home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


АРИСТОКРАТКА

Ответ Елкина укрепил в Пахареве подозрение, что слухи о чистке незряшные.

«Возможно, Елкину была известна участь девушки, и он относился к ней уже как к обреченной».

Ему не давала покоя мысль, что она могла допустить, будто он вычеркнул ее из трусости. И он принудил себя пойти к ней и объясниться.

Мартовским весенним вечером, когда ледок хрустит под ногами, он пошел ее разыскивать. Она снимала комнату в частном доме на Острожной. Пахарев плохо знал глухие окраины города, широко, привольно раскинувшегося по гористым берегам Волги и Оки. Город был изрезан глубокими балками и оврагами. По склонам этих оврагов и на горах лепились убогие домишки-клетушки, сарайчики, пристройки, готовые от ветра вот-вот свалиться вниз, на дно оврагов, куда издавна сваливали мусор, зараставший летом буйным бурьяном, в котором укрывались жулики и бродяги.

Город был древний, обширный и богатый, но печать сугубо деловой, торгово-промышленной жизни лежала и теперь на нем. Об этом свидетельствовало обилие фабрик и заводов, особенно в северной низинной части города, в так называемом Кунавине, а так же пристаней, дебаркадеров, складов, мастерских, питейных заведений, базаров, больших и малых учреждений и всякого рода контор. Город был разнолик людом. Татары занимали целый район, Сенную площадь с мечетью и лавочками, поляки в самом центре города имели костел, немцы — кирху, старообрядцы — тайные и явные молельни, баптисты — свои молитвенные дома, по окраинам прятались изуверские секты хлыстов, скопцов, дырников. Народ этот, с введением нэпа не сразу осмелевший, однако хоть и не очень расторопно, с оглядкой, но методично заявлял о себе и в торговле и в быту.

В центре города, окруженный садами, возвышался над Волгою старый кремль с массивными башнями и кирпичными стенами. Кремль этот был до царя Ивана Грозного русским форпостом в борьбе с независимой Казанью. Его окружали с южной стороны центральные улицы с богатыми церквами, луковицы которых горели на солнце, с хоромами именитых дворян и миллионеров, а с северной стороны — набережная с солдатскими казармами, с рядами складов и пакгаузов и Миллионной улочкой («Миллиошка» в просторечии), на которой ютился всегда самый бедный и безработный люд. Окраины города больше напоминали деревню — без канализации, без водопровода, без мостовых и освещения. На улицах летом пасли коз, в палисадниках цвели акации, резеда, гладиолусы, на окнах полыхала огненная герань. В ростепель и в дожди, особенно осенние, на дорожках и тропах можно было завязнуть по колено в грязи, а в лужах, как в Миргороде, купались откормленные свиньи. Зимой эти тупички с лачужками, палисадничками и огородиками, с курятниками и свинарниками так задувало, что пешеходы карабкались по сугробам и задевали ногами за крыши.

Найти Сеньке Острожную улицу не составляло никакого труда, потому что был превосходный ориентир — старый острог, в котором когда-то сидели нижегородские большевики. Сто лет подряд эта приземистая мрачная тюрьма с массивной каменной стеной служила местом заключения неугодных жандармам лиц. В годы царизма тут томились Горький, Скиталец и Свердлов. Пахарев вспомнил и то, как Горький написал в этом остроге стихи:

Сквозь железные решетки

С неба грустно смотрят звезды.

Ах, в России даже звезды

Светят людям сквозь решетки.

Но найти улицу оказалось только половиной дела. Дом отыскать было совсем трудно. Улица эта состояла из разбросанных избушек без номеров, с широкими, задутыми снегом и заваленными хламом дворами, окруженными высоким частоколом или плетнями. Наверно, вот так выглядели древнерусские городища. Корка снега была тверда и скользка, и Пахарев то и дело падал, полз на четвереньках по обледенелой тропе, хватался за заборы или за крыши домов, торчащих из сугробов. Наконец он постучал в окошко одной избушки. Через мерзлое стекло долго не мог договориться с хозяйкой, где найти дом под таким-то номером. Хозяйка номер и своего дома не знала, зато тут же указала домик, как только он описал наружность девушки.

