home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ЯНВАРСКАЯ СТУЖА

Вдовий дом отлично отапливался, но в этом 1924 году в январе наступила небывалая стужа и заковала решительно все: на кухне и в коридорах обледенели углы, а на порогах наросли ледяные шишки.

Поеживаясь на ходу и дуя в руки, Пахарев пошел за кипятком. Студенты о чем-то тревожно переговаривались у «титана», и один из них сказал:

— Я сам, братун, ничего такого не знаю. Но ведь упорно говорят.

— А кто?

— Все. Даже тетя Феня и та…

— Да что болтают-то? — ввязался горячо Пахарев.

— Это так меня потрясло, честное слово… Я… я не знаю даже, как вымолвить. Будто умер Ленин…

— Знаешь что, сиволапый…

Пахарев поставил чайник на окно и сцапал студента за шиворот.

— Ветру много у тебя в голове? А за подобный треп… Знаешь, что будет?

— Ты, Пахарев, эти штучки оставь, — вступился Девушкин. — Везде видишь козни врагов, у Елкина, видать, выучился.

— Ужас! Просто ужас! — сказал подошедший студент. — Получено известие о смерти Владимира Ильича. У меня дядя работает на почте…

— Ага! Вот почему Вехина срочно вызвали в Сормово… Он ведь там на партийном учете.

Вехин и в самом деле не ночевал в общежитии эту ночь. Сердце Сеньки заныло, он кинулся в пролетстуд. Елкина там не оказалось. На столе лежал без призора его брезентовый портфель, до отказа набитый бумагами. Сенька долго ждал. Потерял уже терпение и только собирался уйти, как Елкин явился. Его лицо, всегда энергичное и воодушевленное, на этот раз точно окаменело. Он с ходу в изнеможении опустился на стул и сказал:

— Глаз не сомкнул всю ночь, понимаешь. И какую, братец, ночь.

— Значит, это правда, Елкин? — прошептал Пахарев.

— К сожалению, так. Будет специальное обращение к народу. И мы тоже проведем специальное собрание. А пока суд да дело, Кровавое воскресенье 1905 года придется все-таки отметить. Срывать не к чему.

— Все это не идет сейчас в голову. Посуди сам…

— Но что делать? Надо. Я ночь не спал, понятно? Получена телеграмма только вчера вечером. Итак, делай доклад о Кровавом воскресенье у подшефных и в общежитии. А я уеду к своим рабочим. Авангардная роль коммуниста. Вехин уже там. Ты меня извини…

Отметить Девятое января готовились все клубы и коллективы города. Синеблузники разучили политические оратории, в театрах разыгрывались спектакли о битве народа с царизмом. Пролетстуд в ту пору шефствовал над нижегородским гарнизоном, красноармейцы которого жили в «Красных казармах», на самом берегу Волги, возле кремля… Там-то сегодня и поручено было выступить Пахареву. Но, придя в клуб, он сразу увидел большой портрет вождя, окаймленный траурной лентой, а политрук сказал, что доклад и спектакль отменяются. Красноармейцы были все в сборе. В зале царила такая тишина, что он казался вовсе пустым. Политрук зачитал обращение ЦК к народу среди напряженного молчания.

Но когда он окончил чтение, точно снежная лавина скатилась с гор, все разом поднялись и запели:

Вы жертвою пали в борьбе роковой…

Пахарев чувствовал кровную близость с этими парнями, одетыми в солдатские гимнастерки. Сердце защемило, когда запели о погибших революционерах:

Вы отдали все, что могли, за него,

За жизнь его, честь и свободу.

Порой изнывали по тюрьмам сырым…

— Умер наш Ильич! — сказал политрук. — Нет слов передать эту боль. Пусть ряды сомкнутся еще теснее.

Когда Пахарев пришел в общежитие, в комнате он застал Вехина, окруженного студентами. Он только что прибыл из Сормова и рассказывал о скорби рабочих. Они стихийно собрались в вагоноремонтном цехе и провели траурный митинг, на котором вынесли решение об однодневном отчислении на памятник Ленину и выбрали делегатов на похороны.

Вехина забросали вопросами:

— Что же теперь будет с нами, Федор?

— Враги, пожалуй, растопчут нас.

— Кто будет главным?

— Это дело партии, — ответил Вехин. — Я не уполномочен решать такие вопросы. Одно ясно — невосполнима потеря. Ленина нет, но ведь есть ленинизм.

Он увидел Пахарева и сказал:

— Сейчас будем проводить траурный митинг. Так и в райкоме сказали, чтобы непременно сегодня.

— Доклад снимается? О Кровавом воскресенье…

— Разумеется…

Вехин зачитал обращение ЦК.

