home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава III

Калиостро в Варшаве. — Брошюра о его пребывании здесь, написанная графом Мошчинским. — Его фокусы с помощью малолетков и разоблачение этих фокусов. — Процедура изготовления серебра и золота. — Бегство из Варшавы. — Торжественный прием Калиостро в Страсбурге и чудеса, совершенные в этом городе. — Переезд в Париж.

Распростившись с негостеприимною северною Пальмирою, Калиостро перебрался в Варшаву. В Митаву он, вопреки своему обещанию, уже не заезжал, опасаясь, что туда дошли слухи о его петербургских подвигах. В Варшаве он появился в мае 1780 года. У него были рекомендательные письма к польским магнатам, между прочим, к графу Мошчинскому. Калиостро прямо отрекомендовался главою египетского масонства и мастером по части вызывания духов и прочих тайных наук. О нем, конечно, уже слыхали и в Варшаве, и граф Мошчинский как раз оказался его ярым противником, глубоко сомневавшимся в его магических талантах, но зато нимало не сомневавшимся в его шарлатанстве. Этот умный и положительного склада магнат оставил нам интересный свой дневник, в котором варшавские приключения Калиостро изложены шаг за шагом. Его брошюрка озаглавлена: «Cagliostro demasque a Varsovie ou relation auttrentique de ses operations alchimiques» (Калиостро, разоблаченный в Варшаве, или достоверное сообщение о его алхимических операциях). Считаем небезынтересным привести здесь кое-какие отрывки из этой брошюры. Заметим только мимоходом, что и эта брошюрка тоже была переведена тогда же (1788 г.) на русский язык — новое доказательство того необычайного интереса, которым сумел окружить себя дошлый сицилиец.

Калиостро прожил несколько дней в Варшаве, знакомясь с окружающими и ощупывая почву, на которой приходилось работать. Его приютил у себя в доме князь П… (Понинский, Понятовский?). Калиостро тотчас устроил в своем помещении лабораторию и некоторое время секретничал в ней, никого к себе не допуская. Наконец он объявил своим хозяевам и всему любопытствующему кругу их знакомых, что согласен поделиться с ними своими теоретическими и практическими сведениями. Назначено было общее собрание всех желающих просветиться. В комнате, где происходила эта лекция, слушатели видели только большой черный ковер, повешенный на дверях. Явился Калиостро, потребовал внимания и начал разглагольствовать. Он повел речь о каких-то основах чего-то, о «главных предметах», имеющих отношение к «самой сущности». Не знаем, Калиостро ли выражался столь неопределенно, или автор брошюры так неясно резюмировал его лекцию, только мы не в состоянии о ней больше ничего сообщить. По окончании теоретической части заседания Калиостро приступил к наглядному доказательству своей сверхъестественной мощи. На сцене появилась дворовая девочка лет восьми; она была избрана заранее, и супруги Калиостро очень долгое время всячески ее ласкали и наставляли, как вести себя во время предстоявших волшебных представлений. Надлежаще подготовленная девочка была заперта в отдельную комнату: Калиостро стал у двери этой комнаты и проделал почти то же самое, что им было устроено в Митаве с мальчиком Медем. Опять начались намазывание маслом, кривляния, размахивания шпагою; потом разговоры с девочкою сквозь дверь: «Видишь ли ты ангела? — Видишь ли двух ангелов?.. — Целуй ангела!» и т. д. На Мошчинского эта сцена производила такое впечатление, как будто Калиостро, размахивая шпагою и топая ногами, кричал на девочку и самим вопросом, заданным таким грозным тоном, подсказывал ей ответ, заставляя ее говорить: «да», «вижу» и чмокать себя в руку. Потом Калиостро взял бумажку, на которой все его зрители заранее написали свои имена. Он при них сжег эту бумажку, а затем велел девочке поднять пакетик, который лежал у ее ног на полу. Потом он просунул руку в дверь, как бы принимая из рук девочки этот пакетик, и показал его публике Он был запечатан масонскою печатью; печать была оттиснута очень неясно, но это обстоятельство почему-то очень обрадовало Калиостро; он объяснил, что это служит знаком доброго расположения к нему бесплотных сил, действиями которых он, разумеется, объяснял все свои проделки. Вскрыли конверт, и в нем оказалась та самая бумажка, на которой расписались присутствовавшие и которую он только что сжег перед всеми. Фокус был весьма убедителен, но мы уже говорили о неподражаемом искусстве копирования чужих почерков, которое выработал Калиостро путем долговременной практики.

