home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА 27

Вот так ночь! Ночь из ночей!

Вечная ночь за могилой.

Град и огонь и мерцанье свечей,

И господь твою душу помилуй!

Старинная песня бродяг

— Слышь, мать, это у вас что за деревня? — Красков, протянув ноги к печке, достал из планшета рукодельную карту.

— Большие Соловьи, — отвечала сгорбленная старуха, ставя на стол пузатую сковороду с какой-то жарёхой. Гоча опасливо приподнял крышку.

— Не человечина, нет?

— Нет, батюшка, мы не употребляем. Нельзя. Барин узнает — враз выпорет. А на другой раз и повесит. У него насчёт этого строго. Вот маракуевские — те едят… Ну, да там люди вольные.

— Что за чёрт! — Антон поднял лицо от карты. — Нет никаких Соловьёв. Ни Больших, ни средних, никаких.

— Дак раньше-то называлось Стулово, — с печки свесилась косматая голова мужика. — А соседнее село — Плевки. Дальше были Бобок, Среднепальцево. А теперь всё — Соловьи.

— Так. Нашёл Стулово. Слегка на север взяли. Ну, и с чего вдруг стали Соловьи?

— А как Егора Станиславовича барином выбрали, так и стали вокруг одни сплошные Соловьи. Из уважения, значит. Потому, фамилия ему — Соловей.

— Хм… Выбрали, говоришь? Из кого ж вы себе барина выбирали? — тут уже и Вике стало занятно.

— Из него, родимого, и выбирали. При пяти воздержавшихся. За околицей у большого тополя согнали, выпороли для профилактики — а там всеобщим голосованием…

— А на тополе воздержавшиеся висят? — догадался Красков.

— Не, на тополе — это председатель бывший, Раис Максимович Единеев с зятем… Участковый Жмурло… Фермеры Свекловидовы братья… И так ещё городских трое — вроде вас, беженцы.

— За что ж он их?

— Выходит, не угодили. Барин у нас строгий, нравный. Ну, да завтра сами увидите.

— Спасибо, не стоит, — через силу улыбнулась Вика. — Мы только переночуем — и с утра дальше по своим делам.

— Это как вам будет угодно. А только дед Кашпо уже побежал доносить…

— Билять, влипли! — Гоча обречённо тряхнул головой и с ожесточением принялся за жареную картошку. Метель к ночи улеглась, и сквозь окно на них неожиданно уставился, топя в своём потустороннем свете огонёк лучины, мёртвый и круглый глаз луны.


— Слышь, Михайло, однако стреляют!

— А это, Гюзель Карловна, никак Соловей тешится. Надо бы нам в сторону свернуть от греха. Тпру-у! — Коковихин трусливо натянул поводья. Сани, переоборудованные в тачанку, с укреплённым на задке ручным пулемётом Калашникова, замерли посреди леса. Следом за головным экипажем остановилась вся кавалькада. Карательная экспедиция маракуевцев состояла из трёх крестьянских саней и нескольких тихоходных лыжников, вооружённых кто охотничьим карабином, кто трофейным автоматом, кто чем. Коковихин привлёк к преследованию практически всё мужское население родной деревни. Правда, стрелять толком никто не умел — случалось, били из засады беженца или дезертира. Но чтобы поднять такую масштабную облаву — это в первый раз. Видно, задели проезжие за живое почётного пенсионера и депутата. А дело объяснялось просто — мало того, что расплатились неправильными бумажками и облевали зипун. Это бы ещё полбеды. Наутро из красного угла пропала спрятанная за портретом премьера Петина заначка — мешочек с золотыми коронками и отцовской звездой Героя соцтруда. Махач знал, где искать. Что сделаешь — рука сама владыка.

— Нет, Михайло. Это не Соловей палит. Хотя и в его владеньях, а не он, — Гюзель Карловна замерла на облучке, чутко вслушиваясь в метель. — Пистолет и двустволка. Это наши поросятки с волком встретились. Волка нынче в лесах — богато.

— Ну, тогда вперёд! Чего топчетесь? — Коковихин нахлестнул усталую лошадь. Маракуевцы замешкались было — страшно ночью въезжать в Соловьи. Но Гюзель заняла место у пулемёта, гикнула по-степному — и, у кого были сомнения, отпали сами собой. Через четверть часа выехали к заповедному тополю.

В свете полного месяца следы трёх всадников безошибочно привели преследователей к цели — в окне жёлтым огоньком теплилась лучина.

— Давайте трое на двор, караульте задний выход, — скомандовала жирная воительница. — Ты, Михайло, держи под прицелом окна. Смотри, не обгадься. Остальные — за мной. Пленных — не брать. Магарыч — с меня. Ну, с богом, пошла я! — с ручным пулемётом наперевес она деловитым шагом направилась к двери избы.

Вике после ужина опять поплохело — стресс плюс токсикоз, в итоге пришлось снова идти в туалет хвастаться харчами.

