home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


5

В конференц-зале отеля «Мэйфейр» темно, прожектор освещает лишь Анну. Зрители сидят неподвижно, выпрямив спины, словно плотные тени в костюмах и лакированных туфлях. Я стою в конце зала, у массивной деревянной двери. Отсюда до сцены слишком далеко, но я вижу лицо Анны на большом экране. Волосы тщательно убраны назад, она держится спокойно и уверенно.

Вспоминаю последние недели, что мы провели вместе: водка, задернутые шторы, запах отбеливателя, беспрестанный гул стиральной машины; тихие разговоры Анны с матерью.

Я продвигаюсь к сцене, чтобы было лучше слышно. Анна рассуждает о «бухгалтерской этике», о том, как было сложно восстановить общественное доверие к профессии бухгалтера после «Дела Энрона». «Закрепить законодательно нормы добросовестного поведения работников нашей сферы недостаточно, – говорит она, и на экране появляется новый слайд. – Необходимо вернуться к изначальным – пусть и кажущимся устаревшими – здоровым и прозрачным принципам ведения бухгалтерской отчетности».

Раздаются аплодисменты, Анна подходит к кулисам и пожимает кому-то руку. Снова включили свет, и участники конференции – все с одинаковыми папками в руках и бейджами на шее – покидают зал.

Анна стоит у сцены в окружении нескольких человек. Я вижу, как она целует в щеку какую-то со вкусом одетую даму, потом они не спеша направляются к выходу, держась рядом, но не касаясь друг друга. Заметив меня, она извиняется перед своими спутниками и идет ко мне.

– Здравствуй, – говорит она, не то улыбаясь, не то хмурясь.

– Привет, – отвечаю я и краснею, как будто впервые в жизни знакомлюсь с девушкой.

Я поражен: она ничуть не изменилась и красива, как и прежде. Мне даже не верится.

– Ты очень хорошо выглядишь, – замечает она.

– Ты тоже, – признаюсь я. Мне очень хочется ее обнять, но я не осмеливаюсь.

Пока мы идем к выходу, я украдкой посматриваю на Анну. Ее волосы чуть длиннее, чем я помню, она слегка похудела и словно подтянулась, – видимо, результат ее увлечения бегом.

– Ты не против подождать меня здесь пятнадцать минут? Я кое с кем поздороваюсь и сразу вернусь. Ничего?

– Ну что ты, конечно, – поспешно отвечаю я. – Ты уверена, что тебе хватит пятнадцати минут? Я все равно никуда не спешу.

– Роб, тебе раньше доводилось бывать на слете бухгалтеров?

– Нет.

– А мне да, – серьезно говорит она. – Вернусь через пятнадцать минут.

Я послушно остаюсь в холле. Нервничаю так, что не успеваю вытирать мокрые от пота ладони. Ровно через пятнадцать минут появляется Анна, в пальто и с сумкой для ноутбука на плече.

– Я готова. Ты голоден?

– Немного.

– Здесь недалеко приличный тайский ресторан. Пойдем туда?

– Звучит здорово.

– Ты не пожалеешь.

– Ты теперь в Лондоне работаешь?

– В основном. Провожу консультации. А ты? Так и живешь в Корнуолле?

– Да.

Все вопросы вдруг разом вылетели у меня из головы, и я попросту не знаю, что ей сказать, поэтому некоторое время мы шагаем молча.

– Как прошла конференция? – соображаю я наконец.


В нашей прошлой, лондонской, жизни мы часто заглядывали в такие рестораны, чтобы попробовать какое-нибудь очередное необычное блюдо.

– Так странно снова тебя видеть, – говорит Анна. – Если честно, я даже немножко нервничаю.

– Понимаю, я тоже. Прости, что веду себя как идиот. Я очень рад, что мы встретились.

Она улыбается в ответ, но я не понимаю, что означает ее улыбка.

– Ты готов сделать заказ? – спрашивает она, глядя в меню.

– Конечно, – тут же отвечаю я, хотя даже не представляю, чем тут кормят. Пробегая глазами строчки с названием блюд, я украдкой бросаю взгляд на ее руки – кольца нет.

– Я не ожидала, что ты меня не узнаешь.

Официант, принявший заказ, ушел, и мы снова одни.

– Ты о чем?

– О нашей переписке на форуме.

