home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ГЛАВА 10. ДВА СЮРПРИЗА

С самого начала мы видим, что абсолютное, так называемое математическое, нигде t расчетах военного искусства не находит для себя твердой почвы. С первых же шагов в эти расчеты вторгается игра разнообразных возможностей, вероятность счастья и несчастья. Эти элементы проникают во все детали ведения войны и делают руководство военными действиями, по сравнению с другими видами человеческой деятельности, более остальных похожим на карточную игру.

Клаузевиц. О войне.

Пока Наполеон находился в Линце и вел дипломатические переговоры, ситуация на «шахматной доске» так запуталась, что одно за другим последовали события, поистине невероятные и удивительные, достойные авантюрного романа

Седьмого ноября авангарды Мюрата приближались к Санкт-Пельтенскому плато. Расстояние между этими войсками и главным штабом императора в Линце достигло почти 100 км. С учетом того, что погода оставалась из ряда вон плохой и дороги представляли собой грязное месиво, нормальная связь между главнокомандующим и его ближайшим подчиненным нарушилась. Требовалось белее двух суток для того, чтобы адъютанты могли совершить поездку туда и обратно, передать рапорт и получить инструкции. А ситуация менялась буквально каждый час. В результате отважный командир французской конницы оказался пре доставлен сам себе, и ему отныне нужно было самому принимать важнейшие стратегические решения. О том, что из этого получилось, будет рассказано в этой главе.

Уже в этот день (7 ноября) Мюрат и следовавший за ним по пятам Ланн стали догадываться, что союзники навряд ли примут сражение на Санкт-Пель-тенском плато. Ланн написал императору: «Русские генералы говорят, что они хотят дать бой под Санкт- Пельтеном. Я в это совершенно не верю. Они оставляют без выстрела самые лучшие позиции... Впрочем, завтра мы узнаем, действительно ли они хотят принять битву у Санкт- Пельтена»1. А Мюрат доносил в это же время: «Слуга графа Гиулая, которого мы на некоторое время задержали здесь, рассказал этим вечером, когда он отужинал с моими (слугами или адъютантами?) и хорошенько выпил, что германский император желает покинуть Вену. Он добавил, что не видел на дороге из Вены никаких войск, кроме тех. что бегут перед армией Вашего Величества, и что багажи русской армии направились по дороге к Кремсу и что они, очевидно, будут отступать в Богемию» 2. Буквально через несколько часов Мюрат пишет: «Рапорт, который мне только что передали, полностью подтверждает, что русские двигаются на Креме»3.

Впрочем, еще накануне, б ноября, Мюрат правильно предполагал, что армия Кутузова предпримет отступление в северном направлении с целью форсирования Дуная. «Неудивительно будет, — писал маршал о русских, — что они примут решение перебросить свои войска на берег Дуная у Кремса. Тогда я не вижу ничего, что могло бы остановить хоть на минуту марш армии Вашего Величества на Вену»4.

Таким образом, совершенно точно предсказав действия Кутузова, Мюрат, тем не менее, как кажется, думал уже совсем о другой цели. Оказавшись у ворот столицы австрийской монархии, он уже представлял свое триумфальное вступление в Вену, город, в который еще ни разу не вступали французские войска. Последняя фраза из его рапорта явно свидетельствует об этом. Как ни странно, император, несмотря на то что он постоянно говорил о необходимости разгрома армии Кутузова до соединения ее с австрийцами, и вовсе не ставил перед собой в качестве главной задачи скорейшее занятие Вены, не обратил на фразу Мюрата никакого внимания. Инструкции, данные им командиру авангарда в эти дни, носили самый общий характер.

В ответ на донесения маршала Наполеон написал следующее: «Направьте Ваши передовые отряды к входу в Венский лес в том случае, если противник не будет оказывать слишком серьезного сопротивления. Держите войска всегда наготове и в сборе. Пусть Сульт следует прямо позади Вас... Возможно, что русские перешли Дунай и попытаются прикрывать Вену с левого берега. Попытайтесь захватить как можно больше пленных...»5

Из этого письма никак не следовало, что главная цель — это разгром русской армии. Наполеон даже как-то небрежно упоминает о возможности того, что «русские перешли Дунай». Единственное, что ясно было из инструкций императора — надо держать войска сосредоточенными и не бросаться в авантюры.

Получив подобные рекомендации, а накануне, кроме этого, упреки императора в неосторожности, пылкий маршал сменил свой стиль ведения войны. Желая показать свою исполнительность и понятливость, он написал императору: «Я не двинусь против них со значительными силами, кроме как по приказу Вашего Величества»6.

Утром 8 ноября кавалерия под командованием Мюрата подошла к Санкт- Пельтенскому плато. Впереди были обнаружены крупные силы неприятеля. Это был русский арьергард под командованием генерал-майора Милорадовича, позади него основные силы армии Кутузова. Еще недавно столь решительный Мюрат, следуя советам императора, не стал рисковать. У него непосредственно под рукой было только три бригады легкой кавалерии и две бригады драгун*.

«У неприятеля было, по меньшей мере, 8 тысяч кавалеристов, — не слишком заботясь о точности цифр, доносил Мюрат. — Его гусары пытались много раз атаковать, но напрасно. Я имел случай наблюдать твердую стойкость горстки наших гусар, уверенная отвага которых и гордая неподвижность заставила остановиться четыре вражеских эскадрона, которые уже было бросились на них, издавая страшные крики»7.

Нужно сказать, что Милорадович был гораздо более скромен как в оценке численности «полчищ» врага, так и размаха «битвы»: «...неприятель атаковал аванпосты, — показался с двумя колоннами пехоты и сильным отрядом кавалерии, имея впереди конных фланкеров**. Два эскадрона Мариупольских гусар, выслав своих фланкеров, перестреливались с оными»8.

В общем, все ограничилось банальной перестрелкой из карабинов русских и французских гусар. Потери с русской стороны составили согласно официальному рапорту одного убитого и шесть раненых. О потерях французов неизвестно, но совершенно очевидно, что они были примерно такими же.


* Французские кавалерийские бригады в кампанию 1805 г. были очень маленькими. К ноябрю в среднем бригада насчитывала в своих рядах 500 кавалеристов. Это объяснялось тем, что части имели неполный конский состав в Булонском лагере, сверх того наблюдались значительные потери в конском составе вследствие форсированных маршей.

