home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава II

Бегство из Палермо и окончательное вступление на путь приключений. — Истинный Альтотас выступает на сцену. — Путешествие в Египет, на Родос. — Пребывание на Мальте; знакомство с гроссмейстером Мальтийского ордена, Пинто. — Переезд в Неаполь, а оттуда в Рим. — Женитьба на Лоренце Феличьяни. — Приключения в Испании, Англии и Франции. — Основание древнеегипетского масонства.

В последующие годы жизни Бальзамо успел облететь всю Италию, продолжая с успехом пользоваться своими жульническими талантами. Имя свое он за это время переменил раз двадцать. Он являлся под именем графа Хара, графа Дель-Фениче, маркиза Пеллегрини, Мелисса, Бельмонте и т. д. Тогда из Палермо он направился в Мессину. Здесь, а может быть, еще раньше — в Палермо, он явил замечательный образчик своего каллиграфического художества — великолепно подделал духовное завещание в пользу некоего маркиза Мауриджи. Но это между прочим; самое же существенное то, что Бальзамо повстречался в Мессине с тем самым Альтотасом, который, по его автобиографии, был его воспитателем и руководителем в первые годы жизни. Кто был этот Альтотас, этого не дозналась, кажется, даже всеведущая инквизиция. Одни думают, что он грек, другие считают его испанцем, третьи — армянином или вообще восточным человеком; одевался он на армянский манер. Бальзамо очень быстро оценил этого человека и почувствовал к нему живейшую симпатию; Альтотас, со своей стороны, быстро оценил даровитого юношу и взял его под свое покровительство. Этот человек несомненно много знал; он был врач, химик и натуралист, почти во всеоружии знаний своего времени, размерами которых не трудно было поражать в то время публику, косневшую в невежестве. Сохранился рассказ о том, что при первой же встрече Альтотас страшно поразил Бальзамо, рассказав ему все таинственнейшие события его жизни, ровно никому неведомые, кроме самого Бальзамо. Удивил он его еще будто бы тем, что в первую же встречу к концу беседы начал торопить юношу, чтобы он бежал скорее домой, потому что к нему забрался вор. Бальзамо побежал и в самом деле накрыл вора. Все эти россказни указывают на то, что Альтотас в тогдашней публике считался в самом деле каким-то сверхъестественным существом. Сам Альтотас утверждал, что живет чуть ли не от сотворения мира, обладает искусством делать золото и вообще располагает чуть ли не безграничным могуществом. Впрочем, он был далеко не щедр на лишние откровенности и даже своему наперснику Бальзамо не сообщил ровно ничего, например, о своем происхождении. Скоро после заключения дружбы Альтотас с Бальзамо отправились путешествовать по Востоку; но перед отъездом Бальзамо вздумал посетить свою тетку, жившую в Мессине, старушку Калиостро, Винченцу, дочь Маттео Мартелло. Он узнал, что она уже умерла и что наследством после нее ему не удастся поживиться, так как им завладели уже другие родственники. Бальзамо пришлось удовольствоваться унаследованием ее имени; с этого времени он и стал называться графом Калиостро.