— Пойдём, покажу где, — лохматый угрюмый мужик — хозяйский сын — завозившись, свесил ноги с печи. — Что-то собаки не к добру разбрехались — пойти глянуть.

Выведя Вику в сени, завешанные хомутами и прочим крестьянским скарбом, он указал ей направление — а сам осторожно приоткрыл дверь на улицу — и отпрянул. Гюзель Карловна, заполонив собой проём, в неверном свете луны показалась ему каким-то слоноподобным монстром.

— Тс-с! — она сгребла опешившего мужика за шиворот и, со всего маху хряпнув беднягу лицом об косяк, выкинула его с крыльца кубарем в снег. Вика, услыхав шум, выглянула в щёлку сортира — и в грозной фигуре с пулемётом на ремне узнала давешнюю маракуевскую людоедку. Чудовищная баба направлялась к двери в горницу — на размышление оставались доли секунды. Вика кинула оценивающий взгляд на хомут — мал, не налезет. Тут она заметила большую кадку для засолки огурцов — и, вспомнив по наитию разом все фильмы с Брюсом Уиллисом, схватила валявшийся в углу кирзовый сапог и швырнула его в дальний конец тёмного коридора. Среагировав на грохот, Гюзель повернулась к ней спиной, присев и выставив перед собой ствол — и тут Вика, напрягая все силы, подняла кадку над головой и, подбежав, с треском водрузила её на голову ужасной врагини. Пущенная вслепую, длинная пулемётная очередь пропорола ночную тишину. Вика заорала истошно: «Антон!» и, схватив из угла совковую лопату, с размаху шандарахнула по кадке. Гюзель, не переставая давить на спуск, быстро крутнулась в её сторону. Вика, как подкошенная, рухнула ей в ноги и приготовилась к смерти — второй раз за эти сутки. Замешкавшиеся в дверях маракуевцы не решались стрелять, боясь задеть свою предводительшу. Тут дверь из горницы распахнулась — и Антон, прячась за косяком, принялся садить в разбушевавшуюся людоедку пулю за пулей — пока не высадил всю обойму. Только тогда пулемётная очередь захлебнулась — и Гюзель, наподобие землетрясения всколыхнув избу, обрушилась на пол. Красков, вырвав у Махача серебристый «кольт», прыгнул в сени, стреляя на ходу в спины убегающих маракуевцев. Штурм был отбит, на снегу осталось лежать двое. Вика, всё ещё плохо соображая от пережитого, поднялась на подкашивающихся ногах, опираясь для устойчивости на ствол пулемёта. И тут же взвизгнула — жирная рука мёртвой великанши цепко ухватила её за щиколотку. Что было дальше, она не помнила. Красков, обернувшись на грохот очереди, увидал сквозь сизый пороховой дым, как королева гламура с безумными белыми глазами давит и давит на спуск, и раскалившийся ствол пулемёта превращает в фарш дёргающююся на полу жирную массу. Только когда рожок опустел, Антон подошёл и, нежно отобрав у боевой подруги тяжёлый РПК, обнял её за плечи.

— Ну, Вик, да ну же, успокойся… Всё кончено. Писец!

— Это вы верно заметить изволили, почтенный. Пожалуй, что он. Позвольте пушечку. Ого, «кольт»! — в сенях как-то вдруг стало тесно от вооружённых бородатых мужиков в ватниках. Краскову сунули стволом в живот, и он понял, что шутить не будут.

— Требую оформить явку с повинной! — выведенный из горницы с поднятыми руками Махач присоединился к своим спутникам. Некрупный жилистый бородач с ястребиными глазами в длиннополой шубе и высокой собольей шапке подошёл к трупу, горой громоздившемуся на полу, и пнул ногой по кадке, скрывавшей лицо.

— Ого! Гюзель завалили. Это вы зря — моя была добыча. И вообще — кто разрешил на моей земле промышлять?

— Э, слушай, она первая начала, да! — высунулся было Гоча, но тут же огрёб весьма весомо по шее.

— Вяжите их, дома побеседуем, — распорядился Соловей. — Мясо приберите, тут с говном центнера два вытянет. И на дворе ещё. Фу, — он брезгливо обтёр о труп кончик сапога, — кровищи-то напустили! А где этот… Мышиный жеребчик, самец ейный?

— Сбежал Коковихин, — раздался из дверей густой бас с грузинским акцентом. — Кучу навалил и сбежал, как пёс!

— Слушай, зачем так туго вяжешь! Дзалиан мцкенс!* (Мне очень больно (груз.) — крикнул хитрый Махач, с расчётом быть услышанным соплеменником.

— Картвели? — подойдя, спросил его тихо на ухо могучий бородатый абрек. Гоча что-то взахлёб забормотал ему на родном языке. Но тут всех троих пленников спеленали как младенцев, перетащили в сани и повезли куда-то, побрякивая оружием и освещая дорогу сквозь ночной лес мечущимися среди ветвей сполохами факелов.


ГЛАВА 26 | Буржуйка | ГЛАВА 28







Loading...