home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ИСПОВЕДЬ

И вот в такое тревожное время вдруг Сеньку вызвал ректор. Лурьев в задумчивости сидел в кабинете один, подперев голову руками.

— Вот они, эти анкетные данные. — Он тронул стопу бумаг, и они расползлись по столу. Он сгрудил их и отстранил от себя.

— Сколько тут формальной правды. Все как будто верно. Дети дворян, буржуев, попов, кулаков. А в один ряд всех не поставишь. Ведь каждый — живая личность. Ведь по формальным данным я тоже принадлежу к ним. Мой отец — хозяин аптеки, значит, «чуждый элемент», использовал труд своих служащих, эксплуататор. А Энгельс — фабрикант. Вот и вали всех в кучу… Вы знаете Бестужева? Вы с ним общались не извне, по анкетам.

— Мало общался, но все же приглядывался… Бывал о ним в философском кружке у Зильберова. Но я не понимал смысла его высказываний, так как я всех хуже из посещавших кружок разбирался в философии. Один раз я был с ним вместе на собрании членов литературного общества «Мусагет»… болтали что придется. Выпивали самогонку, в голове сплошной туман, помню выкрики: «Сбросим Пушкина с корабля современности», кичливую хвальбу… Потом стрелялся с ним на дуэли, помирились тут же, как гусары… В общем, мы — не друзья, но он со мной искренен, он не умеет лгать…

— Это хорошее качество. Но идейный и благородный враг — злейший враг. Словом, проверьте его по личным впечатлениям. У вас должен быть нюх, приобретенный на низовой работе, и, кроме того, вы не озлоблены, а это необходимое качество в таком деле, как чистка.

Лурьев взял анкету и, рассматривая ее, произнес:

— Дворянин, сын управляющего. Воспитывался чужими. Испытал бедность. Где-то служил и кормил мать. Он ничего не скрыл в анкете. Дворянская щепетильность. Я видел его несколько раз на политическом кружке. Он не выступал и не задавал вопросов. Лицо — Ивана Карамазова. Заели мировые вопросы, отрыжка интеллигентщины. Неясно мне одно: на какие средства он живет?

— Мучается-то он вечными вопросами, а вот во всем житейском зависит от некоей Катиш.

— В сущности, есть мнение комиссии его вычистить. Но, мне кажется, надо семь раз отмерить, прежде чем отрезать. — Он поглядел на Пахарева пытливо. — Как вы скажете, так мы и поступим…

— Задача… на мою голову.

— Разве вы не решали таких задач там, в глухой деревне? Ведь решали, поди, более запутанные.

— Приходилось.

— То-то. Решайте и эту. — И вдруг спросил: — Способный он человек, Бестужев?

— Дьявольски. Я ему завидую.

— Еще бы. Да, талант надо уважать, беречь, поощрять… Подумал и прибавил решительно: — Не думаю, чтобы в этом новом и хитром деле, как чистка, мы избежали ошибок. Но надо стараться делать их меньше, и особенно не допускать самых вопиющих… А еще лучше вовремя предупредить их… Или в крайнем случае — исправить.

После того как Пахарев постучал к Бестужеву, он еще долго стоял и ждал — откроют ли дверь. В квартире жили две семьи, и они теперь были в ссоре. Каждый из жильцов, прежде чем открыть, подходил к двери и разглядывал в замочную скважину — к нему ли звонят. Если к нему — то открывал, не к нему — не открывал и не докладывал об этом соседям. Так поступил и Гривенников на этот раз: он увидел Пахарева в щелочку и ушел к себе. Вот почему Пахарев так долго ждал. Он позвонил опять, и только тогда вышла Катиш и тоже поглядела в замочную скважину. Она увидела Пахарева и пошла докладывать Бестужеву. Она не велела принимать Пахарева.

— Сейчас, Стефан, такое смутное время… нужно быть как можно осторожнее. Слушайся меня. Может все быть…

«Может все быть» — выражало полноту ее тревоги.

— Но он из пролетстуда. Пахарев — ведомственный человек.

— Вот это-то и страшно, милый мой, — делая большие глаза, шептала Катиш. — Знаю я их — казенных людей. Увидят золотую вещь, уже криминал: буржуазия, на фонарь! Ох уж эти твои приятели, чует мое сердце, погубят тебя. Я убеждена — погубят. Довольно с нас одного этого идиота — Гривенникова. Он у меня в печенках.

Наконец сам Бестужев встал и впустил Пахарева. В комнате было полутемно. Только один угол освещался настольной лампой: там стояли стол да этажерка, заваленная книгами. Пахарев увидел на этажерке Канта, Спинозу, Шпенглера «Закат Европы», «Смену вех».

Выражение лица у Бестужева было серьезное, выжидательное.

