home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


18

Оставалось два дня до Рождества. Анна, Джек и я сидели на диване в гостиной и смотрели «Снеговика». Дом был идеально чист и готов к празднику: в углу гостиной мерцала огнями елка, лестницу и площадку второго этажа украшали замысловатые бумажные гирлянды – творения рук Анны. Открыток пришло так много, что их было некуда складывать, поэтому Анна развесила их на веревках, которые мы натянули над крыльцом и в прихожей.

Люди в этом году не скупились на слова. Вместо стандартного «С Рождеством!» нам желали хранить мир в душе и быть сильными, писали, что мысленно всегда с нами. Не было радостных сообщений о новорожденных, грядущих свадьбах или достижениях детей на учебно-спортивном поприще.

Я впервые видел, чтобы Джек был так увлечен мультфильмом. Большую часть «Снеговика» он просидел, не отрывая глаз от экрана. Лишь во время некоторых сцен – там, где снеговик засовывает себе в рот вставную челюсть, примеряет отцовские штаны с подтяжками, залезает в морозильник, – он отвлекался: начинал ерзать, поглядывал на меня, рассеянно теребил носки, – и я не без гордости отмечал про себя, что это те же самые сцены, которые мне самому в детстве казались глупыми или скучными.

Больше всего ему понравилось наблюдать за тем, как мальчик скучал в ожидании Рождества; как он радовался, когда наконец выпал снег, и помчался на улицу, даже забыв одеться; и как грустил, когда пришла весна, принесшая с собой горечь невосполнимой утраты.

Это было седьмое и последнее Рождество Джека. Мы готовились к нему несколько недель – покупали еду к праздничному столу, подарки. Анна, как обычно, составляла списки и посылала меня с ними в магазин. Салфетки, крекеры, апельсиновый сок для коктейлей. А еще – ржаной хлеб из супермаркета, дешевое лото, огромная жестяная коробка с шоколадными конфетами. Я знал, что она пытается сделать, – воссоздать, в самый последний раз, то Рождество, которое устраивал для нас в Ромфорде отец.

Мультфильм почти закончился. Пришла весна, снеговик растаял, и мальчик, выбежав из дома, обнаружил лишь шарф и шляпу – все, что осталось от его друга. Камера отъехала назад, оставляя внизу, на заснеженном поле, маленькую фигурку, сидящую на коленях. Я внимательно следил за Джеком: эта печальная сцена, казалось, не произвела на него никакого впечатления.

– Папа, а куда ушел снеговик? – спросил он, когда мы с Анной укладывали его в постель.

Я растерялся, толком не представляя, как стоит отвечать на этот вопрос. Перед глазами возник холмик снега и лежащие рядом шарф и шляпа.

– Назад в Арктику, Джек, – нашелся я наконец. – К другим снеговикам.

Джек наклонил голову набок.

– У них там будет праздник? – снова спросил он.

Я вспомнил сцену со снеговиками, пляшущими вокруг костра.

– Да, Джек. И им будет очень-очень весело, – сказала Анна, приглушая свет лампы у изголовья его кровати.

Джек остался доволен. Вытянув руку к стене, где висели его фотографии, он дотронулся до Эйфелевой башни, потом до Эмпайр-стейт-билдинг и Тайбей 101.

– А вы с мамой будете дома спать?

– Ну конечно, лапушка. Мы спим здесь каждую ночь, – заверил его я.

Джек задумался.

– Папа, а почему ты спишь внизу? Почему вы с мамой не спите в одной кровати?

Мы с Анной виновато переглянулись.

– Просто папа плохо спит, и ему не хочется беспокоить маму, – объяснил я. Это была лишь часть правды.

Немного поразмыслив над моими словами, Джек произнес:

– А вы никуда не уйдете, даже если я усну?

– Конечно нет, – сказала Анна. – Мы все время будем рядом, и если тебе что-то понадобится, просто позови нас, хорошо?

– А если я куда-нибудь пойду, вы пойдете со мной?

– Можешь в этом не сомневаться, – заверил я. – Мы тебя никогда не бросим.

– Даже если я отправлюсь на Северный полюс, чтобы встретиться с Санта-Клаусом?

