home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XXV

Путешествие Казановы в Мадрид. — Очерки испанских нравов. — Встреча с венецианским послом и хлопоты о примирении с Венециею. — Его арест и заточение в тюрьме. — Надежды хорошо пристроиться в Испании, разрушенные ссорами с Менгсом и Мануччи, фаворитом венецианского посланника. — Отъезд из Мадрида.

Казанова трогательно прощается в своих Записках с Франциею, которую очень любил, едва ли не больше своей родины. Эти прощальные слова являются как бы политическим исповеданием нашего героя, и потому не лишнее будет привести их для характеристики Казановы. Надо заметить, что Записки свои он писал в самый разгар революции, когда во Франции утвердилась республика.

«О, моя милая, прекрасная Франция, — восклицает Казанова, — в которой в те времена все шло так прекрасно, несмотря на письма с печатью, на барщину, на народную нищету, на „доброе удовольствие“ короля и министров! Дорогая Франция, чем стала ты теперь? Твой владыка — народ, самый грубый, жестокий и тиранический из властелинов! У тебя нет больше „доброго удовольствия“ короля, это верно, но зато у тебя теперь завелись капризы черни да республика, это истинное общественное бедствие, самая ужасная форма правления, совершенно непригодная для нынешних, слишком богатых, слишком образованных, а главное, слишком развращенных народов, так как эта форма требует от народа трезвости, самопожертвования и всяческих иных добродетелей». Казанова ехал на Орлеан, Пуатье и Бордо; потом пересек знаменитые Ланды и через Байонну добрался до Сен-Жан-де-Луса. Здесь он продал экипаж и через Пиренеи переваливал верхом на муле. Мимоходом он делает замечание об этих горах, показавшихся ему гораздо разнообразнее и живописнее Альп. От Пампелуны шла еще не дурная дорога, не хуже, чем во Франции, но она тянулась не более 80 верст. Дальше никакой дороги не было; путники двигались вперед, держась известного направления, спускались вниз, карабкались вверх; по всему пути не было видно ни малейшего следа колес, и так было по всей Старой Кастилии. До самого Мадрида Казанова не встретил ни одного хорошего жилья; всюду царила страшная нищета и грязь. Население, если только ему было чем кормиться, не хотело и пальцем двинуть. Когда останавливались на ночлег, хозяин лениво указывал клетушку, в которой можно было ночевать: в ней иногда была и печь, но путнику самому приходилось ее топить, если он хотел обогреться или приготовить себе пищу. У хозяина часто не было ни дров, ни пищевых припасов. Правда, за свое гостеприимство эти бедные люди брали совершенно ничтожную плату. Местные крестьяне довольствовались таким пропитанием, которое было впору только свиньям. Обычной их пищей были печеные каштаны, bellotas, которые росли всюду в изобилии, так что труд по их возделыванию ограничивался их собиранием. Но почти каждый мужичок курил папиросы из бразильского табака. Это куренье было настоящим священнодействием; курящий усаживался в спокойнейшей позе и очень недолюбливал прерывать это эпикурейское времяпрепровождение. Население гордилось своею древнекастильскою национальностью; с незапамятных времен в нем укоренилось полное презрение ко всякому труду, который считался ни более ни менее, как срамом и позором для каждого уважающего себя кастильца. Услуживать проезжающему чужаку — совсем последнее дело. По дороге, между прочим, повстречалась им целая толпа монахов-капуцинов; но, всмотревшись в лица этих монахов, Казанова убедился, что все они были женщинами. Проводник разъяснил ему, что такие странствия в одной одежде капуцина (без рубахи) предпринимаются женщинами как подвиг благочестия.

У Мадридских городских ворот потребовали паспорт и произвели досмотр. Одновременно с Казановою подошел к городу какой-то монах, у которого не оказалось паспорта; его не впускали в город. Казанова тотчас распознал в этом монахе своего соотечественника. Он вступился за него. Порасспросив монаха, он узнал, что тот пробирается в Мадрид с рекомендательным письмом к какому-то знатному гранду, высшему сановнику.

— Так предъявите же это письмо, — посоветовал ему Казанова, — может быть, оно поможет вам лучше всякого паспорта.

Монах так и сделал. Но едва лишь досмотрщик прочел подпись рекомендующего лица, Скильясе, — им овладело негодование.

— Как, — закричал он, — вы осмеливаетесь являться в Мадрид с рекомендациею от Скильясе!

При этом имени на лицах всех служащих, даже всех солдат, выразилось совершенно непостижимое для Казановы раздражение. Из последовавшего объяснения выяснилось, что этот Скильясе был предметом всеобщей ненависти для каждого кастильца, что его, наверное, народ разорвал бы на клочья, если бы за него не вступился сам король. Казанова пустил в ход все свое красноречие, кое-как, с величайшим трудом, отстоял бедного монаха и провел его вместе с собою в город. Плохо досталось бы бедняге без заступничества нашего героя.

Казанова поселился в гостинице. Двери всех номеров в гостиницах Мадрида отличались одною необычною особенностью. У них был очень основательный замок, но не внутри, а снаружи, так что постоялец не имел возможности запереться у себя в номере. Казанова полюбопытствовал осведомиться, что это обозначает, и ему тотчас объяснили, что такое устройство замков принято в интересах святейшей инквизиции, которая должна была обеспечить за собою совершенно свободный вход повсюду, куда ей надлежало сделать визит.

— Да что же нужно вашей проклятой инквизиции… — зашумел Казанова.

— Ради Бога, сеньор, — перебил его хозяин, — не кричите таких вещей во весь голос, иначе мы оба с вами сгинем как мухи!

— Однако, — понизил тон Казанова, — что же, в самом деле, может интересовать святую инквизицию в моем поведении?

— Как что? Да все! Ей любопытно знать, не кушаете ли вы скоромное в постные дни, не собираются ли у вас кавалеры вместе с дамами и не ведут ли они себя как супруги, не будучи таковыми на самом деле, и т. д. Святая инквизиция, сеньор, неустанно бодрствует над нами, ради нашего спасения!

