home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава IV

Калиостро в Париже на вершине своей славы. — Вызывание теней усопших. — Ужин Калиостро и беседы его застольников с тенями великих людей. — Распространение египетского масонства. — Обряды посвящения в это масонство.

Калиостро съездил в Италию, потом побывал в разных городах на юге Франции, между прочим, в Бордо и Лионе и, наконец, в самом начале 1785 года появился в Париже, этом центре всех проходимцев прошлого века. Явился он сюда тихо и скромно, словно крадучись. Ему надо было сначала осмотреться, сообразиться. Париж тогда буквально бредил животным магнетизмом; слава знаменитого Месмера достигала высшей точки. Кроме магнетизма, люди почти ничем иным и не лечились. Выступать при таком настроении общества в качестве целителя посредством жизненного эликсира было неблагоразумно. Надо было подниматься на другие фокусы. Он решил заняться вызыванием духов. Этому не мог помешать никакой Месмер и никакой магнетизм; тут успех был обеспечен. И надо отдать справедливость, он так ловко повел дело, что падкие до новизны парижане скоро бросили все свои другие увлечения и не хотели ни о чем слышать, кроме «божественного» Калиостро. Мы не шутим и не насмехаемся: такое прилагательное к имени знаменитого шарлатана действительно утвердилось за ним в то время в Париже. Слава его здесь создалась с какою-то непостижимою быстротою; не подлежит сомнению, что ему ужасно много помогли его страсбургские друзья; все-таки это был очень видный и влиятельный народ, у всех были крупные связи в столице. Таким образом, часть этой славы предшествовала Калиостро, но остальное он все-таки завоевал самолично, своими волшебными сеансами с вызыванием духов. Дошло, говорят, до того, что сам король Людовик XVI был вовлечен в общий поток и будто бы объявил, что всякое оскорбление великого кудесника он будет карать как оскорбление величества — случай единственный в своем роде, если только он верен.

Обыкновенно вызывание теней умерших производилось за ужинами, которые Калиостро устраивал у себя на дому; в других местах он, кажется, не волхвовал, потому что, разумеется, для такой операции надо было устроить известную обстановку, которую трудно было воздвигнуть на скорую руку в чужом доме. Выбор вызываемых теней предоставлялся гостям. Само собою разумеется, что о пребывании Калиостро в Париже написаны особые книги его современниками. В одной из них подробно описываются эти вечера с вызываниями.

Калиостро приглашал известное, большею частью незначительное, число гостей, рассаживал их за столом с двойным против числа гостей числом приборов и объявлял им, что пустые приборы будут заняты теми особами, души которых гости пожелают вызвать. Когда гости усаживались за стол, прислуга вносила кушанья, и затем все лишние люди удалялись и никому не позволялось больше входить в зал под угрозою смерти. Тогда гости называли собеседников с того света, которых желали видеть, и Калиостро объявлял, что все назначенные лица тотчас явятся, как живые, вполне воплощенными фигурами и займут свои места за столом. На одном из таких вечеров гости вздумали вызвать недавно скончавшихся энциклопедистов: Дидро, Вольтера, д’Аламбера, Монтескье. Калиостро громким и внушительным голосом произнес эти имена посреди всеобщего гробового молчания. Прошло несколько мгновений, в течение которых души присутствовавших совершали переселение в их пятки. И вот вдруг все вызванные покойники откуда-то появились в зале, подошли к столу и уселись за приборы. Похожи ли они были на живых Дидро, Монтескье и прочих, об этом история умалчивает; но гости, очевидно, нимало не сомневались в том, что им доставлено удовольствие созерцать подлинных знаменитостей. Гости живые и гости-тени некоторое время молчали, потом живые, приободрившись, начинали понемногу заговаривать с тенями. Раздавался робкий вопрос о том, как, мол, идут дела на том свете? И какой-нибудь «философ Дидерот», как его называли у нас при Екатерине, нимало не медля, со всем своим общеизвестным безбожием, отвечал, что никакого «того» света нет, что смерть есть только прекращение нашей телесной жизни, что после смерти человеческое существо превращается в безразличную духовную сущность, не ведающую ни наслаждений, ни страданий, и т. д. Как и все вообще вызванные духи, эти гости Калиостро редко говорили что-нибудь очень умное, и в тенях великих людей не всегда можно было с легкостью распознать живых их предшественников; со смертью самые великие умы очень слабнут. Иногда сами бывшие философы даже откровенно в этом признавались в своих загробных беседах за гостеприимным столом Калиостро. Однажды кто-то спросил вызванного и спокойно заседавшего за ужином Дидро, что сталось на том свете с его громадными познаниями, и тот отвечал, что никакими особенными знаниями он не обладал, что пользовался всегда источниками, брал из книг то, что ему было нужно. Тут в его речь вставляет свое слово и великий Вольтер. Он горячо одобряет мысль издания Энциклопедии, которая способствовала распространению его философских воззрений; на него тут же нападает припадок страшной откровенности; он выражает сомнение, прав ли он был в этих воззрениях, хотя и воздерживается произнести окончательное суждение о своей философии. Тот же Вольтер вдруг заявляет, что после кончины, уже на том свете, ему случалось беседовать с разными усопшими римскими папами, которых он при жизни вообще не жаловал, и он убедился в том, что между ними были преумные люди, чего он при жизни никогда бы не подумал. Иногда во время ужина мертвые очень оживлялись (быть может, под влиянием тленных земных напитков) и вступали уже сами от себя в шумливые беседы, даже в споры между собою и с живыми, так что ужин проходил нескучно. Часто подробности этих застольных бесед попадали в газеты, но при этом никак нельзя было добиться, кто же именно из живых присутствовал за описываемым ужином. Это было странно: мертвые гости поименовывались наперечет, а о живых — ни слова. Таким образом ловко устранялась всякая попытка проверить сообщенное в газете опросом очевидца, участника застольной беседы с выходцами загробного мира; они хранили упорное молчание, не давали ни подтверждений, ни опровержений.

