home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


1

Я бреду по кладбищу Хэмпстеда, по колено в густой, влажной от дождя траве. Штаны промокли насквозь, хоть выжимай. Джека похоронили неподалеку от входа в церковь: идти не так уж долго, если срезать через старую часть кладбища. Надгробия здесь покосившиеся и полуразрушенные, а траву никто не скашивает.

Я еле переставляю ноги, потяжелевшие от налипшей на ботинки грязи, но все же упрямо продвигаюсь вперед, назло порывистому встречному ветру. Есть здесь одна могила, которая неизменно меня притягивает – проходя мимо нее, я не могу не остановиться. Маленькая девочка, высеченная в камне надгробия, болезненно худенькая, закрывает лицо ладошками, как будто играет в прятки с самой смертью.

Не доходя до могилы Джека, я ныряю за развесистый ясень. Он кажется мне здесь совершенно неуместным, – такое дерево должно стоять на каком-нибудь холме в полном одиночестве и ждать, когда в него ударит молния. Я выглядываю из-за ствола – нет ли у могилы Анны, – но кладбище передо мной пустынно. Я знаю, что она здесь бывает, иначе откуда бы взяться на могиле свежим цветам?

Мы выбрали для Джека маленький камень, но не вертикальный, а горизонтальный.

Джек Коутс

10 августа 2008 – 20 января 2015

Лишь память и любовь не канут в вечность.

Надпись мне не нравилась. «Вопиющая банальность», – заявил я Анне. «Не оставлять же надгробие пустым», – был ее ответ. Мне сразу вспомнились открытки с соболезнованиями, которыми нас засыпали после смерти Джека, такими же затасканными и пустыми. Я и могилу не хотел, ведь это означало бы признать раз и навсегда, что его больше нет.

Я прихожу сюда раз в месяц. Для меня эти визиты превратились в обязательный ритуал: выехать из Корнуолла ранним поездом, еще до рассвета, а вернуться на закате. Я опускаюсь перед памятником на колени и смахиваю с него жухлые листья, но налетает ветер – и они снова засыпают камень. Я некоторое время сижу под дождем, дрожа от холода, то и дело прикладываясь к фляжке.

Смотрю на часы. Еще рано, но мне не хочется рисковать – в любой момент может появиться Анна. Я прикладываю пальцы к губам, касаюсь ими надгробия и после этого отправляюсь к выходу. На этот раз я иду по дорожке из гравия, а не по траве. Вероятность столкнуться с Анной здесь намного выше, но я вымок до нитки и продрог, и все, чего мне хочется, – это найти кафе, чтобы позавтракать и дождаться, когда откроется паб.


Подкрепившись сэндвичем в какой-то кофейне, я иду в «Корабль» – тот самый паб, где мы часто сидели со Скоттом. Я втыкаю шнур ноутбука в розетку, подключаю вай-фай и начинаю писать код. В последнее время я работаю на Марка – программиста из Брюсселя, которого когда-то нанимал Скотт. Скука смертная, зато на жизнь хватает. За пару часов я успеваю выпить столько пива, что, закончив работу, едва держусь на ногах. Улица, по которой мы всегда ходили, нагоняет на меня тоску, поэтому я выбираю окольный путь – с другой стороны Хэмпстед-Хит, мимо прудов. В голове снова всплывают слова «Небо принадлежит нам» – так происходит всегда, когда я остаюсь наедине с собой, – и я шепчу их, пока забираюсь на холм. «Небо принадлежит нам, Небо принадлежит нам…»

На вершине Парламентского холма я снимаю с плеч рюкзак, кладу его на траву и, сделав большой глоток из фляжки, смотрю на расстилающийся внизу Лондон. Небо на горизонте наливается свинцовыми тучами, не предвещающими ничего хорошего. Парк кажется вымершим, лишь изредка каркают вороны. Они расхаживают по земле, сидят в ветвях деревьев и на контейнерах для мусора.

Когда тренога и камера откалиброваны, я навожу фокус на Хайгейтские пруды и делаю первый кадр. Прекрасный образчик сельского пейзажа: холм, усеянный льнущими друг к другу домиками, белеющий над деревьями шпиль церкви Святой Анны. Мы с Джеком часто поднимались сюда, но мне никогда не приходило в голову снять с Парламентского холма панораму.