Очень досаждал Казанове повсюду в Испании и доныне еще не выведшийся обычай коленопреклонения перед Святыми Дарами. Патер, неся их по городу, например для напутствия умирающего, звонил в колокольчик, и все, кто встречал на пути Св. Дары, должен был становиться при их появлении на колени прямо на землю, невзирая на состояние почвы. Ехавшие должны были выходить из экипажей. Теперь этот обычай соблюдается лишь по доброй воле благочестивыми людьми, прежде он был обязателен для всех без изъятия, подобно тому, как, например, обязательно обнажение головы в Москве, перед Спасскими воротами Кремля.

Во время таможенного досмотра у городских ворот у Казановы отобрали «Илиаду» на греческом языке и Горация; книги показались подозрительными. Через три дня их возвратили. Сверх того один из досмотрщиков попросил у него понюхать табачку. Казанова обязательно протянул ему свою табакерку. Чиновник, заглянув в нее, тотчас выхватил табакерку из рук Казановы и высыпал из нее табак на землю.

— Сеньор, — сказал он строгим тоном, — этот табак запрещен в Испании.

В то время табачная монополия составляла специально королевскую статью дохода, и потому чужой табак строго преследовался таможнями. Вследствие этого развивалась страшная контрабанда: знатоки и любители ни во что не ставили местный нюхательный табак и были готовы платить какие угодно деньги за иностранный, особенно за превосходный французский табак.

Казанова имел рекомендательное письмо к графу Аранде. Это был весьма энергичный министр, сумевший очистить Испанию от иезуитов. Это создало ему гораздо больше врагов, нежели друзей, но он не обращал никакого внимания ни на тех ни на других. Казанову он принял довольно холодно и прежде всего неприятно огорошил его вопросом: зачем, собственно, он пожаловал в Испанию?

Казанова ответил в общих фразах о поучительности странствий, добавив, впрочем, несколько слов о надеждах насчет применения в Испании своих скромных талантов.

— Вы не имеете ни малейшей надобности в моем покровительстве, чтобы спокойно жить в Испании, — отрезал Аранда. — Сообразуйтесь с законами и полицейскими постановлениями, и никто вас не тронет. Что же касается до применения ваших талантов, то обратитесь к вашему посланнику, он выдвинет вас и поможет вам устроиться.

Казанова выяснил свое исключительное положение по отношению к своему правительству, которое отнимало у него надежду на представительство посланника.

— Если так, — возразил Аранда, — то вам не удастся устроиться при дворе, потому что король, разумеется, обратится за сведениями о вашей личности к тому же посланнику. Тогда вам остается только жить здесь и развлекаться.

После того Казанова побывал у неаполитанского посланника, у разных испанских тузов, и все они сказали ему то же самое, что и Аранда. Наконец, по совету герцога Лосада, он решил лично познакомиться с венецианским посланником; тот мог рекомендовать его на свой страх, не упоминая о его приключениях. Казанова написал своему старому другу Дандоло, чтобы тот прислал ему рекомендательное письмо к венецианскому послу Мочениго. Затем он явился к секретарю посольства Содерини. Последний принял его хорошо, но ничего не мог посоветовать, кроме того, чтобы Казанова написал письмо к послу; герой наш так и сделал.

На другой же день к Казанове явился чрезвычайно красивый молодой человек, граф Мануччи, личный секретарь Мочениго. Старый венецианец имел склонность к выбору себе таких миловидных секретарей. Казанова живо поладил с этим Адонисом, и тот обещал ему свое могучее покровительство. Для первой встречи с послом у них было условлено, что Казанова сделает визит Мануччи, а тот пригласит к себе на это время и Мочениго. Встреча состоялась. Посол был очень милостив, но выразил глубокое сожаление, что не может открыто принять у себя Казанову, из боязни нажить себе врагов в Венеции.

Казанова предупредил его о том, что ждет рекомендательных писем из Венеции, и Мочениго успокоил его, что если такие письма будут им получены, то он смело берется представить Казанову королю. Он всегда мог оправдать свое поведение тем, что мотивы вражды инквизиции к Казанове ему неизвестны.

В первые же дни своего пребывания в Мадриде Казанова свел знакомство с известным художником Менгсом — немецким Рафаэлем. Он уже шесть лет состоял придворным художником, получал хорошее вознаграждение, жил открыто, принимал друзей и любил пображничать с ними.

Пока за него хлопотали друзья, Казанова, верный своему коренному правилу — жить в свое удовольствие, развлекался как умел. Он посещал театры, бои быков, публичные балы. Случалось, что в самый разгар спектакля сторож отворял дверь и громко кричал: «Dios!» (т. е. Бог). Это значит, что мимо театра проходит патер со Святыми Дарами. Тогда актеры и публика падали на колени и в театре царило безмолвие до тех пор, пока раздавался звон колокольчика, с которым всегда ходят в этих случаях испанские патеры.

На балу Казанова скучал, потому что ни одна дама не шла танцевать с ним. Какой-то старичок, заметив его затруднение, сжалился над ним и разговорился с ним. Он разъяснил ему, что в Испании на балы каждый кавалер приводит свою даму и не позволит ей танцевать ни с кем другим. Казанова еще больше загрустил: он — иностранец, откуда ему взять даму. Но старичок его тотчас успокоил и урезонил. Иностранцу гораздо легче достать себе даму, чем мадридскому жителю.

— Наметьте себе любую красавицу, — поучал старец, — хоть, например, в церкви или в театре, узнайте, где она живет, смело заявитесь к ее родителям, отрекомендуйтесь, скажите, что вы иностранец, что у вас нет знакомства в Мадриде и что вы просите позволения сопровождать их барышню на балы; я уверен, что вам нигде не откажут, а если бы даже и отказали, то стоит только откланяться и пойти в другой дом; ваше предложение никто не сочтет за дерзость — это главное.

Казанова последовал этому совету опытного мадридского старожила. Он высмотрел в церкви какую-то красавицу, выследил ее; она оказалась дочерью чеботаря, необычайно гордого испанца, считавшего себя дворянином, идальго. Этот идальго, между прочим, не шил новой обуви, а только занимался починкой старой. Резон у него на это был весьма аристократического свойства. Чтобы сшить новую обувь, надо снять мерку, надо склониться перед заказчиком и прикоснуться руками к его ноге, а это позор для дворянина. Починять же старую обувь — дело нисколько не зазорное и дворянства ни капли не марает. Старый дворянин-чеботарь с первого слова согласился отпускать свою дочку на балы с Казановою; видно, это было в нравах старой Испании. Правда, вместе с дочкою должна была ехать и мать, но она не входила на бал, а спокойно спала в карете Казановы, пока дочка отплясывала с ним фанданго. Кстати. Казанова говорит об этом танце как о сладострастнейшем продукте хореографического искусства. Во все время своего пребывания в Мадриде Казанова ухаживал за этою гордою дворянкою, которую ему приходилось даже костюмировать на свой счет; против этого родители также ничего не имели.