– Мне и в голову не пришло, что это можешь быть ты.

– Правда? – не без гордости в голосе переспрашивает Анна, страстная любительница шарад и головоломок. – Я была уверена, что ты догадаешься, уж по крайней мере после сообщения про очки для плавания и мыльные пузыри.

– А я не догадался. Если бы ты не проболталась, я бы до сих пор не знал, кто ты такая. Хотя имя Люси должно было меня насторожить.

Люси – так Анна назвала второго ребенка, которого мы потеряли.

Официант приносит напитки: вино – для Анны, воду – для меня.

– Я очень рада, что ты бросил пить, – говорит Анна.

– Я и сам рад, – усмехаюсь я, чувствуя себя немного уязвленным. Бывшим алкоголикам не нравится, когда им напоминают о том, что они были алкоголиками.

Молчание.

Оно мне знакомо – такое же молчание воцарялось за кухонным столом, за которым мы ужинали вдвоем, без Джека.

– Что ж… – Я делаю глоток воды и наконец, впервые за все это время, осмеливаюсь посмотреть Анне в глаза. – Я уже извинялся в письмах, но мне хочется сделать это лично. То, что я наговорил тебе тогда – о Джеке, о лечении в Праге… Это чудовищно. Я не смог справиться с горем, запил, слетел с катушек. Жалкое оправдание, я знаю. Я не заслуживаю прощения, но все равно: пожалуйста, прости меня…

Пауза. Анна вдруг шумно выдыхает, как будто до этого сидела, набрав воздуха в легкие.

– Спасибо, Роб. Твои слова очень важны для меня. – В ее голосе чувствуется холодок. – Я принимаю твои извинения.

– И тебе спасибо. Ты очень добра ко мне. Правда.

Анна пожимает плечами:

– Жизнь слишком коротка. Кому это знать, как не нам с тобой.

Нам принесли закуски – маленькие спринг-роллы с морковной соломкой. Анна задумчиво смотрит в свою тарелку, словно решая, приниматься за еду или нет.

– Не буду скрывать, Роб: мне было очень больно, когда ты упрекал меня, говорил, что Джека можно было спасти… – Она вытирает губы салфеткой. – Так, хватит об этом. Я здесь не для того, чтобы с тобой ругаться.

За последние несколько недель всплыли новые факты о клинике. Близкие пациентов начали обращаться в суд, многие из них требовали компенсацию. Бывшая медсестра клиники рассказала о том, что пациентам давали морфий и стероиды – именно они и производили видимый эффект выздоровления. Я вспомнил бесчисленные пузырьки в палате Джека, таблетки, которыми его постоянно кормил Сладковский…

– Вот так ирония, – говорю я. – Я вылил на тебя столько грязи, обвинял тебя в смерти Джека, а выяснилось, что, возможно, это из-за меня… – Мне тяжело продолжать.

– Что из-за тебя?

– Из-за меня он прожил меньше, чем мог бы прожить.

Анна снимает кольцо с салфетки, делает глоток вина и смотрит на меня. На мгновение я чувствую себя так, будто я – один из ее клиентов, который пришел к ней за профессиональным советом.

– Я прекрасно тебя понимаю. Но не нужно думать, будто это твоя вина.

– Почему нет? – возражаю я. – Ты же слышала, что творилось в этой клинике. Вполне вероятно, что лечение лишь навредило Джеку.

Анна качает головой и откладывает вилку в сторону.

– Ты не представляешь, как долго я изводила себя вопросами: что, если Роб был прав насчет Сладковского и нам не следовало прерывать лечение? А может, нужно было обратиться в другие клиники, помимо лондонских, в Германии например? И не опускать руки, когда нас не приняли в клиническое исследование в «Марсдене», а постараться пробиться туда, неважно как? Но на самом деле в этом не было бы смысла, Роб. Джек бы все равно умер, что бы мы ни сделали. Нам говорили об этом лучшие специалисты. У Джека с самого начала не было шанса.

Я молча пью воду и ковыряю вилкой ролл.

– Ты знаешь, – произносит Анна, – а Джеку ведь понравилось путешествие в Прагу. Он вообще любил аэропорты, а самолеты просто обожал.

Я улыбаюсь, вспомнив Джека с его рюкзачком. Он упрямо отказывался отдать его мне и сам его носил, хотя тот был слишком для него велик.