В последнее время у меня прибавилось работы. Сайт номинировали на какую-то премию в области фотографии, поэтому я много езжу по стране, забираясь все глубже, делая один панорамный снимок за другим. Семь Сестер, залив Трех скал, Чеддар-Гордж. Иногда я путешествую на машине, но чаще всего – первым классом поезда. Там всю дорогу можно сидеть в вагоне-ресторане, попивая «Кроненбург» с водкой.

Я медленно поворачиваю камеру; вдруг, когда царство холмов заканчивается, уступая место городу, в кадре появляются высотки Кэнэри-Уорф, словно башни огромного замка. Я снова поворачиваю камеру и снимаю «Огурец», а после – «Шард», возвышающийся на горизонте подобно гигантскому сталагмиту.


Я стою на Паддингтонском вокзале, под табло отправления поездов, и внезапно замечаю в толпе знакомое лицо. Я начинаю вспоминать, где я мог видеть эту женщину. Может, на одном из сайтов?

Я внимательно рассматриваю ее, думая о том, кто из моих знакомых выглядит как богемная хозяйка картинной галереи, и вдруг наши глаза встречаются. Тут я понимаю, что это не кто иная, как Лола.

Пару секунд мы оба размышляем, не лучше ли просто отвернуться, притвориться, что мы друг друга не узнали, но, повинуясь какому-то странному импульсу, я решаю подойти к ней.

– Здравствуй, Лола.

Я и не думал, что у меня так заплетается язык.

– О, Роб, привет. Вот так сюрприз, – говорит она.

– Как ты? Давненько не виделись.

– Да уж, что правда, то правда, – отвечает Лола, краснея. – Я вчера была на открытии одной выставки. Закончили поздновато, так что только сейчас возвращаюсь домой.

Она ничуть не изменилась: все тот же образ взбалмошной творческой натуры не от мира сего, та же манера говорить, напоминающая скорее птичий щебет.

– А у тебя как дела, Роб? – спрашивает она, делая ударение на слове «тебя».

– Нормально, – отвечаю я.

– Чем занимаешься?

– Вот, поезд жду.

– Да нет, дурашка. Я имею в виду, чем вообще занимаешься.

– А, да ничем особенным. Я теперь в Корнуолле живу.

– Да, я знаю, Анна говорила.

– Так вы еще дружите?

– Естественно, что за вопрос?

Я понимаю, что сморозил глупость, и вдруг чувствую себя в стельку пьяным подростком, который пытается притворяться трезвым перед родителями.

– Мы живем сейчас совсем рядом, в Джерардс-Кроссе, – говорит Лола.

Джерардс-Кросс? Значит, Анна снова вышла замуж? Я тут же представляю себе ее мужа: он старше ее, разведен и у него несколько детей от предыдущего брака.

– Здорово, – отвечаю я, и мне так хочется спросить про Анну, но я не знаю, с чего начать.

– Роб, ты в порядке?

– Да, в полном, – медленно произношу я, тщательно выговаривая каждый слог.

– Тебя вырвало?

– Чего? – Я опускаю голову: куртка в каких-то пятнах, напоминающих блевотину.

«Когда это меня?…» – думаю я. И понимаю, что вообще не помню, как уходил с Парламентского холма, как добирался до вокзала.

Лола глядит на меня и улыбается – вежливо и жалостливо, будто отказывается от бездомного щенка, которого ей усиленно впихивают.

– Анна сказала, что у тебя небольшие проблемы с…

Она осеклась, но я и так знаю, что она собиралась сказать. У Анны, конечно же, секретов от Лолы нет, поэтому Лола в курсе, что я вероломно выкрал нашего ребенка, подвергнув его ужасному риску. И что я алкоголик. Но Анна наверняка умолчала о том, что это по ее воле мы прекратили лечение, которое могло бы спасти жизнь нашего сына. О том, как запоем читала детективы и искала всякую хрень в «Гугле», вместо того чтобы дать нашему ребенку реальный шанс.

Я уже готов послать Лолу к такой-то матери, как вдруг бумажник выскальзывает у меня из кармана и монеты со звоном разлетаются в разные стороны. Я наклоняюсь, чтобы их собрать, но меня заносит вперед, колени подгибаются – и вот я уже лежу на спине, уставившись в потолок вокзала.