Изведав и изучив все стороны испанской общественной жизни, Казанова не миновал и испанской тюрьмы. Вообще, он только в одной России прожил без особо выдающихся приключений; каждая другая из посещенных им стран внесла щедрую дань в бурный поток его жизни. Вот что рассказывает он о своих испанских острожных приключениях.

Однажды после обеда у Менгса, возвращаясь домой, Казанова был остановлен каким-то человеком весьма нерасполагающей внешности; незнакомец отозвал его в сторонку, сказав, что имеет сообщить нечто важное. Казанова пошел за ним. Убедившись, что никто не слышит их, мрачный вестник сообщил Казанове, что в следующую ночь к нему явится с обыском местный алькальд Меса. Алькальд откуда-то узнал, что у Казановы имеется запрещенное в Испании оружие, и проведал даже, что оно спрятано за печкою. Сверх того алькальду известно-де и еще кое-что, и всего этого в совокупности будет за глаза достаточно для того, чтобы арестовать Казанову и поместить в тюрьму. Незнакомец без обиняков объявил, что знает все это потому, что состоит на службе у названного алькальда Мессы.

Казанова в самом деле имел оружие, запрещенное в Испании, и потому поверил предупреждению. Он поблагодарил незнакомца и дал ему щедрую мзду, чаяние которой, разумеется, только и побудило этого человека оказать услугу иностранцу, жившему в свое удовольствие и, следовательно, имевшему деньжонки. Казанова тотчас пошел домой, захватил свое оружие, спрятал его под плащ и понес к Менгсу. Здесь он был в безопасности, потому что Менгс занимал квартиру во дворце короля Художник принял его и приютил на одну ночь, но предупредил, что на следующий день Казанова должен позаботиться о новом убежище, потому что алькальд, наверное, имеет какие-нибудь другие, более основательные причины для ареста, чем пустой сам по себе факт хранения запрещенного оружия.

Уселись ужинать и в дружеской беседе засиделись за полночь. Поздно ночью явился перепуганный хозяин квартиры Казановы, знавший, где находится его жилец Он сообщил, что сейчас только приходил алькальд с целою толпою полицейских, велел взломать дверь квартиры Казановы, обшарил ее всю, ничего не взял — очевидно, не нашел того, чего искал, потом вышел и запечатал дверь. Уходя, он захватил с собою лакея Казановы. Он обвинял этого человека в том, что лакей предупредил своего барина об обыске. «Иначе, — говорил он, — венецианец не укрылся бы у Менгса, где я не могу его арестовать». Значит, алькальду стало каким-то путем известно, что Казанова скрывается у Менгса.

Тогда и сам Менгс, до тех пор слегка подтрунивавший над опасениями Казановы, убедился, что дело принимает серьезный оборот. Он посоветовал Казанове завтра же утром обратиться к заступничеству графа Аранды. Потом они, поговорив еще несколько минут, разошлись спать. Утром на другой день Казанова по всем приметам убедился, что Менгс желает поскорее отделаться от своего подозрительного гостя. Казанова наскоро закусил и только что распрощался с Менгсом, намереваясь тотчас отправиться к графу Аранде, как вдруг вошел офицер и вежливо спросил у художника, у него ли находится Казанова.

— Это я, — поспешил ответить Казанова.

— Милостивый государь, — сказал ему офицер, — я прошу вас без сопротивления последовать за мною. Я должен доставить вас в тюрьму Buen-Retiro, где вы останетесь в заключении. Я не могу арестовать вас силою, потому что вы находитесь в королевском дворце. Но я должен вас предупредить, что г. Менгс через час получит приказ удалить вас из своей квартиры и тогда вас схватят и поведут в тюрьму с обычным шумом и скандалом; а ведь это, я полагаю, вам самим будет неприятно.

Казанова попросил позволения написать письмо, но офицер отвечал, что он не может ни ждать, ни позволить писать письма: он обязан немедленно доставить Казанову в тюрьму. Пришлось покориться без разговоров. Казанова простился с Менгсом и вышел. На улице стояла карета Казановы. Он сел в нее вместе с офицером; захватили также и пистолеты Казановы, потому что офицер самым настойчивым образом этого потребовал: ему было, очевидно, известно, что оружие принесено Казановою к Менгсу.

Buen-Retiro (то есть доброе, хорошее убежище) — это королевский дворец, построенный при Филиппе V, впоследствии он был заброшен, двор в нем не жил, и его обратили в тюрьму. Казанову отвели в обширный зал нижнего этажа. При входе туда его охватил тошнотворный смрад. В камере было около тридцати арестантов, в том числе с десяток солдат. Кроватей было не более десяти, имелось несколько скамей, но не было ни столов, ни стульев.

Казанова обратился к какому-то солдату из числа сторожей и, вручив ему дуро, попросил достать ему письменных принадлежностей. Солдат с веселым смехом взял монету, ушел и пропал. Казанова спрашивал о кем потом у всех, но вопрошаемые только хохотали над ним и ничего не отвечали. В числе заключенных Казанова увидал своего слугу и некоего итальянца, графа Марадзани, с которым Казанова познакомился в Мадриде. Марадзани сообщил, что собирался было из тюрьмы написать Казанове, но потом узнал, что скоро он и сам прибудет в тюрьму. Тот же Марадзани сказал, что их продержат в тюрьме недели две, а потом отправят в какую-нибудь крепость на каторжные работы, оттуда можно будет писать по начальству, оправдываться, но все же пройдет не меньше трех-четырех лет, прежде чем удастся освободиться из каторги. Известия были крайне неутешительные и во всяком случае ошеломляющие для Казановы, который ломал себе голову над вопросом — в чем, собственно, он провинился?

— Я полагаю, — заметил он, — что не осудят же меня на каторгу, прежде чем не подвергнуть хоть допросу.

— Это так. Алькальд придет сюда завтра же, допросит вас, запишет ваши ответы. Но этим все и кончится. А потом вас сошлют неизвестно куда, быть может, в Африку.