Между тем под влиянием волновавших его подозрений Мошчинский побудил отца девочки, служившей Калиостро при его фокусах, расспросить ее хорошенько. Девочка совершенно откровенно сказала, что не видала никаких ангелов. Калиостро узнал об этом и тотчас избрал себе в подручные другую, уже взрослую девушку. С этой ему удалось гораздо лучше столковаться; опыты ясновидения пошли так удачно, что даже неверующий Мошчинский стал колебаться. Калиостро, может быть, удалось бы убедить всю публику в подлинности своего волшебства, если бы он опять сам себе не подгадил; слишком уж часто прорывался у него из-под оболочки великого кофта и графа простой сицилийский мещанин. Не довольствуясь добрыми услугами девицы по волшебной части, он потребовал от нее еще каких-то услуг, не имевших ничего общего с белою магиею; та обиделась и в раздражении все выболтала Мошчинскому. Калиостро насулил ей золотые горы, обещал выдать замуж, наградить, если она будет послушна. Он репетировал с нею свои представления, говорил, какие будет задавать вопросы и что надо на них отвечать, условился в разных сигналах и знаках и т. д., — словом, заранее подделал все свое волшебство, превращавшееся после разоблачений сообщницы в самое грубое надувательство публики.

Мошчинский был теперь совершенно спокоен; у него не оставалось уже ни малейшего сомнения в том, что он имеет перед собою наглого шарлатана. Но что было делать с остальною публикою? Князь П., давший у себя приют Калиостро, ничего не видел и ничем не хотел убеждаться. Он верил в Калиостро. А тот, заметив враждебное настроение Мошчинского, говорил ему самые откровенные дерзости, называл его чуть ли не в глаза чудовищем, клялся всеми своими богами, что он сделает золото у всех на глазах, даже при содействии своего врага Мошчинского, его собственными руками, и что тогда все будут завалены золотом и осчастливлены так, как они и не заслуживают по их маловерию. Мошчинский решил сдержать себя и претерпеть до конца. Он надеялся изобличить шарлатана блистательно и решительно, так, чтобы ни у кого не оставалось никаких сомнений, а затем выпороть его хорошенько и отпустить с миром. Но пока в ожидании этой экзекуции приходилось вести себя с большою осторожностью. Калиостро сумел так настроить всю публику, что на Мошчинского косились, даже ссорились с ним; великий маг, в числе других даров природы, обладал неподражаемым искусством наговаривать людям друг на друга и ссорить их; надо полагать, он прочел как-нибудь на досуге Макиавелли и принял его поучения к сведению.

В начале июля приступили наконец к варке золота. Все операции производил собственноручно Мошчинский; Калиостро только распоряжался и отдавал приказания: взять того-то столько-то, обработать, нагреть и т. д. Ему, очевидно, хотелось показать, что он не имеет ни малейшего желания возбуждать дальнейшие подозрения. Делайте, дескать, все сами, своими руками, и вы убедитесь воочию в моем всемогуществе. Проследить всей процедуры златоварения, как ее описывает Мошчинский, нет возможности. Он сам считался опытным химиком, но химия конца прошлого века и химия наша, современная, это две несравнимые вещи; иной раз трудно даже понять, о каком веществе и о какой операции говорит Мошчинский; пришлось бы наводить справки в специальных историях алхимии, чтобы в точности понять, в чем состояла операция.