Ужины вошли в страшную, необычайную славу. Но Калиостро понимал, что на одном духоведении далеко не уедешь и что оно, пожалуй, скоро надоест. Он все стремился пустить в ход свое египетское масонство; это была гораздо более солидная доходная статья. В секту можно было привлечь толпу богачей и под видом сбора средств на проповедь новой веры добыть громаднейшие средства, а потом, пожалуй, можно было бы и почить на лаврах. Калиостро, постоянно вращаясь среди богатой знати, не переставал твердить, что он явился с Востока, что постиг там всю мудрость седой древности, что посвящен во все таинства Изиды и Анубиса. Так как культы этих древнеегипетских богов дышали распущенностью, то, разумеется, для тогдашней распущенной французской знати они представлялись в высшей степени заманчивыми. Охотников до посвящения в такую веру можно было найти сотни, надо было только делать хороший выбор из массы жаждущих обращения. Масонство в Париже тогда было сильно распространено: в нем насчитывалось свыше семидесяти лож; нужно было только превратить это обычное масонство в ту разновидность, которую придумал Калиостро.

К разговорам Калиостро о его масонстве многие внимательно прислушивались. Мало-помалу около него образовался кружок лиц, жаждавших ознакомиться с делом поближе. Калиостро тотчас выступил навстречу этому желанию. Он, надо полагать, прямо заявил жаждавшим, что посвящение в провозглашенные им таинства веры Анубисовой стоит денег, и золото полилось к нему потоками. Сначала в секту шли только кавалеры. Но мало-помалу, конечно, не без содействия умной и ловкой сообщницы Лоренцы, все еще блиставшей своею обворожительною красотою, о новом масонстве начали распространяться в высшей степени заманчивые слухи среди светских дам. «Но ведь дамам нельзя поступать в масоны», — думали огорченные представительницы прекрасной половины. Калиостро давно уже предусмотрел это затруднение, еще в Митаве. Он первым долгом исключил из своего устава этот затруднительный пункт; в его масонство свободно и беспрепятственно принимались дамы. Впрочем, дамы даже поспешили и упредили Калиостро: они тайно от своих мужей составили особое общество с целью изучения магии и обратились, конечно, к жене великого кофта с просьбою посвятить их в секреты тайных знаний. Та переговорила с супругом, и оба сообразили, что глупо будет упускать из рук такую благодать, коли она сама идет в руки. Лоренца объявила просительницам, что она самолично, но под надзором и руководством мужа прочтет ряд лекций по магии, но только избранному, ограниченному кружку дам, в числе не более трех дюжин слушательниц, каждая из которых обязывалась сделать взнос в сотню луидоров (500 рублей). Началась подписка, и весь комплект учениц, равно как и плата за курс учения были собраны в течение одного дня. Графиня Калиостро стала сама чем-то вроде кофтши, как бы второю главою египетского масонства. Слушательницы обязывались вести себя постницами, в строжайшем воздержании и в полнейшем повиновении распоряжениям своей руководительницы. Для этих своего рода высших женских курсов наняли особое помещение, которое быстро было приведено в надлежащий вид. Скоро начались и занятия на курсах.