— Да вас-то судили уже? — спросил Казанова у Марадзани.

— Меня вчера допрашивали битых три часа.

— О чем же вас допрашивали?

— Спрашивали имя банкира, который доставлял мне деньги. Я отвечал, что не имею дела ни с каким банкиром, а живу на деньги, занимаемые у моих друзей, в ожидании моего определения в лейб-гвардию. Затем спросили — почему мое имя неизвестно парижскому министру; я отвечал, что министр меня не знает, потому что я ему не представился. Тогда алькальд сказал мне, что без рекомендации дипломатического представителя моей страны меня не могут принять в лейб-гвардию, но что король озаботится дать мне другое место, куда не требуется никакой рекомендации. После этого алькальд ушел, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу. Я опасаюсь, что если венецианский посол не вступится за вас, не удостоверится, что вы ему известны, то вас постигнет та же участь, что и меня.

Казанова был так поражен этою перспективою, вероятность которой он не мог оспаривать, что ничего даже не нашел ответить своему собеседнику. Он присел на одну из кроватей. Но скоро невыносимый зуд дал ему знать, что он успел уже кое-что позаимствовать с этого логова. Испания по этой части, кажется, не имеет соперниц. Казанова встал с гнусного ложа и стоял неподвижно, пожираемый отчаянием. Он чувствовал себя гораздо хуже, чем в первые минуты заточения в Piombi; там у него было хоть сознание какой-нибудь вины и сверх того надежда на заступничество названого отца, на скорое освобождение. Тут же перед ним скатертью расстилалась полная безнадежность и беззащитность: он был в чужой стране, где никому не было до него дела, где никто даже и не охнет о его погибели. Оставался один ресурс — написать Аранде, венецианскому послу, всем, от кого можно было ожидать заступничества. Но откуда достать бумаги, перо, чернил? Солдат, очевидно, унес его деньги и, без сомнения, пропьет их, насмехаясь над глупым арестантом.

Так прошло время до полудня. Марадзани напомнил Казанове, что пора позаботиться об обеде. Он знал одного солдата, на которого можно было положиться, дать ему денег и поручить купить съестного. Но Казанове еда и на ум не шла. Его лакей попросил у него денег на еду для себя, но Казанова, подозревавший, что попал в тюрьму по доносу этого человека, отказал ему наотрез. Заключенные ели жидкий луковый суп с отвратительным хлебом; только двое или трое, видно, люди с деньгами, ели свое. К счастию, о Казанове позаботился Менгс: он прислал ему чрезвычайно роскошный и обильный обед. Слуга хотел оставить всю посуду до вечера, обещаясь вечером принести ужин и тогда захватить всю посуду. Но Казанове не хотелось делиться этим обедом со сволочью, которая его окружала, и он, поев немного, тотчас отправил остатки назад, попросив принести только обед на другой день в этот же час, а ужина не приносить. «Вы хоть бы вино-то оставили!» — угрюмо заметил ему Марадзани; но Казанова ничего ему не отвечал: он не любил этого человека и имел какие-то причины считать его большим негодяем и чуть ли не участником в приключившемся с ним несчастий.

Вскоре после обеда в тюрьму пришел Мануччи, секретарь венецианского посла. Он выразил пока только свое соболезнование, на которое Казанова отвечал банальными благодарностями. Казанова спросил тюремного офицера, вошедшего вместе с Мануччи, может ли он написать письмо своим знакомым, которые, без сомнения, только потому и не спешат к нему на выручку, что ничего не знают об его аресте.

Офицер отвечал, что это не запрещается. Тогда Казанова принес ему жалобу на солдата, похитившего его деньги. Но, к сожалению, караул уже сменился, тот солдат ушел, и никто не мог сказать его имени. Офицер тут же поручился Казанове, что солдат будет разыскан и наказан, а деньги от него отобраны, и вызвался немедленно доставить Казанове все нужные письменные принадлежности. Мануччи пообещал прислать рассыльного из посольства, который доставит его письма по адресам.

Казанова вынул из кармана три золотых и объявил во всеуслышание, что даст их в награду тому, кто сообщит имя солдата, похитившего его дуро. При виде денег имя солдата тотчас вспомнили, и — удивительное дело! — первым выкрикнул это имя граф Марадзани! Эта выходка — пожертвование тремя дуро, чтобы воротить одно — произвела впечатление на тюремного офицера. Мануччи ушел, обещав замолвить о Казанове словечко венецианскому посланнику.

По его уходе Казанова начал писать письма. Арестанты без церемонии обступили его и читали, что он пишет; иные, не разобрав написанного, преспокойно спрашивали, что, мол, ты написал? Это была чистая пытка! Иные, очевидно, ради забавы, лезли снимать со свечки и гасили ее. Один солдат предложил унять эту сволочь, но требовал за это дуро. Казанова вытерпел все это безобразие и закончил свои письма. Нечего и говорить, сколько яду подпустил он в эти послания! Он писал Мочению (венецианскому посланнику), убеждал его, что он обязан заступиться за него как за венецианского подданного, который не лишен по суду прав венецианского гражданства и не запятнал себя никаким преступлением, так как Мочению сам же не сумел бы сказать, за что, собственно, Казанова отсиживал в Piombi. Еще более энергичное послание написал он графу Аранде и другим знавшим его испанским грандам. Аранде он напоминал о том, что был ему рекомендован в высшей степени почтенною личностью (княгинею Любомирскою), что если ему суждено погибнуть, то он должен думать, что его убийцею был не кто иной, как Аранда: Казанова заявлял арестовавшему его офицеру, что он лично известен графу, но тот не обратил на это никакого внимания; очевидно, он действовал по предписанию самого графа.

Поздно вечером пришел обещанный Мануччи служитель и захватил письма Казановы. Между тем наш герой провел ночь, которой, по его выражению, «сам Данте не выдумал для осужденных в ад». Кровати все были заняты, и на каждой спало по два, по три человека; да и невозможно было ложиться в эти зловонные гноища. Казанова просил принести пук соломы, но ему отказали, да он и сам понимал, что ее даже и положить негде: весь пол был покрыт какой-то гнусного вида жижею… Пришлось ночевать, сидя на узкой скамейке, без спинки.

