home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


XXV

В четверть одиннадцатого Нора стала меня трясти, и я проснулся.

— К телефону, — сказала она. — Звонит Герберт Маколей, говорит, что очень важно.

Я пошел в спальню, ибо ночевал в гостиной, к телефону. Дороти крепко спала. Я буркнул в трубку:

— Алло.

Маколей сказал:

— До обеда еще далеко, но мне надо срочно с тобой повидаться. Можно прийти?

— Конечно. Приходи к завтраку.

— Я уже завтракал. Ты тоже перекуси, а я буду через пятнадцать минут.

Дороти чуть-чуть приоткрыла глаза, сонным голосом изрекла: «Поздно уже», перевернулась на другой бок и забылась сном.

Я плеснул холодной водой на лицо, на руки, почистил зубы, причесался и вернулся в гостиную.

— Он сейчас придет, — сообщил я Норе. — Он уже завтракал, но лучше закажи для него кофе. А я желаю куриной печенки.

— Я на ваш банкет приглашена или…

— Конечно. Ты ведь незнакома с Маколеем? Неплохой парень. Меня ненадолго прикомандировали к его отряду под Во, а после войны мы разыскали друг друга. Он мне пару дел подбросил, включая и Винанта. А как насчет по маленькой, горлышко промочить?

— Почему бы тебе сегодня не побыть трезвым?

— Не затем мы приехали в Нью-Йорк, чтобы ходить трезвыми. Хочешь сегодня на хоккей?

— Вполне. — Она налила мне стаканчик и пошла заказывать завтрак.

Я просмотрел утренние газеты. Там писали о том, что Йоргенсена задержала бостонская полиция, и об убийстве Нунхайма, но больше места занимали новейшие обстоятельства «гангстерской войны в Хелл-Китчен» (такое название придумали в бульварных газетках), арест «принца Майка» Фергюссона и интервью с загадочным «Джефси», участником переговоров с похитителями сына Линдберга.

Маколей и коридорный, который привел Асту, прибыли одновременно. Маколей понравился Асте: в его ласках чувствовалась твердая рука, а всяких нежностей она не любила.

В то утро у него заметно проступили складки вокруг рта, и щеки утратили румянец.

— Откуда у полиции эта новая линия? — спросил он. — Они считают… — Он остановился, потому что вошла Нора. Она уже оделась.

— Нора, это Герберт Маколей, — сказал я. — Моя жена.

Они пожали друг другу руки, и Нора сказала:

— Ник распорядился, чтобы я заказала для вас только кофе. Может быть…

— Нет, спасибо. Я только что позавтракал.

Я сказал:

— Так что насчет полиции?

Он замялся.

— Норе известно практически все, что известно мне, — заверил его я. — Так что если это не что-нибудь такое…

— Нет-нет, ничего такого, — сказал он. — Только ради самой же миссис Чарльз. Не хотелось бы давать ей повод тревожиться.

— Тогда выкладывай. Ее тревожит только то, чего она не знает. Так что за новую линию взяла полиция?

— Сегодня утром ко мне зашел лейтенант Гилд, — сказал он. — Сначала он показал мне обрывок цепочки от часов с ножичком. Он спросил, не видел ли я ее раньше. Я ответил, что, кажется, видел похожую у Винанта. Тогда он спросил, могла ли она каким-нибудь образом попасть к кому-то другому. И после всяких околичностей я начал понимать, что под «кем-то другим» он понимает либо тебя, либо Мими. Я сказал ему — а как же, Винант, мол, мог передать ее любому из вас, ее можно было выкрасть или найти на улице, или получить от кого-нибудь, кто выкрал или нашел на улице, или от кого-нибудь, кому Винант ее дал. Можно было бы и другими путями заполучить. Но тут он понял, что я его дурачу, и не дал мне распространяться про эти «другие пути».

На щеках Норы проступили пятна, а глаза потемнели.

— Вот идиот!

— Ну-ну, успокойся, — сказал я. — Может быть, надо было предупредить тебя: он гнул в эту сторону еще вчера. По всей видимости, это моя добрая старая подружка Мими его слегка подначила. А на что еще он свой прожектор навел?

