home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ПЕРЕЛЕТНЫЕ ПТИЦЫ

Пахарев, пробывший на родине около месяца, выследил все интриги Гривенникова и собрал доподлинные справки. Он был реабилитирован вместе с Бестужевым. Гривенникову пришлось-таки уйти из института «по собственному желанию».

Пока шло разбирательство, Пахарев пропустил часть лекций и зачетную сессию. Теперь он должен был просиживать не только дни, но и ночи, чтобы как-нибудь выкарабкаться из острого цейтнота. Сдав экзамены, он напоследок зашел в институт, чтобы попрощаться.

В институте учебные занятия уже закончились. Он был пуст и безмолвен. Только подле окна на стопочках книг притулились, скорчившись, две молоденькие студентки-первокурсницы и, как галчата, глотая воздух, долбили вслух конспекты лекций.

Нефедыч, увидя его, так весь и просиял от радости:

— Драгоценный Семен Иваныч, прозеленел-то весь, батюшка, вчуже больно. Ну вот и отлично, я сейчас одним духом Давиду Григорьичу доложу…

Он затрусил и вскоре вернулся, сказав, что ректор ждет. Давид Григорьевич был один в своей ректорской, сидел за столом. Он улыбнулся и подал руку:

— Ну, рассказывайте. Что к чему и как там?

— Сдал. Не очень блестяще. Но что делать? Товарищи-то уже на работу устроились.

— Хорошие ребята ваши друзья, не уклонились от своих обязанностей. Да и вообще-то ведь защищать права другого — значит защищать свои права…

Прощаясь у дверей, он вздохнул и добавил:

— Н-да! Право на высокое чувство надо выстрадать…

Пахарев на всю жизнь сохранил перед ректором глубокое благоговение в сердце…

Теперь он жил в комнате один. Только его постель и осталась в углу. На полу валялись исписанные тетради, замусоленные учебники, окурки, конфеты, корки хлеба. Запустение. Все товарищи разлетелись по разным местам страны. О! Эти вечные «причалы» и «отчалы» молодежи, подобно выводкам перелетных птиц, отлетающих из насиженных мест в далекие края, чтобы там свить свои новые гнезда.

Тетя Феня пришла в комнату утром, когда Пахарев еще спал. Он проснулся и вдруг увидел ее, убирающую мусор после студентов.

— Я сам, тетя Феня! Сам… Нахламили, черти, и уехали.

— А ты, видать, беззаботный, — сказала тетя Феня, — все дрыхнешь. Сколько же эдак можно? Другие уж давно к месту определились, денежки лопатой гребут. Вон Федор Петрович уж в новой шляпе щеголяет, в шагреневых штиблетах. Мне коробку конфет принес, сдержал слово.

— У Федора Петровича связи, — ответил Пахарев. — У него боевые товарищи с гражданской войны все на ответственных постах. А я без протекции, тетя Феня. Меня в городе не оставят.

— Эх, погляжу на тебя, какой же ты недотепа. Сходил бы в губком, похлопотал бы.

— Этого еще недоставало. Так вот меня именно они теперь и ждут, так уж обо мне и скучают.

— Ну как хошь. Только знай, скоро мы будем клопов морить, все кровати вынесем во двор. Всю мебель уберем к ляду. И ты отсель убирайся. Ночевать будешь на лестнице.

— Мне все равно. Что я? Разве Юлий Цезарь или Наполеон Бонапарт? Я — обыкновенный смертный. Меня баба на полосе родила и в подоле домой принесла. Буду и на лестнице. Бедность не порок.

— Все вы так говорите, пока студенты. И бедных страсть жалеете. А как только оперитесь, да вылетите из клетки, да на должность встанете — не подступайсь. Каждый вертелся как бес: тетя Феня, тетя Феня, ссуди четвертак на папиросы, завтра отдам. А там, глядь, при встрече и не кланяется.

— Ну вот, тетя Феня… Я же не такой.

— Все одним миром мазаны. Да ведь я не обижаюсь. Мало ли нашей сестры, старух, встречается в бедовой студенческой жизни, да каждую и помни. Голову-то надо с пивной котел. Ну, так ты иди к начальству скорее. Один-одинешенек остался, неприкаянный.

Он пошел к Бестужеву. Его встретила Катиш по-домашнему, в шелковом пеньюаре. На этот раз она была подчеркнуто любезна и даже, пожалуй, ласкова.

— У меня было предчувствие, что вы придете. Я выразить не сумею, как благодарна вам за Стефана. Это так благородно с вашей стороны, так благородно…

Она провела его в комнату Бестужева, в которой осталось все по-прежнему. Нестеровский Лев Толстой все так же висел на видном месте. Когда она стала рассказывать, что Бестужев не захотел остаться в Поволжье, а уехал в Мурманск, глаза ее налились слезами:

— И почему так далеко, в самый холод, я не понимаю. «Чем дальше, тем лучше, — говорит. — Дальше едешь — тише будешь… — Спохватилась: — Такого квартиранта я уже не найду. Студенты как перелетные птицы. С севера на юг, с юга на север снуют.

Она принесла книгу и отдала Пахареву:

— Это вам от него на память. Пахарев нашел в книге записку:

«Семен! Уезжаю сознательно от могил предков. За все доброе — спасибо. Наверное, больше не увидимся. Вы — человек, которому, может быть, суждено не потеряться в мире. У вас есть драгоценное свойство оберегать душу. Бестужев».

— Вы куда? Я сейчас приготовлю кофе.

— Спасибо, но мне надо торопиться. Разузнать что и как, я один остался неустроенным.