В седьмом часу утра вновь забежал в тюрьму красавчик Мануччи, которому Казанова был беспредельно признателен за его внимание; он называет Мануччи своим вторым Провидением. Казанова умолял его сходить к тюремному офицеру и выпросить у него позволения хоть на полчаса выйти в какое-нибудь другое помещение, чтобы вздохнуть свободно. Обязательный дежурный офицер тотчас изъявил согласие и вывел Казанову в дежурную комнату. Здесь он рассказал Мануччи о своих мучениях ночью, и у доброго юноши волосы стали дыбом от его рассказа. Мануччи пожалел, что Казанова написал Мочениго несколько резкое письмо, но Казанова с жаром убеждал его, что в его положении именно такие только письма и можно писать, что они должны оказать самое сильное действие. Мочениго как раз в тот день должен был обедать у Аранды, и Мануччи ручался, что венецианский посол замолвит о нем слово.

Через час после того Казанову навестил и сам величественный дон Диего, идальго-чеботарь, отец его дамы сердца, вместе с самою дамою. Старик произнес целый спич; он прямо заявил, что если бы не верил в невинность Казановы, то никогда не решился бы и прийти к нему в тюрьму; что заключение нашего героя произошло либо по ошибке, либо по клевете; что его, несомненно, немедленно, скоро выпустят и посрамят его врагов, и т. д. В заключение он всунул в руку Казанове сверток с деньгами, прося его принять эту помощь и возвратить этот долг по освобождении из тюрьмы. Казанова шепнул ему, что не нуждается в деньгах, что они у него есть и он только боится вынуть их и показать: тогда товарищи по заключению украдут их, да, пожалуй, и его самого убьют. Его дочь, донья Игнасия, не произнесла все время ни одного слова; она, видимо, боялась разрыдаться, как только раскроет рот.

В первом часу за Казановою пришли и потребовали его к алькальду. Меса сидел в небольшой комнате, за столом, покрытым бумагами. Он попросил Казанову сесть, предварил его, что ему будет сделан допрос и что его ответы будут записаны.

— Я по-испански не говорю и намерен отвечать только письменно на вопросы, предложенные мне на языках: итальянском, французском или латинском.

Меса был удивлен этим ответом. Он начал задавать вопросы, и хотя Казанова хорошо понимал, что он говорит, но отвечал неизменно одно и то же, — что он не понимает по-испански и не станет отвечать.

Кончилось тем, что алькальд предложил Казанове написать по-итальянски его имя, звание и зачем он приехал в Испанию. Казанова вооружился пером и написал небольшой документ в весьма решительном тоне. Он сказал в этом документе, кто он, назвал себя литератором, заявил, что, будучи человеком со средствами, путешествует ради собственного удовольствия; что он известен в Мадриде таким-то и таким-то лицам; что он ни в каком смысле не нарушал законов его католического величества, а между тем его схватили, заточили с ворами и убийцами, подвергли медленной смерти; что если король не желает его пребывания в Испании, то волен лишь выслать его за границу; что оружие, которое послужило предлогом для его ареста, всегда и всюду он возит с собою для защиты; что это оружие видели в его карете в момент его въезда в Мадрид, и если оно в самом деле запрещенное, то его тогда же и должны были конфисковать.

Когда алькальд прочел этот исступленный протокол, он вскочил с места и в бешенстве закричал, что такая дерзость не пройдет даром и Казанова за нее поплатится. Затем он вышел и приказал заключить Казанову в ту же камеру.

Вечером вновь приходил Мануччи. Он пересказал Казанове о свидании венецианского посла Мочениго с графом Арандою. Мочениго много говорил в пользу и защиту Казановы, конечно, конфиденциально; он выразил сожаление, что не может оказать официального содействия нашему герою, так как тот попал в немилость венецианской инквизиции.

— Не подлежит сомнению, — сказал при этом граф Аранда, — что Казанове нанесена горькая обида, но вовсе не такая, однако же, от которой умный человек мог потерять голову. Я бы ничего и не знал, если бы он мне не написал бешеного письма; я знаю, что такие же письма он написал герцогу де Лосада и дону де Рода. Конечно, он прав, но кто же пишет такие письма!

— Ну, коли признано, что я прав, то мне больше ничего и не требуется, — сказал Казанова. — Если Аранда признает мою невинность, то обязан оказать мне помощь. А писал я, конечно, в бешенстве, но потому, что меня довели до бешенства. Вы поглядите только на эту камеру: кровати у меня нет, пол покрыт мерзостью, так что даже лечь нельзя, и я уже вторую ночь провожу сидя. Ведь вы же сами можете рассудить, в какое состояние повергается человек, который ни за что ни про что должен переносить такое обращение. Если меня завтра не выпустят отсюда, я либо повешусь, либо сойду с ума.

Мануччи понял состояние Казановы и обещал хлопотать о нем неустанно. Он посоветовал узнику откупить себе кровать, чтобы хоть одну ночь выспаться как следует; но Казанова боялся этих колонизированных насекомыми логовищ, боялся также показывать свои деньги, потому что его могли обворовать. И вот он вновь уселся на ночь на узкую скамью и дремал, вздрагивая и просыпаясь от каждого шума, от движения собственного тела. Утром рано пришел Мануччи и видимо побледнел, взглянув на Казанову — до такой степени он стал страшен. Молодой человек захватил с собою хорошего шоколада, который Казанова с удовольствием проглотил; это его несколько подкрепило. Пока он пил шоколад, дверь отворилась, вошел какой-то важный военный чин и кликнул Казанову. Он известил узника, что его прислал граф Аранда, что он очень извиняется перед Казановою и что, без сомнения, тотчас его выручил бы, если бы получил от него извещение своевременно.

Казанова отвечал, что запоздание письма не от него зависело, и рассказал историю с солдатом, укравшим его деньги. Наш герой дал волю накипевшему негодованию и почти кричал на офицера, присланного Арандою, так что тот смотрел на него с нескрываемым изумлением. Казанова и сам заметил наконец, что он своим исступленным криком просто пугает своего доброго вестника, тотчас извинился перед ним и сказал несколько слов в объяснение своего бешеного состояния. Офицер успокоил его, сказав, что его сегодня же выпустят, что его невинность неоспорима и что ему нечего обижаться, так как судебное преследование не может быть позорным для невинного (довольно оригинальный взгляд!) и т. д. Алькад же Меса, в свою очередь, не может быть судим строго, потому что введен в обман доносом человека, который служил у Казановы и, конечно, должен был знать дела своего господина.