— Вы, наверно, знаете, зачем я пришел? — сказал Пахарев, решив вести разговор начистоту; только такой абсолютно прямой и откровенный разговор он и считал в данном случае приемлемым.

— Догадываюсь, — ответил Бестужев. — Ваше бюро или ячейка, или комитет, я уж и не знаю, как точно назвать, порешило, видимо, прежде чем меня вытурить, выказать свою чуткость.

Когда он даже и не хотел иронизировать, все равно его голос, его манера держаться, глядеть на собеседника через прямоугольные стекла золотого пенсне, чуть наклонив голову, — все отдавало каким-то врожденным изяществом и тонкой иронией. Он никогда не повышал тона, никогда не выходил из себя, никогда никому не говорил неприятностей, но всякий чувствовал, что Бестужев снисходит до него даже в этой безукоризненной любезности.

— Вы меня пришли прощупать, — продолжал Бестужев, — но зачем? Все знают, что я отпрыск дворянского рода и уж по этому одному подлежу изгнанию. Хотя за что бы? Вы прекрасно знаете, что не я выбрал своих родителей.

— Всяк отвечает за свою деятельность, однако классовый подход к оценке личности мы не может игнорировать.

— Я так и знал, что вы это скажете.

Он поправил четырехгранное пенсне на золотой дужке и крикнул:

— Катиш!

По тому, как она взглянула на Бестужева, Пахарев понял, что она его раба.

— Принеси нам чего-нибудь, — сказал ей Бестужев.

Катиш поставила вино в очень красивой бутылке с длинным горлышком и позолоченной наклейкой.

— Заграничное, — сказал Бестужев. — Привыкаем понемножку ко всему заграничному и ко всему богатому.

Пахарев не притронулся к бокалу. Бестужев стал пить один.

— Почти все вы убеждены, что вот-вот наступит рай, только бы отделаться от «вредных элементов»… Но еретики всегда будут, это неизбежно… Двух листов одинаковых нет не только на дереве, в лесу, но во всех лесах Вселенной… Молчаливо признаются неравное индивидуальное дарование, неравная трудоспособность как природные дарования. Но ведь это право быть выше другого — право на неравенство, Вы его не сможете уничтожить.

— Старые сказки — будто мы за нивелировку личностей. Наоборот. Мы освобождаем всех для расцвета их индивидуальных качеств. Свобода всех является условием освобождения отдельной личности… И мы живем сейчас для освобождения всех.

— Только и слышишь: «Мы живем для всех, для будущего». Точно не было до нас людей, которые жили для всех, для будущего. Это вечное ожидание будущего еще осмеяно было Герценом. И кто знает, каково оно, это будущее. Не изумится ли, не содрогнется ли еще много раз мир от всевозможных катаклизмов… Конечно, вас спасает вера. Вера движет горами. В основе коллективистского мировоззрения вашего тоже лежит древняя схоластическая вера в наступление рая и в земное преодоление человеческой трагедии. Старо, старо, батюшка мой! Старо как сам мир. Да, научный социализм, как и утопический, двигается верою. Именно вера эта создает представление о чудесном спасении человечества.

— Что ж, эта вера — не иллюзия, она покоится на точном предвидении… Кто скорее поймет неизбежность исчезновения одряхлевшего мира, тот скорее найдет самого себя и уверует в обновленный мир.

— Найти себя — это не так просто, — ответил Бестужев грустно, — отцы наши были не глупее нас, а потерялись…

Он выпил еще, стал возбужденнее. Поднялся и зашагал по комнате.

— Скажу вам как на духу… Восстание безгласных некогда масс потрясает меня своей грандиозностью… Кто был ничем, стал всем, это верно. И это самое значительное событие в современной жизни народов, в котором скрыты пути грядущего человечества. Однако я не виноват, если вижу все стороны этого явления. Не виноват!

В комнату то и дело входила Катиш и делала ему угрожающие знаки, на которые он не обращал никакого внимания и продолжал свое:

— Я вижу всю глубину здравого смысла в новой доктрине. Нельзя требовать от человека «будь хорош», если он попросту голоден. Надо сперва его накормить. Это — первый шаг к справедливости. Состраданием, проповедуемым церковью и гуманистами, ведь никого не накормишь. С теоретической стороны, стало быть, новая доктрина — самая высокая в новой философии. Все важные проблемы узлом стянуты в ней. И этот великий мыслитель (он указал на портрет Достоевского) — ярый враг социализма, однако болел им всю жизнь и даже за него поплатился каторгой, выходит, крепок этот орешек. Значат, третьего пути нету. Я принимаю гремящую бурю века. «Ветер, ветер, на всем белом свете!». Но, Пахарев, поймите, ее могу я и не видеть уязвимых сторон торжествующего мира… Не могу, вот мое проклятье.