— Заходите иногда. Я тоже на службе. Рубль стал устойчивым и появились товары. Я — в ателье мод, модельером. Скоба, дом пятнадцать. Если понадобится, подберем и материю на костюм, и фасон. Всегда к вашим услугам.

— Я на моды неразборчив, да и не охотник.

Он пошел проведать и коммуну Ивановых. Там стоял дым коромыслом. Увязывались, укладывались к отъезду. Вещи была расставлены на полу, портрет Блока косо висел на гвозде. На составленных корзинах и чемоданах стояли бутылки с пивом, незатейливая закуска. Гости сидели на полу. Маша, красивая, холодная, неулыбающаяся, одетая, как монахиня, в черное, указала Пахареву место у стены:

— Хочешь пива, наливай сам.

Вдовушкин был навеселе, подвел к Пахареву завитую особу, пухленькую, с ямочками на щеках, и сказал:

— Моя благоверная. Зовут Клашкой. С незаконченным средним образованием. Чем хлопотать на месте, еду туда готовеньким. А ты как?

— Да я же и места пока не получил.

— Тебе, брат, достанется в самом отдаленном районе, ибо все теплые места мы предусмотрительно заграбастали. Я еду к родным жены в Мурашкино. Отец уж прислал невестке заочное благословение.

Он потрепал жену по плечу:

— Женился, вот и будет у меня дом — полная чарка. А ты как по этой части?

— Да еще и не думал.

— Зато за тебя думают. Одна дева убивается, я знаю. Бесчувственный ты чурбан, хотя и вирши крапаешь. По глазам вижу, знаешь сам, кто по тебе сохнет.

Пахарев покраснел:

— Думаешь, Пегина? Все выдумки. У нас чисто товарищеские отношения, не больше. И ни с той ни с другой стороны не было даже намеков… или каких-либо таких мыслей.

— С твоей — да. Ибо — слеп. С ее стороны — трагедия.

— Пустяки!

— Давай сосватаю.

— Нет уж, не стоит.

— Тогда хватим на расставанье «по последней». Отец у меня пил всегда только «по последней» целыми неделями. И сын пойдет по стопам отца.

— Леонтий, нельзя! — Жена вырвала из рук Вдовушкина стакан и выплеснула пиво за окошко. — Я никакого алкоголя не допущу.

— Скована жизнь! — сказал Вдовушкин, и все рассмеялись.

Иванов укладывал столярный инструмент в фанерный ящик и одновременно рассказывал о Починках, куда он едет вместе с сестрой учительствовать.

— Починки — это центр цокающего диалекта. Там говорят: «чарь», «чай»… «Хоцу вскоцу, хоцу не вскоцу». И вот там-то Машеньке предстоит обучать детей русскому языку.

— Ничего не дается без усилий, — докторально заметила Маша. — Верблюду, чтобы достать колючку, и то надо натренировать тело…

— Да, вы знаете, — сказал кто-то из гостей, — новость: Адамович оставлен при кафедре Московского университета. Этот будет профессором. Вот уж умеет работать.

— Всякий может быть профессором, — сказала Маша, — стоит только захотеть научиться делать усилия. Без шлифовки и драгоценный камень не блестит. Вон Кораллов блестящих способностей, а пустышка. Вы слышали, он сочиняет куплеты для трактирных певцов, сам выступает с гитарой в качестве мелодекламатора.

— Все устраивается в этом мире, «выходит на круги своя» по Пифагору, — сказал Вдовушкин. — Прохожу я Балчугом и вижу вывеску: «Кустарные изделия Гривенникова»…

— Всю жизнь носил маску, — произнес Пахарев.

— Душа и маска — извечная социальная проблема, — заметила Маша. — Вон Поликарп уже делает карьеру: уехал подальше, на Кавказ. Но вот увидите, окажется, в столице. Ловок, увертлив. Привык стоять на виду. Таких я не люблю.

— Ты никого не любишь, — сказал Вдовушкин. — Чтобы любить, надо иметь сердце.

— А у тебя, Леонтий, кругозор двухспальной кровати.

— Согласен. Порок, — он ткнул себя в грудь, — никогда не подымется до величия ледяного целомудрия.

— Очень ослоумно, — отрезала Маша.

— Ты сурова в оценках людей, Маша, — ввязался в разговор Пахарев. — Поликарп талантлив и энергичен, а энергия — половина успеха.

Иванов возразил:

— Поликарп не так талантлив, как честолюбив. Маша угадала, но не все поняла. Честолюбие в некоторых случаях заменяет талант, если оно сочетается с доброй волей. Честолюбие возбуждает в таком случае все стороны души. Честолюбивые и добрые люди всегда ищут коллектив, деятельность. Честолюбие несовместимо с уединением… Слава и покой не укладываются под одной крышей. Недаром Поликарп избрал шумный город.

Чокнулись, перебрали памятные случаи из своей жизни. Грустно было расставаться. Еще около часа толпились в коридоре, восклицая, прощаясь друг с другом.

— Теперь мы станем все другими, — сказала Маша. — Каждый погрузится в свое новое дело.

— Ну, Пахарев, — сказал Иванов, — если достигаешь известности, про нас не забудь. Мы жили бедно, но содержательно. Тебе суждено много преодолеть. Учитель в провинции и швец, и жнец, и в дуду игрец… Прощайте, братцы, дайте я вас расцелую.

Расцеловались и разошлись.

Город спал, проходили, громыхая, последние трамваи. Пахарев шел пустынной улицей к студдому, грусть его разрасталась, и он знал, что этот момент отделяет его от прошлого непроходимым рубежом.


ЭКСКУРС В ПСИХОЛОГИЮ | Нижегородский откос | В ПУТЬ-ДОРОГУ







Loading...