home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава IV

Возобновление венецианских знакомств. — Казанова проигрывается дотла и поступает скрипачом в театр. — Гнусные проделки театральных музыкантов. — Новая перемена в судьбе Казановы — за услугу, оказанную им сенатору Брагадину, которого он спас от смерти. — Брагадин усыновляет Казанову, и тот перебирается в его дом.

О прибытии в Венецию Казанова посетил всех своих друзей и знакомых. Одно время он намеревался сделаться адвокатом, но прежде всего снова принялся за игру, которая живо высосала и без того тощее содержимое его карманов; через неделю у него уже не было буквально ни копейки. Что делать? Еще живя у Годзи в Падуе, он научился играть на скрипке. Казанова вспомнил об этом еще не эксплуатированном таланте и поступил в театральный оркестр; ему платили по цехину в день, и он жил кое-как, изо дня в день. Все свои знакомства он прекратил: ему было совестно показаться в порядочном доме.

Первое время Казанова пробовал утешаться и даже ободрять себя. Он был все-таки сыт, одет, укрыт в порядочном жилище. Ремесло его было неважное, но он все же честно зарабатывал свой хлеб. Мало-помалу Казанова перезнакомился со своими товарищами по оркестру, и так как вся эта орава состояла из отборных негодяев, то, разумеется, и Казанове пришлось постепенно сопричислиться к их сонму. Обыкновенно после спектакля музыканты расходились по кабакам. Дух бездельничества быстро овладевал нашим героем. Случалось, что эти жрецы искусства рыскали ночью по улицам и учиняли возмутительные по своей глупости бесчинства: отвязывали гондолы, которые течением уносило в море, будили врачей, акушерок или патеров и посылали их по выдуманному адресу к больному, к роженице, к умирающему, радуясь потом скандалу, с которым выпроваживали этих людей; забирались на колокольни и звонили в набат, опрокидывали скамьи, столы, будили людей, уверяя, что к ним забрались воры, и т. д. Однажды негодяи увидели в кабачке трех каких-то мужчин с женщиной. Они вошли в кабак, объявили кавалерам, что арестуют их от имени и по велению знаменитого Совета Десяти, перед которым трепетала вся Венеция. Те пошли за ними беспрекословно. А женщину отвели в какой-то притон. Замечательно, что душою банды, в которой участвовал Казанова, был кровный венецианский аристократ из рода Бальби. Женщина эта потом подняла шум, дело дошло до начальства, которое, наконец, обратило внимание на массу ежедневно творящихся безобразий; оно издало указ, которым обещало крупную денежную награду тому, кто укажет хоть одного участника этих мерзостей. Тогда безобразники испугались: между ними же самими мог найтись доносчик, прельщенный наградой. Дебоши прекратились. Любопытная черта: месяца четыре спустя один из инквизиторов Республики рассказал Казанове подробно обо всех подвигах их шайки и назвал поименно всех ее участников. Почему, зная все это, он не донес на злодеев? Потому, что это дело непосредственно не касалось его, инквизитора. Таков был дух тогдашней венецианской правящей аристократии.

В половине апреля 1746 года изменчивая Фортуна вновь улыбнулась Казанове, снова вознесла его из грязи бездельничества и нищеты на высоту благополучия.

Дело произошло так. Один из крупных патрициев праздновал свою свадьбу, и Казанова попал на пир, разумеется, в качестве музыканта. В последний день праздника он, совершенно измученный, оставил свой оркестр и пошел к себе домой. Спускаясь с лестницы, он увидел какого-то старика-сенатора, входящего в гондолу. Старик вынул платок, и в это время у него выпало из кармана письмо. Казанова подскочил, поднял письмо и подал сенатору; тот поблагодарил его и спросил, где он живет. Казанова сообщил свой адрес; сенатор пригласил его в свою гондолу и изъявил непременное желание отвезти его домой. Уселись и отправились. Дорогою старик вдруг обратился к Казанове со странною просьбой взять и встряхнуть его левую руку, которая у него совсем онемела, так что он «не слышал» ее. После того старику делалось все хуже и хуже; спустя минуту он едва слышным голосом пробормотал, что онемение охватывает у него всю левую сторону тела и что он умирает. Казанова в ужасе схватил фонарь, осветил лицо старика и увидел, что у него перекосило рот. Старика хватил удар. Казанова остановил гондолу, велел гондольерам ждать, а сам побежал за доктором. К счастью, доктор скоро нашелся по соседству. Он пустил больному кровь, а Казанова снял с себя рубаху и разодрал ее на бинты и компрессы.

Гондольерам приказано было грести изо всех сил, и скоро гондола подошла к дому сенатора. Казанова всем распоряжался, и ему все повиновались. Больного раздели, уложили в постель. Он не подавал никаких признаков жизни. Призвали другого врача, который одобрил первое кровопускание и сделал второе. Казанова расположился у постели больного и решил не отходить от него.