– Даже если так. – Я подоткнул одеяло, убедившись, что ноги Джека надежно укрыты. – Я бы не отказался увидеть Северный полюс. Вот только нам придется очень тепло одеться.

– Чтобы не простудиться, – чуть слышно, словно про себя, сказал Джек.

– Чтобы не простудиться, – эхом повторил я.

Джек улыбнулся и поудобнее устроился на подушках. Я думал, он вот-вот уснет, но он вдруг четко и спокойно произнес:

– А куда мы деваемся, когда умираем?

Я оторопел, не зная, говорит ли он о себе или о людях вообще. Мы с Анной уставились друг на друга, гадая, известно ли Джеку о том, что он умирает. Я спрашивал себя об этом по сто раз на дню. В какой момент он сообразил? Когда Человек-паук пришел его навестить или когда он получил от одноклассников целую стопку самодельных открыток?

Мы читали брошюры, в которых объяснялось, как следует вести себя с умирающим ребенком. Мы разговаривали с доктором Флэнаган и консультантом при клинике на Харли-стрит. «У Джека сейчас трудный период, – сказали нам, – кризис семи лет. Он имеет некоторое представление о смерти, но его ви`дение весьма примитивно. Так что поступайте так, как считаете нужным», – посоветовали нам в итоге. Как будто мы обратились к ним с каким-то пустяковым вопросом.

– Что ж, – бодро начала Анна, и я понял, что у нее уже давно заготовлен ответ. – Когда мы умираем, то попадаем в рай.

– А что такое рай? – не унимался Джек.

– Рай – это самое счастливое место в мире. Там живут все твои друзья и семья и можно делать все, что душе угодно.

Джек улыбнулся:

– Там даже есть «Плэйстейшн»?

– Еще бы, – радостно подтвердила Анна. – И «Плэйстейшн», и все твои любимые игрушки, и любимая еда.

– А «Макдоналдс» там тоже есть?

Анна рассмеялась:

– Куда же без него.

Джек довольно ухмыльнулся, но потом его лицо вновь стало серьезным.

– А вы с папой тоже там будете?

– Обязательно, – сказал я, стараясь подражать жизнерадостному тону Анны. Я потянулся вперед и взял ее за руку, и наши тела сомкнулись над Джеком, словно кокон. – Мы никогда не оставим тебя, Джек.

Он торжественно кивнул.

– Но не забывай, непоседа, что мы будем за тобой следить, – добавил я, легонько щелкнув его по уху и поправляя одеяло. – Чтобы ты исправно делал уроки и не ел слишком много гамбургеров.

Джек хихикнул:

– А я возьму и съем миллион гамбургеров.

– Целый миллион?

– Точно, – гордо пообещал он. Его глаза уже закрывались от усталости. – Папа, – позвал он, снова приподнимаясь на подушках.

– Что, лапушка?

– Помнишь, вы говорили, что я могу загадать желание?

– Конечно.

Мы с Анной сказали Джеку, что готовы исполнить любую его мечту, но все его мечты сводились к поездке в «Макдоналдс» за мороженым. Не в Диснейленд, не в Мир Свинки Пеппы, не в Букингемский дворец – в «Макдоналдс».

– Тогда можно, я еще кое-что попрошу?

– Ну конечно можно, Джек, проси все, что хочешь.

– Хочу еще раз на Лондонский глаз, на самый-самый верх.

Тема: Re: Джек

Отправлено: Ср. 24 декабря 2014, 15:33

От: Роб

Кому: Нев

Дорогой Нев, ты не ответил на мое последнее письмо – у тебя все хорошо? Как ты уже знаешь, мы забрали Джека из клиники, несмотря на то что его состояние заметно улучшилось. Он снова пошел на химиотерапию и теперь тает на глазах.

Надежды больше нет. Я стараюсь свыкнуться с этой мыслью, смириться, но не могу. И, как ни ужасно это признавать, в глубине души виню во всем Анну. Джеку ведь становилось лучше, я сам это видел, но она мне не поверила.

Мы не говорим о смерти Джека. Мы больше вообще ни о чем не говорим, лишь притворяемся, будто все нормально. Я до сих пор не верю, что мы дожили до такого. Не верю, что совсем скоро потеряю своего дорогого мальчика.