** Фланкер — на русском военном языке начала XIX века стрелок в передовой цепи. Здесь речь идет о гусарах, которые, оставаясь в конном строю, вели огонь, используя имевшиеся у них короткие карабины.


Интересно, что мемуары участников этих событий с обеих сторон говорят о том, что в этот день на передовые посты приезжали парламентеры и начинались переговоры. Генерал Ермолов утверждает, что это якобы был сначала французский генерал (какой — неизвестно), а потом вместо него остался какой-то французский капитан, пытавшийся обмануть бдительность Милорадовича. Лейтенант Левавассер, который был опять в авангарде со своими пушками, пишет, что к французам приехал парламентер — австрийский генерал (также неизвестно какой), который завязал переговоры с Себастиани.

Подобные визиты парламентеров происходили, как уже говорилось, на протяжении всей этой кампании. И почти всегда источники с той или иной стороны уверенно заявляют, что первыми приезжали парламентеры со стороны неприятеля, конечно же, с целью обмануть их — заставить остаться на месте напасть врасплох и т.д. В данном случае в подобных переговорах могли быть заинтересованы, как ни странно, и те и другие. Мюрат — для того, чтобы сконцентрировать силы, союзники — для того, чтобы затянуть время. Так что, возможно, что посланцы приезжали и от французов, и от союзников.

Если под Санкт-Пельтеном день 8 ноября прошел относительно «спокойно», то в 50 км к югу в это же время разворачивались драматические события.

С того момента как австрийский корпус Мерфельдта отделился от основных сил союзной армии, за ним по пятам шел маршал Даву. И австрийцы, и французы, двигаясь южнее главной дороги, оказались в очень трудно проходимой гористой местности. Хотя горы здесь и невысокие, но много крутых склонен и обрывов, а дороги от чередующихся дождей и холода превратились в обледе нелые тропы. «Мы шли вслед за австрийцами по узким извилистым дорогам, г.: краям которых вставали обрывистые скалы, а в глубоких ущельях текли горнкт реки»9, — вспоминал капитан 13-го легкого полка Жервэ. Тяжело пришлось и французам, и австрийцам. Напрасно генерал Мерфельдт пообещал 7 ноябре своим солдатам по 20 флоринов за каждую пушку, доставленную в город Ней-хаус, куда должны были прибыть австрийские войска. Несмотря на все усилия пехотинцев, тащивших орудия на руках, ночь застала колонну в горной долине.

Маршал Даву использовал свои методы воздействия. Он обратился к чувству чести французских солдат. Вечером 6 ноября маршал отдал следующий приказ: «Третий корпус предупреждается о том, что наш марш будет полон трудностей и лишений. Но его результатом будет то, что мы будем находиться в авангарде перед двумя другими армейскими корпусами. Наш марш облегчит победу и сбережет кровь храбрых и верных солдат нашего монарха. Если препятствия, которые встретятся нам на пути, задержат нас, мы окажемся в третьей линии»10.

Слова маршала нашли отклик в сердцах французских солдат, и, превозмогая усталость и лишения, утром 8 ноября французские колонны нагнали неприятеля. Корпус Даву следовал по перпендикулярной к направлению движения австрийцев дороге, но его появление не стало неожиданностью для противника. Генерал Мерфельдт успел выставить против французов два заслона и стрелков, рассыпанных в горах. Первый был опрокинут стремительной штыковой атакой, а две австрийские пушки, стоявшие на дороге, захвачены. Второй из этих заслонов, также имевший орудие, стоял, кроме того, между двух высоких скал. Однако карабинеры и вольтижеры 13-го легкого, карабкаясь по непроходимым кручам, опрокинули стрелков врага и атаковали австрийскую пушку с высоты. Офицер артиллерии, до конца выполняя свой долг, погиб на лафете орудия, а австрийские стрелки вынуждены были отступить.

Продолжая продвигаться вперед, французы обнаружили на подходе к местечку Мариа Целль весь корпус Мерфельдта. Австрийцы занимали выгодную позицию на вершине горного плато. Это не помешало французским войскам почти тотчас же с ходу атаковать неприятеля. Первая атака была отбита, но порыв частей Даву был столь силен, что они тотчас перешли в новое наступление. Австрийские полки дрогнули и бросились бежать. В результате непродолжительного боя маршал Даву одержал полную победу: в плен было взято 4 тыс. австрийских солдат, захвачено 18 орудий и два знамени. Результатом боя при Мариа Целль был полный разгром отряда Мерфельдта. Отныне корпус Даву освободился для решения любых других стратегических задач.

Но вернемся к главной дороге на Вену. На рассвете 9 ноября Мюрат мог констатировать только один факт — неприятеля перед ним больше не было. Русские ушли на север в сторону Кремса, австрийцы на восток, в сторону Вены. Великая битва под Санкт-Пельтеном не состоялась.

Командующий французским авангардом то ли действительно растерялся и не знал, что делать дальше, то ли изображал святую наивность, на самом деле давно уже решив для себя, что его привлекают не разбитые обозы русской армии, а блистательная перспектива первым вступить в Вену.

«Сир, я посчитал, что я не должен двигаться вперед ни по дороге на Вену, ни по дороге на Креме, — докладывал маршал. — Следуя по первой, я подставил бы свой фланг русской армии, следуя по второй, я мог бы опасаться австрийцев»11.

Подобные колебания, по меньшей мере, удивительны — за плечами Мюрата было пять кавалерийских и пять пехотных дивизий! Если бы он действительно собирался преследовать Кутузова, то опасаться нескольких тысяч человек Кин-майера, спешно уносивших ноги по дороге на Вену, было совершенно немыслимо. Зато если, как кажется, Мюрат думал о вступлении в Вену, подобная задержка вполне понятна. Ясно было, что русские навряд ли будут задерживаться на южном берегу Дуная, а поспешат как можно быстрее переправиться через реку. Подождав немного в Санкт-Пельтене, Мюрат получал полное алиби: он, конечно, хотел преследовать Кутузова, но опасность флангового удара задержала его; теперь русские на другом берегу реки и делать нечего — нужно идти на австрийскую столицу.