Чувствую, Лола суетится рядом, обхватывает меня за плечи, пытаясь помочь мне подняться. Мир расплывается у меня перед глазами, а мои конечности, кажется, живут собственной жизнью и совершенно не желают слушаться. Поэтому я отмахиваюсь от Лолы и какое-то время сижу на полу, опустив голову на грудь. В конце концов я нахожу в себе силы, чтобы встать, и, шатаясь, бреду через платформу по направлению к поезду.


Я иду по вагону, высматривая свое место. Куртка мокрая, – видимо, в туалете я пытался смыть с нее блевотину, в одной руке у меня бутылка вина, в другой – пакет с банками пива. Плюхнувшись на сиденье, я откидываюсь на спинку кресла, вытягиваю ноги и гляжу на сменяющие друг друга картины за окном.

Время от времени я забиваю в поисковую строку «Гугла» имя Анны, пытаясь найти подтверждение того, что она снова вышла замуж. Так я однажды узнал, что она участвовала в марафоне. Я своим глазам не поверил: после того мучения, которое изначально задумывалось как игра в сквош, мы постоянно шутили, что Анна и спорт несовместимы. Однако, кликнув на ссылку, я убедился, что никакого недоразумения тут нет и эта женщина в спортивной майке на странице какой-то бакингемширской газеты – действительно Анна. В одном благотворительном забеге она заняла третье место, и я до сих пор помню заголовок статьи: «Марафон в память сына».

Как-то раз я напился и попробовал взломать почтовый ящик Анны и ее профиль на «Фейсбуке». Я ввел все возможные комбинации букв и цифр, которые, по моему мнению, Анна могла использовать в качестве пароля, но безуспешно. Но я даже не удивился: было бы глупо ожидать, что Анна легкомысленно отнесется к сохранности личной информации.


Открыв глаза, я обнаруживаю, что Эксетер остался позади и поезд едет по дороге, проложенной через устье реки. Я нечаянно проливаю вино на стол, и парочка рядом со мной вскакивает и уходит, недовольно цыкая и бросая на меня укоризненные взгляды. Мы въезжаем в туннель, а когда выныриваем из него, на нас обрушивается бескрайняя синева воды и неба: побережье так близко, что кажется, будто стоит составу лишь чуть накрениться, как все мы тут же в нее рухнем.

Я достаю из сумки камеру Джека и начинаю просматривать фотографии. Снежно-белый маяк, попавшийся нам на пути к Дердл-Дор; размытое изображение дрозда – он очень любил этих птиц; его попытки снять панораму с крыши апартаментов на Крите. Может, Анна и выкинула на помойку все, что было в его комнате, но камера ей не досталась. В тот день, когда Джек умер, я незаметно взял его фотоаппарат, лежавший на кровати, и с тех пор не спускал с него глаз.

Кажется, я так и вырубился с фотоаппаратом в руках. Очнувшись, я понимаю, что проспал свою станцию. По штанам, в области ширинки, расползается пятно. Мне хочется трахаться, и я подумываю выйти в Тинтагеле и найти ту девчонку из паба, но уже слишком поздно, поэтому я захожу на «Фейсбук» и ищу профиль Лолы. Щурясь, чтобы сфокусировать взгляд, я рассматриваю фото ее страницы – Лола на пляже, завернутая в какую-то воздушную ткань, в волосах – крошечная морская звезда – и кликаю на ее фотоальбом в надежде увидеть откровенные снимки, чтобы хоть как-то утолить свою похоть, но доступ к альбому закрыт.

В Пензансе я беру такси и, оказавшись дома, наливаю себе водки, падаю на диван и включаю новости. Русские опять устроили бомбежку в Сирии, в Пакистане произошло землетрясение. На репортаже о налоговых льготах я начинаю клевать носом.

Что именно вывело меня из сонного оцепенения – его лицо или упоминание его имени, – не знаю, но я вдруг рывком поднимаю обмякшее тело с дивана и сажусь прямо, уставившись на экран. Сердце колотится как бешеное, будто мне приснился кошмар.

Под вспышки камер из шикарного особняка выводят Сладковского. Я сразу его узнал, хоть с момента нашей последней встречи он обзавелся вторым подбородком.

Не веря своим глазам, пытаюсь перемотать репортаж в самое начало. Я слишком пьян, и пальцы меня не слушаются, но наконец мне удается совладать с пультом.

«Шокирующие новости, – сообщает репортер, – следствие выдвинуло против Сладковского обвинение в том, что он вводил своим пациентам вещество, содержащее плазму человеческой крови».