«Умер человек, — читал Вехин, — под боевым водительством которого наша партия, окутанная пороховым дымом, властной рукой водрузила красное знамя Октября по всей стране, смела сопротивление врагов, утвердила прочно господство трудящихся в бывшей царской России. Умер основатель Коммунистического Интернационала, вождь мирового коммунизма, любовь и гордость международного пролетариата, знамя угнетенного Востока, глава рабочей диктатуры в России».

Студенты плакали, не имея сил сдерживать волнение. Один за другим выходили они на помост и выражали свое горе в простых, душевных, искренних словах. После этого Пахарев зачитал письмо самих собравшихся, в котором выражалось отношение этой молодежи к кончине вождя.

«Мы, нижегородское пролетарское студенчество, собравшись 22 сего января на общее собрание Вдовьего дома, заслушав сообщение о смерти дорогого нашего вождя тов. Ленина, единодушно разделяем горе и потерю, которые испытывает пролетариат, и заявляем, что после этого мы еще теснее сплотимся вокруг пролетарской мировой революции, III Коминтерна, и все заветы, учение и стратегию Ильича обещаем усвоить и проводить неуклонно в жизнь.

Вечная память дорогому вождю пролетариата!

Да здравствует единство пролетариата!

Да здравствует его вождь III Интернационал!

Да здравствует РКП(б)!

Да здравствует социалистическая мировая революция!»

Сбившись в кучки, до полуночи делились друг с другом студенты своими переживаниями. У каждого был свой Ленин. В душе у Пахарева жил Ленин его деревенской юности, с его именем он боролся с кулаками, с деревенской отсталостью. И портрет, с которым впервые познакомился Пахарев, тоже был особенный, вырезанный из газеты «Беднота». Ленин в кепке, с поднятым воротником, с хитрым прищуренным глазом. Портрет этот и до сих пор висел у Пахаревых, приклеенный мякишем к стене, вместе с семейными фотографиями.

В это время во всех городах и селах страны люди собирались на траурную манифестацию. И в Нижнем Новгороде тоже все улицы и площади были заполнены скорбным народом.

Пахарев вышел со своим общежитием раньше всех, и они заняли место между садиком и кремлем. Мороз жег лица. Сумерки в эти январские дни наступали рано. К четырем часам уже было темно. Разложили костры. Запылало пламя в холодном воздухе, оно выхватывало из темноты отдельные куски кремлевской стены, ветки деревьев, отягощенные снегом, и группы студентов, топчущихся подле костров. Не слышно было ни звяканья трамваев, ни гудения автомобилей. И вдруг… Заплакали в воздухе жалобные сирены, завыли заводские гудки на окраинах, паровозные свистки полетели над городом. В это время хоронили Ленина у Московского Кремля.

После похорон началась полоса воспоминаний о Ленине в клубах, в школах, в цехах, в сельских красных уголках.

Однажды вечером Пахарев услышал разговор в комнате. Вехин говорил:

— Довольно стыдно не знать Бонч-Бруевича[10], это — непререкаемый в своем деле авторитет. Его ценил сам Ленин.

Все пожимали плечами, не знали Бонч-Бруевича.

— В Нижегородской лаборатории собираемся сегодня послушать воспоминания о Ленине, там коснутся и Бонч-Бруевича.

Пахарев бросил связку книг на постель и кинулся за всеми.

Нижегородская лаборатория находилась на Откосе над Волгою, рядом с кремлем. Она начала работу в 1918 году под руководством Бонч-Бруевича, собравшего и объединившего вокруг себя всех виднейших специалистов. Над Откосом от лаборатории вплоть до самого берега на высоких деревянных столбах были протянуты толстые жгуты проводов, и ходила по ним какая-то тележка. Никто в городе не знал, что это значит.

Лаборатория уже была битком набита. Когда туда явился Пахарев, он нашел себе место только в заднем ряду.

Отсюда он и слушал инженера, работавшего вместе с Бонч-Бруевичем:

— Мы получили, — говорит инженер, — первую сумму на Нижегородскую лабораторию только по записке Владимира Ильича. По его распоряжению поставили нас, изобретателей, на первоочередное снабжение спецпайком… Время было, вы помните, голодное, холодное, тиф, вши, гражданская война. Среди окружающих мы чувствовали себя богачами, ведь ели хлеб досыта, пили чай с сахаром. Не шутка. И вот тут нахожу нужным, в этот тяжелый для всех нас час, отметить, что мы писали товарищу Ленину запросто, как лучшему своему другу, и всегда получали незамедлительный ответ.

Голос его задрожал и замер.