Первое заседание было назначено на 7 августа, поздно вечером. Дамы прибыли в помещение курсов в полном числе и в великом секрете. Впрочем, впоследствии все эти секреты были каким-то путем разоблачены, потому что мы находим в особой современной брошюре весьма обстоятельное описание их. Лоренца или, вернее, сам Калиостро, придумал для посвящения сложный обряд, — надо же было что-нибудь дать за взысканную довольно высокую плату. Прежде всего всех участниц поделили на шесть групп, по шести в каждой. Всех их переодевали в особую одежду, цвет которой менялся по группам. Каждая ученица получила длинную мантию или накидку. После переодевания дамы были введены в обширный зал, освещенный с потолка; это был храм, место посвящения и совершения таинств. В нем стояло 36 кресел, по числу учениц; сама Лоренца, тоже особенным образом костюмированная, заседала на настоящем троне, а около нее, с обеих сторон, помещались какие-то две уже совсем непостижимые фигуры, неопределенного и неразгаданного вида, пола и назначения — фигуры, впрочем, декоративного свойства. Уселись, качалось посвящение. Свет начал постепенно бледнеть, угасать, наконец почти совсем стемнело. Лоренца приказала посвящаемым встать с мест, опереться правыми руками о колонны и обнажить левые бедра. По исполнении этого движения вошли две девы с мечами в руках; они принесли шелковые веревки, которыми особенным образом связали всех посвящавшихся. Тогда Лоренца начала свой спич, надо полагать, заготовленный для нее супругом, ибо, сколько нам известно, бедная хорошенькая графиня сама по себе не умела хватать звезд с неба. Она сравнила положение женщин в обществе и семье с их связанным положением в тот торжественный момент. Вы, дескать, рабы, вы в оковах, в цепях, мужчины владычествуют над вами. В дальнейшем развитии речи, однако, не оказалось программы открытой борьбы с мужским полом, вообще ничего похожего на программу современного женского движения. Лоренца свела на то, что женщина может овладеть всем миром, что она может очищать нравы, направлять по своему произволу общественное мнение, распространять кругом деликатные чувства и вообще уничтожать зло и житейские бедствия. Все это было выражено очень неопределенно, но зато чрезвычайно заманчиво, и аудитория по окончании речи наградила ораторшу громом рукоплесканий. Дам развязали. Тогда Лоренца предупредила их, что их ждут великие и трудные испытания. Все ли сильны духом, все ли готовы подвергнуться искусу и надеются его выдержать? И когда все твердо изъявили готовность свою на всякие испытания, их разделили на группы по шести в каждой и развели шестерки по отдельным комнатам. Искусителями новопосвященных явились не кто иные, как кавалеры. Они откуда-то являлись толпами перед дамами; одни из них грубо насмехались над ними за их затею постигнуть таинства и избавиться от обычного их рабства; другие старались отклонить их от опасных намерений нежнейшими ухаживаниями. Почти все посвящавшиеся были убеждены, что перед ними явились не живые люди, а призраки. Искушаемые вооружились мужеством и твердостью и не поддавались ни насмешкам и оскорблениям, ни нежным ухаживаниям; ни одна не выбыла из рядов. Долго ли, коротко ли — искус этот кончился, кавалеры куда-то провалились, и искушаемых пригласили вернуться в храм. Здесь их встретила их руководительница горячими поздравлениями с победою над соблазном. Некоторое время все посидели в безмолвии, отдыхая и собираясь с силами. Вдруг потолок храма разверзся, и сверху стал медленно спускаться в зал какой-то человек, восседавший на громадном золотом шаре. В руке он держал змею, а на голове у него сверкало пламя. Лоренца тотчас отрекомендовала это новое действующее лицо своим ученицам. «Это дух истины, — сказала она, — который из собственных уст сообщит вам все, что до сих пор оставалось от вас скрытым. Это сам божественный и бессмертный Калиостро, носитель и хранитель знаний на земле в прошедшем, настоящем и будущем». Более пышной рекомендации супруги, должно быть, не в силах были составить. Между тем египетский маг, спустившийся вниз, держал речь к новообращенным. Он начал толковать им о великом значении магии, о том, что в добрых руках она служит средством делать добро, что она проникает в тайны природы, овладевает этими тайнами и обращает их на служение добру и истине. Он обещал им открыть все эти тайны, но, конечно, не сейчас и не сразу, а постепенно. Теперь же, на первый раз, он изъяснил только, что высшая цель египетского масонства, которое он, Калиостро, вывез с Востока в Европу, состоит именно в устроении счастья всего человечества, для достижения же этой цели и служит магия. «Живите счастливо, — заключил свое поучение (по правде сказать, очень краткое) великий кудесник, — любите, делайте добро, а все прочее — пустяки». Проговорив свой поучительный спич, египетский масон опять сел на шар и улетел из зала туда, откуда явился. Но этим фокусы не кончились. В тот момент, когда за вознесшимся кофтом закрылся потолок, разверзся пол храма, и из-под него поднялся роскошно сервированный стол, уставленный хрусталем, фарфором, золотом, цветами и самыми изысканными блюдами и напитками; неведомо откуда в зал ворвались волны света. Восхищенные масонки стали усаживаться за стол, а тем временем на них уже сваливался новый сюрприз: в зал вдруг вошла толпа кавалеров, и все знакомых, друзей сердца обращаемых дам. Начался пир горой, а после него танцы до трех часов утра. Таким образом, супруги Калиостро взяли деньги недаром; они устроили плательщицам чудную, фантастическую ночь. За ужином Лоренца явилась в простом платье и поспешила успокоить своих учениц, что этот вечер был простым развлечением, а что серьезный курс магии еще предстоит впереди; никто, впрочем, и не думал претендовать на ловкую даму.

