home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


В ПУТЬ-ДОРОГУ

Утром он пошел в губернский отдел народного образования. В отделе школ густо толпился народ. Стучали машинки, шелестели бумаги, шептались люди. За столом, с открытым воротом и засученными по локоть рукавами, стоял Елкин. Только что он закончил вуз вместе с Пахаревым, а ему доверили ответственный пост. Неутомимый, целыми днями он разбирался в бумагах, приказывал, объяснял с полуслова угадывая просителя. Он одновременно и учился, и руководил, был членом многих комиссий, добровольных обществ и каждый день заседал.

Пахарев стоял одаль, у стены, и раздумывал, как подойти к Елкину, около которого все время не переставали вертеться люди.

— Ну что, Пахарев? — вдруг спросил сам Елкин. — Как дела-то?

— Да вот надо бы устроиться.

— Только на селе, — отрезал Елкин, не отрываясь от бумаг. Он разговаривал короткими фразами, — Только на селе. Вакансий больше нет.

Было очень занятно для Пахарева, что Елкин, как Юлий Цезарь, одновременно читал бумаги, выслушивал посетителей а давал подчиненным распоряжения и никогда не сбивался, не путался, не выказывал ни тени неудовольствия или раздражения, хотя со всех сторон рвали.

«Закалка!» — подумал Пахарев, невольно любуясь им. — Службист. По всему видно — далеко пойдет. Тверд как Бисмарк, работящ как муравей».

Пока Пахарев обдумывал решение, Елкин подписал несколько бумаг, удовлетворил нескольких посетителей, дал несколько распоряжений.

— Можешь себе представить — только на селе, — вдруг опять заговорил он в сторону Пахарева. — Хочешь получить назначение — получай. Не хочешь — оставайся на бобах.

— На селе так на селе, — ответил Пахарев. — Все одинаково.

— Каждый день ко мне ходят искатели золотого рая: оставь да оставь в городе или поближе к городу. Это — печальники о народе. Про народ любят читать, декламируют Некрасова: «сейте разумное, доброе, вечное», а непременно хотят подальше от того поля, где надо сеять «доброе, вечное»… и поближе к городу все места побрали. Свободные вакансии только в далеком захолустье. Например, село Павлово на Оке. Большое село, но железной дороги туда нет, шоссейной тоже. Ясно?

Он пытливо взглянул на Пахарева:

— Ну, ты не горюй. Это не беда. Зато летом — три часа на пароходе по чудесной Оке. Раздолье. Дотолкуемся?

— Да я согласен. Напрасно ты меня агитируешь, Елкин.

— Дело, дело! Успеха тебе. Школа имени Луначарского… Самая большая в районе. Богатое село, центр кустарного промысла. Там испокон веков изготовляют медицинский инструмент, замки, ножи, вилки. Земляк наш Петр Дмитриевич Боборыкин, как тебе известно, написал о павловцах сочинение «Русский Шеффильд». Вон куда метнул — Шеффильд! Сам Короленко, когда жил в нашем городе, выезжал в Павлово, его «Павловские очерки» читал сам Ленин.

— Кто же их не читал?

— Ну вот. Стало быть, и ты что-нибудь настрочишь. Впрочем, ты, кажется, по стихотворной части маракуешь. Это хуже, рифмач: «Она, волна, полна»…

Елкин, когда шутил, то не смеялся и не улыбался, и шутка становилась оттого солонее. Секретарша подала ему бумажку, он подписал и протянул Пахареву:

— Вот тебе путевка в жизнь. Предъявишь там в роно и кланяйся от меня. Инспектор мне дружок. А я напишу, чтобы приискали тебе и квартиру. Они мне всю плешь переели: давай да давай молодого учителя… с марксистской закалкой. Ни одного в районе с советским образованием… Половина из древних семинаристов, половина из Бестужевки… да из расстриг-попов. Представь себе, какой ты будешь лакомый кусочек для роно. И для девиц, конечно. Девицы там ядреные.

Он подписывал бумаги, диктовал и одновременно напутствовал Пахарева:

— Держи ухо востро. Ты — коренная наша опора будешь в этом районе. Больше опереться не на кого. Боже ты мой, каких ты там увидишь монстров! Сперва он к заутрени сходит, а уж потом на уроки… Я тебя прямо в пекло. Полный развал в школе Луначарского… Заведующий Сухоруков умирает в больнице от рака… Они тебя сразу на его место назначат. Внедряй комплексный метод. Дальтон-план. Передовые педагогические идеи и тому подобное. Подчитай Дьюи, Шульгина, Крупскую. Пойми только, брат, начинаем приступать к внедрению передового обучения, построению новой трудовой школы. На вас, молодых, вся надежда. Не подкачай…

Он потрепал Пахарева по плечу и подвел к зеркалу.

— Погляди! Хорошо!

Пахарев глядел в зеркало с недоумением.

— Погляди на себя. Похож ты на советского наставника?