Наши путники побывали в Египте и там выделывали какие-то ярко, под золото окрашенные ткани, имевшие большой сбыт; Альтотас, видимо, обладал какими-то секретами из области химической технологии. Из Египта они перебрались на остров Родос; отсюда попали на Мальту, где случай послал им добрую добычу — они познакомились с гроссмейстером Мальтийского ордена, Пинто. Дело в том, что этот рыцарь был преданнейший старатель на поприще тайных наук. Он не только искал философский камень и варил золото, но и охотно верил в колдовство и всякие таинственные силы. Он целые дни проводил в своей алхимической лаборатории. Стоило Альтотасу выдать себя за алхимика, как Пинто широко открыл перед ним свои объятия и свой объемистый кошелек. Альтотас и Бальзамо немедленно водворились во дворце гроссмейстера, и пошла у них деятельная стряпня эликсира вечной юности и философского камня. Не подлежит сомнению, что злополучный гроссмейстер истратил на эти опыты громадные суммы и нечто из этого расхода попало в карманы Альтотаса и его ученика. Долго ли, коротко ли шли эти опыты, кончились они тем, что Альтотас вдруг исчез. Об его исчезновении осталось два предания; по одному — он будто бы внезапно растаял в воздухе на глазах самого гроссмейстера, и тот его только и видел. По другому же, более вероятному сказанию, гроссмейстер, убедившись, что проходимец водит его за нос, распорядился… уволить его от жизни. Но и это сказание не хорошо вяжется с тем фактом, что Калиостро не только остался цел и невредим, но даже был отпущен с Мальты с честью и получил рекомендательные письма от гроссмейстера к разным лицам. В одно время с Калиостро отбыл с Мальты кавалер д’Аквино, и гроссмейстер рекомендовал молодого путешественника его особливому вниманию. Прибыли в Неаполь. Здесь Калиостро сумел весьма успешно поддержать свое графское достоинство, и у него были хорошие деньги — очевидно, плоды его алхимических работ у Пинто, а покровительство аристократа д’Аквино открыло ему доступ в высший свет. Скоро случай опять послал ему такую же поживу, как и на Мальте. Он встретил какого-то графа — опять-таки любителя тайных наук, который, прельстившись обширными познаниями Калиостро в алхимии, уговорил его поехать с ним в Сицилию, и тот согласился. Между тем это было не совсем для него безопасно, потому что в Сицилии его уже знали. Тотчас по прибытии туда он повстречался с одним из своих старых приятелей, отъявленным мошенником. Тот начал его расспрашивать, куда он едет. Калиостро отвечал, что едет делать золото к сицилийскому графу. «Брось, не стоит, — уговаривал его приятель, — давай лучше добывать золото на другой манер, — откроем в компании игорный дом». Это предложение соблазнило Калиостро. Но едва они приступили к своему артистическому путешествию, как нарвались на скверную историю: их арестовали по подозрению в увозе какой-то девицы. Так как они в этом были неповинны, то им удалось отделаться очень скоро; но возня с полициею очень не понравилась Калиостро, и он поспешил направиться в Рим. Здесь ему захотелось прежде всего немножечко пообелиться во мнении публики. Деньги у него были, и потому он мог жить даже долгое время тихо и благородно; он ходил ежедневно в церковь и укрепил за собою репутацию образцового молодого человека. О нем случайно услыхал тогдашний посланник от Мальтийского ордена при папском дворе и, узнав, что ему покровительствовал граф д’Аквино, сам принялся ему покровительствовать и ввел его в аристократические дома. Калиостро очаровывал всех своих новых знакомых россказнями о своих чудесных приключениях; иногда, под рукою, он снабжал нуждающихся разными эликсирами, за которые получал хорошую мзду. Дела его шли вообще хорошо. Он был почтителен, скромен, на него можно было положиться; в его громадных сведениях по части тайных наук ни у кого не было сомнения.

К этому времени относится и женитьба Калиостро. Лоренца Феличьяни (или Серафима, впоследствии) была девушка простого звания, даже, кажется, неграмотная, дочь какого-то слесаря. Она прельстила авантюриста своею замечательною красотою. Он тотчас сообразил, что с такою супругою, если ее как следует обтесать, умный человек никогда не пропадет. Что касается до самой девушки и ее родителей, то с их стороны не могло быть препятствий. Жених был молод, недурен собою, граф, богач; партия во всех отношениях блестящая. Свадьба состоялась.

Вскоре после женитьбы Калиостро приступил к обработке ума и сердца своей юной супруги, сообразно со своими видами и соображениями. Он начал толковать ей об относительности понятий добродетели и супружеской чести, о том, что надо прежде всего уметь пользоваться своими природными дарами и талантами и что такая вещь, как измена, буде она предпринимается с ведома супруга и в его несомненном интересе, отнюдь не может быть поставлена супруге в осуждение. Такие правила представляли для молоденькой женщины ужас новизны, и она поспешила сообщить родителям о своих беседах с мужем. Старики Феличьяни были страшно взбешены и хотели расторгнуть брак, но Лоренца уже успела привязаться к мужу, и ее трудно было уговорить. Кончилось тем, что молодые окончательно рассорились с родителями жены и стали жить отдельно.

В это время Калиостро подружился с какими-то двумя проходимцами (один из них вскоре был даже повешен) и занялся деятельною фабрикациею фальшивых документов. Проделки их, конечно, обнаружились. Они все бежали в Венецию, но их перехватили по дороге в Бергамо. Калиостро с женою были освобождены, потому что умели как-то спрятать концы в воду и их ни в чем нельзя было изобличить. Но когда их выпустили, оказалось, что их общая касса расхищена одним из компаньонов, скрывшимся неведомо куда. Супруги остались в чужом городе буквально без гроша. Вот тогда-то и было ими затеяно путешествие по святым местам в одежде богомольцев, во время которого их встретил Казанова; эта встреча уже описана в начале первой главы.