Утром, проснувшись, я первым делом тянусь за бутылкой, которая стоит у изголовья моей кровати. Плазма человеческой крови. Это что-то реальное или очередная извращенная фантазия моего изъеденного алкоголем мозга? Хватаю со стола ноутбук, захожу на сайт Би-би-си и в списке горящих новостей вижу вот что:

Прага. Онколог, известный в медицинских кругах своими сомнительными методами лечения, был арестован по обвинению в недобросовестной врачебной практике.

Зденек Сладковский, чья клиника в Праге принимает несколько тысяч пациентов в год, был арестован 12 мая чешской полицией.

Сторона обвинения утверждает, что при проведении так называемой иммунотерапии Сладковский использовал плазму человеческой крови и без ведома пациентов давал им незапатентованные препараты. Кроме того, Сладковский занимался недобросовестной рекламой противоопухолевых препаратов, что является прямым нарушением «Кодекса Европейского cообщества о лекарственных средствах для использования человеком».

По словам Яна Дундра, пресс-секретаря Генерального прокурора, Сладковский находится под наблюдением пять лет. Дундр заявил, что следователи из Чехии и Евросоюза объединили усилия с правоохранительными органами США после того, как в Управление США по контролю продуктов питания и лекарственных средств начали поступать жалобы, связанные с деятельностью клиники.

В результате расследования Служба по надзору в сфере здравоохранения запретила препараты, которые использовал Сладковский, и отозвала его лицензию на ведение врачебной практики.

Дундр также сообщил, что во время обыска в клинике было обнаружено более 1000 ампул с препаратами. Сладковский, отказавшийся прокомментировать выдвинутые в его адрес обвинения, тем не менее согласился оказать содействие следствию.

Доктор Сладковский уже давно имеет репутацию врача, прибегающего в лечении к чрезмерно дорогостоящим и непроверенным методам. И хотя многие утверждают, что Сладковский их действительно вылечил, большинство все же открыто критикуют деятельность его клиники…

По спине потекла струйка холодного пота. Я чувствую, как внутри нарастает паника, а сердце колотится так, что еще немного – и оно вырвется из груди. Левая рука онемела, и мне хочется врезать кулаком по стене, выцарапать себе глаза…

Я хочу найти больше информации, но, кроме этого репортажа, в Сети ничего нет, поэтому я захожу на форум «Дом Хоуп» в надежде, что здесь эту новость уже обсуждают.

Как давно я здесь не был. Когда-то этот сайт висел у меня в закладках для удобства, потому что я посещал его раз пятьдесят-шестьдесят за день. А теперь я открываю главную страницу – и с удивлением понимаю, что впервые вижу все эти имена: Motherofangel, glioblsurvivor, strength, pleasegodhelpus… Ни одного знакомого участника. Дети умирают – и родители навсегда покидают форум.

Я листаю список тем и где-то в середине его нахожу нужную.

Арестован доктор Сладковский

От: Chemoforlifer. Пт. 12 мая 2017, 19:39

Не сомневаюсь, что многие из вас уже знают об аресте Сладковского. Для тех, кто впервые об этом слышит, привожу ссылку на новость на сайте Би-би-си:

http://www.bbc.com/news/europe-sladkovsky-35349861k

Мне невыносимо гадко оттого, что ему удалось одурачить стольких людей; что дети, которые умерли в его клинике, могли бы прожить дольше, если бы проходили лечение в соответствии со стандартами традиционной медицины.

И я так зла оттого, что многие годы на этом форуме мне приходилось сражаться с людьми, которые защищали Сладковского. Теперь-то, я надеюсь, вы проявите смелость и публично признаетесь в том, что заблуждались, поддерживая лечение, которое разорило бесчисленные семьи, не говоря уже о том, что оно отняло у них драгоценное время, которым они могли бы распорядиться совсем иначе!

Chemoforlifer

Re: Арестован доктор Сладковский

От: TeamAwesome. Пт. 12 мая 2017, 21:14

Какой отвратительный человек, и как я рада, что он наконец за решеткой. Как он вообще смеет называть себя доктором? Просто кошмар.

Надеюсь, это положит конец всем спорам и наш сайт снова вернется к своим основным обязанностям: ПОДДЕРЖИВАТЬ всех тех, кто столкнулся с этой ужасной болезнью, и ПОМОГАТЬ им на их столь непростом пути.