— Он интересовался… В общем, он спросил: «Как, по-вашему, Чарльз и эта девчонка Вулф и в последнее время крутили роман, или это для них уже был пройденный этап?».

— Узнаю ручку нашей Мими, — сказал я. — И что ты ему ответил?

— Я сказал ему, что не знаю, крутили ли вы роман «последнее время», поскольку не знаю, что вы его вообще когда-либо крутили, и напомнил ему, что ты уже много лет в Нью-Йорке не живешь.

Нора спросила меня:

— А роман-то был?

Я сказал:

— Намекаешь, что Мак врет? Так что он на это ответил?

— Ничего. Он спросил меня, считаю ли я, что Йоргенсен знал про тебя и Мими, а когда я спросил, что именно про тебя и Мими, он обвинил меня в том, что я прикидываюсь дурачком — он так и выразился. Так что в этом вопросе мы далеко не ушли. Он также интересовался, где и когда я тебя видел — с точностью до дюйма и до секунды.

— Очень мило, — сказал я. — Алиби у меня никудышное.

Официант принес завтрак. Пока он накрывал на стол, мы поговорили о том-о сем.

Когда он ушел, Маколей сказал:

— Тебе нечего бояться. Я твердо решил сдать Винанта полиции. — Произнес он это, однако, не очень твердо и даже с некоторой растерянностью.

— А ты уверен, что это его рук дело? Я так не уверен.

Он просто сказал:

— Я это знаю. — Он прокашлялся. — Даже если бы был один шанс из тысячи, что я ошибаюсь, — а такого шанса нет, — то он же все равно безумен, Чарльз. Он не должен гулять на свободе.

— Наверное, это правильно, — начал я, — и если ты твердо знаешь…

— Я знаю, — повторил он. — Я видел его в тот день, когда он убил ее, и получаса не прошло после убийства, хотя я этого не знал, и не знал, что она убита. Я… словом, теперь я это знаю.

— Ты с ним встретился в конторе Германна?

— Что?

— Предполагается, что в этот день, примерно с трех до четырех, ты находился в конторе человека по фамилии Германн на Пятьдесят Седьмой улице. По крайней мере, так мне сказали в полиции.

— Правильно, — сказал он. — То есть, правильно, что у них именно такие сведения. А на самом деле было так: после того, как в «Плазе» я не смог найти ни Винанта, ни каких-либо вестей о нем, и столь же безрезультатно звонил к себе в контору и к Джулии, я махнул на это дело рукой и пошел пешком к Германну. Это горный инженер, мой клиент. Я тогда как раз кончил составлять для него свидетельство о регистрации акционерного общества, и туда понадобилось внести кой-какие поправки. Когда я дошел до Пятьдесят Седьмой, я вдруг почувствовал, что за мной следят — тебе это ощущение, конечно, знакомо. Не знаю, с какой стати кому-то потребовалось следить за мной, но я как-никак адвокат, и какие-то причины для слежки могли быть. Во всяком случае, я решил удостовериться, повернул на Пятьдесят Седьмую в восточном направлении, дошел до Мэдисон — и так в точности и не определил. Крутился там какой-то бледный коротышка, которого, как мне показалось, я видел возле «Плазы». Быстрее всего это можно было выяснить, взяв такси. Так я и поступил, и сказал шоферу, чтобы ехал на восток. Движение было слишком оживленное, и я не мог увидеть, взял ли такси этот коротышка или еще кто-нибудь после меня. Поэтому я попросил повернуть на юг по Третьей, снова на восток по Пятьдесят Шестой, и снова на юг по Второй Авеню. И к этому времени я был почти уверен, что за нами следует желтое такси. Ясное дело, мне было не разглядеть, сидит ли там мой коротышка — расстояние было слишком большое. А на следующем перекрестке, где мы остановились на красный, я увидел Винанта. Он был в такси, идущем на запад по Пятьдесят Пятой улице. Естественно, это меня не очень удивило: мы были всего в двух кварталах от дома Джулии, и я посчитал само собой разумеющимся, что, когда я звонил, она не захотела, чтобы я узнал, что он у нее, а что сейчас он едет к «Плазе» на встречу со мной. Пунктуальностью он никогда не отличался. Поэтому я сказал шоферу повернуть на запад, но на Лексингтон-авеню — мы шли позади него на полквартала — такси Винанта повернуло на юг. «Плаза» была совсем в другой стороне, да и моя контора тоже. Короче, я послал его ко всем чертям, и снова начал высматривать такси, которое меня преследовало — но оно исчезло. Всю дорогу к Германну я поглядывал назад, но не заметил никаких признаков того, что за мной кто-то следует.