Между тем о происшествии дали знать друзьям больного, и скоро явились двое патрициев. Они были глубоко опечалены. Зная все подробности от гондольеров, они приступили к Казанове, который в их глазах явился как бы ангелом-хранителем их друга, и просили его в свою очередь рассказать все происшествие; он удовлетворил их желание. Тут он узнал, с кем свел его случай. Захворавший сенатор был родовитый венецианский патриций Брагадин, брат одного из прокураторов Республики. Он славился как красноречивейший оратор и один из талантливейших государственных людей Венеции. В молодости он пожил в свое удовольствие, играл и проигрывался, имел блестящий успех у женщин. С братом он был на ножах; тот чуть не помешался на мысли, что брат замышляет его отравить; дело об этом мнимом покушении доходило даже до Совета Десяти, и хотя младший брат был блистательно оправдан, все же прокуратор не переставал смотреть на него очень косо.

Брагадин, состарившись (хотя ему в момент происшествия, о котором здесь повествуется, было не более 50 лет), стал жить философом-отшельником. У него было двое близких и преданных друзей; больше он почти ни с кем не знался. Один из его друзей был Дандоло, другой Барбаро. Оба они и пришли тотчас, как только узнали о несчастий; их и видел теперь перед собою Казанова. Оба, как и Брагадин, были представителями древнейших венецианских фамилий.

Между тем больной не приходил в чувство. Призванный врач долго думал над ним, и наконец его осенила поистине варварская мысль. Он положил на грудь больному громадный кусок ртутного пластыря. Эффект этого героического средства обнаружился немедленно; наивные, малосведущие друзья Брагадина стояли и ликовали: лекарство действовало и должно было спасти их друга. Совсем иначе думал Казанова, кое-что понимавший во врачевании. Он пришел в ужас при виде больного: у того, очевидно, начиналось что-то необычайное, весьма похожее на острое отравление. Врач же с апломбом заявил, что он ожидал такого действия и что это-то и спасет больного, за жизнь которого он теперь совсем спокоен. Он даже решил уйти домой, обещая прийти наутро.

К полуночи больному стало вовсе плохо. Он горел как в огне и был в неестественно возбужденном состоянии. Казанова, подойдя к нему, ясно видел, что человек умирает. Он разбудил обоих друзей, остававшихся ночевать у больного, и решительно объявил им, что больной умрет, если не снимут ртутного пластыря, который его губит. Не дожидаясь их ответа, он сорвал роковой пластырь и обмыл грудь больного теплой водой. Через несколько минут больной видимо ожил, успокоился и уснул, к величайшей радости обоих друзей и особенно самого импровизированного целителя.

Рано утром явился врач, осмотрел больного и с гордым видом похвалил себя за успешное лечение. Но с него мгновенно сшибли спесь, объяснив ему, как было дело. Доктор ужасно рассердился, узнав, что его лечение было отменено. Он объявил, что больного убили, что он теперь ни за что не отвечает. Брагадин, уже значительно оправившийся, сказал ему:

— Доктор! Тот, кто освободил меня от вашего ртутного пластыря, едва не задушившего меня, гораздо больше вашего понимает во врачебном искусстве.

И сказав это, он указал ему рукой на Казанову. И доктор, и Казанова, оба были одинаково поражены этой речью. Доктор с изумлением взирал на неведомого ему юношу, а этот юноша с изумлением увидал себя возведенным в звание целителя. Оправившись от изумления, доктор холодно заявил больному, что он уходит и уступает место своему сопернику.

Доктор, конечно, рассказал эту историю всему городу. К Брагадину явились родственники и знакомые и дивились, что он доверился скрипачу из театра. Но Брагадия решительно отвечал на все эти инсинуации, что скрипач оказался искуснее всех венецианских врачей и, во всяком случае, спас ему жизнь.

Больной и оба его друга слушали Казанову как оракула. Он и сам приободрился и проникся духом шарлатанства. Он весьма развязно говорил о медицине, поучал их, читал им целые лекции, цитировал авторов, которых в глаза не видал.

Следует заметить, что Брагадин, бывший большим любителем тайных наук, имел склонность к мистицизму. Он долго раздумывал над своим юным спасителем, и видя, что Казанова в его годы обладает столь великою ученостью, порешил, что в самой натуре его должно таиться что-то сверхъестественное. Он высказал эту мысль Казанове и просил его быть откровенным.

«Мне не хотелось сказать ему, что он ошибается, чтобы не обидеть его прозорливости», — скромно замечает Казанова. В сущности же он просто-напросто воспользовался подвернувшимся случаем. Он вспомнил, что когда-то ознакомился с кабалистикою и выучился составлять магические квадраты. Взяв какой-нибудь вопрос в виде короткой фразы, он разлагал слова на цифры, составлял из цифр квадрат, переставлял цифры и получал из новых их сочетаний ответ на вопрос. Брагадин сам слышал об этом роде гадания и спросил Казанову, откуда он узнал секрет. Тот отвечал, что когда был в плену у испанцев, то ему пришлось встретить отшельника, который и обучил его этой магической тайне. Брагадин пришел в восхищение и объявил Казанове, что он обладает глубочайшим секретом, который может обогатить его.