– Это правда. Он всегда любил летать.

– Помнишь, как мы летели на Крит? Ему еще разрешили посидеть в кабине перед взлетом?

– Еще бы. Его счастью не было предела.

Анна собирается что-то сказать, но тут появляется официант и расставляет перед нами заказанные блюда: маленькие сэндвичи с креветками, кориандром и эстрагоном; говядину в соусе чили; причудливо сервированный салат из папайи. Анна молчит, словно решила, что и так слишком разоткровенничалась. Мы начинаем есть, и я задаю ей вопрос, который давно не дает мне покоя:

– Почему ты решила написать мне на форуме?

Она откусывает маленький кусочек от крабовой котлетки, тщательно пережевывает и, вытерев губы салфеткой, отвечает:

– Ну, во-первых, я боялась, что ты и правда покончишь с собой. – Она кладет вилку на стол и, наморщив лоб, как делала раньше, когда размышляла над кроссвордом, продолжает: – Но вообще-то все немного сложнее. Думаю, в глубине души я надеялась, что ты будешь на чем свет стоит клясть свою жену – или бывшую жену, неважно. Тогда я бы окончательно убедилась в том, что ты мерзкий тип, и перестала бы думать о тебе.

Анна улыбается и пьет вино, и на мгновение мне кажется, что мы перенеслись в прошлое: сидим в одном из кембриджских ресторанчиков, а впереди – целая жизнь…

– Слышала бы меня сейчас Лола – она бы мне устроила, – хихикает Анна. – Она считает, что я не в меру откровенна… Как бы то ни было, мой план провалился – ты меня ни разу не оскорбил, писал обо мне только приятное и так искренне раскаивался… Но была и еще одна причина, почему я поддерживала эту переписку. Мне нравилось с тобой общаться. Нравилось, как ты описывал свои чувства, объяснял свои поступки. Я всегда любила наши разговоры. Помнишь, когда-то мы могли болтать часами? Лежали в кровати и болтали до поздней ночи. Вдвоем… В общем, как я уже сказала, мой план потерпел крах, и, наверное, именно поэтому я здесь.

Я чувствую, что сейчас разрыдаюсь. Чтобы сдержаться, сжимаю кулаки так крепко, что ногти впиваются в ладони.

– Прости меня, – бормочу я. – Прости за то, что вел себя как скотина, что отвратительно обращался с тобой…

– О Роб, – говорит она, – необязательно постоянно извиняться. Я все понимаю, правда.

– Нет, обязательно, – упрямо возражаю я, и на глаза наворачиваются слезы, – мне жизни не хватит, чтобы вымолить у тебя прощение.

Лицо Анны становится суровым.

– Если еще хоть раз скажешь «прости» – я встану и уйду, а ты будешь оплачивать счет!

Угроза подействовала – я даже тихонько рассмеялся:

– Спасибо тебе за то, что так добра ко мне. Я этого не заслуживаю.

– Это точно.

Она награждает меня еще одним суровым взглядом, а потом улыбается, сменив гнев на милость. Некоторое время мы сидим в тишине, пьем вино и воду и собираемся с мыслями. Первой молчание нарушает Анна:

– Скажи мне, ты помнишь, что было после смерти Джека?

– Не особо, – отвечаю я. Мне стыдно и страшно от ее вопроса. Какие еще гадости я успел натворить? – Если честно, я почти ничего не помню, все как в тумане.

– Ты знал, что я каждый вечер заводила будильник на двенадцать или час ночи и вставала, чтобы проверить, как ты?

Я молчу, не осмеливаясь взглянуть на нее.

– Я боялась, что ты захлебнешься собственной рвотой или случится еще что-нибудь ужасное. – Она делает паузу, в течение которой изучает выражение моего лица. – Я говорю это вовсе не затем, чтобы пристыдить тебя, Роб. Хотя ты всегда именно так и думал. Нет, Роб, у тебя был нервный срыв, ты был действительно болен, и я не знала, что мне делать. Я старалась тебе помочь, убеждала тебя обратиться к специалисту, нашла хорошую клинику – но ты стоял на своем. И тогда я сделала то же, что и ты, – ушла в себя, закрылась в своем маленьком мирке, в котором были только моя работа и мои глупые детективы. А потом ты стал больше пить, и мы начали постоянно ругаться. Ты кричал про клинику, про то, что я бесчувственная, что не надо трогать комнату Джека… Господи боже, сколько же мы из-за нее спорили. Ты без конца обвинял меня в том, что я выкинула все его вещи, и это стало последней каплей.