Некоторые биографы Мюрата, оправдывая поведение своего героя, говорят о том, что Наполеон не дал ему никаких ясных инструкций. Это правда. И без сомнения, сам император совершил серьезный просчет, не послав маршалу точного и ясного приказа преследовать армию Кутузова и оставшись в решительный момент далеко позади. Однако это никак не снимает ответственности с подчиненного, который совершил грубейшую ошибку. Он имел полную возможность, имея под рукой почти всю свою резервную кавалерию, две дивизии корпуса Ланна и три дивизии корпуса Сульта, прижать русские войска к Дунаю и поставить их на грань катастрофы.

Что же касается действий Кутузова, то их можно охарактеризовать как умелые и совершенно правильные в данной обстановке. Буквально накануне австрийский император дал ему указания отойти к Кремсу и «прикрыть во что бы то ни стало сооружаемое перед Кремсом мостовое укрепление»12. Подобное распоряжение было продиктовано вполне понятными эмоциями. Австрийский император, как утопающий за соломинку, хватался за любую, даже мифическую возможность спасти Вену. Но 35- тысячная армия Кутузова совершенно не могла держаться в небольшом земляном укреплении против всех войск Наполеона. Она была бы неминуемо раздавлена. Тем более что обещанное укрепление было не достроено и совершенно не готово к обороне. Наконец, Кутузов был уже извещен о том, что по левому, северному, берегу двигаются французские войска, и малейшая задержка с переправой грозит русской армии неминуемой катастрофой. Поэтому он не только не пытался обороняться, но и ка:-можно ускорил марш своих войск, которых символически «преследовала» всего лишь одна конно-егерская бригада Фоконне.

В ночь на 10 ноября русские войска закончили переправу по мосту межу городком Маутерн (на южном берегу) и Кремсом (на северном берегу). В часночи мост был подожжен, и пламя, бушующее над Дунаем, ознаменовало с: бой неожиданное для французов изменение стратегической обстановки. Тепер; русская армия не только надежно отгородилась от французов рубежом полноводного Дуная, но и оказалась один на один с небольшим корпусом Морть-который преспокойно продолжал движение вдоль левого (северного) берега, не подозревая об опасности, нависшей над ним.

А в это время, 10 ноября, утром торжествующий Мюрат принимал депутацию от венского магистрата. В радостном возбуждении он написал императору в шесть часов вечера: «Итак, если, конечно, Ваше Величество не пришлет мнт иного приказа, завтра в полдень я буду под стенами Вены. Разумеется, если -и получу ключи от города, то только для того, чтобы послать Вам их»13.

В этот момент Наполеон уже почти догнал армию. 10 ноября он прибыл 5 аббатство Мельк на берегу Дуная. Прекрасное здание аббатства, образец великолепной австрийской барочной архитектуры, находилось в 75 км по воздушной линии от ворот Вены и всего лишь в 20 км с небольшим от Маутерна у. Кремса. Получив оперативную информацию, император сразу все понял и. вовсе не придя в восторг от рапорта Мюрата, в ночь на 11 ноября написал ему одно из самых своих резких писем: «...я не могу одобрить Вашего способа идти вперед. Вы несетесь, как какой-то вертопрах, и не обдумываете приказы, которые я Вам даю. Русские вместо того, чтобы прикрывать Вену, перешли Дунай у Кремса. Это исключительное обстоятельство должно было бы заставить Вас сообразить, что Вы не можете действовать без новых инструкций... Вы затолкнули всю мою армию на дорогу на Вену, Вы, однако, получили приказ, который Вам передал маршал Бертье, преследовать русских «шпага в спину». Поистине странный способ преследования удаляться от неприятеля форсированными маршами... Теперь русские смогут сделать все, что они захотят, с корпусом Мортъе... Но Вы... думали только о маленькой славе вступить в Вену. Помните, что слава только там, где опасность. Нет ничего славного вступить в столицу, которую никто не защищает» 14.

Справедливости ради необходимо отметить, что приказ, где действительно говорилось о неотступном преследовании русской армии, был отправлен Мюра-ту в ночь на 10 ноября и пришел к нему с огромным опозданием лишь 11 ноября. Тем не менее император был прав — его маршал действительно нарушил все принципы военного искусства. Но особенно Наполеон был прав в оценке положения корпуса Мортье на левом берегу Дуная.

Интересно, что такого же мнения придерживался и Кутузов... Едва русские полки оказались на левом берегу Дуная, как Кутузов получил информацию о том, что совсем рядом от него находится корпус маршала Мортье. Эта информация была достаточно подробная, так как русские войска захватили рассыпавшихся по садам и домам французских солдат из состава Дунайской флотилии. Они практически точно сообщили, что корпус Мортье состоит из трех дивизий и что первая их них — дивизия Газана — находится совсем близко. Позади нее, примерно в 12 км, двигаясь по дороге вдоль Дуная, находится следующая дивизия — Дюпона. Наконец, еще дальше, чуть ли не в целом переходе позади, следует еще одна дивизия — «батавская» (голландская) дивизия Дюмонсо. Наконец, также на левом берегу Дуная находилась французская кавалерия — драгунская дивизия Клейна. Однако она была отделена от пехоты, направившись для рекогносцировки в северном направлении. Захваченные пленные сообщили не только местонахождение этих войск, но и их приблизительную численность. Дивизия Газана насчитывала 6 000 человек, дивизия Дюпона — 4 500, дивизия Дюмонсо — 3 500, у Клейна было 1 800 драгун.

Получив эту информацию, вечером 10 ноября Кутузов отдал приказ о переходе в контрнаступление с целью разгрома корпуса Мортье.

Для того чтобы понять, что произошло дальше, необходимо посмотреть на карту. Вдоль Дуная по левому берегу реки шла довольно узкая дорога. О ее ширине восточнее городка Дюренштейн известно, что только семь человек могли пройти по ней в ряд, то есть ширина дороги была примерно 4—4,5 метра. Дорога проходила по узкой долине, с севера были крутые скалы, с юга река. Ширина долины была различной: в некоторых местах скалы почти что полностью подходили к реке, в некоторых она расширялась и от отрогов гор до реки было 500—600 метров. В широких местах вся долина была покрыта виноградниками и огородами. И те, и другие были окружены каменными стенами высотой 3—4 фута. Городок Дюренштейн перегораживает долину в узком месте. С севера со стороны гор над ним нависли развалины старинного замка*.

Таким образом, развернуть большие силы в долине не было возможности. Чтобы с успехом реализовать подавляющее численное превосходство русской армии, она должна была наряду с фронтальной атакой предпринять обход частью войск через горы. Никаких принципиальных противопоказаний для этого не было. Дорога в горах существовала, причем она выходила точно в тыл позиции Газана. К тому же ни маршал Мортье, ни его подчиненные не думали и не догадывались о том, что русские могут перейти в контратаку.