— В какое время ты увидел Винанта?

— В пятнадцать-двадцать минут четвертого, скорее всего. Когда я приехал к Германну, было без двадцати четыре, а прошло, по-моему, минут двадцать-двадцать пять. В общем, секретарша Германна, Луиза Джейкобс — я как раз с ней был, когда мы вчера вечером встретились — сказала мне, что он весь день сидит на совещании, но, наверное, через несколько минут освободится. Так оно и было, все наши вопросы мы решили минут за десять-пятнадцать, и я отправился к себе.

— Я так понимаю, что ты был не настолько близко к Винанту, чтобы разглядеть, взволнован ли он, есть ли на нем цепочка, пахнет ли от него порохом, и тому подобное?

— Естественно. Я увидел только пролетевший мимо профиль, но не подумай, что я не уверен. Это был точно Винант.

— Не сомневаюсь. Продолжай, — сказал я.

— Он больше не звонил. Я уже час как вернулся, когда позвонили из полиции — Джулия погибла. Ты должен понять, что я и не думал, будто ее убил Винант — ни на минутку. Сам-то ты до сих пор уверен, что это не он. Поэтому, когда я приехал в участок, и мне там стали задавать вопросы, и я понял, что они подозревают его, я сделал то, что сделали бы для своих клиентов девяносто девять адвокатов из ста: я не сказал им, что видел его поблизости от места убийства примерно в то время, когда оно, скорее всего, было совершено. Я сказал им то же самое, что и тебе, — о назначенной встрече с ним и о том, что она не состоялась. И еще, я дал им понять, что направился к Германну прямо из «Плазы».

— Это все вполне можно понять, — согласился я. — Не было смысла ничего говорить, пока ты не выслушал его объяснений по поводу случившегося.

— Именно, но загвоздка в том, что его объяснений я так и не услышал. Я ждал, что он появится, позвонит или еще как-то даст о себе знать, но он молчал, и только во вторник я получил это письмо из Филадельфии, а в нем ни слова о том, почему он не встретился со мной в пятницу, и ни слова о… Впрочем, ты же видел письмо. Как оно тебе?

— То есть, похоже ли, что его писал убийца?

— Да.

— Не особенно, — сказал я. — Это примерно то, что от него можно было ожидать, если он не убивал: никакого особого беспокойства о том, что полиция подозревает его, точнее, беспокойство есть как раз в той мере, в какой эта история может помешать его работе. Здесь же пожелание, чтобы все выяснили, не причиняя ему неудобств. В целом, не слишком толковое письмо, если представить, что его написал бы кто-то другой. Однако, тому типу бестолковости, который присущ именно Винанту, письмо вполне соответствует. Я очень даже представляю себе, как он отправляет это письмо, даже и не подумав о том, что ему надо бы как-то объяснить свои действия в день убийства. Насколько ты уверен в том, что когда ты с ним столкнулся, он выходил от Джулии?

— Теперь уверен вполне. Вначале я посчитал это вероятным. Потом подумал, что он мог ехать и из мастерской. Она на Первой Авеню, всего в нескольких кварталах от того места, где я его увидел. Хотя там и заперто с того времени, как он уехал, мы в прошлом месяце возобновили аренду, чтобы все было готово к его возвращению, и он вполне мог заехать туда в тот день. Полиция не нашла ничего подтверждающего, что он был там, или что не был.

— Я хотел спросить: поговаривают, будто он бороду отпустил. Так…?

— Нет. Все то же длинное костлявое лицо, те же клочковатые полуседые усы.

— И еще — вчера убили одного, Нунхайма, маленького роста…

— К этому и подхожу.

— Я подумал о том коротышке, который, по твоим словам, следил за тобой.

Маколей пристально посмотрел на меня.

— Хочешь сказать, что это мог быть Нунхайм?