Я смущен и не знаю, что ей сказать. Единственное, что я помню, – это горы коробок и сумок в коридоре.

– Но я думал, что мы и правда все выкинули.

– Роб. – Она наклоняется вперед и смотрит мне в глаза. – Ничего мы не выкидывали. Ничего. Однажды я убрала пару вещей – просто потому, что мне было больно постоянно их видеть, – а ты, решив, что я начала избавляться от памяти о Джеке, принялся на меня орать. Но у меня даже в мыслях такого не было. Все его вещи я забрала с собой – перевезла в Джерардс-Кросс, к Лоле. Они до сих пор там, на чердаке.

Я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног, я пытаюсь вспомнить хоть что-то, за что можно зацепиться, но не могу. Анна кладет ладонь мне на руку:

– Роб, я говорю это не из мести, не из желания тебя уязвить – нет. Но тогда ты был настолько пьян, что не помнил, какой сегодня день, ты даже имени своего не помнил. Ты заходил в комнату и стоял, озираясь по сторонам, забыв, зачем ты пришел.

Еще немного – и она заплачет. Я знаю это, потому что она прикусила нижнюю губу, а ее щека чуть заметно дернулась. Но – нет. Анна взяла себя в руки.

– Это было сущим кошмаром – видеть, как мужчина, которого я люблю, убивает себя. Я хотела помочь тебе, потому что знала: это не ты, не настоящий ты, и я чувствовала себя перед тобой в долгу…

– Ты – передо мной? Что ты такое говоришь?

Анна пристально смотрит мне в глаза, словно раздумывает, с чего лучше начать.

– Помнишь, как вы с Джеком играли в зоопарк? Джек был хозяином, а ты – работником, и он указывал тебе, что делать?

Зоопарк Джека. Мы могли играть весь день, сооружая вольеры из подушек и одеяла для Тигра, Мартышки и слонихи Элли. Джек приказывал мне, кого из зверей нужно накормить, а потом подходил к ним и спрашивал, вкусно ли им было, сыты ли они, и проверял, чистые ли у них попы.

– А как же, – улыбаюсь я.

Я даже помню особенные нотки в его голосе, когда он вопил: «Открыть зоопарк!», помню теплые полосы на полу от солнечного света, проникающего сквозь жалюзи.

– Он так уморительно командовал. А помнишь его главное правило? «Весь зоопарк должен стоять на кровати, кроме…»

– «…клеток со львами», – подхватывает Анна.

– Точно. Почему-то жить на полу разрешалось только львам. А их клетками были две подушки.

Анна достает из сумки салфетку и вытирает глаза. Я пока не понимаю, к чему она ведет. Разве у нее есть причины чувствовать себя передо мной в долгу?

– Он так любил свой зоопарк, – говорю я. – Мог часами в него играть.

– А помнишь прятки после купания? Джек купался, надевал пижаму и шел в спальню тебя искать. Ты выпрыгивал из-за кровати, или из-за шкафа, или еще откуда-нибудь, и Джек кричал от восторга и заливался смехом. Ему это так нравилось, что он просил тебя еще раз спрятаться, а потом еще…

Анна вдруг погрустнела и опустила голову.

– У меня так не получалось, – мрачно произносит она. – Я никогда не умела дурачиться, даже в детстве. А если и пыталась, то выходило неестественно. А вот ты – совсем другое дело, Роб. Это ты оживлял наш дом, наполнял его смехом и радостью; это благодаря тебе Джек был счастлив. Бог мой, что вы с ним только не вытворяли: переодевались во все подряд, строили ракету, сочиняли истории о супергероях, пускали в саду свои идиотские вертолетики… А игра в крокодила? Ты ползал по полу на четвереньках, а Джек прыгал на кровати, швыряя в тебя подушками и плюшевыми зверями. Я как-то раз попробовала побыть крокодилом – так через десять минут у меня разболелись колени. Ты же, кажется, вообще не уставал. Мне всегда было стыдно за себя – оттого что я не такая, как ты. Это из-за тебя Джек всегда улыбался. Он обожал тебя, Роб, ведь ты превращал его жизнь в удивительное приключение. Ты, а не я. Он был счастлив, до самой последней минуты счастлив, и все благодаря тебе, Роб. И за это я перед тобой в долгу… О, прости, я не хотела тебя расстраивать.