Казанова скромно ответил, что не видит, как бы он мог воспользоваться этим секретом. Ответы всегда получаются темные, двусмысленные. Он много упражнялся над этими волхвованиями, но они ему надоели: он ни разу не добился точного ответа.

— Правда, — заключил он, — если бы не эти магические квадраты, то я никогда не имел бы удовольствия познакомиться с вашим превосходительством.

— Как так?

— На второй день свадебных празднеств я вздумал спросить оракула, не встречу ли я на пиру чего-нибудь особенного. Ответ вышел такой: «Уйди с пира ровно в 10 часов». Я так и сделал и как раз повстречал вас.

Этот рассказ ошеломил всех трех друзей. Дандоло тотчас попросил Казанову составить ему ответ на вопрос по такому предмету, о котором никто на свете ничего не знает, кроме него. Вопрос был написан. Казанова построил свою кабалистическую пирамиду и скоро дал ответ в виде четверостишия, в котором ничего нельзя было понять. Но в этом, конечно, и состояло все искусство. Где никто ничего не понимал, там сам вопрошавший, Дандоло, тотчас усмотрел явный смысл, и притом именно тот, какой ему был нужен. Таким образом, стихи произвели эффект почти потрясающий. Барбаро и Брагадин тоже пожелали вопросить судьбу и получили столь же удивительные ответы.

Тогда все трое начали упрашивать Казанову посвятить их в секрет этого гаданья, спрашивали, много ли времени требуется на его усвоение, и т. д.

— О, очень немного, — отвечал Казанова. — Я с удовольствием удовлетворю ваше любопытство. Правда, отшельник, сообщавший мне этот секрет, предупреждал меня, чтобы я свято его хранил, и грозил, что в случае разоблачения меня постигнет скоропостижная смерть; но я совсем этому не верю и нисколько не боюсь.

Брагадин и его друзья, наоборот, свято верили в слова таинственного отшельника и наотрез отказались от своего любопытства. Притом они рассудили, что Казанова с его кабалою и без того всегда будет к их услугам.

Таким образом наш герой попал в гадатели и предсказатели. Он сам искренне дивился на этих людей. Все трое были прекрасно образованы, даже учены, а между тем головы их были набиты самым наивным изумлением перед разным вздором, носившим печать таинственности.

Казанову засыпали вопросами о прошедшем, настоящем и будущем, и он давал каждый раз мастерские ответы: таинственные, двусмысленные и потому всегда подходящие, без промаха. Иной раз он приходил к ним с утра и уходил поздно вечером, проводя по десяти часов подряд в волхвованиях и беседах. Мы уже упоминали о том, что Казанова был человек весьма сведущий, почти ученый и притом весьма искусный краснобай.

Во время этих бесконечных конференций с тремя друзьями Казанова подробно рассказал им все свои приключения, разумеется, кое-что скрыв и кое-что сгладив и изменив.

«Мне могут сказать, — философствует наш герой, — что если бы я захотел держаться на линии строгой нравственности, то не должен бы был надувать их. Я с этим согласен. Но я могу сказать в ответ на такое замечание, что мне было всего двадцать лет, что я был одарен умом и что судьба низвела меня до роли жалкого скрипача в театральном оркестре. Да, наконец, к чему бы привели мои старания разуверить их в моих сверхъестественных талантах? Они надо мной же насмеялись бы, убедились бы только в моей невежественности, в моей ограниченности и в конце концов бросили бы меня».

Казанове кажется, что он взял с тремя друзьями самый верный, правильный, разумный и естественный тон. Так и следовало держаться с этими людьми, принимая во внимание весь склад их характеров, ума и развития.

Вся Венеция узнала о необычайной дружбе театрального скрипача с тремя почтеннейшими секаторами. Их все знали за людей скромных, высоконравственных, ученых, мудрых; его — за человека, формуляр которого громко говорил о легкомыслии и дебоширстве. И вдруг эта близость между столь противоположными натурами! Никто ничего не понимал, и все только ахали от изумления.

К началу лета Брагадин совсем оправился и начал посещать заседания сената. Накануне своего первого выхода из дома он обратился к Казанове с такою речью:

— Кто бы ты ни был — я обязан тебе жизнью. Твои прежние покровители хотели сделать из тебя духовного, врача, адвоката, солдата и, наконец, скрипача; это были глупцы, которые не сумели тебя понять. Сам Бог повелел ангелу своему привести тебя ко мне и сдать мне в руки. Я узнал и оценил тебя. Если хочешь быть моим сыном, тебе стоит только признать меня своим отцом. Я приму тебя в свой дом и буду тебя считать сыном до самой смерти. Комната для тебя готова, переезжай в нее; у тебя будет прислуга, будет своя гондола. Ты будешь пользоваться у меня столом и получать от меня по десяти цехинов в месяц. В твои годы я сам не получал столько от моего отца. Тебе нечего заботиться о будущем. Живи, развлекайся; спрашивай моего совета во всех делах и будь уверен, что всегда найдешь во мне преданного друга.

Конечно, наш герой не мог отказаться от такого предложения. Он пал к ногам благодетеля и горячо благодарил его.


Глава III | Знаменитые авантюристы XVIII века | Глава V







Loading...