— Не знаю, самому интересно.

— И я не знаю, — сказал он. — В жизни не видел Нунхайма, насколько…

— Он был очень маленького роста, не больше пяти футов трех дюймов, и весил, пожалуй, не больше 120 фунтов. Бледный, темные волосы, близко посаженные глаза, большой рот, длинный висячий нос, лопоухий, вид жуликоватый.

— Вполне мог быть и он, — сказал Маколей, — хотя я и не сумел его хорошенько разглядеть. Думаю, в полиции мне позволили бы взглянуть на него. — Он пожал плечами. — Правда, сейчас это уже не имеет значения. Так о чем я? Ах да, о том, что я так и не смог связаться с Винантом. Это ставит меня в неловкое положение, поскольку полиция явно считает, что я поддерживаю с ним связь. Ты ведь тоже так думал, а?

— Да, — признался я.

— И ты тоже, как и полиция, подозревал, что я-таки с ним встретился в день убийства — или в «Плазе» или позже.

— Это представлялось мне вполне возможным.

— Да. И, конечно, ты был отчасти прав. Я все же видел его, причем видел в таком месте и в такое время, что у полиции не оставалось бы и тени сомнения в его виновности. И вот, солгав неосознанно и косвенно, я продолжал лгать прямо и намеренно. В тот день Германн был на совещании и не мог знать, сколько времени я прождал его. Луиза Джейкобс — мой близкий друг. Не вдаваясь в детали, я сказал ей, что она может помочь мне и помочь моему клиенту, подтвердив, что я прибыл туда в одну-две минуты четвертого, и она весьма охотно согласилась. Чтобы у нее не было неприятностей, я сказал ей, что в случае, если что-нибудь пойдет не так, она всегда может заявить, что точно не заметила, когда я приехал, но что на следующий день я невзначай заметил при ней, что прибыл именно в это время, и у нее не было никаких оснований для сомнений. Иначе говоря, все свалить на меня. — Маколей сделал глубокий вдох. — Теперь все это не имеет значения. Важно то, что сегодня утром я получил известие от Винанта.

— Еще одно дурацкое письмо? — спросил я.

— Нет, он звонил. Я с ним договорился о встрече сегодня вечером — со мной и с тобой. Я сказал ему, что ты ничего не станешь делать для него, пока с ним не увидишься, и он пообещал встретиться с нами сегодня. Разумеется, я намерен привести полицию — у меня больше нет никаких оснований его все время выгораживать. Я могу добиться для него оправдания на почве невменяемости и отправить его в сумасшедший дом. Это все, что я могу сделать, и больше делать не хочу.

— Полицию ты уже известил?

— Нет. Он позвонил как раз после того, как они ушли. В любом случае, я хотел сначала встретиться с тобой. И сказать, что я не забыл, чем я тебе обязан и…

— Пустяки, — сказал я.

— Нет, — он обратился к Норе: — Вряд ли он когда-нибудь рассказывал вам, что спас мне жизнь в воронке от снаряда под…

— Он ненормальный, — сказал я ей. — Просто он выстрелил в одного типа и промазал, а я выстрелил и не промазал — вот и все дела. — Я снова обратился к нему: — А, может, полиция немного подождет? Допустим, мы с тобой встретимся с ним и послушаем, что он может сказать. Если мы убедимся, что он и есть убийца, мы можем скрутить его и начать свистеть — в завершение нашего свидания.

Маколей устало улыбнулся в ответ.

— Сомневаешься до сих пор, верно? Что же, я готов поступить и так, если тебе угодно, хотя, по-моему, это… Но, может быть, ты изменишь свое мнение, когда я расскажу, о чем мы говорили с Винантом?

Зевая вошла Дороти в Нориной ночной рубашке и ее же халате. И то, и другое было ей явно велико. Увидев Маколея, она сказала: «Ой!» — а потом, узнав его:

— Ой, здравствуйте, мистер Маколей. Не знала, что вы здесь. Об отце есть что-нибудь?

Он посмотрел на меня. Я покачал головой. Он сказал:

— Пока нет, но, может быть, сегодня будет.

Я сказал:

— А у Дороти есть — из вторых рук, правда. Расскажи Маколею о Гилберте.