Опускаю глаза – и только сейчас, видя, как слезы капают в тарелку, понимаю, что плачу. Анна протягивает мне салфетку и ждет, пока я вытру глаза.

– Я каждый день о нем вспоминаю, – продолжает она. – Пытаюсь представить, где бы он был в это время, чем занимался…

– Скорее всего, сидел бы в своей комнате, – говорю я, – и читал. Или возился с игрушками.

Анна печально улыбается:

– Каждый раз, когда я слышу, что ребенка, больного раком, родители свозили в Диснейленд или устроили в его поддержку какую-то акцию, в которой поучаствовали сотни людей, я чувствую себя виноватой. Потому что у Джека ничего подобного не было. Последние месяцы он провел в своей спальне, мурлыча про себя свои любимые песенки.

– И тем не менее, как ты сама только что сказала, он был счастлив, – возражаю я. – Кстати, в одном из сообщений ты жаловалась, что недостаточно заботилась о своем ребенке и вообще – была ему плохой матерью. Так вот – это полная чушь. Джеку ты была замечательной матерью, даже не смей в этом сомневаться. Помнишь, как накануне его дня рождения ты полночи не спала, пекла торт с Человеком-пауком? И как утром Джек радовался, когда его увидел, и весь день бегал довольный и счастливый?

– Помню, – грустно отвечает Анна, глядя на свою пустую тарелку. – Может, закажем десерт?

Ей как будто неловко оттого, что она позволила себе роскошь раскрыться передо мной.

Нам приносят десерт и еще один бокал вина для Анны, и остаток вечера мы говорим о старых знакомых, их детях, разводах и новых возлюбленных, – но только не о Джеке. После ужина я провожаю Анну до отеля. Когда приходит время прощаться, мне становится не по себе: а вдруг я больше никогда ее не увижу?

– Пиши мне, ладно? – говорю я, обнимая ее.

Она еще меньше и тоньше, чем раньше, и я чувствую кожей ее острую ключицу. Мне хочется плакать, но из меня будто выжали всю жидкость, до последней капли.

– Я знаю, что мне запрещено извиняться, и все же – прости меня. Прости за то, что обижал тебя.

– Прощаю, – отвечает она, и мы стоим, по-прежнему не разжимая объятий, но я чувствую, что Анне от этого неуютно.

Мы расстаемся, Анна направляется к отелю, но вдруг оборачивается, словно о чем-то вспомнила:

– Кстати, я была на твоем сайте «Небо принадлежит нам». Потрясающие фотографии, так здорово снова увидеть все эти места.

– Ты была на сайте? Но откуда ты вообще о нем знаешь?

– Ну… Есть такая вещь, как «Гугл», Роб. Неожиданно, правда?

– И все равно я удивлен.

– Ну и напрасно. Как я сказала, фотографии невероятные, они вызывают столько чудесных воспоминаний… Должна признаться, твой сайт был для меня главным источником информации о тебе – не считая, конечно, пьяных сообщений, которыми ты заваливал наших друзей на «Фейсбуке». Когда на сайте появлялась очередная панорама – я знала, что у тебя все в порядке. Я решила для себя, что, как только это прекратится, я тут же отправлюсь тебя искать. Однако ты каждую неделю публиковал новые фотографии, и я была за тебя спокойна. Кстати, я отметилась под каждой, ни одной не пропустила.

Мне тут же вспоминается таинственный пользователь, который всегда успевал первым оставить комментарий под каждой новой панорамой. Как будто следил за мной… Великолепно. Продолжай в том же духе…

– Так это ты – свон ноль девять?

– Разумеется, я, – невозмутимо говорит Анна. – Но дело было не только в том, что я за тебя боялась. Мне было радостно сознавать, что человек, которого я когда-то любила, которому всегда нравилось создавать что-то новое, наконец вернулся. – Тут она отступает на шаг назад и смотрит на часы – все те же массивные «касио». – Так, кажется, я заболталась. Мне пора. Завтра рано вставать.

И с этими словами она исчезает за дверями отеля.


Бичи-Хед | Небо принадлежит нам | cледующая глава







Loading...