Пахарев подтянул штаны и заправил в них выбившуюся рубашку. Застегнуть ворот не удалось — не было на месте пуговиц.

— Конфуз сплошной. А ведь по одежде встречают. Горе мне с вами!

— Я понимаю, Елкин… Подтянусь. Даю слово.

— Подтянусь! Характер у тебя плохой. Кроме всего прочего. Дерзить приучился. Все не по тебе. Вот шишек на лоб набьешь, тогда угомонишься. Знаем мы вас, словесников: «Служить бы рад, прислуживаться тошно». Начитаетесь этой лабуды, ну и выкомариваете и хватаете горя вдосталь.

Он простился с Пахаревым и тотчас же занялся текущей работой.

На лестнице Пахарев прочитал «направление». Это был приказ принять на работу в школу второй ступени в качестве учителя обществоведения или русского языка. Приказ выглядел солидно, на ведомственном бланке с печатями и росписями авторитетных лиц. Росписи были с мудреными завитушками. Придя а общежитие, Пахарев прочитал этот приказ тете Фене. Тетя Феня выслушала с благоговением, подперев рукой подбородок и умильно вздыхая.

— Ну вот и слава богу, — сказала она. — Мучение кончилось. Теперь тебе ветер в зад. Только в таком виде тебе ехать на службу негоже, без верхней одежонки. Погоди, я на чердаке посмотрю плащишко или шинельку старую…

Она принесла ему ворох старых плащей, и он выбрал прорезиненный плащ, такие плащи тогда входили в моду и считались красивыми.

— Форменный шкраб, — сказала тетя Феня, оглядывая Пахарева со всех сторон. — Сойдет за милу душу.

Пахарев посмотрел в зеркало. Ну, вылитый студент из обедневших дворянчиков: светлые пуговицы так и сияют, фуражка, надетая набекрень, придает лицу выражение надменной мудрости, а прорезиненный плащ сообщает фигуре солидность и деловитость. Такой вид несомненно поразит провинциальных девиц и внушит уважение начальству.

Пахарев затанцевал на месте:

— Это замечательно, тетя Феня, просто лучше ничего нельзя придумать. А уж ты не беспокойся. Я из первой же получки тебе пришлю за это. Сколько прислать-то?

— Полно, голубь сизокрылый, носи на здоровье. Когда разбогатеешь, то пришлешь коробку постного сахара, я до него большая охотница. Но только знаю, что и ты забудешь. Не ты первый.

— Тетя Феня, как можно?

Пахарев обнял тетю Феню и поцеловал. Она двинула его кулаком в спину:

— Пострел! Лижи уж студенток, они петитнее.

Он походил около студдома, посидел одиноко под березами в саду, и стало ему грустно. Перебрал в памяти все четыре года жизни… Вспомнил и Снежинку. Сердце вдруг сжалось от сладкой тоски. Неужели расстанемся навсегда? Навсегда! Какое беспощадное слово!

Он побрился, застегнулся на все пуговицы, чтобы не видно было старой рубахи, а пошел на Острожную.

На Звездинке в сквере цветочницы продавали голубые васильки. Он остановился и подсчитал деньги. Если купить букет, то на билет еще останется. И он купил букет. Он знал, что она очень любила васильки. Когда-то даже декламировала: «Ах, васильки, васильки, сколько мелькало их в поле…»

Окно Снежинки было занавешено, но светилось. Он постучал. Ему открыла она сама. На мгновенье вспыхнуло ее радостное, сияющее лицо, но тут же вдруг и сникло.

— Ну что ж, входите, — произнесла она тихо и нетвердо.

Пахарева она усадила на табуретку, а сама села на кровать.

— Вот, — сказал он упавшим голосом. — Васильки.

— Поставим их в стакан. Больше не во что.

Она налила воду в стакан и поставила туда цветы. Потом она села опять на кровать, и оба замолчали.

— Я уезжаю завтра утром, — выдавил он из себя.

— Уже?

— Да. Четыре года оттяпал. Даже не верится. Точно вчера это было, как шел по большаку из своего села в город в лаптях и с котомкой за плечами. Сколько было надежд, волнений… Какие строил воздушные замки…

— Куда же вы назначены?

— В село Павлово на Оке. Про это село писал Ленин в книге «Развитие капитализма в России»…

— Вот как?

В тоне ее голоса сквозило ледяное безразличие.

— Студенческие годы прошли как миг, — продолжал он, не в силах побороть охватившее его волнение. — Когда шел в город, то испытывал и подъем, и страх, и восторг, и опасения… Так и сейчас еду с тем же настроением… А на уме — работать и помогать тем, кто в нас нуждается.

— Как же иначе. Стараясь о счастье других, мы находим свое собственное, — сказала она, оживившись. — Я вас благодарю от всего сердца. Я ездила в Москву, и меня восстановили. Я знаю, что вы пострадали из-за меня.

— Это пустяки. Вот мы больше не увидимся, — сказал он замирающим голосом.

— Наверно. Ничего не поделаешь.

— Помните, вы читали «Снежинку»?