Впрочем, маршал Мортье также получил сведения от своих передовых постов о неприятеле. Ему доложили, что в районе города Кремса и соприкасающегося с ним городка Штейна находятся русские войска. Однако сведения, которые получил Мортье, были неполными и неточными. Он считал, что под Кремсом находится небольшой русский арьергард, а основная масса русской армии отходит в северо-восточном направлении по дороге на Брюнн. Поэтому 11 ноября утром он также собирался продолжить свое движение вперед и, если надо, с боем занять Креме, чтобы выбить оттуда русский «арьергард».

Судьба дала Кутузову поистине уникальный шанс. Он не только благодаря своим удачным распоряжениям оказался один на один с корпусом Мортье, но и сверх того французские части были разбросаны по узкой долине на большом расстоянии друг от друга. Наконец, Мортье не подозревал о той опасности, которая над ним нависла. Таким образом, русские могли не просто разгромить изолированный корпус, но и получили редкую возможность окружить и полностью уничтожить или взять в плен целую дивизию, при которой находился сам маршал Мортье.

Все, что было сделано Кутузовым до этого, нельзя не назвать блистательно проведенным отступлением в самых сложных условиях, а с точки зрения стратегии все его действия абсолютно правильными. Однако теперь ему предстояло решить тактический вопрос. Диспозиция, которая была отдана войскам, не может не вызвать вопросов и, более того, она изумляет.


* В этом замке в начале ХШ века был в заточении знаменитый король Ричард Львиное Сердце. Герцог Леопольд Австрийский приказал схватить его и заключить в замок, когда король с небольшой свитой возвращался домой после Третьего крестового похода.


Накануне к армии прибыл австрийский генерал Шмидт. Этот генерал был в особом фаворе у императора Франца, который написал Кутузову: «Я посылаю Вам генерала Шмидта, который пользуется моим полным доверием и который я надеюсь, когда Вы его узнаете, заслужит и Ваше»15.

О генерале Шмидте в исторической литературе закрепилось суждение, чт: это был очень талантливый стратег. Судя по тому, что особым расположением Франца пользовался также генерал Макк и не менее печально известный гене рал Вейройтер, высокая оценка австрийского императора навряд ли являлас: хорошей рекомендацией. Что же касается указаний, данных войскам накануне Кремского сражения, они, кажется, могут подтвердить не самое высокое суждение о способностях этого человека. Дело в том, что Шмидт был уроженце: города Кремса и прекрасно знал окружающую местность. Вероятно, в значительной степени поэтому Кутузов поручил именно ему разработку плана боя и его практическую реализацию.

Согласно этой диспозиции русские войска должны были выступить ран: утром 11 ноября и атаковать дивизию Газана с разных направлений. Главная роль отводилась колонне под командованием генерала Дохтурова. Она должна была обойти французов с тыла и отрезать им путь к отступлению. За колонной Дохтурова должна была идти еще одна колонна. В диспозиции она называется «средняя колонна под командою генерал- лейтенанта барона Мальтица». Однако в действительности получилась одна большая колонна, которая на марше разделится на три части (см. приложение). В общей сложности в состав «обходящих» сил предполагалось направить 24 батальона и 10 эскадронов гусаг (реально — 21 батальон и 2 эскадрона). По диспозиции 9 батальонов с 5 эскадронами гусар и 5 эскадронами кирасир были выделены под командованием генерала Багратиона в северном направлении, чтобы прикрыть фланг русских войск. 5 батальонов и 5 эскадронов гусар были оставлены в резерве в город: Штейн, позади него, а один из них даже позади Кремса. А для атаки французов с фронта были оставлены под командованием Милорадовича только 5 батальонов пехоты*! На самом деле ситуация была еще более удивительной, так как в диспозиции не упоминается о двух русских батальонах пехоты, двух драгунских полках, а также о трех казачьих". Наконец об австрийцах (4 батальона пехоты и 22 эскадрона кавалерии) вообще не сказано ни слова. Эти войска, русские и австрийские, были частью оставлены в лагере, частью выделены в сторону вслед за Багратионом, частью оказались в резерве Эссена

Таким образом, из 49 батальонов пехоты для атаки с фронта было выделено только 5 батальонов!! Остальные были либо посланы по обходному пути Е горы, либо вообще отправлены куда-то в сторону. Но это еще не все. Милорадович находился буквально в двух шагах от французов, и он выступил для атаки в семь утра, а войска, предназначенные для обхода, вышли согласно рапорту Уланиуса в 9 часу утра! Милорадовичу до боевого контакта было два шага, а сколько должны были идти обходящие колонны — одному Богу было известно. В результате, имея шестикратное превосходство в силах, русские атаковали дивизию Газана колонной, которая уступала французам по численности чуть ли не вдвое!


* Уже в ходе боя Милорадович получит под свою команду еще два эскадрона Мариупольского гусарского полка из состава резерва.

Два батальона пехоты — батальон Нарвского мушкетерского полка и батальон Новгородского мушкетерского полка.

Два драгунских полка — Черниговский и Санкт-Петербургский.

Три казачьих полка — Кирсанова, Грекова-18-го и Грекова-9-го.



Аустерлиц Наполеон, Россия и Европа. 1799-1805 гг

Сражение при Кремсе — Дюрренштейне


Вся эта диспозиция по ее какому-то извращенному построению очень напоминает распоряжение Макка под Ульмом, а затем Вейройтера под Аустерлицем: «Die erste Kolonne marschiert... die zweite Kolonne marschiert... die dritte Kolonne marschiert...» Войска разделялись на многочисленные колонны, которые шли по разным маршрутам и должны были соединиться в назначенное время в назначенных точках. При этом брались в расчет только пространственные соотношения, предполагалось к тому же, что все пройдет гладко и не возникнет никаких помех и осложнений.

Разумеется, труды великого Клаузевица появятся только после Наполеоновских войн. Через несколько лет после их завершения выдающийся немецкий теоретик с предельной ясностью сформулирует законы, которые правят г хаосе боевых действий. «Война — область недостоверного; три четверти тоге на чем строится действие на войне, лежит в тумане неизвестности... Война — область случайности; только в ней этой незнакомке отводится такой широкий простор, потому что нигде человеческая деятельность не соприкасается так ; ней всеми своими сторонами, как на войне; она увеличивает неопределенность обстановки и нарушает ход событий... Война — область физических усилий и страданий; чтобы не изнемочь под их бременем, нужны духовные и физические силы... делающие человека способным переносить испытания»16.