Положение богомольцев-странников доставляло известные преимущества, которыми можно было воспользоваться. Богомолец — человек Божий; ему дается даром одежда, кров, пища; в качестве странника можно некоторое время благополучно перекочевывать с места на место, во-первых, без гроша в кармане, а во-вторых, под покровительством общего уважения. А там мало ли чего сулят многочисленные дорожные встречи и приключения! И они пошли и не ошиблись в расчете; хорошенькой богомолке подавали на дорожку щедрою рукою очень часто серебряные и золотые монетки; мы видели, что в Э за обедом в гостинице супруги собрали около двухсот франков. Они тогда уверяли всех встречных, что пробираются в Компостелло, к св. Иакову, или что идут уже обратно оттуда. На самом же деле они там не были, а добрались только до Барселоны. В этом городе они застряли — трудно понять из-за чего — на целые полгода. Средства их истощились, и пришлось вновь подниматься на выдумки. Калиостро выдал себя за знатного римлянина, вступившего в тайный брак и принужденного временно скрываться от родных. Этим объяснялось и его пилигримство, и его безденежность. Нашлись люди, которые этому поверили, начали величать его «превосходительством» и даже дали денег; но официальные лица возымели какие-то подозрения и потребовали бумаги, а бумаг никаких не было. Но тут их обоих выручила та покладистая супружеская мораль, которую Калиостро внушил своей супруге; она обратилась к защите какого-то знатного богача и так обернула дело, что они живо выпутались из всяких затруднений, да еще добыли себе крупную сумму на дорогу. Теперь можно было тронуться далее. Побывали в Мадриде и Лиссабоне. Здесь Калиостро встретился с какой-то англичанкою, и от нее позаимствовался сведениями в английском языке. Это было новое орудие в добрых руках; зная язык, можно было наведаться и в Англию. Поехали в Англию. Здесь Лоренца начала с того, что вскружила голову какому-то богатому ценителю дамских прелестей; она назначила ему свидание, конечно, предупредив обо всем мужа, который в надлежаще избранный момент и накрыл парочку. Любителю пришлось откупиться от неприятностей сотнею фунтов стерлингов; это было недурно для начала. А потом все пошло как по маслу: во все время этого первого визита в Англию Калиостро пропитывался разными проделками, в которых главную роль играла его супруга. Однако англичане туго поддавались на прелести хорошенькой итальянской графини; бывали у супругов и совсем голодные дни, задолжали они и за квартиру; дошло до того, что наш герой попал за долги в тюрьму; выручила все-таки Лоренца, если не своими прелестями, то своею трогательною беспомощностью на чужой стороне; она разжалобила какого-то богача, и тот выкупил Калиостро.

Они решили уехать из негостеприимной Англии во Францию — широкое поле деятельности авантюристов и шарлатанов. Еще по дороге, в Дувре, познакомились они с каким-то богатым французом, который, посмотрев взором знатока и ценителя на прелестную графиню, решил принять участие в издержках по путешествию супругов. У француза с Лоренцою дело сладилось очень прочно. Долгое время этот француз просто-напросто содержал обоих супругов, так что они катались как сыр в масле, потом француз, надо полагать, постепенно внушил молодой женщине, что не в пример благоразумнее ей бросить своего проходимца мужа, с которым ей ничего, кроме голода и тюрьмы, не улыбается, и жить с ним, человеком богатым и ведущим себя хорошо. Лоренца, подготовленная к такой перемене судьбы усердными наставлениями мужа, рассудила, что ее обожатель вполне прав, и скоро переехала на отдельную квартиру. Но тут Калиостро вдруг стал строгим мужем; он подал жалобу на свою жену и добился-таки, что ее посадили в тюрьму, и там она просидела несколько месяцев, пока обиженный муж не простил ее. После того супруги помирились и стали опять жить совместно, как ни в чем не бывало. Эта история в свое время разгласилась в Париже; ее припоминали во время второго нашествия Калиостро на Париж; но Калиостро упорно отрицал ее, он утверждал даже, что совсем никогда прежде не бывал в столице Франции. Но от первого визита, к сожалению, остались следы в виде долгов, которые супругами не были тогда уплачены и даже принудили их бежать из Франции.

В то время Калиостро умчался в Брюссель, а оттуда двинулся в Германию. Объехав эту страну, он вновь появился на родине и добрался даже до Палермо. Но это была неосторожность; в Палермо он как раз нарвался на своего лютого врага, ростовщика Марано, которого наказал на 60 унций золота. Ростовщик подал на него жалобу и заточил в темницу; но Калиостро живо выпутался с помощью какого-то знатного богача, к которому запасся рекомендательным письмом. Освободившись от уз, Калиостро уехал в Неаполь; там некоторое время он жил уроками, но скоро соскучился и перебрался в Марсель. По пословице — на ловца и зверь бежит, Калиостро тотчас повстречал какую-то богатую старушку, преданную изучению тайных наук; у старушки был давнишний друг-приятель, тоже богач и алхимик; оба, что называется, так и вцепились в Калиостро, и он весьма долгое время упражнялся с ними в варке жизненного эликсира. Наконец оба они надоели ему до смерти, и, чтоб от них отделаться, он уверил их, что ему для варки снадобья нужно добыть что-то, какую-то траву, за которою надо самому съездить куда-то за тридевять земель. Старички дали ему на дорогу каждый по туго набитому мешочку золота.