Надеюсь, вы с Джошем в порядке.

Роб

Укутанные по самый нос, чтобы не замерзнуть, мы медленно поднимались вверх, в самую гущу сумерек. Коляску Джека мы придвинули к самому краю застекленной кабины, и, когда под нами задрожала отраженными огнями гладь Темзы, он достал камеру и начал фотографировать, а я взял на себя роль экскурсовода для Анны – Джеку вид города с высоты птичьего полета был уже хорошо знаком.

Мы ползли все выше, и вот уже осталось внизу бесчувственное серое море крыш с дымящими трубами, открыв нашим взорам мост Хангерфорд, и Саут-Бэнк, и северный берег, где в последних лучах закатного солнца блестели крылья орла на Мемориале воздушных сил, охраняющего Уайтхолл и Министерство обороны. Еще выше – и перед нами раскинулись один за другим парки: Сент-Джеймсский, Грин-парк и, наконец, Гайд-парк.

Если бы не Скотт, у нас бы ничего не вышло. Когда я позвонил, чтобы заказать билеты на Лондонский глаз, выяснилось, что в Рождество аттракцион закрыт, а на следующий день все билеты уже раскуплены. Я объяснил оператору, что Джек тяжело болен, умолял ее переговорить с менеджером, что она и сделала, однако это ни к чему не привело. «Мне очень жаль, но мы ничем не можем вам помочь», – сказала она.

И тогда я позвонил Скотту. В последнее время мы общались всего пару раз, и то – только по СМС. Еще было письмо от него, когда я уехал в Прагу, но на этом все. «Я с тобой, приятель, – постоянно говорил он, – если я могу что-то для тебя сделать – ты только дай знать». И я дал ему знать.

«Помнишь, ты хвастался, что знаешь всех СЕО в округе, Скотт? – спросил я его. – Если так, прошу, помоги, потому что времени у нас почти не осталось».

Не прошло и часа, как он перезвонил: «Второй день Рождества, самое популярное время – на закате, – и вся кабина полностью в нашем распоряжении».

– Хочешь, переместимся на другую сторону, посмотрим, что там? – спросила Анна.

– Давай, – машинально ответил Джек, неистово щелкая кнопкой фотоаппарата, словно папарацци, выследивший наконец неуловимую знаменитость.

Мы знали, что он скоро уйдет. Его речь изменилась: теперь он часто забывал слова и повторял одно и то же. Он был уже так слаб, что не мог долго стоять на ногах, и на прогулки нам приходилось брать с собой инвалидное кресло. Его движения стали заторможенными и неуверенными, как нас и предупреждали врачи: он ходил, подносил ложку ко рту, жевал, словно в замедленной съемке.

– Джек, смотри, Биг-Бен, – сказала Анна, когда мы поднялись еще выше, и мы с Джеком обернулись. Внизу светился Вестминстерский дворец, а в воздухе над ним призрачно белели четыре огромных циферблата часовой башни. Джек крутился из стороны в сторону, фотографируя все, что видит, то приближая, то отдаляя кадр, держа камеру то вертикально, то горизонтально.

«Попытайтесь накопить побольше воспоминаний», – посоветовали нам на форуме. Но какой в этом смысл? Это будут лишь наши воспоминания, наши с Анной, но не Джека.

Мы достигли высшей точки, откуда были видны Кэнэри-Уорф, стеклянная пирамида «Шарда», купол собора Святого Павла.

Джек положил камеру на колени:

– Тут очень высоко, да, пап?

Я уже давно не слышал, чтобы его слова звучали так четко и осмысленно.

– Это точно. Тебе нравится?

Джек кивнул и улыбнулся:

– А когда я выздоровею, мы будем снова забираться на высокие дома?

– Обязательно!

– И на Эйфелеву башню заберемся?

– Да, – ответил я, обнимая его.

– И на тот небоскреб в Умпа-Лумпе?

Анна тихонько рассмеялась и положила руку ему на плечо:

– В Куала-Лумпур, зайчик. И на него тоже.