Великие полководцы, такие, как Цезарь, Тюренн, Суворов, Наполеон, лей ствовали именно так и не читая Клаузевица. Эти принципы для них были врожденными подсознательными истинами. Подобно персонажу из комедии Мольера «Мещанин во дворянстве» господину Журдену, который «говорил прозой, сам того не зная», они действовали именно так, хотя и не сформулировали эти принципы теоретически. Действительно, на войне лучшими планами являются самые простые, а великим тактиком можно назвать не того, кто сочиняет хитроумные диспозиции, а того, кто, понимая специфику войны, принимает решения простые и ясные, умело оперируя моральными категориями, которые пронизывают всю ткань военных действий.

Диспозиция Шмидта полностью игнорировала моральные категории, быль чрезмерно сложной и совершенно не брала в расчет такие элементарные соображения, как возможные сбои в выступлении колонн, плохое качество дорог, трудность в отсутствии средств связи, подобных современным, управления разбросанными отрядами. Что касается Кутузова, можно не сомневаться, что не он составил этот странный, не учитывающий реалий, план. Однако он был главнокомандующим, за ним оставалось окончательное решение. Он мог отбросить этот план и принять другой. Но Михаил Илларионович, будучи блистательным политиком и великолепным стратегом, был, судя по всему, неважным тактиком. То ли полагаясь на таланты Шмидта, то ли из желания дипломатично отдать первенство в исполнении удачного боя австрийскому генералу, он принял к исполнению несуразную диспозицию...

Ночь на 11 ноября для русских и французских солдат была тяжелой. «Мы расположились в долине уже впотьмах, — рассказывает в своем дневнике полковник Таландье, тогда унтер-офицер 4-го легкого полка. — Снег покрывал землю, холод пронизывал нас насквозь. Мы использовали жерди, которыми подпирают виноградные лозы, для того чтобы развести бивачные огни. Эта ночь... была столь же длинной, как и тяжелой. Мы с нетерпением ждали рассвета. Неприятель располагался недалеко от нас. Он оставался на своих позициях, не производя против нас никаких наступательных действий. Мы видели только малое количество бивачных огней среди гор и холмов»17.

Как уже отмечалось, около семи часов утра, с рассветом отряд Милорадовича двинулся вперед. Он наступал двумя колоннами: одна шла по склонам гор, другая — по дороге вдоль Дуная. Очень скоро русские и французские передовые части столкнулись. Русские егеря и французская легкая пехота завязали перестрелку, а часть русской пехоты с ходу ворвалась в деревню Унтер-Лойбен. Французы были наготове, и вокруг деревни закипел отчаянный стрелковый бой.

О том, насколько участникам боя сложно объективно оценивать соотношение сил, говорит фраза из мемуаров Федора Глинки, который находился в рядах отряда Милорадовича: «Чем более продвигались мы вперед, тем явственнее открывались великие силы (!) неприятеля. Длинные гряды скал и гребни гор унизаны были его пехотой и спешившеюся конницей, лучи восходящего солнца играли на светлом оружии гордо на высотах стоящих строев»18.

Этими «великими силами» была первая бригада дивизии Газана: 4-й легкий и 100-й линейный полки (см.приложение). Два батальона 4-го легкого завязали бой с русскими частями на склонах гор, а один двинулся прямо на деревню. 100-й полк шел за ними позади. В то время когда русские войска попытались выйти из деревни и развернуться, солдаты 4го легкого ринулись на них в штыки. На этот раз в отличие от предыдущих арьергардных столкновений бой был отчаянным. Русские дрались с подъемом, потому что впервые в ходе этой войны перешли в наступление, французы — потому что их одушевляли одержанные успехи. 4-му легкому удалось выбить русских пехотинцев из Унтер-Лойбена. Таландье так объясняет успех французской контратаки: «Русских стесняли их длинные шинели и их медленные движения давали нам большое преимущество. В результате мы одержали успех благодаря их неуклюжести и нашей стремительной атаке»19.

Трудно сказать, насколько длина русских шинелей влияла на успех боя, но так или иначе торжество 4-го легкого полка было недолгим. Милорадович бросил в контратаку апшеронцев, поддержанных егерями. «Гранодерского Апшеронского баталиону капитан Морозов, пошед от деревни с двумя ротами вправо, а штабс-капитан Манько с двумя ротами влево, взяли деревню с редкой решительностью и тем более опасностью, что неприятель был в домах на крышах и дворах, который однакож весь тут истреблен холодным оружием и прикладами»20. На этот раз Таландье пишет: «Бой пришлось вести со столь многочисленным неприятелем, что нам потребовалось еще больше отваги, чтобы удержаться на месте нашего успеха»21. Эту изысканную фразу нужно понимать, видимо, следующим образом: мы сделали все, что можно, но нас все-таки из деревни выбили. В любом случае ни той, ни другой стороне не приходилось стыдиться за своих солдат. Бой между первой бригадой дивизии Газана и передовыми батальонами Милорадовича был отчаянный и потери с обеих сторон огромные.

Укрепившись в деревне, Милорадович попытался продолжить наступление. Однако все попытки выйти из деревни и развернуться окончились неудачей. В это время у французов появилась артиллерия. Это были две пушки, которые лейтенант Фавье выгрузил с судов флотилии. Поле сражения было не очень благоприятно для действия орудий — кругом виноградники и каменные стены. Но Фавье нашел все-таки удачное положение для своих пушек. Он подкатил их почти что на 50 метров к Унтер-Лойбену. Когда апшеронцы попыта-, лись выйти из деревни, их встретил плотный огонь картечи и залпы 4-го легкого. Русское наступление захлебнулось.

Вспоминая об этом эпизоде, Федор Глинка пишет: «Французы засыпали нас картечью из множества своих батарей (!)...»22 Как уже понял, очевидно, читатель, речь идет о двух пушках лейтенанта Фавье, что еще раз показывает, насколько осторожно надо относиться к свидетельствам мемуаров, особенно когда речь идет о неприятеле.

