеличивать вдвое его вес. Как видят читатели, нет ничего удивительного в том, что письмо Казановы, найденное в Бастилии, возбудило хохот и совершенно основательное обвинение нашего героя в шарлатанстве.

«Как только мой кошелек приобрел приличную полноту, — говорит Казанова, покончив со своим письмом, — я тотчас покинул Аугсбург». Но каким путем была достигнута эта полнота, он не объясняет. Неужели герцог поддался на удочку и выслал ему денег? Очень возможно; в то время многие еще свято верили в философский камень и в искусство делать золото.

Казанова пробирался в Париж, его любимый город, который вечно тянул его к себе и с которым он, кажется, век бы не расстался, если бы его оттуда не выгоняли. По дороге, в Ульме, его догнал курьер герцога Вюртембергского, мчавшийся в Штутгарт с известием о скором возвращении туда герцога, гостившего в это время в Венеции. С этим курьером было также письмо герцога Курляндского к Казанове, который предполагал, что курьер застанет нашего героя в Аугсбурге. Передавая письмо, курьер полюбопытствовал узнать, не тот ли, мол, вы самый Казанова, у которого была ссора в Штутгарте с тремя офицерами из-за карт (мы в своем месте рассказали эту историю)? Казанова отвечал утвердительно. А тут как раз подвернулся какой-то вюртембергский офицер, который, услыхав этот разговор, вежливо раскланялся с Казановою и сказал, что эта свалка с офицерами наделала большого шума в Штутгарте и что общественное мнение было тогда за Казанову. Казанова тем временем читал письмо герцога, и вдруг ему пришло в голову выкинуть штуку. Окончив чтение, он обратился к офицеру и сказал ему:

— Да, милостивый государь! С тех пор прошло семь лет, и вот теперь только мне удалось, наконец, убедить в своей правоте его высочество. Вот его письмо, в котором он отдаст мне должную справедливость и в воздаяние за долготерпение назначает меня своим кабинет-секретарем, с жалованьем в 1200 экю.

Он вздумал одурачить своих бывших супостатов-офицеров и все штутгартское общество. Он знал, что курьер или офицер, его случайный собеседник, немедленно разболтает новость по всему городу, и заранее любовался ток) миною, которую сделают его враги, узнав о его внезапном повышении в милости герцога. Он мог вести свою проделку безопасно, потому что до прибытия герцога оставалось еще несколько дней, и притом о времени приезда он всегда мог узнать в точности. И вот Казанова торжественно въехал в Штутгарт, из которого семь лет тому назад был вынужден бежать тайком. Штука удалась вполне: в Штутгарте, ко времени его приезда, все уже знали о том, что он кабинет-секретарь его высочества. Встретили его с почтением и вниманием. Он тотчас посетил своих друзей, которые помогали тогда его бегству; он и им не выдал секрета, так что и они были введены в обман вместе с прочими и искренне радовались счастью Казановы. Он беспечно прокутил с ними около недели, пока герцога не было в столице. Когда же пришла весть, что герцог возвращается и уже находится вблизи города, Казанова сделал вид, что должен выехать к нему навстречу, чтобы вступить в город в его свите. В то же время он начал спешно укладываться, и тут только его друзья догадались о его проделке. Похохотали от души над одураченными штутгартцами, которые, что называется, не знали, куда посадить секретаря его высочества, и весело проводили его. Он без всяких приключений прибыл в Мангейм, а оттуда проехал в Кельн, где ему надо было разделаться с местным журналистом, напечатавшим про него какой-то пасквиль. Журналист был человек хилый и робкий, и Казанова мог делать с ним, что хотел. Он потребовал от него выдачи письма, на основании которого была составлена газетная заметка. Но письмо не отыскалось. Казанова дал пинка своему обидчику и уехал в Аахен. Здесь он повстречал целую компанию варшавских знакомых, направлявшихся на воды в Спа. Он поехал вместе с ними.