Объехав юг Испании и мимоходом обобрав в Кадиксе какого-то любителя алхимии, Калиостро вновь появился в Лондоне. Здесь случай свел его с какими-то чудаками, всю свою жизнь посвятившими открытию способа безошибочно угадывать выигрышные номера лотерейных билетов. Калиостро тотчас поведал им, что ему известны такие способы астрономических изъяснений, посредством которых можно угадывать эти номера безошибочно. И как нарочно, первый же указанный им номер случайно выиграл крупную сумму. Конечно, после этого ему невозможно было не верить, и когда он вслед за тем объявил своим чудакам, что умеет делать бриллианты и золото, то они тотчас беспрекословно выдали ему крупную сумму денег на опыты. Не лишена интереса развязка этого дела. Кончилось оно тем, что золотоискатели, поняв, что их одурачивают, подали на кудесника жалобу. Его притянули к суду, но он очень развязно ото всего отперся: никаких он денег не брал, а кабалистикою, точно, занимается, но только лишь для собственного удовольствия и никогда ни с кого за это денег не берет. Билеты с выигрышем угадывать умеет и даже предложил судьям указать номер, который возьмет главный выигрыш в ближайший розыгрыш. Из дела он выпутался благополучно и на этом, кажется, и покончил свой первый период жизни — период мелкого жульничества.

Калиостро, без сомнения, давно уже знал о франкмасонах, но до сих пор как-то не находил нужным остановить на них своего внимания. Теперь же, в Лондоне, он столкнулся с кем-то, принадлежащим к этой секте, и решил сам примкнуть к ней. Он видел Восток сам, вероятно, наслушался о нем немало от Альтотаса и знал, какое обаяние это слово «Восток» производит на любителей чудесного и таинственного в Европе. Его осенила новая мысль; он задумал эксплуатировать человеческую глупость гораздо глубже, по более широкой программе, нежели делал это раньше путем мелких жульнических проделок. Раньше он был чуть не карманником, которому на каждом шагу грозила тюрьма и виселица; теперь он задумал стать тузом, знаменитостью, перед которою склонятся самые гордые и властные головы.

Обдумав дело, он порешил, что на обыкновенном, европейском масонстве далеко не уедешь. Масоны — народ осторожный и, главное, неторопливый; приняв нового члена, они чрезвычайно долго и внимательно испытывают его, пока дадут ему сделать шаг вперед по лестнице масонского чиноначалия. Пришлось бы слишком долго ждать, чтобы добиться от масонства чего-либо существенного. Поэтому Калиостро придумал свое собственное масонство, египетское; и не успели его единомышленники, что называется, оглянуться, как наш герой уже оказался на самой вершине этого масонства, его верховным главою, великим кофтом, как называл он сам себя. Но что, собственно, он проповедовал?

Масоны того времени представляли собою мистиков, стремившихся к разгадке каких-то необычайных таинств, пропитывающих собою все существующее. Они представляли себе мир как игралище бесплотных сил. Сонмы этих сил, духов или гениев, с целою лестницею степеней и чинов, управляют всем сущим; но их два лагеря — духи злые и добрые, и, конечно, оба лагеря пребывают в вечной борьбе, главным образом, разумеется, из-за душ человеческих. Задача масонства заключалась в том, чтобы заполучить в свое распоряжение власть над этими духами; человек, вооруженный этою властью, может творить что ему угодно: лечить болезни, превращать старца в юношу, делать серебро и золото, и т. д. Конечно, для того чтобы творить эти чудеса, надо достигнуть сначала высших степеней духовного совершенства. Калиостро, как человек сметливый, прямо с того и начал, что поместился на самой высшей ступени, объявил себя великим главою настоящего, самого древнего, основанного ветхозаветными патриархами египетского масонства.

Казалось бы, наш герой затеял ересь, раскол в среде масонства, и должен был бы нажить себе врагов в лице чистых масонов. Ничуть не бывало. Они поняли, что враждою с ним только ослабят себя, а главное — выдадут себя, раскроют часть своей таинственности, которою они всегда дорожат более, чем всеми другими статьями своего вероучения. Ловкость и пронырливость Калиостро была у них на виду; нажить себе в такой личности врага было неблагоразумно, гораздо умнее было сделать из него друга и союзника. Пусть он проповедует свое особое масонство. По существу его масонство почти ни в чем не отступает от настоящего, и, таким образом, привлекая сторонников к своему египетскому масонству, Калиостро в сущности работает на пользу общего дела. И вышло в конце концов, что масоны не только не враждовали с Калиостро, а, напротив, щедрейшим образом ему помогали; об этом надо заключить по внезапно появившимся в его руках громадным средствам. Он вдруг превратился в большого барина, имеющего возможность бросать деньги горстями направо и налево. Он разъезжал с места на место целым поездом в несколько экипажей, окруженный толпою слуг, одетых в богатейшие ливреи; в Париже, например, он платил за одежду своих лакеев по 100 рублей — расход неимоверный по тому времени.