Калиостро почти совсем бросил медицину; ему гораздо была выгоднее специальность вызывателя духов. Впрочем, так как все знали по его страсбургским подвигам, что он обладает чудодейственными врачебными знаниями, то все-таки к нему шло множество больных. Он с ними держался прежней системы и бедных лечил даром и иногда еще оделял деньгами, но к богатым ездил неохотно и брал с них за визиты без всякой церемонии. Официальные врачи роптали на него, но слегка, не очень настойчиво, не поднимая истории.

Случилось, что занемог принц Субиз, близкий родственник того самого кардинала Рогана, который так глупо влетел в известное дело об ожерелье королевы. Калиостро познакомился с ним в Страсбурге и приобрел в нем одного из самых преданных своих почитателей. Субиз заболел опасно, врачи не надеялись на его выздоровление. Роган бросился к Калиостро и умолял его помочь родственнику. Калиостро ухватился за этот случай, понимая, что тут он ничем не рискует: больной приговорен к смерти и если умрет, то это никого не удивит, зато если выздоровеет, то это будет очень хорошо. Сообразив это дело, Калиостро принял меры, чтобы пока, до поры до времени, никто не знал, что больного пользует он, Калиостро: пусть думают, что его посещает какой-то врач, и только. Между тем случаю было угодно, чтобы больной поправился; чем его лечил Калиостро — это его секрет. Но когда стало несомненно, что Субиз выздоровел, тогда вдруг торжественно объявили имя его врачевателя. Это было чрезвычайно крупное торжество. Все парижские врачи, весь факультет роптал уже исподтишка на Калиостро и аттестовал его как шарлатана. И вдруг этот шарлатан излечивает больного, от которого официальные представители врачебной науки все отказались. Весть с быстротою молнии разнеслась по городу; у дома Калиостро стояли целые ряды экипажей знати, поздравлявшей его с успехом; даже королевская чета нашла нужным поздравить Субиза с выздоровлением. Тогда и без того уже громадная слава Калиостро достигла своей вершины. Он сделался настоящим идолом Парижа. Повсюду продавались его портреты, бюсты, и весь Париж только и делал, что говорил о нем и его чудесном искусстве.