Так или иначе, бой вокруг Унтер-Лойбена кипел упорный. Пальба с самого короткого расстояния сочеталась с отчаянными штыковыми схватками. «Этот бой... — рассказывает унтер-офицер 4-го легкого, — приобрел яростный характер, и с той и с другой стороны больше не брали пленных»23. Ермолов вспоминал: «Встречая на каждом шагу ужасные препятствия, войска наши, не раз опрокинутые, обращались с потерею, и артиллерия, не имея удобного места для устроения батарей, долго не могла им содействовать. Наконец удалось оттеснить неприятеля от одного пункта... тогда орудия введены были в действие, чем приобретено было равновесие в бою, но неприятель, имея верное отступление за ближайшими стенами, возобновлял упорное сопротивление, и мы не иначе, как большими пожертвованиями, достигали малейших выгод. Урон наш был очевиден, и в особенности в офицерах несоразмерный»24.

Постепенно обе стороны ввели в дело почти все свои наличные силы. Примерно в 10 часов 30 минут Мортье решил любой ценой овладеть Унтер-Лойбе-ном. Очевидец так описывает его поведение в бою: «Во время всех этих жарких схваток маршал Мортье оставался спокойным под огнем. Его глаза и его мысли облетали все поле сражения. Приказы, которые он давал... генералам и полковникам, были скорыми и точными»25. В то время как приблизительно одна треть его сил* продолжала вести огневой бой на левом фланге, другая треть** была приготовлена к атаке на деревню. Остальные части располагались во второй линии***. Атака французских войск была стремительной. 1-й батальон 100-го полка под командованием майора Анрио обошел деревню с юга со стороны реки. Остальные бросились в атаку в лоб и охватывали ее с севера. После отчаянной бойни деревня осталась за французами. Маршалу Мортье также удалось овладеть большим плоским холмом, располагавшимся к северу от деревни.

«Усилия неприятеля умножались, — рассказывает об этом моменте Милорадович в своем донесении Кутузову, — и я видел минуту общей расстройки, ибо часть линий уже подалась назад. Деревня была у неприятеля в руках, через что и в опасности левой фланг, на правом же фланге три горы неприятелем заняты»26. Ситуация была настолько тяжелой и потери в офицерах столь чувствительны, что Милорадович проделал крайне редкую на войне операцию. В связи с тем, что мариупольские гусары все равно не могли атаковать на узком пространстве, покрытом виноградниками, пересеченном каменными стенами и канавами, часть офицеров спешилась и отправилась в пехотные батальоны, чтобы встать на место выбывших командиров.

Насколько трудной была местность для действий конницы, указывает свидетельство командира эскадрона 4-го драгунского полка Роза де Мандра. В отличие от русского командования, во французском штабе решили все-таки применить кавалерию по ее прямому назначению. «Едва мы только развернулись в боевой порядок, — рассказывает Роза де Мандр, — как мы получили приказ атаковать. В ходе атаки мы обогнули деревню Обер-Лойбен, чтобы напасть на вражескую пехоту с тыла. Но повсюду виноградники, канавы и стены вставали на нашем пути, создавая одно препятствие за другим. Нам невозможно было нанести никакого ущерба пехоте неприятеля»27.


* 2-й и 3-й батальоны 4-го легкого и 3-й батальон 100-го линейного полков.

1-й батальон 4-го легкого, 1-й батальон 100-го линейного полка, 2-й батальон 100-го полка и половина 2-го батальона 103-го полка.

1-й батальон 103-го полка, половина 2-го батальона 103-го полка, 3-й батальон 103-го полка и 4-й драгунский полк.


Бой шел уже более трех часов, а ушедшие неизвестно куда обходные колонны русских войск не появлялись. В результате Милорадович с 5 батальонами вел тяжелейший бой, в то время как 90% русских сил не были задействованы вовсе. На поле боя прибыл адъютант главнокомандующего граф Тизенгаузен — талантливый офицер, который послужил для Толстого прототипом знаменитого Андрея Болконского. Тизенгаузен был женат на дочери Кутузова и пользовался его полным доверием. Милорадович поручил ему «часть расстроенной линии», как он сам докладывает в своем рапорте. Русские войска контратаковали и снова отбили злосчастную деревню. Граф Тизенгаузен, «остановив идущих назад рассеянных людей, примкнув оных к батальону, опрокинул наступающего неприятеля и отбил обратно взятую им пушку»28. Однако, судя по всему, успех был недолгим, и деревню пришлось все-таки уступить.

Совершенно не ясно, что делал в это время генерал Штрик, которому в конечном итоге была поручена часть обходящей колонны, направленная по короткому пути во фланг французов. Его рапорт абсолютно туманен, не ясно, ни когда он выступил, ни куда он пришел, ни что толком он сделал. Но, судя по всему, часть Нарвского полка (один или два батальона — не ясно), а также часть 8-го егерского показались, наконец, на фланге французов в горах. Видя талант и мужество Тизенгаузена, Милорадович послал блистательного офицера на русский правый фланг в горы. «Граф Тизенгаузен, приведши все в порядок по местоположению больших гор, лесов и ущелин, собрав рассеянных и назад идущих людей, с присланным Нарвского мушкетерского полка подполковника Раковского баталионом и осьмого егерского полка отряженным тогда подполковника Иванова баталионом, сбил неприятеля с гор и занял прежнюю нашу позицию...»29

Выдающиеся французские военные историки Аломбер и Колен, собравшие гигантскую документацию по войне 1805 г., рассказывая о северном, «горном» фланге, говорят, что 2 700 солдат 4-го легкого, а также части 100-го и 103-го линейного полков сражались здесь с 2 600 солдат генерала Штрика. Судя по всему, самого генерала Штрика на месте не было, а из его войск пришло не более двух—трех батальонов. Это, правда, еще не значит, что русских солдат здесь было намного меньше, чем французов, так как в горах сражалась и часть отряда Милорадовича.

К трем часам после полудня, несмотря на все усилия Тизенгаузена и Милорадовича, русские войска начали отходить к Штейну. Только здесь на помощь истекавшим кровью русским батальонам пришла часть резерва. Во-первых, в дело вступили две пушки, поставленные непосредственно у ворот городка — они встретили французов картечным огнем, во-вторых, генерал Эссен широким жестом выделил из своих войск один батальон (I) Новгородского мушкетерского полка, который был направлен для действия на склонах гор. В результате, как легко можно предположить, атака корпуса Мортье приостановилась, а еще через некоторое время бой стал вообще затихать.