В Спа Казанова повстречался со своим соотечественником Кроче, с которым много лет назад составил игорную компанию. Кроче был завзятый, профессиональный игрок, и притом едва ли не шулер, хотя Казанова об этом прямо и не говорит. Шатаясь по Европе, он где-то, кажется, в Брюсселе, сманил барышню из очень хорошей семьи и выдавал ее за свою жену. Приехал он в Спа богачом, у него было много денег. Он познакомился со знатью, съехавшуюся на воды, и начал крупную игру. Но ему страшно не повезло; он проиграл все деньги, все драгоценности, все дорогие вещи своей возлюбленной и даже весь ее гардероб; в конце концов оба остались в чем были. Тогда Кроче откровенно разъяснил Казанове, в какое он попал положение. Он решил уйти из Спа пешком, а свою барышню поручил Казанове, умоляя доставить ее в Париж. Несчастная женщина была в интересном положении. Казанова, проводив своего легкомысленного приятеля, отправился к его покинутой возлюбленной и просил у нее позволения принять отныне на себя все заботы о ней. Бедной девушке ничего другого не оставалось, как положиться на своего нового покровителя. Они вместе прибыли в Париж в октябре 1767 года. Вскоре по прибытии Шарлотта (так звали возлюбленную Кроче) разрешилась мальчиком, но вслед за тем и сама скончалась. Казанова был страшно поражен ее смертью. Он не отходил от нее ни на минуту до самых похорон. День смерти Шарлотты оказался роковым в жизни нашего героя, потому что в этот же день им было получено из Венеции письмо от старика Дандоло, в котором тот извещал о смерти названого отца Казановы, Брагадина.

«Источник моих слез иссяк, — говорит Казанова, — у меня не хватило слез, чтобы оплакать смерть этого человека, который в течение двадцати двух лет заменял мне отца, урезывал себя во всем, даже должал, чтобы только помогать мне». Имущество старика все пошло на уплату его долгов; но, предчувствуя свою смерть, он скопил тысячу скуди, обратил их в переводный вексель и озаботился переслать этот вексель Казанове.

Погоревал Казанова, однако, недолго, всего лишь до конца октября, а в ноябре уже начал заглядывать в театры. Однажды вечером, сидя в концерте, он вдруг услыхал свое имя; оно было произнесено кем-то, сидевшим позади него. Казанова обернулся и рассмотрел говорившего. Это был молодой человек, с азартом повествовавший о чем-то двум своим соседям. Казанова пристально смотрел на него, а тот, как ни в чем не бывало, продолжал говорить о нем; говорил он вещи в высшей степени нелестные, между прочим, сообщил своим слушателям, что Казанова выманил у его покойной тетки, маркизы Дюрфэ, громадную сумму. Это была сущая правда, о чем можно судить по собственному признанию Казановы; мы уже рассказали его историю с полоумною старушкою. Но так как правда колола глаза и могла быть с удобством истолкована как личное оскорбление, то Казанова немедленно и воспылал благородным негодованием.

— Бы бесстыдный лжец, — сказал он, обращаясь к племяннику маркизы. — Если б дело происходило в другом месте, я надавал бы вам пинков, чтобы проучить вас хорошенько!

Молодой человек хотел броситься на Казанову, но его собеседники удержали его силою. Казанова вышел из театра и некоторое время ожидал на улице, не выйдет ли его обидчик, чтобы разведаться с ним на шпагах. Но того, очевидно, не пустили.

На другой день Казанова мирно обедал у своего брата, батального живописца, в компании со многими другими гостями. Вдруг доложили о приходе какого-то офицера, спрашивавшего нашего героя. Казанова тотчас встал из-за стола и вышел к офицеру; тот передал ему бумагу в конверте. Казанова развернул бумагу и увидел на ней печать и подпись короля. Это было одно из тогдашних личных королевских распоряжений, грозное «письмо с печатью» — lettre de cachet. В кем Казанове предписывалось выехать из Парижа в суточный срок, а из Франции — в трехнедельный. Мотивом, как вообще в этих указах, выставлялось, просто-напросто «доброе удовольствие» — bon plaisir.

— Слушаю-с, — сказал Казанова по прочтении рокового письма. — Я доставлю это «удовольствие» королю. Только если в течение суток мне не удастся собраться, то пусть король делает со мной, что ему угодно.

Офицер успокоил его, сказав, что этот срок назначается только для порядка и что можно пробыть в Париже несколько дней, но только не появляться в публичных местах. Письмо было помечено 6 ноября, а Казанова выехал из Парижа 20-го. Шуазель, по старой памяти, охотно снабдил его паспортом. Приказ об изгнании был вызван его ссорою с племянником маркизы Дюрфэ, человеком весьма видным в высшем обществе.

Казанова решил наконец отправиться в Португалию, к своей лондонской знакомке, от которой, как мы уже заметили, он, вероятно, рассчитывал поживиться. Но в Португалию он не попал, потому что застрял в Испании, где его ожидали довольно бурные приключения, о которых мы теперь и расскажем.


Глава XXIII | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава XXV







Loading...