Теперь, наконец, можно было приступить к осуществлению широкого плана, по-видимому, давно уже задуманного Калиостро; он, судя по дошедшим до нас сведениям, уже не раз делал попытки пустить в ход эту затею, но обстоятельства никогда еще так ей не благоприятствовали, как теперь, после блестящего оправдания его врачебной репутации в деле Субиза. Корень задуманной им штуки исходил все из того же египетского масонства, которое уже успело оказать ему столько добрых услуг. Он составил смелый план — навербовать среди парижской знати и богачей особую ложу избранных масонов, строго ограничив число ее членов. Но надо же было чем-нибудь особенным заманить людей в эту затею. Калиостро этот пункт нисколько не затруднял: он просто-напросто, как мы уже сообщали выше, гарантировал всем членам таинственной ложи ни более ни менее, как 5557 лет жизни! Однако с такими обещаниями необходимо было держаться поосмотрительнее. Исполнить их даже в сотой доле общего объема, совершенно невозможно, а посему здравый смысл обязывал принять свои меры, поставить такие условия и оговорки, за которыми всегда можно спрятаться. Калиостро обставил достижение долголетия такими оговорками и условиями, которым едва ли кто мог удовлетворить бесспорно. Принимаемый в ложу должен был обладать самое меньшее 50 тысячами франков годового дохода, а главное, должен был от рождения и до посвящения оставаться и пребывать чистым и непорочным до такой степени, чтобы его не могло коснуться даже самое ядовитое и бесцеремонное злословие; в то же время все поступавшие должны были быть холостыми, бездетными и целомудренными! Общее число членов никак не могло превышать тринадцати. С таким сочетанием условий, разумеется, можно было смело приступить к делу, не боясь никаких нареканий; слишком хорош был запас причин, на которые можно было сваливать возможный неуспех. Долголетие — это была, конечно, самая существенная приманка, но ей одной нельзя было еще ограничиться. Оно только закрепляло новообращенного, ко надо было еще занять его воображение и время. С этой целью Калиостро и придумал целый ряд сложных обрядностей — постов, ванн, диет, кровопусканий и т. д., о которых мы уже говорили. Эти обрядности повторяются однажды в каждое полустолетие, продолжаются сорок дней, и после них человек вновь возрождается, молодеет и начинает жизнь сызнова.

Само собою разумеется, что кудесник, раздававший мафусаиловы годы всем желающим, должен был ожидать вопроса — воспользовался ли он сам своим чудным рецептом? Калиостро сотни раз приходилось отвечать на этот щекотливый вопрос, и он очень спокойно удовлетворял любопытствующих. «Я родился через двести лет после всемирного потопа», — обыкновенно отвечал он. Таким образом, он оказывался «своим человеком» с Моисеем и Аароном, участвовал в оргиях Нерона и Гелиогабала, брал Иерусалим с Готфридом Бульонским, — словом, без него не обходилось ни одно сколько-нибудь замечательное историческое событие. Он открыто говорил об этом. Перечитывая сказания о подвигах Калиостро, нет возможности побороть своего изумления перед тою бездною людского легковерия, на почве которого мог возрасти этот пышный цветок шарлатанства.

Увлечение ловким пройдохою среди французской знати было до такой степени повальным, что когда он сделал призыв в свою ложу, то вместо тринадцати вызываемых сразу нахлынули сотни соискателей. Его умоляли увеличить число членов ложи; но он начал ломаться; надо было строго держаться заранее объявленной цифры и непременно связать с нею какой-нибудь таинственный и роковой смысл. Но, увы, пока он тратил время на праздные разговоры и спорил о числе членов ложи блаженных, над его головою собиралась грозная туча: на сцену выступало знаменитое дело об ожерелье королевы, в котором он оказался замешанным столь серьезно, что его пришлось засадить в Бастилию, невзирая на всю славу, которая его в то время окружала, делая его чуть не полубогом.

Дело об ожерелье мы подробно изложили в статье «Королева Мария-Антуанетта», напечатанной в мартовской книжке этого года [15]. Напомним здесь только суть дела. Некая искательница приключений, Ламотт, уверила простоватого духовника короля, кардинала Рогана, что королева желает приобрести от известного ювелира Бемера бриллиантовое колье громадной ценности. Состояние казны в то время было плачевное, и королева не могла сразу уплатить всю сумму (1 600 000 франков), которую ювелир просил за эту вещь; вместе с тем королеве нежелательно было самой торговаться с купцом, и она, по словам Ламотт, подыскивала человека, который повел бы это дело от ее имени, но с соблюдением полной тайны. Выбор ее пал на кардинала Рогана; ему королева и намеревалась доверить переговоры с Бемером. Легкомысленный духовник поверил пройдохе, переговорил с Бемером и выдал ему векселя от имени королевы; Бемер, видя подпись королевы на письме, которое ему предъявили, поверил всему, что ему сообщили, и выдал драгоценное ожерелье, а Роган передал его Ламотт. Когда же наступил срок уплаты первого взноса, у Рогана денег не оказалось; он начал тянуть, а Бемер вышел из терпения и обратился прямо к королеве. Дело все объяснилось, главные преступники тотчас обнаружились и были арестованы. Но каким образом замешался в историю Калиостро?