Дело началось с того, что Калиостро велел Мошчинскому отвесить фунт ртути. Это вещество, с его удивительными свойствами, всегда привлекало алхимиков и казалось им каким-то посредствующим и переходным звеном между жидкостями и металлами; они упорно считали его первоисточником, из которого наверное получится золото, лишь бы только (за малым дело стало!) найти средства и способы для его превращения. Искатели золота подвергали ртуть всем мытарствам химической обработки, какие только могли придумать. И платились же они, несчастные, за эту возню с ядовитою металлическою жижею! Едва ли хоть один из них не растерял преждевременно зубов и волос и не впал в характеристическое ртутное худосочие. Итак, взяли фунт ртути; но предварительно надо было ее очистить, освободить от воды и в этой воде сыскать и выделить из нее какую-то «сущность», или «вторую материю». Что это такое было, Мошчинский не объясняет, и мы можем только догадываться, что дело шло о случайных нечистотах, которые часто бывают примешаны ко ртути, да об ее окислах, если она перед тем была подвергаема кипячению, что весьма вероятно. Мошчинский, очевидно, знал, о чем идет речь, потому что упоминает в своей брошюре, что он выделил это загадочное вещество, и даже с точностью указывает, сколько именно его удалось извлечь — 16 гранов. Потом, по указанию Калиостро, Мошчинский изготовил какое-то свинцовое соединение — свинцовый экстракт. Вооружившись этими материалами, самую операцию повели таким путем. В сосуд была положена прежде всего выделенная из ртути «сущность», на нее вылили часть ртути, прибавили 30 капель свинцового экстракта и все это тщательно размешали. После того Калиостро вынул какие-то порошки — светлый и красный; их было очень немного, с десяток гранов; это, очевидно, были те самые таинственные бродила, которые обладали силою превращения ртути в благородные металлы. После того сделали болтушку из гипса и горячей воды и залили ею всю смесь; Калиостро собственноручно прибавил в сосуд еще гипса и разровнял его рукою. Затем смесь поставили сначала на горячие угли, чтобы она высохла, и, наконец, водрузили сосуд в горячий песок, где он грелся с полчаса. Этого ничтожного времени оказалось достаточным для превращения ртути. Когда сосуд был снят с песка и разломан, то внутри его, в массе гипса, оказался слиток серебра весом около фунта. Откуда взялось это серебро?

Мошчинский тщательно обсуждает весь ход опыта, припоминает все его подробности. Слиток серебра, когда он его вынул из разбитого сосуда, не был даже горяч; он, значит, за получасовое нагревание в горячем песке успел образоваться из ртути, сплавиться и остыть. Это было ни с чем не сообразно. Затем он припомнил, что Калиостро сам добавил в сосуд гипсу и тщательно его разравнивал рукою; в это время он, очевидно, и успел всунуть слиток в смесь. Сверх того Мошчинский обнаружил в квартире Калиостро, в его пресловутой лаборатории, явные следы плавления; все это время, надо заметить, Калиостро запрещал публике посещать лабораторию. Он там совершал нечто такое, что посторонний человек при одном виде фигур, начертанных им на полу, должен был, по его уверению, убежать без оглядки от ужаса. Верующая часть публики, конечно, и не ходила, но Мошчинский заглянул туда, страшного ничего не видел, а следы плавильной работы нашел.