– Хорошо. Куала-Лумпур, – повторил Джек, глядя на Темзу. – И в Дубай надо поехать, пап, там ведь тоже есть небоскреб – вообще самый большой в мире!

Я еле сдерживался, чтобы не дать волю душившим меня слезам.

– Мы на все небоскребы заберемся, Джек. На все до единого, – хрипло пообещал я.

– Наверху так круто, пап, вот ты идешь, идешь и проходишь даже облака, и там так высоко, что ты будто бы летишь на самолете, а если еще выше забраться, то можно увидеть космические корабли, и солнце, и все звезды…

Едва он закончил, как в кабине внезапно стало светло, словно от вспышки далекого взрыва, – это были последние лучи солнца, его прощальный подарок. Мы сидели на корточках, обняв Джека за плечи и прислушиваясь к поскрипыванию ползущей кабины, и наблюдали за угасающим закатом. И вдруг, не говоря ни слова, Джек вытолкнул себя из кресла и медленно выпрямился. Покачиваясь, он ухватился за поручень и, восстановив равновесие, снова начал фотографировать. Мутноватые огни на фоне красного бархата неба. Сияющие вершины курчавых гор из облаков. Он хотел убедиться, что ничего не упустил.


Мы решили, что Эшборн-хаус вполне достоин того, чтобы стать последним пристанищем для нашего сына. Выбирали мы его точно так же, как когда-то школу: читали рекламные брошюры, ходили на День открытых дверей, обсуждали достоинства местного персонала, размеры игровой комнаты и варианты питания.

Это заведение, построенное еще в Викторианскую эпоху, не производило гнетущего впечатления, как раз наоборот. Стены были сложены из рыжеватого кирпича; сады приятно поражали своей ухоженностью и обилием цветов; коридоры, светлые и просторные – по ним спокойно могли проехать несколько кресел-каталок в ряд, – были увешаны рисунками постояльцев. В комнате стояли две кровати, разделенные передвижной перегородкой, и мы снова спали все вместе – как много лет назад, когда Джек только что родился.

Опухоль добралась до важных центров мозга, и Джек становился все более отрешенным, он почти не выражал эмоций и с трудом осознавал происходящее. Химиотерапия закончилась, и его волосы снова вились непослушными завитками. Он смотрел диким, затравленным взглядом, которого попросту не может, не должно быть у ребенка.

Уроки рисования, караоке по утрам, визиты бэтменов и спайдерменов – Джек ко всему оставался безучастным. На стену у его кровати мы наклеили его любимые фотографии с небоскребами и панорамными видами, но даже их он больше не узнавал. Меня поражало то, с какой скоростью и бесцеремонностью его предавало собственное тело.

Не знаю, что стало причиной следующей перемены в нем, – наверное, опухоль разрослась, запустив щупальца в очередную долю мозга, – но он вдруг перестал говорить. Он все слышал и понимал (так нам, по крайней мере, казалось), но сказать ничего не мог. Потом он заснул и больше не просыпался.

Смерть уверенно отвоевывала Джека у жизни: его кожа приобрела землистый оттенок; волосы, несмотря на наши старания, мгновенно путались и засаливались; его дыхание стало кислым, кожа шелушилась, на ногтях появились горизонтальные полосы. Это были лишь отголоски тех ужасов, которые происходили внутри его тела.

Сколько еще? Сколько? Мы кидались с этим вопросом к врачам, медсестрам, к любому, кто был готов нас слушать. И каждый раз я чувствовал, что, задавая его, мы предаем Джека.

И вот – я понял, что этот момент настал. Не знаю как – просто понял, и все. Мы оба поняли. Я положил голову Джеку на грудь, обхватив руками его щупленькое тельце, и Анна обвила мои руки своими – или сначала она обняла его, а мои руки были сверху – не помню, – и мы просидели так десять, двадцать, тридцать минут, словно две огромные птицы, распростершие крылья, защищающие своего птенца.

Мне бы хотелось сказать, что Джек вдруг вытянул руку и начал водить пальчиком по моим пальцам или что он очнулся и взглянул на меня любящими ласковыми глазами, но ничего подобного не произошло. Его ручки были холодными и липкими, а глаза, остекленевшие, непроницаемые, уже смотрели в другой мир.