Дело в том, что кардинал Роган был одним из самых наивных (он был вообще человеком весьма недальнего ума) и восторженных почитателей великого египетского мага. Когда хитрая Ламотт сделала ему предложение от имени якобы королевы, Роган, как он ни был прост и как ни соблазняло его лестное предложение, все же призадумался, не сразу решился. Он был погружен в мучительное сомнение. Кто мог вывести его из этого сомнения, кроме его преданного могучего друга Калиостро? Он один мог вопросить будущее и поведать всю судьбу заманчивого предприятия. Калиостро, когда кардинал обратился к нему, вероятно, тотчас уразумел, что тут что-то неладно; ему не хотелось вмешиваться в историю, которая не могла особенно соблазнять его барышами, потому что деньги и без того лились к нему рекою. Он сначала всячески уклонялся, но его сбила с юлку Лоренца. Она, надо полагать, была дружна с Ламотт, и та, быть может, откровенно посвятила ее в свою затею, суля ей хорошую поживу. Она с жаром убеждала мужа, и тот наконец решился. Правда, он ничем особенным не рисковал; от него требовали только, чтобы он поворожил, вопросил подвластных ему гениев, стоит ли кардиналу браться за это дело, увенчается ли оно добрым успехом. Оракул дал на этот мучительный вопрос самый ободряющий ответ: «Да, за дело стоит взяться, оно совершится благополучно, увенчается полным успехом».

По-видимому, руководители дела, т. е. Ламотт и ее муж, рассчитывали одурачить Рогана, обобрать его и выйти сухими из воды. Легковерный кардинал читал письма, доставляемые ему Ламотт, письма самой королевы с ее подписью, которые приводили его в слезный восторг, потому что, увы, он давно уже вздыхал по красавице-королеве. Но его смущало, что королева не надевает ожерелья, которое ей уже давно было доставлено, и, кроме того, не выказывает ему, Рогану, никаких внешних знаков внимания. Умная Ламотт давала всему этому очень резонные объяснения, которые успокаивали кардинала и делали его положение все более и более глупым. Очевидно, опутавшие его ловкачи собирались довести несчастного человека до геркулесовых столбов нелепости, а затем беспощадно рассказать ему всю истину. Тогда, увидев воочию, как он дурацки попался, кардинал сам не захочет поднимать историю и уплатит долг Бемеру из собственных карманов. Ожерелье же давно было сплавлено в Англию, там разобрано и продано по частям. Расчет был верен со стороны психологической, но проходимцы весьма легкомысленно упустили из вида денежное положение своей жертвы. Кардинал был человек промотавшийся, и ему решительно неоткуда было взять полтора миллиона. Он запутался на первых порах, не сделал вовремя срочного платежа Бемеру и заставил того обратиться прямо к королеве.

Калиостро, быть может, избежал бы всякого беспокойства по этому делу, ибо его участие, по-видимому, ограничивалось только тем, что он ворожил кардиналу об успехе предприятия, а так как ворожба происходила почти без свидетелей, то его трудно было и изобличить. Но ему сильно повредила Лоренца. Она все время вела непрерывные сношения с Ламотт, и этого, к сожалению, нельзя было скрыть. Однажды, когда злополучный кардинал особенно серьезно задумался и усомнился, Ламотт сочла полезным устроить ему поддельное свидание с королевою. У Лоренцы постоянно бывала некая баронесса Олива, по наружности очень похожая на Марию-Антуанетту; вот эта-то особа и разыграла при свидании роль королевы. Это обстоятельство всплыло наружу и бросило весьма подозрительную тень не только на супругу великого чародея, но и на него самого. Вдобавок, как только начались аресты после обнаружения мошенничества, Лоренца немедленно бежала из Парижа, и таким образом все подозрения пали на одного Калиостро. Почему он не бежал, это трудно объяснить. Быть может, вследствие самонадеянности, уверенности, «что против него нет серьезных улик и что, когда его оправдают, то слава его еще ярче воссияет». Он в этом и не ошибся. На суде он благополучно выпутался, потому что концы в воду сумел спрятать безукоризненно ловко; может быть, впрочем, он и в самом деле был в стороне, а орудовала его супруга на свой риск и страх. Так или иначе, пришлось его оправдать, и он отделался только предварительным заключением в Бастилии.