Калиостро с торжеством представил этот слиток своей публике, по-видимому, все еще веровавшей в него (кроме скептика Мошчинского). Он объявил, что это не серебро и не золото, а нечто среднее, чему он давал название мнимого философского золота. Предстояло превратить его в настоящее золото. С этою целью он облил измельченное в порошок серебро азотной кислой и выпалил ее; эту операцию он называл первым возгоном; потом остаток вновь был облит тою же кислотою, и последовал второй возгон; затем в таком же порядке должно было произвести еще шесть обработок, а всего — восемь. После седьмой парки с кислотою, по словам Калиостро, должно было получиться красное вещество, способное превращать ртуть в философское серебро, а после восьмой — чистое золото. Оставалось только все это проделать, и верующие ученики терпеливо ждали конца операций. Но Калиостро не спешил, он все старался держать публику на первых возгонах, приводя совершенно достаточные доводы, объяснявшие задержку в ходе операции. Надо полагать, что публика скучала в ожидании первой порции золота, и, чтобы ее развлечь, Калиостро предложил показать ей самого великого кофта, главу древнеегипетского масонства, который должен был явиться перед публикою по его вызову. Для этого был назначен особый сеанс. Перед зрителями в самом деле внезапно предстала какая-то плотная фигура с совершенно белыми длинными волосами, с чалмою на голове, разумеется, в древнем восточном костюме — длинной белой хламиде. Эта фигура задала присутствовавшим вопрос, кого они видят перед собою. Мошчинский тотчас ответил, что видит перед собою переодетого Калиостро; он ясно различил переодетого шарлатана рассмотрел на нем и парик, и привязную бороду, и только дивился безграничной наглости самозванного графа, решившегося надувать публику столь наивными штуками. Услыхав свое имя, кофт немедленно погасил две свечи, слабо освещавшие его фигуру; в комнате воцарилась тьма, и в этой тьме зрители могли слышать, как он снимал с себя свою мантию и другие принадлежности переодеванья.

Между тем золото все варилось да варилось и все никак не сваривалось. Калиостро, очевидно, с большими усилиями придумывал всевозможные предлоги для объяснения этого замедления. Глазною препоною служили, конечно, козни дьявола; кудесник даже предупреждал ожидавших, что враг рода человеческого может явиться перед ними в образе черной собаки или кошки; он даже принимал особые меры, чтобы эта кошка не проникла в печь, где шла варка золота, загораживая ее магическими заслонками.

Но, наконец, все ухищрения были истощены, и надо было просто-напросто удалиться подобру-поздорову. В один прекрасный день он объявил, что ему надо куда-то съездить, дал тщательные наставления, как следить за посудиною с варящимся золотом, и уехал, и больше, конечно, не возвращался. Так рассказывается конец его похождений в брошюре Мошчинского. Несколько иное повествуется в других источниках. Утверждают именно, что приютивший у себя Калиостро граф П. (Понинский?), человек суеверный, слепо веривший в чародейство, прельстился обещанием Калиостро — дать ему приворотное зелье и вообще устроить так, что граф завоюет сердце какой-то красавицы, за которою он долго и тщетно ухаживал. Калиостро долгое время водил влюбленного магната, пока не вывел его из терпения; тогда тот выгнал его из своего дома, а затем настоял и на его изгнании из пределов Польши.

Из Варшавы Калиостро отправился вновь на запад Европы. Он устремлялся, собственно, во Францию; наверное, он осведомился о том, что там в это время свирепствовала мода на животный магнетизм, и хотел воспользоваться таким общественным настроением, т. е. повышенным стремлением публики к чудесному. Между тем он, быть может, еще и не знал, какая ему предшествовала повсюду слава. Его путешествие, сравнительно скромное в пределах Германии, по мере приближения к Франции превращалось в настоящее триумфальное шествие. В Страсбурге, например, население устроило ему чуть не царскую встречу, так что он расчувствовался и даже прожил некоторое время в этом городе, найдя небесполезным упрочить свою популярность и будучи уверен, что из Страсбурга вести о нем живо перенесутся в Париж и подготовят ему там такую же восторженную встречу. Но въезд его в Страсбург ознаменовался сценою, которая могла бы сразу подорвать добрую часть его славы, если бы он не нашелся в самый драматический момент и не отклонил грозу.

Современные летописцы утверждают, что о дне въезда Калиостро тоже, должно быть, знал, что его ждут и что громадная толпа вышла ему навстречу за город. Калиостро тоже, должно быть, знал, что его ждут и нашел нужным не охлаждать общих ожиданий и предстать перед страсбуржцами в особом великолепии. Он двигался к городу целым поездом — видно, что он все же хорошо поживился в Варшаве, а может быть, и раньше в России. Граф и его супруга восседали в роскошнейшем открытом экипаже, а за их каретою двигался целый обоз — свита людей в блестящих и дорогих ливреях. И вот, при самом въезде какой-то весьма невзрачный старичонка, на вид еврей, кинулся к экипажу, остановил лошадей и во все горло закричал на графа: «Наконец-то, ты попался мне, бездельник! Стой и давай мои деньги!».

