home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


7

Мы доехали до Харли-стрит в полном молчании. В приемной Анна села на стул и застыла, словно изваяние. За все время она ни разу не пошевелилась, не открыла книгу, даже не заглянула в телефон. Напротив сидела женщина в парандже, и я мог бы поклясться, что вот она – точно больна. Это было ясно из того, как она потирала большой палец об указательный, как шагал из угла в угол ее муж, зажав в руке четки.

Секретарша назвала наши имена и провела нас в кабинет. Там за громадным столом примостился маленький человечек – доктор Кеннети. Ощущение было такое, будто ребенок надел отцовский халат, чтобы поиграть в доктора.

– Здравствуйте, мистер и миссис Коутс, – сказал он, когда мы сели, и откашлялся. – Рад вас видеть. Издалека добирались?

– Нет, из Хэмпстеда, – чуть слышно произнесла Анна.

– Чудно, выходит, мы почти соседи. – Он посмотрел на нас, потом – на бумаги, лежащие перед ним на столе. – Итак, снимки Джека. Перед тем как мы начнем, я прошу вас помнить: я не истина в последней инстанции, поэтому я всегда рекомендую родителям своих пациентов посетить еще какого-либо специалиста, кроме меня, чтобы иметь возможность руководствоваться не только моим мнением. – Доктор вздернул брови. Я молчал, не зная, ждет он ответа на свою тираду или нет. – Я говорю это абсолютно всем. Что ж, приступим. Из результатов МРТ следует, что у Джека определенно глиома – это разновидность опухоли головного мозга.

Помню вой автосигнализации, доносившийся с улицы, приглушенные голоса за дверью в приемной. За окном, по загаженному подоконнику, прохаживался голубь. Кеннети молчал, ожидая нашей реакции, но мы сидели, словно оглушенные. Нам казалось, что эти слова предназначаются кому-то другому, а мы – лишь невольные наблюдатели разворачивающейся на наших глазах чужой драмы. Я отупело глядел на пресс-папье из «Дисней Уорлд» с фотографией какого-то ребенка в яркой футболке, на которой были нарисованы рыбешки из мультика «В поисках Немо».

Доктор оторвался от бумаг и посмотрел на нас. Из носа у него торчал одинокий волосок.

– Вам нужно время, чтобы собраться с мыслями? – спросил он.

Я попытался заговорить, но язык отказывался мне повиноваться. Что происходит с Анной, я не знал: все это время она сидела не шелохнувшись, я лишь слышал ее дыхание.

– Мне очень жаль, – произнес Кеннети. – Я понимаю, что для вас это шок. Однако есть и хорошие новости: растет она очень медленно.

Я нашел в себе силы, чтобы выпрямить спину и слушать его дальше.

– Некоторые опухоли не развиваются. По большей части они доброкачественные, и вы можете прожить полжизни с одной из таких в вашем мозге и даже не подозревать о ее существовании. Бывает, что изначально доброкачественные образования со временем становятся менее безобидными. В случае Джека мы имеем дело с опухолью на ранней стадии, и лучше всего ее удалить, не дожидаясь неприятных последствий.

– Взгляните. – Доктор Кеннети вытащил из папки снимок мозга Джека. Мы с Анной подались вперед. – Видите светлое пятнышко, вот здесь? – Мы кивнули.

Я думал, это будет нечто округлое, резко очерченное, но вместо этого увидел лишь размытую тень, будто фотограф переборщил с выдержкой.

– Похоже на то, что у Джека астроцитома, точнее говоря, плеоморфная ксантоастроцитома. Язык сломаешь, я знаю, поэтому мы называем ее ПКА.

Комната вдруг заплясала у меня перед глазами. Мне хотелось нажать на кнопку перемотки и вернуться назад, чтобы еще раз это услышать, поскольку сейчас сказанное доктором казалось полным бредом.