Обе стороны были истощены. Таландье написал в своем рассказе: «В тот момент, когда усталость и голод нас уже совсем измучили, мы увидели неприятеля, отступающего на Штейн. Тогда мы смогли наконец вздохнуть»30. Перестрелка постепенно слабела, и между тремя и четырьмя часами дня бой вообще прекратился. Генерал Газан отдал приказ полковникам выставить боевое охранение, а войскам располагаться на биваках. В это время года темнеет быстро, и поэтому солдаты должны были иметь хоть немного времени, чтобы запасти дров для бивачных костров.

Таким образом, удивительное сражение заканчивалось. Удивительное потому, что из всей русской армии в этом бою принимало участие от силы 10 батальонов и несколько эскадронов, т.е. ровно столько, сколько было войск в рядах дивизии Газана. Остальные части русской армии исчезли. Рассчитывая атаковать изолированную французскую дивизию со всех сторон превосходящими силами, русские генералы оказались сами в сложном положении. Одна обходящая колонна пропала, а из другой до поля боя добралось лишь несколько батальонов. В этой ситуации понятно также, почему Кутузов не употребил свой резерв. Он сохранил его до выяснения обстановки. Обе стороны сражались с большим мужеством и упорством. В результате потери с обеих сторон были крайне тяжелыми.

С самого начала боя Мортье послал офицеров к дивизии Дюпона, чтобы они передали ему распоряжение ускорить марш и как можно быстрей прийти на поле сражения. Однако если Кутузов недоумевал по поводу исчезновения Дохтурова, Мортье не менее ломал голову над тем, где же находятся войска Дюпона. В четыре часа, когда бой уже окончательно затих, маршал не выдержал: он взял с собой два взвода драгун и в галоп помчался в сторону Дюренштейна навстречу Дюпону, чтобы самому лично разобраться в происходящем. Едва маршал проскакал Дюренштейн, впереди показались какие-то войска, раздались крики и выстрелы. Колонна Дохтурова появилась, наконец, на поле сражения.

Еще днем во время боя Мортье доложили о том, что эскадрон 4-го драгунского полка, направленный на разведку в горы, обнаружил там движение значительных сил русской армии. Маршал никак не отреагировал на это известие. Во-первых, у него все равно не было сил для того, чтобы прикрыть свой тыл, во-вторых, он мог надеяться, что эти сведения неточные и речь шла о тех батальонах, которые во время утреннего боя атаковали французов во фланг, т.е. это была так называемая колонна Штрика. Теперь стало ясно, что дело обстоит куда серьезней.

Колонна Дохтурова выступила для обходного марша с огромным опозданием. Она начала движение только в девятом часу, когда бой уже вовсю кипел в долине Дуная. Дохтурову по диспозиции нужно было пройти всего 9—10 км для того, чтобы оказаться на тылах французов. И возможно, поэтому его опозданию с выступлением в русской армии не придали особого значения. Действительно, если бы он двигался со скоростью хотя бы 3 км/ч, еще до полудня он атаковал бы французов с тыла, и полное уничтожение или пленение дивизии Газана было бы неминуемо. Однако марш по горным дорогам вызвал огромные непредвиденные затруднения. Дороги, если их, конечно, можно так назвать, представляли собой сплошное месиво из грязи и снега, а ширина их в некоторых местах была такова, что едва два человека могли пройти в ряд. Артиллерию и кавалерию пришлось вообще оставить, пехота продвигалась с черепашьей скоростью. В результате путь, который ожидалось пройти за короткое время, потребовал более семи часов марша! С учетом того, что в конечном итоге Дохтуров выбрал более короткий путь и прошел не более 7 км, средняя скорость колонны оказалась, таким образом, равной 1 км/ч.

«Знаток» местности генерал Шмидт явно что-то напутал. В результате большая часть русских войск, предназначенных для атаки дивизии Газана, оказалась совершенно бесполезной в ходе боя. Солдаты и офицеры слышали грохот пушек в непосредственной близости слева от себя и ничего не могли поделать, столпившись на узкой горной дороге, где образовался гигантский затор. В результате Дохтуров вынужден был оставить в горах и часть пехоты, а с остальными батальонами двинулся дальше. Видя, что если он будет буквально исполнять предписания диспозиции и идти на деревню Вайсенкирхен, он вообще не успеет до темноты, генерал срезал путь и пошел на деревню Вадштейн. К 16 часам передовые части вышли, наконец, в долину Дуная, повернули налево, оказавшись, таким образом, в тылу у дивизии Газана.

В надвигающейся темноте французский маршал увидел идущие прямо на него колонны. Драгуны эскорта подскакали к ним и, обнаружив, что это русские, повернули назад. Мортье также не оставалось ничего другого, как развернуться на 180° и помчаться к своим войскам. Из отряда Дохтурова в долину вышло всего лишь 9 батальонов. Остальные либо были оставлены намеренно, либо очень сильно отстали. Дохтуров направил два батальона Вятского мушкетерского полка в западном направлении вдоль по долине реки, а с остальными семью батальонами* пошел на Дюренштейн. Эти семь батальонов генерал разделил на две группы: три батальона (два батальона 6-го егерского и гренадерский батальон Ярославского полка) под командованием генерал-майора Уланиуса двинулись по склонам гор, а четыре батальона под непосредственным командованием Дохтурова пошли вдоль по долине.

Примерно в пять часов вечера Уланиус атаковал Дюренштейн и с ходу его занял. Согласно рапорту Уланиуса, его солдаты захватили три французские пушки. Французские документы ничего об этих орудиях не говорят. Но во всех русских источниках они упоминаются. Вполне возможно, что кроме двух пушек Фавье при дивизии Газана находились еще три орудия", которые вследствие неблагоприятного характера местности были оставлены на холме в Дюренштейне.

Серьезного боя в Дюренштейне быть не могло, так как здесь находилась от силы сотня-другая французских солдат. Однако звуки стрельбы, раздавшиеся в тылу, были сигналом того, что для дивизии Газана бой еще только начинался. Маршал Мортье поскакал галопом к своим батальонам и отдал немедленные распоряжения с целью отразить колонну Дохтурова. Маршал приказал батальону 100-го линейного полка и 4му драгунскому атаковать русские части, выходившие из Дюренштейна и разворачивающиеся в боевые порядки на равнине.