— То есть… то есть об отце? — смущенно спросила она, глядя в пол.

— О ком же еще? — сказал я.

Она вспыхнула и с упреком посмотрела на меня, а затем выпалила Маколею:

— Гил виделся вчера с отцом, и он ему сказал, кто убил Джулию Вулф.

— Что?

Она энергично кивнула четыре или пять раз подряд.

Маколей озадаченно посмотрел на меня.

— Это не обязательно было так, — пояснил я. — Это со слов Гилберта.

— Понимаю. Значит, ты считаешь, он мог…?

— Ты ведь не так много общался с этой семейкой с тех пор, как вся эта история закрутилась?

— Нет.

— Сильное впечатление. Они все, по-моему, помешаны на сексе — он им в головы ударил. Они все начитались…

Дороти гневно сказала:

— Вы ужасный человек, по-моему. Я так стараюсь…

— Что ты брыкаешься? — требовательно спросил я. — В этот раз я даю тебе послабление: я готов поверить, что Гил действительно рассказал тебе все это. Не жди от меня слишком многого сразу.

Маколей спросил:

— И кто же ее убил?

— Не знаю. Гил так и не сказал мне.

— А ваш брат часто с ним виделся?

— Не знаю. Говорит, что виделся.

— А что-нибудь говорилось о… ну, об этом… Нунхайме?

— Нет. Ник меня уже спрашивал. Он больше ничего не говорил.

Я просигналил Норе глазами. Она поднялась и сказала:

— Пойдем в другую комнату, Дороти. Пусть мужчины займутся своими делами.

Дороти вышла вслед за Норой, неохотно, но все же вышла.

Маколей сказал:

— Она подросла — есть на что посмотреть. — Он кашлянул. — Надеюсь, твоя жена не…

— Забудь. Нора все понимает. Ты начал говорить о разговоре с Винантом.

— Он позвонил сразу после того, как ушла полиция, и сказал, что видел объявление в «Таймс» и хочет знать, чего мне надо. Я сказал, что ты не очень рвешься впутываться в его проблемы и даже близко к ним не подойдешь, пока с ним сначала все не обговоришь — ты же так сказал. Мы с ним договорились о встрече сегодня вечером. Потом он спросил о Мими, и я сказал, что виделся с ней раз или два после ее возвращения из Европы, и с дочерью тоже. А потом он сказал: «Если моя жена попросит денег, дайте ей любую сумму в пределах разумного».

— Ни черта себе! — сказал я.

Маколей кивнул.

— И я подумал то же самое. Я спросил его, зачем это, а он ответил, что читал утренние газеты и убедился, что она была не сообщницей Роузуотера, а жертвой его обмана, и у него будто бы есть основания считать, что к нему, Винанту, она «настроена благожелательно». Я начал понимать, что у него на уме, и сказал ему, что она уже передала и нож, и цепочку в полицию. И угадай, что он на это ответил?

— Сдаюсь.

— Он немного помолчал — заметь, немного — а затем спокойненько так спросил: «А, вы о — той цепочке с ножичком, которую я оставил Джулии, чтобы снесла в ремонт?»

Я расхохотался.

— А ты что сказал?

— Я растерялся. Прежде чем я успел придумать, что ответить, он сказал: «Однако, мы все это можем обсудить, если встретимся сегодня». Я спросил его, где и когда, он сказал, что позвонит мне, так как пока не знает, где будет сам. Он позвонит мне домой в десять. Все это он проговорил как-то сбивчиво, торопливо, хотя поначалу мне показалось, что у него уйма времени. Я хотел задать ему кой-какие вопросы, но он совсем заспешил, повесил трубку, а я позвонил тебе. Ну, по-прежнему убежден в его невиновности?

— Уже меньше, — подумав, ответил я. — Ты уверен, что он позвонит в десять?

Маколей пожал плечами.

— Откуда мне знать?

— Тогда на твоем месте я не стал бы беспокоить полицию, пока мы не отловим нашего бесноватого и не сможем передать его им. Эта твоя история вряд ли внушит им пламенную любовь к тебе, и даже если они тебя сразу же не кинут в каталажку, они наделают тебе кучу неприятностей, если Винант от нас сегодня ускользнет.