Казанова и раньше подозревал, что всею этою историей обязан своему верному слуге; при подтверждении этого подозрения им овладело такое раздражение, что он тут же попросил, чтобы этого человека убрали из камеры, так как он не может за себя ручаться. Этой просьбе немедленно вняли.

После того Казанове доставили спокойное кресло, в котором он мог удобно протянуться. В три часа дня в тюрьму пришел алькальд Меса. Он без всяких лишних слов заявил, что был обманут ложным доносом и теперь получил приказание доставить Казанову на его квартиру. При прощании алькальд выразил сожаление о своей ошибке. «Если бы вы не держали у себя слугою негодяя, которого я сгною на каторге, то с вами ничего бы этого не случилось», — заключил алькальд.

— Теперь не стоит об этом разговаривать, — решил Казанова, — предадим всю эту печальную историю забвению. Но согласитесь, г. Алькад, ведь если бы я не умел писать, вы отправили бы меня на каторгу?

— Увы, очень может быть! — признался Меса.

После этой наделавшей шуму истории дела Казановы в Мадриде очень поправились. Его, видимо, хотели вознаградить за перенесенную обиду. Венецианский посол решил даже наконец на свой страх представить его королю; как раз в это время Мочениго получил письмо из Венеции от Дандоло, письмо такого содержания, что он мог быть спокоен за себя: оказывая покровительство Казанове, он не рисковал нажить себе врагов, а его только это и беспокоило, лично же он был, видимо, расположен к Казанове.

Казанова по настоятельной просьбе Менгса решился поселиться у него. Наступил Великий пост, приближалась Пасха. Однажды за обедом у венецианского посланника зашел разговор о колонизации пустынной Сьерра-Морены. Туда хотели поселить швейцарцев, конечно, снабдив их всем необходимым, предоставив всевозможные льготы. Казанова долго слушал обмен мнений по этому вопросу между собравшимися и, наконец, решился сам заговорить. Его взгляд на это дело выслушали с интересом, и Олавидес, известный поэт, которому было поручено устройство этих колоний, попросил Казанову изложить его мнение письменно. Казанова усердно принялся за дело; ему думалось и, быть может, не без основания, что таким путем он выдвинется и устроится в Испании. Ни о колонизации, ни о хозяйстве он не имел ни малейшего понятия; но у него был апломб, с помощью которого можно было пустить больше пыли в глаза, чем с помощью самых основательных сведений; мы уже видели тому примеры; укажем здесь хотя бы на парижскую лотерею, где Казанова умел выдвинуться отнюдь не с помощью финансового гения и положительных знаний, а исключительно благодаря своему умению ладить с людьми. Но его блестящим надеждам было не суждено осуществиться. После краткой полосы блестящего подъема он столь же быстро свалился с высоты своего благополучия. Первые неприятности вышли у него по поводу ссоры с Менгсом, а окончательно его доконала ссора с Мануччи. Вот как все это произошло.

Перед Пасхой король переехал в Аранхуэс. Мочениго пригласил туда к себе гостить Казанову, обещая уловить случай, чтобы представить его королю. Едва Казанова туда переехал, как захворал. У него началась лихорадка, а потом обнаружилась громадных размеров опухоль, которая приводила в ужас Мочениго и Мануччи. Казанова же сам нисколько не опасался этой опухоли, будучи уверен, что это простой веред, хотя и необычайных размеров. Нарыв в свое время назрел, его вскрыли, и рубец зажил. Но в этих хворостях Казанова провел весь остаток поста и не мог говеть. Между тем священник, настоятель того прихода, где жил Казанова (напомним, что он все это время жил у Менгса), оказался великим ревнителем по части спасения душ своей паствы и тщательно отмечал всех не говевших прихожан. Он составил подробный список этих блудных своих чад и вывесил его у себя в церкви на всеобщее назидание. В этот список, увы, попал и наш герой. Менгс, узнав о таком поношении своего жильца, вместо того чтобы вступиться за него, испугался. Ему представилось, что Казанова, уже и без того скомпрометированный и вообще окруженный какою-то подозрительною атмосферою, на этот раз сделается законною добычею инквизиции, а это, пожалуй, отразится большими неприятностями и на нем, Менгсе, давшем у себя приют столь явному еретику. Вне себя от страха, художник поспешил написать Казанове письмо, приводимое в его записках целиком; письмо это, в самом деле, некрасиво. Он сообщает Казанове о помянутом списке и о том, что патер уже говорил с ним, Менгсом, и укорял его за то, что он держит у себя нечестивца; что он, Менгс, не знал, что ему и ответить: в самом деле, Казанова мог бы остаться лишний день в Мадриде, чтобы исполнить долг христианина, хотя бы из внимания к нему, к Менгсу; что все это кидает на него неприятную тень, и поэтому он предупреждает Казанову, что не может больше оказывать ему гостеприимства под своим кровом.

Посланный требовал ответа на письмо. Казанова, совершенно взбешенный, скомкал письмо художника, швырнул его в физиономию ни в чем не повинному посланному и велел передать Менгсу, что другого ответа на это письмо от него не будет.

Между тем Казанова и сам понял, что в благочестивой Испании очень рискованно делать такие упущения в набожности, в каком он провинился; он поспешил обратиться к патеру, справил все, как надлежит быть, и взял от патера письменное удостоверение в своей болезни и исповеди. Это свидетельство он отправил к мадридскому патеру, с настоятельною просьбою немедленно вычеркнуть его имя из позорного реестра.