Его оправдание вызвало в Париже целую бурю восторга. Говорят даже, что в его честь звонили в колокола! Однако при дворе, должно быть, не особенно верили в его невиновность. Как ни был расположен к нему ранее сам король, все же он нашел нужным немедленно после суда удалить его из Парижа. Он переехал в Пасси и здесь прожил некоторое время. К нему приезжали целые толпы почитателей, и он усердно вербовал среди них новых членов своего масонства. Но ему, вероятно, было несколько жутко оставаться во Франции. Восторги легковерных почитателей не могли спасти его от преследований судебной власти; а за ним, наверное, было кое-что, заставлявшее его опасаться нового заточения в Бастилии. Всего благоразумнее было удалиться из Франции. Сохранилось сказание, что, когда он садился на корабль, увозивший его в Англию, то перед ним преклонила колени целая толпа в несколько тысяч человек, просившая его благословения! Многие из приверженцев последовали за ним в Лондон и здесь способствовали его торжествам.

Живя в Лондоне, Калиостро разразился замечательным документом, который тогда был переведен на все европейские языки. К сожалению, мы не имеем под руками подлинника этого документа. Он носит заголовок: «Lettre au peuple francais» — письмо к французскому народу, и помечен 1786 годом. По существу содержания — это ряд злых и обличительных выходок против существовавшего тогда во Франции порядка, против правительственных лиц, суда, двора, даже самого короля. Всего замечательнее в этой брошюрке то, что в ней предсказана была французская революция. Там же в Лондоне он продолжал свою масонскую проповедь. Приверженцы у него нашлись, хотя, быть может, и не такие беззаветные, как во Франции; но тут, вероятно, обнаружилась только разница в народных темпераментах. В сущности же, в Англии ему было не худо. Он мог пожить там некоторое время, потом объехать Германию, Австрию и так, передвигаясь с места на место, очень благополучно дожить свой век в богатстве и славе. Но какой-то злой рок тянул его на родину, в Италию; тут опять-таки надо искать ключ к разгадке событий не в нем самом, а в его жене. Она тосковала по родине и неустанно звала туда мужа. Очень вероятно, что осторожная женщина хотела наконец успокоиться, угомониться, положить конец этой блестящей, но очень тревожной и исполненной опасностей жизни шарлатанов. Средства Калиостро в это время были, вероятно, весьма солидны. Он мог отлично устроиться у себя на родине и дожить свой век большим барином.

Как бы то ни было, кончилось тем, что стремление к родине взяло верх, и супруги Калиостро очутились в Риме. Лоренца настаивала на том, что пора бросить все эти масонства и чародейства и превратиться из чародеев в простых обывателей, по возможности ничем не привлекающих на себя внимание всевидящей инквизиции. Совет этот был полон мудрости, но Калиостро не внял ему и — погиб. Пожив некоторое время в Раме на покое, он соскучился, ему надо было, по усвоенной многолетней привычке, кого-нибудь дурачить, что-нибудь проповедовать, играть роль, привлечь к себе всеобщее внимание, и он опять взялся за свое масонство. Это было чрезвычайно опасно. В Риме масонство было признано папскою буллою делом богопротивным и изобличенные в нем карались смертною казнью. Не успел Калиостро привлечь и трех приверженцев, как один из них оказался изменником. Он донес на Калиостро инквизиции, и наш герой был тотчас схвачен. Это было в сентябре 1789 года; с этого момента Калиостро и покончил все свои мирские дела; он уже не вышел на свет Божий из мрачных казематов инквизиции. Его судили, восстановили до мелочей всю его прошлую жизнь, всю его биографию, разрушив при этом всю прекрасную легенду, которою он окружал свое детство и отрочество. Он был осужден и, по всей вероятности, казнен в тюрьме. Когда Рим был взят французами в 1798 году и они выпустили на волю всех узников инквизиции, среди них уже не оказалось Калиостро, к великому огорчению его друзей, которых было немало в республиканской армии, овладевшей Римом.


Глава III | Знаменитые авантюристы XVIII века | Граф Сен-Жермен







Loading...