— Не кричи! — прошептала из двери Катиш. — Стены и те слышат нынче…

— Оставь нас, Катиш! Оставь! Тут исповедь русского интеллигента… Да, о чем бишь… Социализм трагичен и свят как отрицание вечного зла. Тут его непреходящая правда! От рабства к свободе путь длинен. Чехов по каплям выдавливал из себя раба. Чехов, не мы грешные. Из нас раболепие выдавливать надо пудами. И благодаря этому мы не раз будем спотыкаться, забегать вперед, останавливаться, пятиться назад, опять делать рывок вперед и так далее. Но, слава богу, у нас опять есть твердая власть. Мы не утонем в хаосе. Керенские выброшены в мусорную корзину истории. О! Эти правители без власти с красивыми словами о власти, я презираю их! Россия вылезла из пропасти смут! Россия жива! Пусть у власти интернационалисты, но они творят живое русское дело, возрождают величие моей страны.

Он допил вино и бросил бутылку под стол. Вошла испуганная Катиш и убрала бутылку, сказав:

— Гривенников дома.

— Пошли его ко всем чертям. Так вот: Россия — мать, родина. Есть ли на свете более священные слова? Нет? Пахарев! Род Бестужевых записан в Бархатную книгу, род Бестужевых уходит через декабристов в самую глубь русской истории. Мой род — ветка на вечном дереве России. Я — патриот с колыбели. А вы — сам себе родоначальник. Дальше крепостного деда для вас сплошной туман. Помириться с космополитизмом современности вам легко. А мне нет. Я люблю Россию страшной, беспощадной любовью, как любят несчастную или порочную мать. Я люблю Россию сильнее возлюбленной, больше отца с матерью, больше Вселенной, больше революции и уж тем более сильнее этой вашей бесплодной, абстрактной, неосязаемой мировой революции и всех революций имеете взятых.

«Значит, он не продаст родину, — подумал Пахарев. — Оставим его и перевоспитаем».

— Но… помните Шигалева? Он стремился к свободе, а пришел к крайнему рабству.

«Нет, — подумал Пахарев, — он не перевоспитается. Он не понимает целесообразности диктатуры».

— Но где, когда было государство, основавшее на свободах свою власть? Это была попытка неудачника Керенского, самого комичного из правителей.

«Да, пожалуй, перевоспитаем», — решил Пахарев.

— И вот Россия оказалась настолько же впереди западных свободных народов, насколько была сзади них. Твердили о жестокости большевиков. Какой вздор! Террор красных был оправдан нуждой в охране революции, террор белых — страхом потерять имущество. «Надо побывать у белых, чтобы стать красным», — говорил один свободолюбивый интеллигент.

«Обязательно перевоспитаем», — заключил Пахарев и сказал:

— Вы искренни и ближе других сомневающихся стоите к правде. Спасибо, спасибо! Как бы ни было дома тяжело, но все лучше, чем в чужих людях.

Произнося это, Пахарев чокнулся и выпил.

— Я попрошу вас черкнуть две-три строки в пролетстуд, что вы никогда не блокировались с противниками нашего строя.

Бестужев написал. Пахарев сложил бумажку и положил ее в карман.

— Ну вот и отлично. А я так за вас беспокоился. Все думал, признаюсь: вдруг нарвусь на отщепенца.

— Я не дурак, чтобы быть палкой в колесах… Я чувствую историю. Но я чувствую и другое. В мировых океанах к большим судам прилипают ракушки и там живут, и размножаются и подтачивают днище корабля, и бывают причиной губительной катастрофы. Корабль нашего института идет по морю жизни со своими прилипшими к нему ракушками.

Он встал, постучал по стене:

— Я не знаю, в каком месте, но он и сейчас подслушивает.

Бестужев приложил ухо к стене:

— Я часто слышу, как он возится около этой стены, когда ко мне кто-нибудь приходит. Сейчас он особенно активизировался: собирает справки, выспрашивает соседей, дворников… И, наверно, все записывает.

— Но раньше вы с ним дружили?

— Дружбы не было, я просто поддерживал соседские отношения. Но и они испортились с тех пор, как от него ушла Ионкина. Он обозлился на меня еще пуще за то, что я не мог не сочувствовать ей. Сейчас чувство злобы у него усугубилось еще и корыстным интересом. Зная прошлое мое и Катиш, он прилагает все силы, чтобы вытурить меня из института и занять мою квартиру. Прозаично и просто. Но он это сделает «в интересах революции», он все делает «в интересах революции». Старая история: творить низкие дела за забором высоких слов.

— Ах, Бестужев, какой у вас еще груз пережитков: видеть людей в столь мрачном свете…

Пахарев шел дорогой и рассуждал, что при таком безнадежном взгляде на товарищей трудно будет в жизни этому человеку.

На следующий день он написал рапорт в комиссию о необходимости выразить доверие Бестужеву.


ЧИСТКА | Нижегородский откос | ЛОВУШКА







Loading...