— Понимаю, но так хотелось бы свалить эту обузу с плеч долой.

— Еще несколько часов погоды не сделают, — сказал я. — В разговоре кто-нибудь из вас упомянул о том, как он не пришел на встречу к «Плазе»?

— Нет. У меня не было возможности спросить. Ладно, если говоришь подождать — подождем, но…

— Подождем хотя бы до вечера, пока он не позвонит — если, конечно позвонит. А потом уж будем решать, приглашать полицию или нет.

— По-твоему, он не позвонит?

— Не слишком верится, — сказал я. — На прошлую встречу с тобой он не явился, а как заюлил, как только узнал, что Мими сдала цепочку! Нет, особого оптимизма не испытываю. Хотя, посмотрим. Я, пожалуй, подъеду к тебе домой к девяти, так?

— Приезжай к обеду.

— Не смогу, но постараюсь быть как можно раньше, на тот случай, если он даст о себе знать раньше назначенного. Нам ведь придется действовать расторопно. Где ты живешь?

Маколей дал мне свой адрес в Скарсдейле и поднялся.

— Передай от меня миссис Чарльз наилучшие пожелания и благодарность… Да, кстати, я надеюсь, ты правильно понял мои вчерашние слова относительно Гаррисона Квинна. Я ведь только и хотел сказать, что имел несчастье следовать его советам на бирже. У меня и в мыслях не было намекать, что тут что-то такое… ну, ты понимаешь… или что он вообще не может кому-то сделать деньги.

— Понятно, — сказал я и позвал Нору.

Они с Маколеем пожали друг другу руки, обменялись любезностями, он немного повозился с Астой, сказал: «Постарайся быть как можно раньше» и откланялся.

— Вот тебе и весь хоккей, — сказал я, — если только не подыщешь кого-нибудь, с кем пойти.

— Я что-нибудь пропустила? — спросила Нора.

— Не очень многое. — Я рассказал ей то, что услышал от Маколея. — Только не спрашивай меня, что я об этом думаю. Не знаю. То есть, я знаю, что Винант ненормальный, но ведет он себя не как безумец — и не как убийца. Он ведет себя как человек, затеявший какую-то игру, и что эта за игра — одному Богу известно.

— Я думаю, — сказала она, — что он кого-то хочет выгородить.

— Почему ты не считаешь, что он сам и убил?

Она изумилась.

— Потому что ты так не считаешь.

Я сказал, что довод ее неотразим.

— И кто же этот «кто-то»?

— Пока не знаю. Только не смейся надо мной — я много об этом думала. Это не может быть Маколей, потому что Винант его самого использует, чтобы выгородить кого-то там еще и…

— Это не могу быть я, — высказал я предположение, — потому что меня он тоже порывается использовать.

— Правильно, — сказала она. — И еще, по-моему, если ты будешь издеваться надо мной, а потом окажется, что я вычислила убийцу раньше тебя, выглядеть ты будешь довольно глупо. Это не могут быть ни Мими, ни Йоргенсен, потому что на них он пытался бросить подозрение, и это не может быть Нунхайм, потому что он сам убит и, скорее всего, тем же человеком, да и кроме того, сейчас уже нет смысла его выгораживать. И это не может быть Морелли, потому что Винант ревновал его к Джулии, и у них была ссора. — Она недовольно посмотрела на меня. — Тебе надо было бы побольше разузнать об этом толстяке, которого называли Воробышком, и об этой рыжей бабище.

— А как насчет Дороти и Гилберта?

— Я хотела у тебя спросить. По-твоему, у него к ним сильное отцовское чувство?

— Нет.

— Не расхолаживай меня, — сказала она. — Вообще-то, зная их, трудно предположить, что преступник — кто-то из них. Но я попыталась отбросить все личные чувства и придерживаться логики. Вчера перед сном я составила список всех…

— Немного логики — это лучшее средство от бессонницы, все равно что…

— Не задавайся. У самого пока что все идет не сказать, чтобы очень уж блестяще.

— Я ничего дурного не хотел сказать, — сказал я и поцеловал ее. — Так вот это и есть новое платье?

— Меняешь тему, жалкий трус?


предыдущая глава | Худой мужчина | cледующая глава







Loading...