А потом из его груди вырвался тихий шелест – словно эхо далекого вздоха, и мы теснее прижались друг к другу. Мы ждали. Затаив дыхание, мы вслушивались в тишину, надеясь – и страшась – уловить признаки жизни в этом высохшем теле. Мы ждали… И когда я снова прислушался, то вдруг со всей ясностью осознал, что это конец. Джек умер.

Я отшатнулся от кровати и огляделся. Людям нравятся красивые сказки о смерти: якобы, когда человек умирает, можно увидеть, как душа, покинувшая тело, выплывает за дверь, или комнату вдруг пронзает яркий луч света, или ни с того ни с сего начинают двигаться шторы на окнах. В Эшборн-хаус все было как обычно. За окном было по-прежнему серо. Бутылка с миньонами, из которой любил пить Джек, все так же стояла на столе, полная воды. Где-то вдалеке то и дело звенел колокольчик – пациенты вызывали медсестру, – и на мгновение я подумал, что звук у него немного другой, но, прислушавшись, понял, что он такой же, как всегда.

В тишине комнаты мое дыхание казалось мне оглушительно громким. Анна, не шевелясь, лежала рядом с Джеком, обнимая его за шею, не в силах поверить, отпустить свое дитя.

Я посмотрел на Джека. Говорят, после смерти тело выглядит так, будто оно опустело, душа сбрасывает его, как змея кожу, и от самого человека в нем уже ничего не остается. Но это все еще был Джек. Никакого пресловутого умиротворения на его лице я не видел: его лицо вообще ничего не выражало, но оно не было чужим – это совершенно точно было лицо Джека.

И тогда я нажал кнопку вызова. Не из-за Джека – из-за Анны. Потому что, силой подняв себя с кровати, она упала на колени, а когда я попытался обнять ее, оградить от боли кольцом своих рук, она вырвалась и ударилась головой о стену, потом еще раз и еще, пока кровь не заструилась из ее разбитого носа на желтые плиты пола.


Эту идею предложила Лола. После похорон, на закате, все должны были собраться в саду и выпустить в небо гелиевые шары, на которых каждый напишет маркером то, что он хочет сказать Джеку, и на счет «три» шары должны взмыть к самым небесам.

Мне эта затея не понравилась – было в ней что-то гнусное, притворное. Как будто о Джеке и вспомнить-то больше нечего, кроме его любви к шарикам.

Джек бы точно этого не одобрил. Он посчитал бы неприемлемым марать шарики фломастером – их вовсе не для того надувают.

– Может, без писанины обойдемся? – спросил я у Анны. – Или просто купим шаров в «Карфоун Вархаус» – он их очень любил.

– Это всего лишь воздушные шары, – сказала она. – Какая разница, откуда они? И по-моему, послания на шарах – идея неплохая.

Я помрачнел и ничего не ответил.

Похороны. Людей было очень много, помню, как мне постоянно пожимали руку, как я смотрел на мать Анны, на это привидение в инвалидном кресле, и чувствовал, что внутри поднимается волна негодования: почему она жива? Почему ей дали второй шанс?

От ксанакса и виски в голове стоял туман. Служба проходила в церкви на холме («какая чудесная обстановка, Джеку бы здесь понравилось»), все гости, кроме самых пожилых, были одеты в яркую разноцветную одежду («потому что Джек хотел бы именно этого»), а когда заиграла тема из «Человека-паука», все начали смеяться. Смех на похоронах маленького мальчика.

«О, Джек был бы в полном восторге, это точно!»

«Ваш Джек – он всегда, всегда улыбался».

Вранье. Они ровным счетом ничего не знали о Джеке. Джек был скуп на улыбки, он их берег для особенных случаев, словно считал расточительством улыбаться без важной на то причины.

Джека похоронили, потому что сама мысль о кремации казалась нам невыносимой. Кремация – это ритуал для стариков, но никак не для детей. К тому же Джек панически боялся огня. Когда он был совсем маленьким, мы объяснили ему, как опасно приближаться к включенной газовой плите, и он послушно обходил ее стороной. В его детской висел датчик дыма, и Джек любил смотреть на поблескивающую на нем красную лампочку – это его успокаивало.