Калиостро с ужасом узнал в этом еврее ростовщика Марано, приключение с которым мы в своем месте уже рассказали. Было отчего смутиться всякому, но Калиостро не потерялся. Мы, кажется, забыли упомянуть об одном из его талантов, а именно об искусстве чревовещания, которым он владел в совершенстве. И вот, в то время, когда взбешенный Марано кричал толпе — кричал, увы, великие слова правды, которую этой толпе не суждено было оценить по достоинству — кричал о том, что это вовсе не граф, что это Бальзамо, известный в Сицилии мазурик, — в это время Калиостро только смотрел на него со спокойным изумлением. И вот, в тот момент, когда еврей переводил дух, накричавшись вволю, внезапно раздался сверху, с небес (в этом никто из присутствовавших не мог сомневаться), голос: «Это безумец, им овладел злой дух, удалите его!». Эта сцена, говорят, до того потрясла публику, что многих глас с небес поверг в ужасе на землю.

Мы уже заметили, что Калиостро знал, с каким интересом население Страсбурга ожидает его. Он, надо думать, заранее озаботился послать туда деятельных и ловких агентов, которые, быть может, и подготовили ему встречу, распалив своими россказнями воображение народа. Эти же агенты согнали со всего города толпу больных, жаждавших исцеления. Вся эта в высшей степени разношерстная толпа, стенающая, охающая, хромая, кривая, кровоточивая, собралась в особо нанятом большом зале. Конечно, впускали сюда не всех желавших видеть великого врачевателя, а отобрали, по возможности, не особенно тяжко больных; позволительно думать, что среди них было немало и притворщиков. Все собранные в зале больные были мгновенно вылечены — таков был тогда общий голос. Одних Калиостро исцелял простым наложением рук, других — какими-то «словами», третьих — лекарствами, которые тут же давал принимать. Денег он ни с кого не брал; наоборот, роздал немало своих денег, так как для излечения собрались преимущественно бедняки. Здесь, кажется, впервые выступила на сцену так называемая универсальная целебная жидкость Калиостро, его жизненный эликсир, излечивавший все болезни. О составе ее в свое время очень много спорили, хотя она едва ли заслуживала и тысячной доли такого внимания, да и то разве лишь со стороны содержания в ней сильнодействующих веществ.

Само собою разумеется, что сотни излеченных им больных мгновенно в устах публики превратились в тысячи, и Страсбург в мгновение ока озарился лучами славы великого целителя. Все поздравляли друг друга с прибытием кудесника в город, словно с праздником. Калиостро понял, что его дело тут сразу стало прочно и что зевать не подобает. Он начал с того, что пригласил всю страсбургскую знать на великолепный заданный им ужин. Калиостро озаботился осветить зал особым способом, придававшим ему фантастический вид. Когда ужин окончился, в зал вошли несколько маленьких мальчиков и девочек; наш герой уже запасся ими и, конечно, подготовил их надлежащим образом. Калиостро выбрал из них одного мальчика и одну девочку. Серафима увела их, одела в белые платья, надушила и дала им выпить какого-то эликсира, потом ввела их обратно в зал, к гостям. Калиостро облачился в пышный костюм генерала от древнеегипетской магии — в шелковый черный балахон, расшитый какими-то знаками вроде иероглифов; одежда, в общем, напоминала ту, которую мы видим на египетских памятниках; она дополнялась только роскошным мечом, сравнительно более нового фасона, чем древнеегипетские. Его вид, осанка приобрели что-то особо внушительное, от чего надо было либо прыснуть со смеху, либо повергнуться во прах от избытка благоговения. Но смеяться тогда в той толпе не нашлось охотников. Все прониклись если не страхом, то по крайней мере почтительным изумлением; все молчали и ждали, что будет дальше.