— Кудрявая?! — воскликнула она. — Кудрявая тутошко живет, напротив, у Марьи Ивановны, Матросихи…

Домик Матросихи — за палисадником, вход к ней со двора. Кругом — голые ветлы, между ними сугробы, сама хата до крыши в сугробе. Впереди пустырь, ниже его овраг, за ним на юру — Сенная площадь, где торговали сеном, дровами, а также всякой снедью и деревенским припасом. Неуютное, тоскливое место…

Кусок деревянной городьбы глядел на пустырь.

— «Забор, торчащий в тоску», — вспомнил Пахарев выразительную фразу Пильняка… — Здорово нащупал образ… землячок…

Крутила поземка, чуть-чуть уныло поскрипывала ветла, терлась голой веткой о деревянную крышу. И когда Пахарев постучал, в сенцах кто-то завозился… Кашлял, сопел. Старушечий голос долго пытал его, кто да откуда, где учится. И когда ответ удовлетворил ее, она отперла дверь и впустила Пахарева.

— Не обессудь, батюшка, на тычке живем, кричи «караул!» — не откликнутся. Вот и опасаюсь. Намедни так-то вот попросился к соседке ночлежник, да и нашли ее поутру с перерезанным горлом, а его и след простыл. Больно озоруют вон и слободские парни из Лапшихи. Напьются под праздник да и ну стучать батогами в окно к молодым вдовам…

Домик был настолько тесен, что когда Пахарев вошел в прихожую, то вдвоем со старухой им негде было разминуться. Наконец старуха протискалась между Сенькой и стеной, и он увидел при свете керосиновой лампы закопченную русскую печь с черной прожженной заслонкой, разделявшую избу пополам. Направо был за занавеской угол хозяйки, налево без занавески — угол квартирантки. Старуха усадила его в комнатку, скрестила руки под передником и горестно застыла.

Над столом висел приколотый кнопкой к деревянной степе маленький, вырванный, видно, из сборника портрет Блока. Пахарев знал его «Двенадцать» наизусть, но портрета никогда не видел. Блок тут был совсем молоденьким, в студенческой куртке, курчавый, задумчивый… Пахарев решил, что это кто-то из близких, может быть, даже интимных друзей девушки. Он невольно залюбовался им:

— Красив парень!

— Дело молодое, — ответила кротко хозяйка. — Обсуждать нечего.

— Однако я такого никогда не видел в городе. Видать, не нашего института.

— Кто его знает. Много вас тут развелось. Бывалышко, мы у себя в городе студентов не видали. Кто студентом хотел быть, в Москву или в Питер уезжал, или в Казань, а ныне войди в любой дом — и в каждом студент-квартирант. Вот и я в дом приняла, да так удачно, она заместо дочери у меня. Уж такая умница, душевная и ласковая — страсть. Я таких сроду и не видывала. А только вот погляжу, бог счастья ей не дал. Жизнь где-нибудь на перепутьях обязательно ее сомнет. Да уж и приметы к тому есть, батюшка. Ты, чай поди, больше наслышан про несчастье ее?

— Нет, бабушка, я не понимаю, о чем ты говоришь, — ответил Сенька замирающим голосом.

Старуха пристально на него поглядела, покачала головой.

— Чужое горе неразымчиво.

Она сверлила его глазами и ждала, что он скажет, а Сенька сник, молчал. Это она заметила и оценила:

— Ты, батюшка, не обессудь старую. Я бы чайком тебя попотчевала, да сахару-то нету. Ведь мы две горюши как живем? День прошел — слава богу. Что есть — вместе, чего нет — пополам. Я-то, старая, не гожусь никуда, целые дни лежнем лежу: спину ломит, в брюхе ноет, в зубы отдает. К работе вовсе неспособная, а помощи ждать неоткуда. Ладно, что еще Аннушки, касатка моя ненаглядная, не оставляет, дай ей бог доброго здоровья.

Это вывело Сеньку из угрюмого раздумья.

— Значит, квартирантка тебе помогает? Похвально. От достатка бедному дать — это даже не милость, а наша обязанность. Не обеднеет. По всему видать, она дочь зажиточных родителей. Коли есть чем помочь, почему бы и не помочь.