Я наблюдал за тем, как его гробик опускается в яму, как на крышку летят комья земли, и думал лишь о том, что внутри этой деревянной коробки, в пижаме с Человеком-пауком, лежит Джек, вместе с Маленьким Мишуткой, фонариком и карточками с покемонами. Маленький гроб – это страшное зрелище. Таких гробов просто не должно быть.

Когда мы ехали домой, Анна сказала, что нам прислали чудесные открытки. Я рассеянно просмотрел некоторые из них – сложенные вдвое листочки бумаги, купленные за фунт двадцать в универмаге; розовые, нежно-голубые, лиловые – цветов старушечьей шали. Люди называли Джека бойцом, воином. Райским ангелочком. Святым. Писали, что он тронул их сердца.

Да для всех них смерть Джека была не более чем поводом для новой серии глубокомысленных постов на «Фейсбуке». «Обнимите своих детей перед сном, – говорилось в них. – Проведите несколько лишних минут у их кроваток». И – фотографии Джека. Нашего Джека.

«В такие моменты, – не унимались они, – начинаешь ценить жизнь, дорожить тем, что у тебя есть». Жестокий, бездумный бред. Их-то дети очень даже живы. Своих детей они могут сегодня обнять перед сном, вдохнуть запах их волос, а завтра утром – услышать в детской их голоса. «Бедняжка Джек, – писали они, – ему хорошо там, где он сейчас». Полная чушь. Хорошо ему было бы здесь, с нами. Он не воин и не ангел, и он не смотрит на нас с небес. Джек стойко переносил свою болезнь и даже ни разу не пожаловался. Я еще никогда не видел столько мужества у ребенка.

В доме собралось человек двадцать-тридцать, включая друзей и нескольких детей постарше Джека. Анна приготовила кое-что из кушаний, которые обожал Джек. Еще был торт и какие-то закуски, принесенные кем-то из гостей. На экране телевизора сменяли друг друга фотографии Джека.

Под вечер ветер усилился и пошел дождь. После того как взрослые написали на шарах пожелания Джеку, а дети свои разрисовали, мы вышли в сад и на счет «три» выпустили шарики на свободу. На своем шаре я написал черным маркером: «Джек, мы никогда тебя не забудем. С любовью, папа».

Слова банальные и даже черствые, но это был мой протест. С какой стати мне указывают, как я должен почтить память своего сына? Что написала Анна, я не знал и не хотел знать.

Она стояла рядом, но мы не касались друг друга. Кто-то другой, не я накинул ей на плечи пальто. Шарики не очень-то рвались в небеса. Несколько штук, едва поднявшись в воздух, тут же приземлились, и теперь ветер гонял их по траве. Некоторые унесло под крышу гаража, и там они и застряли. А один из них запутался в кроне яблони и лопнул. Я не смог сдержать улыбки – вот это Джеку бы точно понравилось.


Мне нравилось думать, что Джек умер вовсе не так.

В Греции мы с ним часто гуляли после обеда. Спускались к морю по неприметной тропинке, которая петляла среди высокой травы, словно ручеек. Она приводила нас на второй пляж – тот, где было много лодок и стояла лавочка торговца рыбой, который всегда смешил Джека.

Однажды, во время прогулки по пустынной набережной, мы спрятались от палящего зноя под одиноким раскидистым деревом. Отдыхали и пили воду из пластиковой бутылочки. Джека начало клонить в сон, и он положил голову мне на плечо.

Мы долго сидели, прислушиваясь к пению цикад и механическим звукам, доносившимся с какой-то далекой яхты. В воздухе кружили новые для нас запахи: цветущего жасмина и нагретой на солнце пыли, аромат жарящегося на костре ягненка. Вскоре сон окончательно сморил Джека. Он сомкнул веки, и его голова мягко соскользнула с моего плеча мне на грудь. Вот как я представлял себе его смерть. Спокойный, сладкий сон под нежные поцелуи ветра и тихий шелест прибрежных волн.


В небе над Германией | Небо принадлежит нам | cледующая глава







Loading...