Я все еще не могу прийти в себя от потрясения. Какая еще плазма, при чем здесь недобросовестная врачебная практика? Получается, иммунотерапия – сплошное надувательство? Но как же тогда объяснить выздоровление Джоша?

Читаю дальше, но не нахожу никаких новых подробностей о деле Сладковского. Люди негодуют, исходя праведным гневом, пишут, что никогда не верили в это лечение – не бывает в жизни таких чудес.

Но где же Нев? Странно, что от него до сих пор нет ни одного сообщения. Раньше он никогда не оставался в стороне от обсуждения клиники Сладковского: давал ссылки на научные работы и свидетельства пациентов или просто публиковал фотографии Джоша. Вот уже несколько месяцев я снова и снова просматриваю его письма. Их немало – около пятидесяти, – и читать некоторые особенно больно, но я все равно это делаю, пытаясь найти ответ на вопрос: почему он перестал мне писать? Может, он просто устал от того, что на него постоянно нападают, называя лжецом, и потому завязал с форумом?

Я нахожу на сайте его профиль, но он «неактивен». И тогда я решаю сделать то, чего тысячу лет уже не делал. Я решаю взломать форум.

Есть такой простенький эксплойт, написанный на Perl, – мы с его помощью в Кембридже развлекались: прихлебывая коктейль из водки и газированного чая мате, мы взламывали внутренний форум и развлекались тем, что писали посты-призраки да дебильные шуточки.

Обновив Perl, я бросаю файл с эксплойтом в главную папку. Потом запускаю командную строку и пытаюсь взломать пароль Нева. Возможно, все его публикации и личные сообщения еще сохранились.


Ipb.pl http://devasc/forum Nev

По экрану бегут буквы и цифры, пока программа, строку за строкой, прочесывает код. Раньше это занимало меньше времени, и я начинаю опасаться, что пароль надежно зашифрован. Но тут, к моему удивлению, на экране появляется хешированный пароль.

4114d9d3061dd2a41d2c64f4d2bb1a7f

Стандартный алгоритм шифрования, ничего сверхсложного. Я нахожу незнакомую мне утилиту под названием «Слэйн энд Эйбл», и буквально через десять секунд она выдает мне пароль Нева в привычном виде: Grossetto.

Я снова захожу на форум, активирую профиль Нева и ввожу пароль еще раз. В его почтовом ящике 15 462 письма.

Вы можете нам помочь?

От: Htrfe. Сб. 10 июля 2010, 15:27

Дорогой Нев!

Пишу вам из Австралии. В 2007 году у моей дочери обнаружили медуллобластому, которая разрослась настолько, что проникла в спинной мозг.

Я знаю, что вы лечили вашего сына в клинике доктора Сладковского, и хотела бы узнать, могли бы вы помочь нам попасть туда на прием? Лист ожидания у них такой длинный, что мы попросту не дождемся своей очереди.

Смотрю на дату: 2010 год. Семь лет назад. Кликаю на другое письмо.

Нужна твоя помощь

От: BlueWarrior. Чт. 20 января 2011, 15:36

Дорогой Нев!

Привет из штата Юта. Меня зовут Марни. Пишу тебе, чтобы подробнее узнать о том, какие именно процедуры и лекарства назначали твоему сыну в клинике доктора Сладковского. Дело в том, что недавно моей дочери поставили диагноз…

Внезапно по спальне проносится легкий ветерок, и меня пробирает озноб. Я открываю одно сообщение за другим: Юта, Мадрид, Арброт, Рапид-Сити, Братислава – Неву писали со всех уголков мира.

Я сажусь на кровати и надеваю очки для чтения. Все эти люди хотели знать одно: действительно ли терапия Сладковского работает? Им приходилось слышать столько дурного о клинике, но вот они наткнулись на историю Джоша и сразу воспряли духом: если Джоша вылечили – возможно, их детям тоже повезет?

Я вчитываюсь в каждое письмо, наполняя стакан водкой снова и снова. Нев отвечал им всем: рассказывал о Джоше, об иммунотерапии, о работе клиники. Призывал не сдаваться, не доверять приговору врачей, потому что врачи – не истина в последней инстанции. Он спрашивал, как поживают их родители, хорошо ли учатся дети, не наладились ли отношения с тещами и свекровями. Он знал, как зовут их домашних питомцев и в каком состоянии лужайка перед их домом.