Калиостро обладал в совершенстве искусством одурачиванья. Помимо роскошной внешней обстановки, которая уже сама по себе много значила, он умел еще поговорить и блеснуть своими знаниями и очаровать заманчивыми тайнами своего нового учения и сложною обрядностью посвящения в свое масонство. Охотники до чудесного валили к нему толпою, и всего любопытнее то обстоятельство, что в числе охотников пристать к новому масонству оказалось множество усердных членов старого; они изменяли старой вере и перекрещивались в новую.

Привлекая новообращенных, Калиостро, конечно, должен же был чем-нибудь прельщать их. Он сулил им прежде всего полное духовное и физическое совершенство — здоровье, долговечность и высшую душевную красоту. Предельным низшим возрастом для достижения этих благ полагался возраст: для кавалеров — 50 лет, для дам — 36. Черта благоразумная. Калиостро не хотел привлекать к себе легкомысленную молодежь. Новопосвящавшиеся выдерживали строгий и продолжительный искус; надо было занять их время и поразить воображение. В самом деле, нельзя же было ограничить процедуру всеобщего перерождения человека выдачею ему простой квитанции в том, что он сопричислен к лику перерожденных! Кандидат в блаженные прежде всего подвергался сорокадневному строгому посту и уединению, с предписанием множества мелких правил, соблюдение которых с пользою заполняло его досуги и распаляло воображение. Сверх того — это тоже надо заметить — всякий неуспех в обетованном перерождении можно было потом с большим успехом объяснить отступлениями от этих предписаний, человек не достиг совершенства, потому что не исполнил как следует всего, что от него требовалось. Во все время поста обращаемый принимал какие-то эликсиры, пилюли и капли, данные ему кудесником. Пост надо было начинать не когда вздумается, а непременно с весеннего новолуния. В известный день поста новичок подвергался кровопусканию и брал ванну с каким-то, должно полагать, весьма крепким металлическим ядом, вроде сулемы, потому что у него появлялись признаки настоящего отравления: судороги, лихорадка, дурнота и сверх того выпадали волосы и зубы, — признаки подозрительные, напоминающие ртутное отравление. Калиостро, как показало расследование его врачебной деятельности, вообще не церемонился с сильнодействующими средствами. Выдержавшим полный искус и повторившим его через полстолетия после посвящения Калиостро гарантировал пятерной мафусаилов век — 5557 лет жизни. В это время Калиостро, как Сен-Жермен и многие другие изобретатели жизненного эликсира, утверждал, что сам он живет чуть не от сотворения мира; он выдавал себя за современника Но я и утверждал, что вместе с ним спасся от всемирного потопа. Это очень смешно, конечно, но вместе с тем и многозначительно, так как дает ключ к уразумению умственного уровня среды, где Калиостро набирал своих приверженцев. Калиостро некоторое время упражнялся в Англии, потом во Франции, а к концу 70-х годов прошлого века попал в Германию. Вся эта страна в то время бредила высшими и тайными науками; везде процветали клубы разных иллюминатов, масонов, розенкрейцеров; целые клубы и общества гуртом и скопом варили жизненные эликсиры и готовили философский камень и золото. Тут нашему герою было полное раздолье. Не подлежит сомнению, что он обладал высшим талантом одурачивания публики, иначе нечем было бы объяснить ту славу, которой он сумел окружить свое имя. В особой брошюре, изданной в Страсбурге на французском языке в 1786 году, рассказывается целый ряд настоящих чудес, сотворенных им в Германии. Здесь мы, кстати, должны упомянуть о том, что этих брошюрок, специально прославлявших кудесничество Калиостро, вышла целая куча, и многие из них немедленно переводились на иностранные языки. Знаменитое его оправдание по делу об ожерелье королевы было одновременно в двух изданиях — петербургском и московском. Из этого можно судить, до какой степени вся Европа была наполнена славою этого проходимца, если при жалкой скудости нашей тогдашней литературы и при ограниченном круге читающей публики издатели все-таки смело рассчитывали на сбыт книжек.

