home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ПОДРУЧНЫЙ ТЕТИ ФЕНИ

— Ну, когда же мы будем спрыскивать гонорар? — спрашивал каждый раз Ванька Рыжий, вынося на лестницу газетный сверток с объедками.

— Скоро, Ваня, скоро, — отвечал Пахарев, — небольшая проволочка в редакции. Задержал главный редактор… понимаешь… Еще сколько у нас бюрократизму.

— Всеконечно, всеконечно, — произносил Рыжий. — Этого у нас хоть отбавляй. А ты начинал бы бузить.

— Да если бы это помогло. А то прослывешь только бузотером.

— Ты все «если да если». А ты не жди, когда тебя толкнут, а сам других толкай.

Получив сверток, Пахарев шел на Откос под столетние липы Александровского садика и здесь наедался до новой подачки на весь день. Внизу сверкала Волга, бежали по ней веселые пароходы, скользили шлюпки, тянулись ушедшие в воду до бортов тяжелые баржи. Возвращаться в опостылевший подвал пустующего общежития — это была мука смертная, и он начинал бродить по городу в тех местах, которые были ему более всего приятны: у пристаней с толпами пассажиров и суетящихся грузчиков, у вокзала, где отдыхал народ, на узлах и сундуках, ожидая посадки, у театров, где щебетали нарядные девицы и дамы; в скверах, где под деревьями угощались хмельные молодцы, а на скамейках ворковали влюбленные парочки.

А когда темнело, он приходил в свое подвальное помещение и с головой зарывался в старые студенческие матрацы.

Однажды его разбудили очень рано. Кучу матрацев, в которой он спрятался, по приказу коменданта общежития тети Фени разбирали. Тетя Феня велела годные отобрать, а негодные выбросить на свалку. И когда Сенька вывалился у всех на виду из этой затхлой кучи матрацев на пол, тетя Феня вскрикнула от испуга:

— Ах, батюшки, золоторотец! Держите его, держите!

Но когда она узнала Сеньку, то взвилась:

— Ты что тут делаешь, греховодник? Развалился в одежде и обуви как босяк. Я давно заметила следы на известке, думала, что ходят сюда девки из Лапшихи с рабочими баловаться. А хвать, вон он, бесстыдник…

Слова были жесткие, а тон мягкий. Здравый смысл и жизненный опыт подсказывали ей, что зря не будет студент хорониться людей. Но она поругала его, уже для порядка. А глядела на него с состраданием. Сенька чесал бок и протирал глаза.

— А чем ты кормишься, молодец хороший?

— Когда чем, тетя Феня. В зависимости от ситуации. Как собака.

— Собаку и ту кормят.

— Ошибаешься, тетя Феня. Тургеневский Емельян собаку свою не кормил вовсе. Он говорил, что она животное умное, сама себя прокормит. Так и я.

— Говори, озорник, без ученых слов, сколько дней не ел?

— Не так много. Я на этой неделе ел в среду. Глодал кости.

— Да ты и впрямь собакой стал, разбойник. Э, чтоб тебя прорвало! Знаю я вас. Что же ты молчишь? Аль на людей не надеешься? Пойдем.

Чем другим, а уж этим тетю Феню удивить невозможно было. Она видела студентов в любых переплетах.

Тетя Феня привела Сеньку к себе, подала ему миску щей и ковригу хлеба.

— Рассказывай, непутевый, что случилось? Да не ври, все равно пристыжу.

Уплетая за обе щеки, он рассказал ей историю своей злосчастной работы на ярмарке, поездки в деревню, безрадостной судьбы Груньки и вынужденного прожигательства жизни в городе.

— Меня самое цветком пускали, — сказала тетя Феня. — Я темноту до страсти ненавижу. А правдолюбцев жалею. Эх, мужики. Всегда вы в петлю суетесь, когда правду-матку ищете. Правду-то вам вот на ладонь вынь да положь. А только хорошо это — за правду пострадать.

Она сама была деревенская, с Керженца, и прошла все мытарства безработной батрачки, пока добрые люди не направили ее к ректору, который искал честного завхоза. Сама она любила об этом рассказывать.

— Нам, молвил ректор, нужен честный хозяин, не баламут какой-нибудь. Я — отставшая, отвечаю, темнотой забитая. Вот, говорит, и хорошо, теперь в денежных делах честных людей среди самых отставших искать надо… И вот до коменданта дошла.

Она любила студентов до смерти.

— Не горюй, парень, закончишь науку да поступишь на дело, так с удовольствием все это вспомянешь. А про питание не беспокойся, не объешь. Обоим хватит.

Он перешел жить в отремонтированную комнату, поставил там койку с новым матрацем, стол и перенес сюда сундучок с вещами и узлы с книгами.

Каждый день, поднимаясь спозаранок, Пахарев находил на столе незатейливую, но сытную пищу: мурцовку, картошку в мундире, солод, ситник. А на обед тетя феня приносила деревенскую похлебку, подбитую мукой, и разбавленную молоком гречневую кашу. Но неловко ему было ужасно. И когда встречался с нею, то невольно начинал тараторить:

— Тетя Феня, ты все расходы запоминай и записывай. Первая же получка моя на службе будет твоею.

— Полно, полно зря трепаться и хвастать, — отвечала она. — Я не взаймы даю. Знаю, кончишь свою науку, оперишься, тогда и тетю Феню из памяти вон. А пока голоден, лебезишь. Не во гнев говорю, а так, из правды. Знай, что не в кредит даю, а по человечности! Помощь из корысти — то же зло.