Я так увлечен, что даже не замечаю, как наступает ночь и комната озаряется лунным светом. Я щелкаю по различным папкам и вот дохожу до «Черновиков». Здесь сообщений двадцать, которые, по-видимому, Нев использовал в качестве шаблонов для ответа. В одном он представляется и рассказывает о Джоше; в другом – подробно описывает Сладковского и клинику. Некоторые фразы кажутся мне очень знакомыми – я уверен, что уже видел их раньше:

Джоан, каждый день от рака умирают дети, которых можно было бы спасти, но им попросту не дали шанса на спасение. Я не собираюсь стоять в стороне и спокойно на это смотреть.

Я от всего сердца желаю вам удачи, Кевин. Скрещиваю за вас пальцы, стучу по дереву, плюю через левое плечо. Пусть все получится.

Надежда есть всегда, Джон. Главное, мой друг, – не опускать руки.

Я всегда знал, что я не единственный, с кем Нев переписывается, – он сам мне говорил, что общается со многими отчаявшимися родителями, – но я просматриваю его письма ко мне – и понимаю, что они вообще ничем не отличаются от его писем остальным. Разница лишь в именах.

Я кликаю на следующий шаблон.

Матильда, наверное, еще слишком мала, чтобы играть в «Майнкрафт», но Джош от него фанатеет. Он построил замок и заявил, что хочет подарить его Матильде, чтобы подбодрить твою дочурку (я сказал ему, что ей сейчас нездоровится). Поэтому отправляю тебе скриншот замка. Надеюсь, дойдет в целости и сохранности и Матильде понравится.

Во вложении – скриншот, который я так хорошо помню: та же опускная решетка из блоков, те же примитивные башенки, вот только на стене написано не «Замок Джека», а «Замок Матильды».

Я открываю еще один шаблон. Текста в нем нет, лишь рисунок, который я мгновенно узнаю. Кажется, он до сих пор хранится где-то в моем ноутбуке. Маленький мальчик с повязкой на голове сидит на больничной койке, а по обе стороны от него стоят два динозавра в форме медсестер и держат в лапах подносы. Джеку очень нравились эти динозавры. Помню, как-то раз он спросил, можно ли и его кровать выставить на улицу, чтобы он тоже, как тот мальчик, мог сидеть прямо под желтым-прежелтым солнышком.

Анна с самого начала была права: Нев работал на клинику. Выслеживал убитых горем родителей и приводил их к Сладковскому. Меня попросту поимели.


Я по-прежнему лежу в кровати и читаю сообщения в почте Нева. В стакан для зубной щетки я наливаю водку и выпиваю ее залпом. Она обжигает рот и тут же выходит обратно, даже не добравшись до желудка. Я сдерживаюсь, чтобы не блевануть, делаю еще один глоток водки, и во рту остается лишь привкус ментола и рвоты.

Теперь, когда я припоминаю все детали, картинка складывается воедино. Меня развели как какого-то идиота, как озабоченного холостяка, который, прельстившись смазливым личиком потенциальной невесты на сайте знакомств, переводит на ее счет все свои деньги.

Вдох, выдох, вдох, выдох. Мне хочется выбежать в тягучую темноту ночи и спрыгнуть со скалы, почувствовать, как камни внизу размозжат мое лицо. Я жалею, что не могу разодрать шею, вытащить из нее тугую пульсирующую артерию и сжать ее в кулаке, ощущая лихорадочное биение сердца. Горечь, стыд… А так ли велика разница между ними? Мне стыдно – за то, что не сумел спасти своего сына, что позволил накачивать его человеческой плазмой и бог знает чем еще. Мне стыдно, что я все еще жив, что мне не хватает смелости положить всему этому конец.

Я силюсь вспомнить, как выглядел Джек во время нашего отдыха в Греции, представить его густую светло-русую шевелюру, его шорты с Человеком-пауком. Но как бы я ни пытался, мне не удается воскресить в памяти контуры его лица, его веснушки, блеск и оттенок его глаз. Образ Джека размыт, он распадается на замыленные квадраты, как лица жертв в репортажах из полицейской хроники.