Ссора с Менгсом, который пользовался большою любовью короля, несколько смутила Казанову; он нажил себе в лице художника довольно влиятельного врага. Опасался он также, как бы случай с его говеньем не дошел в превратном виде до ушей инквизиции. А тут еще, как на грех, случилось у него новое столкновение с каким-то молодым монахом; последний был тоже ревнителем благочестия и, движимый ревностью, исказил какую-то замечательную картину духовного содержания, замарав на ней какие-то детали, казавшиеся ему непристойными. Казанова тщетно убеждал его, что он учинил настоящее варварство, совершенно не оправдываемое требованиями благочестия. Монашек очень рассердился, и Казанове подумалось, что он непременно доведет о его взглядах на духовные картины до сведения священного судилища. Казанова решил забежать вперед и сам сделал визит великому инквизитору. Сей сановник, едва ли не высшее в то время лицо в государстве, имевшее возможность держать в почтительном страхе даже самого короля, оказался весьма милым человеком. Казанова прямо объяснил ему, зачем он пришел, и сумел так забавно рассказать столкновение со строптивым монахом, что великий инквизитор все время хохотал, держась за бока. Это, конечно, дало всему делу благоприятный оборот. Инквизитор показал Казанове поступившие на него доносы; он признал, что Казанова был прав в своих столкновениях с патерами, но — «не всякую правду можно говорить, — поучал добрый старец, — не надо напрасно раздражать людей. На будущее время избегайте всяких праздных споров по вопросам веры, это будет самое лучшее». Тут же он кстати известил Казанову, что патер, внесший его в список уклонившихся от говенья, получил выговор за поспешность и неосмотрительность; надо было сначала разузнать, отчего человек не говел.

Поправив свои дела с этой стороны, Казанова принялся вновь деятельно знакомиться с выдающимися представителями аристократии и в то же время неустанно работал над своим докладом об устройстве швейцарской колонии в Сьерра-Морене. Познакомился он, между прочим, и подружился с очень близким к королю человеком, доном Долинго Варньером, который часто доставлял ему возможность близко видеть короля и сообщил о нем много биографических подробностей.

Тогдашний король Карл III Бурбон (1759–1788) был человек очень некрасивый, но у него был брат, в сравнении с которым король казался красавцем; этот брат прямо пугал своим безобразием. Король рано овдовел и с тех пор вел жизнь безукоризненную; за ним не числилось ни малейшей интриги. Его день был распределен по часам с нерушимою точностью: в известный час он вставал, слушал обедню, охотился, завтракал, обедал, ужинал. Доступ к нему для просителей был чрезвычайно затруднителен; как за Казанову ни старались, пока его фонды были еще высоки, он так и не был представлен Карлу III. Обыкновенно в Аранхуэс наезжало пропасть народа, чтобы хлопотать о местах у министров; но почти все без исключения возвращались восвояси ни с чем.

Казанова, однако, не унывал, решившись терпеть и ждать. Ему надо было как-нибудь устроиться. Он, как уже сказано, пробирался, собственно, в Португалию, к своей лондонской знакомке. Но на письмо, которое он написал ей из Мадрида, ответа не получилось, и, таким образом, надежда на этот источник постепенно гасла. Тем временем венецианский посол Мочениго был назначен на новый пост, в Париж, а на его место ожидался из Венеции Кверини, на которого Казанова мог рассчитывать гораздо больше, нежели на Мочениго. С этою переменою надежды его на карьеру в Испании увеличились. Но скоро все это рушилось безвозвратно, так как Казанова повздорил с любимцем Мочениго, Мануччи. Казанова очень подробно рассказывает обстоятельства этой ссоры, но они не особенно любопытны, и потому мы сообщим только суть дела.

В то время появился в Мадриде некто барон Фретюр родом француз, с которым Казанова познакомился в Спа. По словам Казановы, этот барон был кутила, искатель приключений, мот и картежник, — словом, личность подозрительная. Явившись в Мадрид, он напал на след Казановы и сделал ему визит. «Он принудил меня, — пишет Казанова, — принять его любезно». Француз был вежлив и в высшей степени приличен, так что не представлялось возможности противиться его вкрадчивому обращению. Дней через пять после первого визита барон вновь пожаловал и откровенно высказал Казанове свои затруднения; он попал в незнакомый ему город и очутился без всяких средств. Объяснив свои обстоятельства, он попросил Казанову выручить его, ссудив ему взаймы десятка два луидоров. Казанова вежливо отблагодарил за оказанные ему доверие и честь, но в деньгах отказал. Фретюр начал настаивать, соблазнял перспективою «какого-нибудь» выгодного дельца, которое они могли бы устроить в компании. Это предложение возбудило в нашем герое нехорошие чувства; он давно замечал, что все шулера, с которыми его сталкивала судьба, как-то чересчур уж с легким сердцем считали его своего поля ягодою. Он вновь и еще настойчивее отказался и от ссуды, и от всяких общих предприятий. Тогда Фретюр стал просить Казанову «успокоить» его квартирного хозяина, который теснит его, требуя уплаты за прожитое время. Казанова опять-таки отказал и в этом.

Фретюр ушел и, разумеется, унес с собою не совсем дружелюбное чувство к нашему герою. Но они продолжали видеться. Однажды случилось, что Фретюр встретил Казанову вместе с его другом Мануччи; Фретюр тотчас постарался познакомиться с юным Адонисом. Он расспросил Казанову об этом красавчике и… вот тут-то наш герой сделал большую глупость и даже подлость, в которой совершенно откровенно признается и кается: увлекшись своим краснобайством и злоязычием, он подробно рассказал Фретюру, что за птица этот Мануччи и в каких интересных отношениях состоит он с Мочениго. Фретюр намотал это себе на ус. Казанова скоро одумался; каков бы ни был Мануччи сам по себе, для него, Казановы, он был настоящим другом и благодетелем. Он понял, что сделал большую неосторожность, но утешался пока тем, что это только неосторожность, которая не будет иметь дурных последствий. Судьба решила, однако, иначе и обратила неосторожность в неприятность.

Фретюр, получив от нашего героя такие драгоценные сведения, начал с того, что явился к Мануччи и попросил у него деньжонок. Но Мануччи был из молодых да ранних; он щедростью не отличался и отказал бесцеремонному барону вежливо, но наотрез.

Неделю спустя Мануччи пришел к Казанове сильно расстроенный. «В чем дело?» — спросил его Казанова. Мануччи с самым озабоченным видом поведал ему, что Фретюр не дает ему покоя. После того, как он приставал к Мануччи за деньгами, Мануччи не велел Фретюра пускать к себе; тогда авантюрист начал осаждать его письмами. В последнем письме он грозился, что если Мануччи не выручит его, то он пустит себе пулю в лоб. Это ужасно беспокоило юношу, а денег давать ему все же не хотелось. А что если тот в самом деле застрелится?