– Поговорим о наших дальнейших действиях, – продолжал доктор, что-то записывая в блокнот. – Но прежде всего я призываю вас сосредоточиться на положительных моментах, а их, поверьте, немало.

Он вытащил из ящика стола пластмассовую модель мозга и поставил перед нами.

– Итак. Это – височные доли. Опухоль Джека – вот здесь, слева. Обычно опухоли развиваются в более глубоких слоях мозговой ткани, но в данном случае, по счастью, это не так. То есть хирургу не составит большого труда до нее добраться.

– Вы хотите сказать, что Джеку понадобится операция? – спросила Анна.

– Да. Мы сейчас, правда, забегаем вперед, но – да, необходимо хирургическое вмешательство.

– И на этом все кончится? – Я наконец тоже обрел дар речи. – Не потребуется никакого дополнительного лечения?

– Надеюсь, что так, – ответил доктор. – По статистике, у восьмидесяти-девяноста процентов пациентов, которым была проведена полная резекция опухоли – то есть удалили всю опухоль без остатка, – рецидивов не наблюдается.

Восемьдесят или девяносто процентов. Это один случай рецидива на каждых пятерых или десятерых прооперированных.

– А если не получится удалить без остатка?

Голос Анны звучал четко и беспристрастно.

– Что ж, тогда все немного сложнее, но не будем думать об этом раньше времени. – Кеннети сомкнул ладони на уровне лица. – Насколько я могу судить по снимкам, с удалением этой опухоли никаких проблем не возникнет.

– Это радует, – прохрипел я. Слова все еще стояли шершавым комом в горле.

– Я знаю – ожидание невыносимо, – сказал Кеннети, – но после операции мы будем знать несравнимо больше.

Мы согласно кивнули. А что нам еще оставалось?

– Я запишу вас на прием к нейрохирургу, доктору Флэнаган. Она лучшая в своем деле. Вы, безусловно, можете обратиться к любому специалисту, но я бы рекомендовал вам именно доктора Флэнаган. И конечно же, мне нужно провести полный неврологический осмотр Джека.

Он сначала задержал взгляд на мне, потом демонстративно повернул голову и посмотрел на Анну, убеждаясь, что мы оба его поняли, сказал «вот и хорошо» и застучал по клавишам своими коротенькими, как у ребенка, сморщенными пальчиками.


Мы быстро шли по направлению к Оксфорд-стрит: я впереди, Анна за мной. Не глядя по сторонам, я пересек улицу. Ко мне вдруг пришло осознание, что вокруг кипит жизнь. То, что до сего момента было лишь неразборчивым шумом, посредственными декорациями, до которых мне не было дела, внезапно обрушилось на меня волной звуков и красок. Я изумленно смотрел на школьниц в юбках, которые хрустели чипсами, запивая их колой из алюминиевых банок; на рассерженных водителей фургонов, из громкой ругани которых

Мы шли, не сбавляя шага, почти бежали, сами не зная куда. Моя голова распухла от цифр, мозг лихорадочно просчитывал процент вероятности того, что мой сын останется жив.

– Подожди меня. Подожди, пожалуйста, – услышал я за спиной голос Анны.

Я развернулся. Мы стояли на Кэвендиш-сквер, у бронзовой статуи. Потихоньку начинал накрапывать дождь.

– Я не верю, – сказал я. – Не понимаю, как такое возможно. Неужели похоже, что он…

– Нет, – отрезала Анна. – Не похоже.

Она тряхнула головой. Ее лицо вдруг сморщилось, подбородок задрожал, и по ее щекам потекли слезы, смешиваясь с мелкими дождевыми каплями.

– Почему он, а не я, почему не я, – без конца повторяла Анна.

Я притянул ее к себе, и она положила голову мне на плечо, орошая слезами мою рубашку. Мы стояли, прижавшись друг к другу, слушая голос города, звуки чьей-то другой жизни.

– Нужно вернуться домой, – внезапно произнесла она, подняв ко мне побелевшее лицо.