Но почему-то я прекрасно помню другое: усы официанта, напоминавшие ершик; код от сейфа в наших апартаментах; соблазнительную задницу инструкторши по аэробике… Как я мог его предать? Да я ни на секунду не должен был отводить от него взгляд, вбирая в себя каждую линию его личика, каждый сантиметр его бледной кожи…

Говорят, своего ребенка помнишь до конца жизни. Прикосновения его маленьких пальчиков, его чистую, солнечную улыбку, его заразительный смех, эхом разносящийся по дому, пока ты в кухне моешь посуду, – все это попросту невозможно забыть.

Неправда. Возможно – и даже быстрее, чем ты думаешь. И тогда ты готов умереть от стыда, ведь это означает, что ты никогда по-настоящему не любил, что ты всего лишь жалкий обманщик, который сиськи своей бывшей любовницы помнит лучше, чем лицо собственного сына.

– Джек, Джек, Джек! – громко зову я его, и новый поток слез постепенно поднимается из самых глубин, словно подталкиваемый сердцем, и изливается из глаз, угрожая затопить все вокруг. – Джек, Джек, Джек…

Мне безумно хочется распахнуть окно, выбраться на крышу и оттуда прокричать его имя, начертить на небесах эти четыре сокровенные буквы… Джек, Джек, лапушка моя.

И вдруг мне чудится, будто я его вижу: он сидит, скорчившись, на полу в изножье кровати, бесшумно загоняя крошечную машинку в свой деревянный гараж. Да, это Джек, никаких сомнений. Я вижу, как топорщатся его непослушные волосы на фоне освещенной луной стены; как он подносит пальчик ко рту, прикусывает губу, как он всегда делал, когда пытался сосредоточиться.

– Джек, – шепчу я ему, но он, не обращая на меня внимания, продолжает крутить ручку гаражного лифта, поднимая свои машинки с одного этажа на другой. – Милый мой, ты меня слышишь? Ты слышишь, что я говорю? Джек, прошу тебя…

Свесившись с кровати и заломив руки, я беспрестанно повторяю его имя. Мне хочется хоть кому-нибудь рассказать о том, как он славно посапывает во сне, какое у него трогательное и забавное выражение личика, когда он только-только проснулся, что, сидя на горшке, он всегда закрывает глаза ладошками, чтобы спрятаться от меня, – ведь если он меня не видит, то и я его тоже.

Мне хочется поведать о многом: о том, как Джек учил цифры и ему никак не давалось «шесть», и я, чтобы помочь ему запомнить, нарисовал шестерку в виде свернувшейся змейки и сочинил стишок:

Змея лежит,

«Я – ш-ш-шесть», – ш-ш-шипит.

О том, что Джек свято верил, будто Бэтмен живет у нас в саду на заднем дворе; о том, как, засыпая, он что-то напевал себе под нос; о том, что ни Анна, ни я не нашли в себе сил выкинуть его йогурты и они так и стояли в холодильнике на верхней полке, вздувшиеся от времени.

Я открываю ноутбук и захожу в папку под названием «Анна». Здесь лежат бесчисленные письма, которые я писал Анне в течение последних двух лет, но так и не отправил. Некоторые из них просто пропитаны ядом: я называю ее стервой и шлюхой, убившей нашего сына; обвиняю ее в том, что она запретила продолжать лечение Джека в клинике Сладковского, в том, что собственная гордость была ей дороже здоровья нашего сына.

Я дрожу, но не от холода – от ошеломительного осознания того, как я убог и жалок. Все, на чем зиждилась моя вера, вдруг разлетелось в прах, как древний пергамент. Анна была права во всем, с самого начала. Она говорила, что Сладковский – шарлатан, что Нев – вовсе не тот, за кого себя выдает, а я проклинал ее за это, мешал с грязью, не желая, в силу своей самонадеянности, прислушаться к голосу разума. Моя гордыня, моя убежденность в том, что нет такой системы, которую нельзя было бы взломать, – даже если речь идет об организме моего сына – лишили меня способности мыслить трезво. Я так долго жил, ненавидя всех и вся, испытывая отвращение к целому миру, – и вдруг оказалось, что единственным, кого стоило ненавидеть и кто действительно заслуживал отвращения, был я сам.

Тема:

Отправлено: Пт. 12 мая 2017, 18:18

От: Роб Коутс

Кому: Анна Коутс

прошу прости меня. я знаю что не заслужил твоего прощения что я ужасно обращался и с тобой и с Джеком и мне стыдно, как же мне стыдно. прости меня анна


предыдущая глава | Небо принадлежит нам | Лондонский глаз







Loading...