Инженер поборол себя и продолжал:

— Как-то у нас остановилась электростанция. Каждый кусок угля был тогда на счету, и везде нам в нем отказывали. Я поехал в Москву. У Троицких ворот Кремля вырвал листок из блокнота, написал Ленину. «Прошу принять», сдал листок в комендатуру. И не успел я прийти в гостиницу, уже мне звонят: вызывает Ленин. Я принялся писать доклад, все спутал. Ну, думаю, скажу, как могу. В Кремле мне пришлось немножко подождать. Вышел из двери крестьянин с бородой лопатой, и я догадался, что он от Ленина. Секретарь сказал мне: «Можно и вам идти». Ленин стоял посредине кабинета и пошел ко мне навстречу. Взгляд у него был приветливый, и робость моя сразу прошла. Он протянул мне руку:

— Почерк у вас трудноватый, — сказал он. — Но вот видите, я все-таки осилил…

Он держал в руке листок из блокнота. Я не знал, что сказать. Он взял меня под руку и усадил с собой.

— Ну, рассказывайте, что там у вас случилось в Нижнем?

Я вынул из кармана детали лампочек, потом кусок железа, из которого собирался наш статор. Железа не давал нам Пермский завод. Это ставило нас совершенно в безвыходное положение… Я до того осмелел, что начал ругать всех, кто нам мешал. И чем откровеннее говорил, тем более светлело лицо Ленина.

— Хорошее железо, значит. — Он все держал кусок железа на руке и гладил его. — Ай да пермяки, молодцы… Значит, добротная продукция…

Он тут же позвонил наркомфину. И тот обещал выслать нам необходимые деньги. После этого Владимир Ильич выдал нам мандат, представляющий широкие полномочия. «Радиотелефонное строительство признано чрезвычайно важным и срочным» — так начинался текст мандата… и всем заводам вменялось в обязанность помогать нам.

— Теперь хочется знать, — сказал Ленин, — как продвигается у Бонч-Бруевича создание рупора?

Я сказал, что изготовление его приближается к концу. После этого Владимир Ильич высказал вслух несколько мыслей о большом значении «газеты без бумаги и телефона, без проволоки и без расстояний» — так он называл радио.

Инженер вынул из кармана бумагу, развернув ее и показал:

— До сих пор храню этот ленинский мандат.

Через плечо соседа Сенька увидел над столом портрет Ленина, обвитый траурной лентой. Понятие о смерти как-то не совмещалось в сознании с именем Ленина.

К верстаку (вместо стола в лаборатории стоял верстак) подошел другой инженер.

— Меня командировал Бонч-Бруевич в Москву за тем, чтобы там я проверил слышимость передач, которые он поведет в Нижнем Новгороде. В Москве я пришел к нашему наркому, чтобы он указал мне место радиопередач, и там неожиданно застал Дзержинского. Феликс Эдмундович заинтересовался экспериментом и сказал, что надо известить и Ленина. И вот я принимаю на Ходынской радиостанции передачу из Нижнего от Бонч-Бруевича. Представьте себе, ко мне вдруг подходит Ленин. Его сопровождали управляющий делами Совнаркома и какая-то дама, с которой он на ходу вел разговор о детских учреждениях.

Ленин сел поодаль и стал слушать передачу. Лицо его было сосредоточенно, в глазах я прочитал выражение удовольствия: он разобрал все до слова, что произносил для нас Бонч-Бруевич в Нижнем.

— Пойдет, — сказал он. — Молодчина! Пойдет!

Никогда не забуду, как отчетливо он это сказал… Когда он собрался уходить, мы начали извиняться, что нечем угостить дорого гостя, ничего, кроме кипятку, нет.

— Ах вот и отлично, — ответил он. — Попьем белого чаю.

В комнате дежурных радистов наполнили кружки кипятком. Владимир Ильич пил и хвалил:

— Какой горячий… А? Как сейчас из самовара.

Вдруг один из радистов вынул из кармана кусок самодельного «постного сахара» (жена варила) и положил его подле кружки Владимира Ильича. Владимир Ильич взял этот кусочек, пересчитал присутствующих и стамеской раздробил кусок на равные доли по числу людей. Я приметил, как он смерил взглядом все дольки еще раз и отщипнул от одного кусочка с горошину, не более, и приложил к другому. Для точности.

После этого инженера выступили старые большевики-нижегородцы. Они были соратниками нижегородцев-искровцев: Свердлова, Десницкого, Заломова.

Пахарев ловил себя на мысли, что он плохо еще знал высокообразованных ленинцев. В деревне ленинцами называли себя малограмотные активисты, которых он сам наставлял в политграмоте, по ним трудно было судить о руководящих кадрах партии. Старые большевики, Лурьев, даже отчасти Елкин и Вехин, открывали ему такие черты в психологии партийца, которым он старался невольно подражать.

Когда Сенька пришел в общежитие, все еще говорили о кончине Ленина. С Лениным его связывала самая сокровенная тайная близость: с юности Ленин был для него воплощением правды, добра, справедливости и духовного величия. Сенька отвернулся к стене и в тяжелой скорби перебирал в памяти все те моменты деревенской своей работы, когда он Лениным вдохновлялся, Лениным жил и дышал.


ТАТЬЯНИН ДЕНЬ | Нижегородский откос | ЮБИЛЕЙ ИНСТИТУТА







Loading...