К этому времени тугие струи дождя уже нещадно хлестали землю. По поверхности сточных канав расползались радужные пятна бензина. Непроницаемо черные тучи опускались на город плотным одеялом, угрожая задушить все живое.

Я должен был увидеть Джека. Взять его на руки, прижаться щекой к его теплой щечке. Мне не хотелось, чтобы он оставался один. Помню, как-то раз, когда ему было года три-четыре, он сказал: я грущу, потому что Свинка Пеппа не хочет со мной дружить. У меня тогда что-то в душе оборвалось. Сама мысль о том, что Джеку одиноко, приводила меня в отчаяние. Мне казалось, ему так же холодно и страшно, как ребенку, который, ночуя в чужом доме, во сне обмочил постель.


Едва мы вошли в дом, как Джек бросился нам навстречу. Я схватил его на руки и покружил по комнате. Энергия в нем била через край – в частности, благодаря сладостям, которыми бабушка накормила его от души.

Мать Анны сразу почуяла неладное.

– Что сказал доктор? – спросила она.

– Не сейчас, – быстро ответила Анна.

Джанет сначала прищурилась, потом широко распахнула глаза, напоминая щенка, выпрашивающего угощение, и мне захотелось заорать на нее: «Да подожди ты, черт бы тебя побрал!»

– Джек вел себя просто чудесно, – сообщила она, гладя Джека по голове. – Мы читали притчи.

Ее присутствие в нашем доме действовало мне на нервы. Всю жизнь, мотаясь из провинциального Суффолка в Кению и обратно, она твердила, что Лондон, мол, не для нее. Но после того, как муж внезапно все бросил и уехал в свою ненаглядную Африку – это случилось через месяц после рождения Джека, – она заявила, что в Суффолке ее больше ничто не держит. «Он последовал зову сердца, – вот как объясняла Джанет выходку мужа. – Он жаждал уединения, чтобы стать ближе к Богу». – «К Богу, как же, – говорила мне Анна, – скорее к деревенским девушкам».

На деньги церкви Джанет сняла жилье на Прейд-стрит – крохотную квартирку над парикмахерской, которую держала ливанская семья. Отсюда было рукой подать до благотворительного центра, где она кормила бездомных супом и несла им слово Господа. Джанет так и не оправилась от унижения, которое раньше времени заставило ее ссутулиться и постареть.

– Мы читали про Даниила, – похвастался Джек. – Как его бросили в яму ко львам, но львы не стали его есть, потому что если бы съели, то им бы попало.

Мне не нравилось, что Джанет учит Джека морали по библейским притчам, но время для претензий было неподходящее.

– Ого, про львов я знаю, – подхватил я. – Хорошая история.

Джанет наградила меня одобрительной улыбкой.

– А теперь, лапушка, – сказал я Джеку, – пойдем-ка спать.

В этот вечер мы укладывали Джека дольше обычного. Сначала на два голоса прочитали ему книжку про акулу в парке, потом тщательно заправили внутрь одеяло, чтобы у серенького волчка не было ни малейшего шанса укусить за заветный бочок. Наконец Джек затих. Он лежал, поджав колени к груди и крепко вцепившись в Маленького Мишутку и фонарик, а я смотрел на него и отказывался верить в то, что сказанное сегодня доктором – правда.

Анна и Джанет сидели на диване в гостиной – обе с одинаково непроницаемым выражением лица, с каким в их семье было принято встречать все удары судьбы.

– Какие печальные новости, я ужасно сожалею, – сказала Джанет, поднимая на меня глаза.

– Спасибо, Джанет.

Она покачала головой:

– Бедный малютка.

«Малютка». Словно беспомощный диккенсовский Крошка Тим.

– Я буду молиться. За всех вас, каждый божий день, – тихо сказала Джанет, опустив глаза.

Анна сидела не шевелясь. С момента, как я спустился к ним, на ее лице не дрогнул ни единый мускул.