Среди зала, на черном круглом столике, явился графин. Какие-то прислужники, вроде египтян, как их обычно все себе представляют, подвели к этому столику избранных мальчика и девочку и загородили их ширмою. Калиостро возложил на них руки, как-то особенно кривляясь, описывая по воздуху руками что-то вроде иероглифических знаков. Дети должны были смотреть в графин, и там им появлялись разные видения. Под дном графина в столе было отверстие, и под него подводились разные чертежи и рисунки.

Калиостро спрашивал, например, что делает в эту минуту человек, который оскорбил его при въезде в город, и выставлял под графином незаметным движением фигуру спящего. Ребенок, конечно, отвечал: «Он спит». Если случалось, что дети затруднялись с ответом, то должны были молчать; за них отвечал сам Калиостро, пользуясь своим чревовещательным даром. Калиостро предложил самим присутствовавшим задавать вопросы. Некоторые ответы поражали воображение непостижимою верностью. Спрашивает, например, незамужняя девица, сколько лет ее мужу; дети молчат, и это молчание истолковывается толпою гостей в сторону их прозорливости; они знают, что мужа никакого нет. Другая дама подает запечатанный пакет с запискою. Мальчик отвечает: «Не получит». Вскрывают пакет, оказывается, что дама спрашивает в записке, получит ли се родственник повышение по службе. Старый и почтенный человек, местный администратор, спрашивает, что делает его жена, бывшая в то время дома. Предварительно Калиостро послал узнать, дома ли жена и чем именно она занята. Дети в графине ничего не видали и молчали на этот вопрос. Но вдруг раздался какой-то таинственный голос, который возвестил, что жена вопрошавшего играет в карты с двумя знакомыми, и это было верно.

Каким образом устраивались эти фокусы — мы не можем сообщить. Шарлатанство Бальзамо столь положительно засвидетельствовано, что нельзя думать, чтобы в этом случае применялось чтение мыслей в том виде, как оно часто применяется теперь. Сверх того не надо забывать, что все эти бесчисленные брошюрки, преимущественно французского происхождения, в которых исчислялись необычайные подвиги Калиостро, наверное, были писаны или при его внушении, или его чересчур слепыми приверженцами, принимавшими на веру все, что бы им ни рассказали о нем.

Знаменитый физиономист Лафатер, как гласит предание, очень заинтересовался Калиостро и в бытность его в Страсбурге нарочно ездил туда, чтобы повидаться с ним. Калиостро принял его неприветливо. Он слыхал о необыкновенной (хотя и преувеличенной) проницательности Лафатера, о его уменья чуть не мгновенно, с одного взгляда, определять натуру человека, и, быть может, опасался его прозорливости. Видали в это время нашего кудесника и другие выдающиеся люди, упоминающие о нем в своих записках; большею частью они поняли его как ловкого фокусника, хотя, кажется, и это было не совсем справедливо. Калиостро был, конечно, фокусником, но его фокусы были ужасно грубы. Недаром же Мошчинский изумлялся легковерию людей, поддающихся на такие грубые проделки, какие не стеснялся творить Калиостро.

Он пробыл в Страсбурге целых три года; редко он так долго засиживался на одном месте. Но и тут в конце концов опять-таки нашлись враги, которые нападали на него и в разговорах, и в печати. Надо полагать, что немало поработал против него озлобленный Марано, и его слова не могли не иметь никакого действия; затем невозможно предположить, чтобы в большом европейском городе не нашлось людей, сумевших отстоять независимость своего здравого суждения от всеобщей заразы легковерия, подобно Мошчинскому в Варшаве. Так или иначе эти «враги» и «преследования», на которые Калиостро глухо жалуется в своей объяснительной записке по делу об ожерелье королевы Марии-Антуанетты, заставили его покинуть Страсбург.


Глава II | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава IV







Loading...