Существует — в одной из этих бесчисленных брошюрок о Калиостро — рассказ о том, что в Голштинии он повстречался с еще более таинственным шарлатаном, чем он сам, с графом Сен-Жерменом, о котором мы уже упоминали по запискам Казановы и которому потом посвятим отдельный очерк. Здесь мы не будем входить в подробности, а упомянем только, что, судя по этой книжке, Калиостро отнесся к Сен-Жермену с величайшим подобострастным почтением и молил посвятить его во все таинства, которыми обладал граф-чудодей. Сен-Жермен снизошел на его просьбу и проделал будто бы над ним и его женою какую-то сложную и довольно мучительную процедуру обращения. Но вот что собственно, в какую веру или какую секту были обращены или посвящены супруги — это весьма затруднительно уразуметь. Это было что-то вроде духовного возрождения или перерождения. Но неужели такой опытный жулик, как Калиостро, мог верить в это перерождение? Конечно, нет, и вся эта история, быть может, не без ведома и даже не без внушения со стороны самого героя, сочинена кем-нибудь из его усердных почитателей.

Теперь мы подошли к самой интересной для нас полосе деятельности Калиостро — к его пребыванию у нас в России. Как ни гремела его слава в Германии, он как человек неглупый все же понимал, что при его образе жизни и деятельности подолгу засиживаться на месте не годится; самая профессия побуждала его вести странствующую жизнь. Притом же, сколь ни легковерно было общество, в котором он пожинал лавры, все же и среди него находились люди с достаточно здравым суждением, чтобы проникнуть в истинную, т. е. чисто шарлатанскую суть его деятельности. Так, в Кенигсберге его встретили далеко не приветливо. Там в то время жил умный и серьезно образованный епископ Боровский, который успел настроить против шарлатана местное общество. Надо было заблаговременно, прежде чем успела образоваться хорошо сплотившаяся враждебная партия, перекочевать на другое место, предоставив немцам время предать его некоторому забвению. Слава его не сгинет, ибо из новых мест деятельности будут долетать до прежних известия о его новых чудесах, притом известия, преувеличенные расстоянием, значит, особо выгодные для нашего героя. Перед ним лежала громадная полудикая страна, едва лишь тронутая европейским образованием, — наша матушка Россия. Он решился попытать там свое счастье.

В 1779 году Калиостро появился в Митаве. Надо заметить, что здесь его уже ожидала важная пособница, одна из наивнейших и преданнейших его почитательниц, Элиза фон-дер-Рекке, урожденная графиня Медем. Эта дама внесла свою скромную лепту в сокровищницу калиостровской литературы в виде брошюры под заголовком: «Nachricht von der ber"uchtigten Cagliostro Aufenthalt in Mitau im Jahre 1779» («Известие о пребывании славного Калиостро в Митаве в 1779 г.»). К приверженцам Калиостро принадлежала не только сама эта дама, ко и ее родственники, графы Медемы, которые были масонами и усердными алхимиками.

Нечего и говорить о том почтительном восторге, с каким г-жа Рекке и ее родня приняли Калиостро. Они поспешили ввести его в лучшие дома города, перезнакомили со всею местною знатью. Все были сильно возбуждены, все ждали от волшебника чудес, и пришлось, конечно, показывать чудеса. Но сначала скажем два слова о впечатлении, которое производил в то время Калиостро своею личностью. Он был на вид похож на разряженного лакея; его необразованность бросалась в глаза с первого взгляда, он даже писать не мог без грубых ошибок. По-французски он говорил плохо, употреблял много грубых, простонародных выражений; даже на родном итальянском языке он, строго говоря, не умел объясняться; им не был усвоен литературный итальянский язык (тосканское наречие), и говорил он на угловатом и шипящем сицилийском наречии. Казалось, было чем смутиться каждому, кто сталкивался с такою неуклюжею фигурою, но почитателей это нисколько не смущало: они объясняли его огрубение долговременным пребыванием на Востоке. Вел он себя, надо правду сказать, безукоризненно, не предавался ни обжорству, ни пьянству, никаким вообще излишествам; он проповедовал воздержание и чистоту нравов и первый подавал тому пример. На вопросы о цели его прибытия в Россию он отвечал, что, будучи главою египетского масонства, он возымел намерение распространить свое учение на дальнем северо-востоке Европы и с этою целью будет стараться основать в России масонскую ложу, в которую будут приниматься и женщины. Первая ложа очень быстро сформировалась в Митаве, и в нее попало много знатных людей обоего пола. Через несколько времени он уступил настойчивым просьбам своих митавских почитателей и устроил для них волшебный сеанс. Для этого ему требовался мальчик; он избрал его из семейства Медем. Бедный мальчуган был прежде всего вымазан каким-то «елеем премудрости», от которого его ударило в обильный пот; затем Калиостро проговорил над ним какое-то заклинание. После того на голове и руках ребенка он начертал таинственные фигуры и велел мальчику смотреть себе на руку. Мальчик был надлежаще подготовлен, приобрел дар ясновидения. Тогда Калиостро вопросил отца этого мальчика, что желает он, чтобы его сын увидал? Отец выразил желание, чтобы дитя увидело свою мать и сестру, которые оставались дома. Калиостро вновь пробормотал заклинание и спросил мальчика, что он видит. Тот отвечал, что видит мать и сестру. «А что делает твоя сестра?» — «Она держит руку у сердца, словно оно у ней болит… а теперь пришел домой брат, и она его целует». Опыт чародейства был не из очень убедительных, но он был достаточно убедителен для окружавшей Калиостро публики, которая и без того слепо уверовала в шарлатана.