Лицо старухи приняло жесткое выражение:

— Что-то ты, батюшка мой, мелешь несуразицу, типун бы тебе на язык. Вот так все с кондачка о ней и судят. Была зажиточна, да сплыла. Да и не она сама, а родитель. А теперь, батюшка, она своим трудом кормится да и меня содержит. Кабы не она — ложись да помирай. И по дому все сама: подметет, подберет, перемоет. Ничем не гнушается. Даже обувь мне почистит: «Ты, бабушка, не перемогайся, ты старенькая, а я вот сама…» Огонь — девка… Устали и угомону не знает. И швец, и жнец, и в дуду игрец. То белье кому постирает, то с соседским баловником-мальчонкой занимается — лепетирует, то с малютками нянчится, ее везде зовут… Ну и кормимся ее трудами помаленьку. Свои руки, ноги, некупленные…

— А я думал, она аристократка. Держится и ходит как княгиня…

— Княгиня, это ты, голубь голубой, верно сказал. У нее уж такая поставность природная, любо-дорого глядеть, взглянет — как рублем подарит. Мужицкую работу выполнила — и опять госпожа. Ручки вымоет, платье погладит, прихорошится… Уж так-то нарядно ходит, говорят про нее, а у ней все-то две кофточки…

Старуху уже нельзя было унять, ей хотелось во что бы то ни стало выговориться.

— К ней грубое ничего не пристает, это уж такая повадка. Все ее за растократку принимают, а она дочь барского наездника, который в селе Ветошкине на конном заводе графа Пашкова рысаков объезжал, вроде, стал быть, рабочего-конюха. Она с барскими дочерями воспитывалась, и барин ее в гимназию отдал. А когда именье барина Пашкова громили, рысаков в сохи впрягли, наездник ругался: дескать, они не для пахоты, для красивого бега… Ему тоже могилевская губерния вышла. Сглупил, конечно, стоило ли за красивых лошадей умирать. Тварь, хороша ли, плоха ли, уготована на человека работать. Мать ее вскоре тоже умерла с горя, две сестренки где-то у тетушки живут, она и им помогает. Да, работящая девка, незаменимая в любом деле. Поди ж ты вот, а счастья нету. Хорошим людям завсегда счастья нету. Только было на торную дорогу выходить стала, в институт приняли, ан хвать, опять проверка — чья дочь, чей сын… опять горе… Прочистка эта… И я за нее теперь день-деньской плачу.

— Не вздорные ли, бабушка, это слухи? Люди всякие бывают, иные рады смуту в умах посеять… добрых людей напугать.

— Ой, не скажи, парень, что вздорные слухи, об этом весь город судачит. Вот сбегутся к ней подружки, целыми днями шушукаются, а разве я не вижу, не слышу. Хоть я и дура необразованная, а только век прожила на свете, всего навидалась. Век прожить — не поле перейти. Беспременно ее вычистят, это уж я знаю. Испокон веку самолучших людей вешали да в тюрьмы сажали…

— Сказала тоже! — возмутился Сенька. — То совсем другое время было, бабушка. Цари хороших людей сажали, а народ хороших людей на первые места выдвигает.

— Не скажи. Выдвигают и плохих. Народ не бог, может и ошибиться. Сердце мое чует, что ее горе ждет. Я намедни сон видала: курица петухом запела. Ну, стало быть, к диву. Это насчет ее мне пророчество явлено.

— Да откуда ты взяла, что это именно про нее пророчество?

— Чую, и все тут. Как только взгляну на нее, так сердце и екнет. Ручки ее белые, ножки ее резвые, сама поставна, речь умильна, личико — чисто загляденье, голос ангельский, поглядит, сразу скажут: не наша. Это уж я тебе точно, как на духу. Не наша — и все тут. Поди разбирайся потом. Так же вот я и свое несчастье загодя отгадала, когда мужу карачун пришел…

— Ты, бабушка, стало быть, вдова?

— Почитай уже сорок лет вдовствую.

— Сорок… Сколько же тебе лет?