Голос его дрогнул от волнения и тайного страха.

— Давно это было. Я только что приехала из Лукоянова. Была вовсе девчонка, да еще и глупая…

— Однако, — он еле сдерживал дыхание от охватившего его трепета, — однако с тех пор я никак не могу этого забыть: «Снежинка нежная, снежинка чистая»…

— Пройдет, — сказала она серьезно. — А раз пройдет, то это еще не вполне то… То никогда не проходит, оно все больше и больше разрастается и мучает. Поверьте, я испытала это.

— Разрешите только иногда писать вам… Только иногда.

— На это разрешения не спрашивают.

— Оно конечно.

Он боялся на нее смотреть, чтобы не выдать своего волнения. Кажется, никогда она не казалось ему столь обворожительной. Он целиком был в ее власти. О, эти черные грустные глаза, каштановые волосы, высокая девичья грудь! Длинная тягостная минута расставанья — как она была горька!

В это время вошел Иванов. Она кинулась ему навстречу, вся просияла. Пахарев поднялся и сказал:

— Ну, счастливо оставаться!

— Всего хорошего, — ответил Иванов за обоих.

«Глупо! Невыносимо глупо! И зачем только я сюда пришел?» — пронеслось в голове у Пахарева.

— Получил назначение? — спросил Иванов.

— На село. А вы?

— Завтра едем.

— Пока.

— Всего хорошего.

Пахарев вышел со стесненным сердцем. Конец! Что ж! И так бывает.

Ранним утром он был уже на пристани. Над Волгою поднимался белесый туман. Матросы возились на баркасе, что-то стаскивали и пели «Дубинушку». На пристань сходились пассажиры, нагруженные мешками, узлами, корзинами. Это были пригородные слобожане, деловые, домовитые, озабоченные люди. Они тут же рассаживались на своем скарбе и принимались за еду. К удивлению своему, Пахарев увидел среди них и Марусю Пегину. Она вспыхнула, когда он подошел к ней, и, подавляя волнение, сказала:

— А я пришла вас проводить. Вы ничего не имеете против?

— Ах, Маруся! Вы всегда подавляли меня своим великодушием. Я так рад, так рад…

Они встали у борта пристани.

— Вот и конец нашей дружбе, — сказал Пахарев. — Я уеду в глубокую провинцию, а вы останетесь здесь. Я слышал, что вы получили назначение в заводскую школу в Сормове. Вам повезло: район культурный, пролетарский, людный. Вы знаете рабочих и сами из рабочей среды. Выйдете замуж за инженера, а там семья, заботы… Дела засосут нас, а мы позабудем и студенческие годы, и дружбу. Н-да! Дела! Но говоря без шуток, я полон предчувствия, что переверну там все вверх дном. Вы представляете себе, что, по всей вероятности, я стану заведующим школой. Во всяком случае, мне намекнули на это. И все-таки как-то грустно расставаться. Верно? Шутка сказать — вместе просидели на студенческой скамье четыре года. А сколько всего переговорено? Помните, каким беспомощным юнцом я был, когда первый раз давал урок. Моя самонадеянность меня погубила. И как здорово вы меня тогда урезонили. И поделом.

Бойкий легкий пароходик подкатил к пристани. Женщины с корзинами и узлами сразу подвинулись к трапу и оттеснили Пахарева и Марусю.

— Ну вот, — сказал Пахарев, прижимая к груди узелок с тетрадями, в которых были записаны лекции профессоров и его стихи. — Ну вот и конец студенческим мытарствам. На горизонте новый этап жизни. Приплелся я в город деревенским парнем, возвращаюсь на село фертом, никогда еще так не одевался…

Он взял ее за руки. Увидел ее широко раскрытые глаза, в которых отразилась мольба, восторг и испуг, и поцеловал ее бледные холодные губы.

Женщины с палубы рассматривали их бесцеремонно, и одна сказала:

— Уж, наверное, женатые. Она, вишь, убивается, а ему, бесстыжей роже, и горя мало. Целует как покойника…

Он вышел на палубу и глянул вниз. Маруся все стояла на том же месте, с тем же сосредоточенным и выжидательным выражением на лице. Пароход пронзительно загудел, убрали сходни, зашлепали колеса по воде, и пристань стала отодвигаться, сама поплыла. «Нижегородец» бойко побежал вверх по реке, мимо заводов, станционных пакгаузов, мимо зеленеющих берегов, дач. Пахарев сидел, сжатый со всех сторон узлами, и мысленно прощался с родным городом, с людьми, с которыми прожил четыре года. Фигура Маруси уже слилась на пристани с общим фоном пестрой толпы. Здание педагогического института потерялось в ряду старинных зданий, заслонилось купами вязов и лип бывшего губернаторского сада в кремле.

Нижегородский откос со своими башнями и монументальными зданиями отходил все дальше и дальше и наконец скрылся из виду.


ПЕРЕЛЕТНЫЕ ПТИЦЫ | Нижегородский откос | Примечания







Loading...