– Не думаю, что Джеку сейчас нужны молитвы, – отрезал я. С какой стати она ведет себя так, будто ребенок при смерти? – Эта штука лечится. Нам врач сказал.

Мать Анны сочувственно кивнула. В ее поведении было что-то механическое: наверняка точно так же она кивала, выслушивая исповедь какого-нибудь забулдыги из центра и наставляя его на путь истинный.

– Да, да, конечно, и все же это ужасно. Он ведь так юн, совсем еще дитя.

Не в силах больше выносить ее причитаний, я поднялся на второй этаж и укрылся в своем кабинете. «А я знала, что этим все кончится» – вот что было написано у нее на лице. «Бедный малютка». Как будто судьба Джека уже решена. Как будто ему конец.


Когда Джанет ушла, мы еще немного посидели в гостиной перед телевизором – Анна, бледная и молчаливая, смотрела финансовые новости. Потом мельком просмотрели список детских нейрохирургов, который уже успел прислать нам доктор Кеннети. Анна пошла наверх, а я остался в гостиной и слышал, как она остановилась у спальни Джека и, помедлив пару секунд, все-таки проскользнула внутрь. Вскоре она вышла, и я различил в тишине глухие рыдания.

Я тоже захотел проверить, как там Джек. Через приоткрытую дверь его спальни на площадку падал свет от фонарика, который Джек всегда брал с собой в постель. «Ходить ночью в туалет с фонариком, – рассказывал мне Джек, – это самое настоящее приключение».

Сейчас Джек рассматривал свои коллекционные карточки с покемонами, лежащие перед ним ровными горизонтальными и вертикальными рядами. Со стороны казалось, будто он раскладывает пасьянс. Эта страсть к упорядочиванию передалась ему от Анны, у которой вся жизнь была разложена по полочкам, сведена в списки и электронные таблицы.

Он брал карточку, внимательно изучал ее в свете фонарика и клал на прежнее место. До меня доносился его шепот: «Ты – сюда… вот так… а ты сиди тут, с ним». Джеку нравилось распределять покемонов по командам, в зависимости от их цвета, типа, среды обитания.

– Привет, лапушка, – сказал я, входя в спальню.

– Привет, папа. – Он ткнул пальцем в одного из персонажей. – Я собираю их в команды.

– Как здорово.

Я присел на кровать.

– Это – злая команда, – объяснил Джек, указывая на одну группу карточек. – А это – добрая. А завтра утром у них будет большая битва.

– Ничего себе, – удивился я. – И кто победит?

Джек задумался.

– Злые! – вдруг выпалил он и громко рассмеялся.

– Ну все, пора спать.

– Ладно.

Он собрал все карточки и положил их на прикроватную тумбу.

Джек устроился поудобнее, и я снова подоткнул одеяло.

– Как ты себя чувствуешь, Джек? Голова не кружится?

Я смотрел на левую часть его головы. На височную долю.

– Нет, пап, – ответил он.

Его глаза уже начали слипаться, и не прошло и минуты, как он крепко заснул. Дыхание становилось все глубже и ровнее, а я стоял, склонившись над ним, не в силах оторвать глаз от крошечных завитушек вокруг его ушей, светлых родинок, усыпавших затылок. «Это маленький ты», – говорила мне Анна. Маленький я.

Я поцеловал Джека в лоб и сел на его диванчик с рисунком из звезд и комет. Я замедлил дыхание. Мне хотелось слышать Джека, только его одного. Сначала не получалось: я все равно дышал слишком громко, слишком гулко билось мое сердце. Тогда я задержал дыхание. Десять, двадцать, тридцать секунд – насколько хватило силы легких. Тогда-то мне это удалось. Посторонние шумы исчезли, и я слышал лишь, как посапывает Джек, как он ворочается и что-то бормочет во сне. И я никогда не слышал ничего прекраснее.


предыдущая глава | Небо принадлежит нам | Огурец







Loading...