— Восьмой десяток на исходе, голубь сизокрылый. Овдовела я при царе-миротворце, а когда его батюшку Лександра-освободителя убили бомбой в Питере за то, что крестьянам волю дал, не в укор тебе, сударь мой, будь сказано, кажись, и убили-то студенты (она вздохнула и перекрестилась), я уже замужем была. Мы с покойным мужем в ту пору вместе бакены на Волге зажигали. Муж-то у меня всю жизнь матросом-бакенщиком прослужил, за то я и прозвище получила — Матросиха. А родилась я при царе Николае Павловиче, который Севастополь супостатам аглицким сдал да тут же со стыда и отравился. Бог ему судья. Я еще за год до объявления воли замуж вышла. Мы с мужем — исконные нижегородцы. У мужа-то родитель в бурлаках ходил, баржи от Астрахани до Рыбинска водил, а мой родитель на Ковалихе молотобойцем весь век проработал…

Пахарев слушал ее с затаенным дыханием. Перед ним в образе этой старухи вставала живая местная история.

— А ты, батюшка, как бы тебя не обидеть, сам-то, видать, из бывших будешь? — спросила она.

— Почему ты так заключила, бабушка?

— Да вот обмундировка-то у тебя николаевская…

— Это, бабушка, мне подарили. Я сам из крестьян Дальнеконстантиновского уезда. Симбилейской вотчины графа Орлова-Давыдова. Чай, слыхала?

— Как не слышать, батюшка, Орлова, Шереметева, Пашкова… Главнеющие головы были в нашей-то губернии. Лучшие дворцы ихние и именья… Бывало, кто из них в город приезжал, так такой переполох был и звон: и городовые скачут, и в трубы трубят. Сами губернаторы их встретить были рады-радехоньки.

На Спасской церкви в караульный колокол дробило десять часов, а квартирантка все еще не возвращалась.

— Бабушка, когда же приходит твоя квартирантка? — потеряв терпение, спросил Пахарев.

— А она, соколик, сегодня вообще не придет, пожалуй. Сегодня у одной старушки на нашей улице умер муж, так ее позвали подомовничать, старушке-то одной боязно при покойнике.

— Что же ты раньше-то об этом не сказала?

— А я, батюшка, запамятовала. Ты уж не огневайся, уж очень приятно покалякать с образованным человеком. В коем веке это доведется. А это уж, будь уверен, дорогой мой, что сегодня моя касатка не придет. Может, передать что, так ты скажи или вдругорядь придешь?

— Лучше уж вдругорядь приду. Но все-таки передай ей, что приходили из пролетстуда.

— Как, как? — Лицо старухи приняло тревожное выражение.

— Из пролетстуда, говорю.

— Пролет… пролет… Уволь, батюшка, видит бог, не могу выговорить. Слово-то, видать, заграничное. А я грамоте немудреная, такую премудрость, хоть убей, не осилю.

— Ну скажи, что представитель губернской студенческой пролетарской организации. Ты только скажи — организации, она сразу поймет.

— Гар… гар… низация… — повторила старуха с испугом. — Чуяло мое сердце… Разлапушка моя ненаглядная… Сиротинушка несчастная…

Это было жутко: видеть косматую старуху, оплакивающую судьбу ни в чем не повинного человека. Сенька старался, как мог, объяснить, что девушке ничего не грозит.

Старуха немного пришла в себя.

— Говорила она мне про эти самые гарнизации… от них-то весь грех и пошел… Нет уж, батюшка, ты сам с ней объясняйся, да не здесь. Я еще сдуру сболтну что-нибудь невпопад. Ах ты, грех какой… Догадаться-то бы мне раньше… Ходят вот так-то, ан глядишь — беда и настигнет… Я-то, дура старая, тебя за ее кавалера приняла, за стоящего человека… А ты вон кто такой… Да как же, батюшка, у тебя совести-то хватило такими делами заниматься? Ишь, и форменную тужурку напялил, а на уме-то — недобрые дела… гарнизация… То золото по домам ищут, а то… нет, нет. Уж ты оставь нас в покое, батюшка. Я век прожила и с твое-то знаю… Знаю, как в этих гарнизациях людей сортируют. Кто хорош, кто плох… Бог один знает, кто чего достоин, и всякому воздает по делам его…

Бессвязное бормотание перепуганной старухи было неприятно, и Сенька пошел к двери. Она выпустила его на улицу, заперла за ним дверь и все ворчала в сенцах…

— Только и знают, что домогаются, кто отец, кто мать… В гробу-то покойникам, чай поди, покою нету…


ЮБИЛЕЙ ИНСТИТУТА | Нижегородский откос | ЧИСТКА







Loading...