В другой раз он во время сеанса в доме графа Медем попросил сказать ему имена двух уже умерших людей из семьи Медем. Он написал эти имена на бумажке, окружив их разными чертежами, потом сжег эту бумажку и ее золою натер голову того же самого мальчика, который помогал ему при прежнем сеансе. После этой подготовки он увел мальчика в соседнюю комнату и там запер, предварив присутствовавших, что ребенок увидит в той комнате великие чудеса. Зрителей он усадил перед дверью и приказал им хранить полное молчание и неподвижность, пристращав, что малейшее нарушение этого приказания может повлечь за собою большую беду. Усадив свою публику, он сам вооружился шпагою и начал размахивать ею, гримасничать и ломаться, произнося при этом разные дикие слова. Случилось, что кто-то из публики шевельнулся, и Калиостро в страшном волнении в гневе кинулся к провинившемуся и закричал, что если кто-нибудь хоть пикнет или шевельнется, то все присутствующие сгинут тут же на месте. Накривлявшись вдоволь, он крикнул мальчику сквозь дверь, чтобы тот стал на колени и говорил, что он видит. Оказалось, что мальчик видит какого-то юношу. Калиостро стал ему задавать вопросы или, вернее, подсказывать, что он должен еще увидеть, и мальчуган все это видел, описывал наружный вид виденных лиц, целовал их, и т. д. В конце концов мальчугану якобы показался какой-то высокий мужчина в белом одеянии с красным крестом на груди. Калиостро велел мальчику поцеловать ему руку, а затем стал просить невидимого крестоносца, чтобы он взял этого ребенка под свое покровительство. Потом он быстро распахнул дверь, вывел мальчика и сам тут же упал без чувств! Вся сцена, конечно, произвела значительный эффект. К кудеснику кинулись на помощь, привели его в чувство; он просил всех опять притихнуть по-прежнему и вышел в ту комнату, где был заперт ребенок. Дверь он запер. Скоро мертвое безмолвие той комнаты нарушилось какими-то невнятными звуками; потом послышался шум, наконец настоящий грохот, и скоро оттуда вышел сам кудесник с весьма довольным выражением лица. Он объявил присутствовавшим, что один из персонажей, являвшихся мальчику, чем-то провинился перед ним и он сейчас покарал его за это; затем он предсказал, что на другой день мальчуган, жертва его заклинаний, будет хворать. Это оправдалось, но сама Рекке припоминает, что за день перед тем мальчик обедал наедине с Калиостро и что тот ему давал внутрь какое-то лекарство.

Был еще опыт с отысканием клада. На этот раз клад состоял не из вещественных, а из духовных сокровищ — книг и рукописей магического содержания, зарытых будто бы 600 лет тому назад на земле графа Медем, жившим в то время в тех местах великим волшебником. Клад, конечно, стерегут злые духи, но Калиостро, сумевший узнать о самом кладе, брался, разумеется, и добыть его, хотя предупредил, что это предприятие сопряжено с ужасными опасностями. Но делать нечего, надо рискнуть, потому что если этот клад достанется в руки приверженцев черной магии, то мир ожидают бесчисленные бедствия, и, наоборот, если поспешат и овладеют добычею белые маги, то могут осчастливить все человечество. Значит, было из-за чего постараться. Калиостро начал с того, что рекомендовал всей семье и домочадцам Медем соединить их молитвы с его молитвами, чтобы небо даровало им успех. Затем он указал в точности ту местность, где следует искать клад. Для большей убедительности он вновь заколдовал того же мальчика Медем, и тот оповестил, что видит недра земли и в них груды золота и бумаги. Теперь надо было сначала одолеть злого духа, стерегущего клад; эта операция, подробности которой маг хранил в секрете, продолжалась несколько дней подряд. Наконец он объявил, что враг побежден и что можно приступить к открытию клада. Но дело как-то было отложено еще на некоторое время, а потом наш кудесник умчался в Петербург.