Ах, тетя Феня, ее слова только бы издавать рядом с изречениями Сократа и Сенеки…

Мало-помалу Сенька втянулся в будничную, хлопотливую, трудоемкую работу коменданта студенческого общежития тети Фени. Он звал себя ее «подручным». И это ему очень нравилось. Он помогал ей в делах по ремонту и меблировке общежития, по переноске вещей, по уборке мусора. И он был тронут и удивлен тем обилием доброй воли, неиссякаемой энергии и практической сообразительности, которое проявляла каждодневно тетя Феня.

Средства, отпущенные на ремонт Вдовьего дома, были мизерны, а ремонт велик.

Все надежды разбивались о неприступное слово — лимит. Лимит. Это тяжелое, чужое, жестко звучащее слово висело над тетей Феней как заклятие. Когда она приходила в учреждение и говорила, что отпущенных денег на ремонт крыши хватит разве только на то, чтобы сколотить пару ведер, ей отвечали холодно и внушительно:

— Товарищ, на расходование кровельного железа — лимит.

На известку — лимит. На краску — лимит. Даже на лопаты, чтобы вычистить двор и проложить дорожки, — лимит. В конце концов она перестала бродить по разным инстанциям, ведомствам и обратилась к старому народному средству — «помочи»…

Эта русская «помочь» вызволяла из нужды там, где никто и ничто не в силах были сделать.

Взаимопомощь возводила новые избы мужикам на погорельщине; она же спасала безродных сирот от голода; «помочь» давала тепло и силу жизни слабым, «помочь» давала плотины, обсеменяла поля, строила школы, больницы там, где царское правительство во всем отказывало. «Помочь» была средством круговой самозащиты народа от бездушия чиновников. Словом, везде вывозила та самая «помочь», которую социологи называли «коллективизмом». Но тетя Феня таких слов не произносила и до их смысла не докапывалась, ею руководил инстинкт русской крестьянки с верою в добро и горячей любовью к людям.

Она брала с собой Сеньку, и они отправлялись в городское оргбюро пролетстуда к товарищу Смирнову. У товарища Смирнова тоже никаких средств не было, хотя пролетстуд, организация при губпрофсовете, был создан не только для пополнения вузов кадрами рабфаковцев и выходцев из рабоче-крестьянской массы, но и для того, чтобы помогать бедному студенчеству материально. Но пролетстуду нечем было помогать. У самого пролетстуда ничего не было, кроме маленькой комнатки с хромым столом и лежащей на нем большой инструкцией.

Тетя Феня, Сенька и товарищ Смирнов, стоя в комнате (сидеть было не на чем, товарищ Смирнов писал на хромом столе, опустившись перед ним на колени), придумывали каждый раз, куда бы сегодня сходить и чего бы попросить. Прежде всего заготовляли форменную от пролетстуда бумажку: в ярмарком, в губкооперацию, в военкомат, в правление Волжского речного пароходства и т. д. В бумажке пространно и обстоятельно излагалось, что две тысячи студентов учатся в городе без средств и крова, что полученный Вдовий дом требует большого ремонта, что ни у ректора, ни у администратора, ни у пролетстуда никаких средств на это нет, что… Бумажка подписывалась ректором, комендантом, руководителем пролетстуда и Сенькой — представителем широких масс студенчества. Тут начиналась сама реализация намерений.

Начальников ловили на ходу в коридорах, за едой, дома по приходе со службы.

— Товарищ начальник, товарищ начальник, войдите в ужасное положение наших студентов. Недохватка извести, всего три-четыре бочки.

Начальник убегал к себе в кабинет. Тетя Феня, Смирнов и Сенька бежали за ним туда.

— Товарищ начальник, — умоляла тетя Феня. — Нам хотя бы печку побелить…

— Печку побелить? Вот стоит в коридоре полбочки готового раствора для побелки. Рабочие уже ушли на обед, заберите ее, только отвяжитесь, пожалуйста… Ну просто замучили…

Тетя Феня приезжала на своей клячонке, забирала полбочки извести и на следующий день уже клянчила столы, стулья, песок, кровельное железо, метлы, кирпич, и так постепенно изо дня в день отделывался Вдовий дом.

Но когда дело отбивалось от рук, тетя Феня пускала в ход самое сильное средство — былое ее одолжение. Она спрашивала в канцелярии имя главного начальника, когда не главный отказывал ей, и тот всегда оказывался бывшим студентом, который у нее чем-нибудь одалживался. Она давала Сеньке бумажку и говорила:

— Иди к начальнику (такому-то). Он в местной промышленности — туз. Если бумажка не поможет, напомни ему, что послала тетя Феня, у которой он забрал плащ, когда женился. Да обещал исполнить все, что прикажу. Так я приказываю дать посуду для общежития.

Сенька шел к начальнику на дом и в точности повторял слова тети Фени. Отказа никогда не было.

Сенька выучился у тети Фени так мастерски обделывать эти дела, что каждый день привозил ей то заслонки к печкам, то краны для водопровода, то котлы для кухни, то табуретки для комнат.

Теперь в пролетстуде Сеньку хорошо узнали, он и там стал выполнять поручения товарища Смирнова, уже более сложные и трудные.

— Наш парень! — сказал о нем товарищ Смирнов.


«ЗОРИ» | Нижегородский откос | ДРУЖБА С МЕЛЬПОМЕНОЙ







Loading...