Казанова рассмеялся и успокоил своего юного друга. Фретюр и ему писал такие же страшные письма; на это нечего смотреть; стреляться он и не подумает; самое лучшее — вовсе не отвечать ему. Но все это почему-то не могло успокоить впечатлительного юношу. Он все-таки вручил Казанове сотню пистолей и просил передать эти деньги Фретюру, чтобы только тот отстал. Казанова отправился к барону, передал ему деньги и при этом немало подивился тому равнодушию, с которым этот человек принимал такую солидную подачку, невзирая на то, что она, по его же собственным словам, должна была спасти его от смерти. Казанова взял с него расписку в получении денег и отнес эту расписку к Мануччи. Тот оставил его обедать: за обедом присутствовал и посланник, Мочениго. Все шло по-прежнему, и Казанова даже подозревать не мог, что над ним уже собирается гроза.

Через три дня после того должен был состояться обед, который старый посол Мочениго давал новому, Кверини. Казанова рассчитывал принять участие в этом обеде. Он как ни в чем не бывало явился в урочный час в посольство, но вдруг швейцар огорошил его как обухом по лбу: он объявил нашему герою, что его не приказано принимать! Не помня себя от изумления, он прибежал домой и написал записку Мануччи, умоляя его объяснить, что это значит. Слуга принес ему записку обратно нераспечатанною. Казанова решил либо сгинуть, либо добиться разъяснения этой внезапно выросшей тайны.

После обеда явился слуга от Мануччи с письмом от него. Вручив Казанове письмо, он тотчас ушел, видимо, получив инструкцию не дожидаться ответа. Казанова вскрыл конверт. В нем было вложено письмо, но не от Мануччи к Казанове, а от Фретюра к Мануччи. Предприимчивый барон выпрашивал еще сотню пистолей, обещаясь за это открыть Мануччи имя человека, которого он считает своим другом и который на самом деле его злейший враг. Мануччи соблазнился предложением узнать, кто его злейший враг; он выдал Фретюру награду, и тот ему сообщил все подробности насчет Мануччи, которые выболтал ему Казанова. Все это подробно рассказывалось в другом письме, вложенном в тот же конверт. Изложив дело, Мануччи обзывал Казанову предателем и неблагодарным и приказывал ему уехать из Мадрида немедленно, так, чтобы через неделю духу его не было в пределах Испании.

Казанова отдал должную справедливость негодованию Мануччи и нисколько не оправдывал себя. Но приказ о выезде нашел требованием чересчур самонадеянным. Он сознавал свою вину и решил дать обиженному Мануччи джентльменское удовлетворение. Первое время мысли его слишком раскидывались, он не в силах был обдумать положения с надлежащею зрелостью. Он решил сначала хорошенько выспаться, отдохнуть. Подкрепившись сном, он наконец обдумал и написал Мануччи письмо, длинное и задушевное. Он безусловно признавал свою вину перед ним и расписал эту вину и свое раскаяние, не щадя своего самолюбия. Он взывал к его добрым чувствам, к его благородству и, указывая ему на полную искренность своего раскаяния, высказывал уверенность, что это письмо должно бы послужить само по себе достаточным удовлетворением; если бы, против ожидания, Мануччи этим не удовольствовался, то Казанова просил его указать, чем и как он может искупить свою вину, и он сделает все, что будет совместимо с требованиями чести. Что же касается до отъезда из Мадрида, которого требовал Мануччи, то в этом пункте Казанова, по своему обыкновению, уперся как бык: «Уеду, дескать, когда найду нужным, хоть убей меня». Опасаясь, что Мануччи не захочет читать и этого письма, Казанова попросил кого-то другого написать адрес. Но напрасно ждал он ответа весь тот день и следующий.

На третий день Казанова решил наконец сделать визиты и поразузнать, не было ли чего-нибудь уже предпринято мстительным Мануччи. В первом же доме его не приняли, т. е. швейцар так-таки прямо объявил ему, что его не велено принимать. Он посетил еще кого-то и не застал дома; наконец отправился к Варньеру. Этот принял его; он уже знал всю историю с Мануччи и сообщил Казанове, что Мочениго рекомендовал его герцогу Медина-Сидония, от которого судьба Казановы сильно зависела, как человека опасного. Герцог внял предупреждению и уже распорядился не принимать Казановы.

Не было сомнения, что Мануччи деятельно хлопочет, чтобы перед носом у Казановы захлопнулись все двери. Наш герой вернулся домой и написал Мануччи новое письмо, в котором убеждал его приостановить свое недостойное мщение; иначе, дескать, я буду вынужден давать полное объяснение (со всеми подробностями) всем тем, кто будет меня позорить, чтобы доставить удовольствие венецианскому послу и его фавориту. Письмо это он отправил незапечатанным и притом не на имя Мануччи, а на имя секретаря посольства, который, прочтя его, разумеется, должен был передать его по назначению.

На следующий день Казанова посетил еще кое-кого и его не приняли. Тогда он увидел, что дело зашло далеко и едва ли поправимо. Ему оставалось только повидаться с графом Арандою. А тот как раз сам прислал за ним. У Казановы екнуло сердце; зачем зовет его всемогущий гранд?

Но как только он предстал перед графом, его опасения тотчас рассеялись. Аранда был любезен, усадил Казанову (раньше он всегда принимал его стоя) и с улыбкою спросил, что он такое сделал своему посланнику, чем его раздражил? Казанова в кратких, но метких словах, полных тонкой иронии, изложил суть дела. Его краснобайство, столь много раз его выручавшее, не изменило ему и на этот раз. Аранда пожалел о случившемся, потом откровенно сказал Казанове, что посланник очень просил выслать его из Испании, но Аранда в этом ему отказал, так как за нашим героем не числилось никакого преступления; если же он оклеветал Мануччи, то за клевету его можно преследовать законным порядком. Кончилось тем, что Мочениго просил, по крайности, приказать Казанове, чтобы он не смел ничего рассказывать о нем, Мочениго, венецианским гражданам, живущим в Мадриде. Казанова дал в этом честное слово Аранде. Тот совершенно этим удовлетворился и успокоил нашего героя, уверив его, что он может себе жить в Мадриде в полной безопасности, тем более, что Мочениго очень скоро должен уехать. Этим и кончилась вся история, но этим кончились и все надежды Казановы на получение места в Мадриде. Больше ему там нечего было делать, и месяца через полтора после ссоры с Мануччи он уехал из столицы Испании.


Глава XXIV | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава XXVI







Loading...