В Митаве его дела дали в общем выводе превосходный итог. Все были им успешно одурачены, ни одного протестующего голоса не поднялось. Ему дали рекомендательные письма в Петербург, которые сразу открывали ему доступ в высший круг столичной аристократии. Он мечтал распространить там свое масонство. Для того чтобы окончательно упрочить за собою успех, он уговорил ехать с собою в Петербург г-жу Рекке, которая окончательно уверилась в его сверхъестественном могуществе и стала слепым орудием в его руках. Столица сулила ему богатую добычу; он, впрочем, и в Митаве хорошо поживился: многие из новообращенных масонов почтили его щедрыми подарками, деньгами и вещами, и он принимал их без церемонии. К сожалению, расчеты его на г-жу Рекке провалились по его же собственной вине. Мы уже упомянули о том, что в сущности этот граф-кудесник был грубое животное, неотесанный сицилийский мужик. Однажды в кругу семьи Медем его внезапно обуял дух бахвальства самого дурного тона: он начал хвастать, что ни одна женщина не устоит перед ним, ибо ему известен секрет, как их покорять немедленно и наверняка. Мало-помалу, войдя во вкус, он углубился в такие подробности процедуры покорения, что присутствовавшие нашли себя вынужденными насильно заткнуть этот прорвавшийся фонтан грязного красноречия. На этой беседе присутствовала и г-жа Рекке. Особа в высшей степени скромная и глубоконравственная, она была не только возмущена, но и испугана выходкою своего идола. Правда, она объяснила этот припадок Калиостро тем, что им по временам овладевают духи тьмы, с которыми он ведет вечную борьбу; но тем не менее ехать с ним в Петербург наотрез отказалась. Наш герой отправился один.

В Петербурге Калиостро сохранил свое имя, но выдал себя почему-то за полковника испанской армии и вместе с тем врача. Как полковник он, конечно, никого не мог к себе привлекать, но как врач заинтересовал публику; к нему потянулись разные недужные люди. Он осматривал больных, давал лекарства; денег не брал, но даже раздавал бедным свои деньги. Это тотчас принесло свои плоды; о бескорыстном враче заговорили по всему городу, о нем узнали при дворе. Услыхал о нем, разумеется, в числе прочих, и испанский посланник и заинтересовался своим земляком. Что это за полковник испанской армии Калиостро? Испанская знать вся была известна посланнику; такого имени среди грандов он не помнил. Он навел справку в своем генеральном штабе, и оттуда ему ответили, что в списках испанского войска такого полковника не числилось и не числится. Посланник на всякий случай тотчас опубликовал об этом в петербургских газетах. Но это уже не могло принести нашему герою большого вреда; он успел упрочить свою врачебную славу, его нарасхват звали в самые знатные петербургские дома. Сумел он проникнуть и к всемогущему князю Тавриды; говорят даже, что Потемкин посещал его.

Вскоре, однако, Калиостро пришлось оставить Петербург. Вот как происходило дело. У какого-то богатого аристократа, князя и приближенного человека Екатерины, сильно захворал грудной ребенок, его единственное детище. Родители обращались к помощи всех известнейших врачей, но ребенок чах и таял, и надо было с часу на час ждать его смерти. В этой крайности обезумевшие от горя родители вспомнили о Калиостро и кинулись к нему. Он осмотрел маленького больного и сказал, что вылечить его — пустяковое дело, только для этого необходимо, чтобы ребенок был передан ему; он увезет его к себе домой и будет лечить сам, родители же некоторое время не должны даже и навещать его. Нечего делать, согласились и на такие условия. Калиостро продержал у себя ребенка с месяц и потом возвратил его родителям в самом деле вполне поправившимся. Но через несколько времени мать с ужасом распознала, что это не ее ребенок. Все «лечение» Калиостро состояло в том, что он подыскал где-нибудь у чухонцев ребенка такого же возраста и вида, как врученный ему на излечение, и передал его родителям своего пациента. Конечно, на такое врачевание была принесена жалоба императрице, и она распорядилась немедленно выслать Калиостро из России. Говорят, что толпа чуть было не устроила разгрома квартиры кудесника. Рассказывают еще о том, что петербургские врачи подали императрице прошение, чтобы Калиостро было запрещено лечить народ, потому что он, продавая разные эликсиры вечной юности и приворотные зелья, подрывает авторитет научной медицины и может нанести вред своими снадобьями. Калиостро же, будто бы, чтоб поддержать свое обаяние, предложил врачам интересное состязание: составить микстуру из ядовитых веществ и принять ее поровну ему, Калиостро, и врачам, его противникам; кто выдержит в этом искусе, тот и прав. Конечно, это состязание не состоялось.


Глава I | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава III







Loading...