Впрочем, как и следовало ожидать, атака 4-го драгунского захлебнулась: на пересеченной местности, поражаемые со всех сторон пулями русских егерей и штыками гренадер, драгуны повернули вспять. Не более удачной была и атака пехоты. Мортье необходимо было срочно что-то делать. Ясно было, что войска Милорадовича не останутся в стороне и скоро они атакуют с противоположной стороны. Дивизия Газана, уже понесшая серьезные потери, была все-таки взята русскими в клещи.

Мортье собрал своих офицеров и спросил, что они предлагают. «Майор Анрио из 100го полка, который блистательно зарекомендовал себя во время боя в Лойбене, — рассказывает Таландье, — предложил встать во главе гренадер своего полка и двинуться на противника по дороге, идущей между двух каменных изгородей. По дороге можно было идти только колонной не шире, чем семь человек по фронту. Он (Анрио) предложил опрокинуть в штыки первые ряды неприятеля... и открывать огонь по русской колонне только в упор, добавив, что каждое отделение, дав залп, должно будет перепрыгнуть через стены, чтобы дать возможность выстрелить в упор следующему. Это предложение, высказанное уверенным тоном, понравилось маршалу, и он приказал тотчас же его исполнить»31.

Стрелки часов показывали уже шестой час, и над полем боя сгущалась темнота, в которой то там, то сям можно было увидеть вспышки выстрелов. Эта темнота давала шанс французам. Маршал Мортье, генерал Газан и офицеры штаба встали между 1-ми 2-м батальонами 100-го полка, выстроившегося колоннами на дороге. Остальные пристроились позади.


* Два батальона 6-го егерского полка, гренадерский батальон Ярославского мушкетерского полка, три батальона Московского мушкетерского полка, один батальон Вятского мушкетерского полка.

** Согласно боевому расписанию при дивизии Газана состояло 12 орудий. Какая-то часть из них находилась на судах флотилии. Возможно, что кроме пушек Фавье были выгружены и другие орудия, о которых не упоминается во французских источниках.


Майор Анрио обратился к гренадерам. «Товарищи, — сказал он, — нас окружило 30 000 русских, а нас всего лишь 4 000. Но французы не считают врагов. Мы прорвемся. Гренадеры 100-го полка, вам принадлежит честь идти первыми в атаку. Помните, что вы должны спасти французские знамена»32. В ответ на слова командира солдаты уверенно прокричали: «Господин майор, мы гренадеры!»

Прежде чем начать атаку, Анрио приказал пушкам лейтенанта Фавье расстрелять свои последние боеприпасы. Прогремело шесть выстрелов, и барабаны забили атаку. Колонна ринулась вперед по дороге...

В этот момент четыре батальона под личным командованием Дохтурова были развернуты в две линии на равнине в 500 метрах восточнее Дюренштей-на. Три батальона Уланиуса примыкали к их левому флангу. Уланиус докладывает, что он в этом «порядке и наступал, поражая неприятеля сильным ружейным огнем со всех сторон, к деревне Лоим*»33.

Судя по всему, Мортье и Газану удалось собрать далеко не всех солдат. Многие, захваченные внезапным наступлением русских, приняли бой там, где они находились к этому моменту, ведя огонь из-за стен виноградников и садов. Именно поэтому русские генералы не могли видеть построение колонны 100-го линейного полка. Для них бой представлялся столкновением с рассеянным на широком фронте противником, которого они успешно теснили. Дохтуров сообщает в своем рапорте: «...неприятель весьма медленно ретировался... с наступлением вечерней темноты... он (неприятель), продолжая ружейную и пушечную из батарей своих сильную пальбу, не мог... первой линии, которая... наступая, действовала, сделать малейшего помешательства. Все три баталиона Московского мушкетерского полка, составлявшие первую линию, грудью шли вперед, исполняли во всей точности мои приказания...» 34.

Удар французской колонны пришелся почти что точно в центр линии русской пехоты. Как и предписывал Анрио, головное отделение в отчаянном порыве устремилось на русских, разрядив свои ружья прямо в упор. Завязалась бешеная штыковая схватка, где обе стороны сражались с беспримерной отвагой. Рассказы об этом жутком бое пестрят фантастическими подробностями. В частности, полковник Таландье сообщает, что страшная резня продолжалась три четверти часа и вся дорога была покрыта «трупами врагов». В истории Московского полка говорится, что схватка была столь кровопролитной, что «Дохтуров, чтобы прекратить эту бесполезную резню, приказал полковнику Сулиме очистить путь французам. Последние тогда отступили, провожаемые нашими выстрелами, оставив в руках гренадерского батальона Московского полка свое знамя, штандарт и массу пленных» 35.

Если бы бой на дороге действительно был продолжительным, французская колонна неминуемо была бы охвачена со всех сторон и, скорее всего, уничтожена. Ведь перед широким фронтом развернутых русских батальонов были лишь отдельные разрозненные кучки французских солдат. И в том случае, если бы стало ясно, что практически все французы находятся на узкой дороге, ничто не помешало бы русским батальонам, сделав захождение одним правым плечом, другим левым плечом вперед, зажать длинную колонну между стенами. По всей вероятности, схватка как раз была скоротечной. Нет сомнения в том, что узкая дорога являла собой страшное зрелище, но навряд ли участники исступленного боя могли ясно отдать себе отчет в том, сколько он длился. Сложно оценить длительность этой резни, быть может, около четверти часа. Этого времени вполне было достаточно, чтобы действительно устлать трупами русских и французских солдат дорогу, с другой стороны, командиры основной массы русской пехоты просто не успели осознать, что происходит в центре.


* Имеется в виду Обер-Лойбен.


О том, что это было, скорее всего, именно так, говорит тот факт, что, когда французская колонна достигла Дюренштейна, в городе никого не было. «Мы нашли Дюренштейн в полной тишине, — рассказывает Таландье, — и наше отступление могло продолжиться в порядке»36. Это было бы совершенно немыслимо в том случае, если русские генералы видели, что здесь находятся почти все силы дивизии Газана. Дохтуров говорит в своем рапорте, что после того как он развернулся восточнее Дюренштейна, пальба продолжалась еще около трех часов. Речь, само собой, идет о бое с рассеянными остатками дивизии Газана. Русские генералы, скорее всего, просто не обратили внимания на прорыв, с их точки зрения они разгромили главные силы французской дивизии и добивали ее остатки по садам и виноградникам.

В то время когда эти драматические события происходили между Дюрен-штейном и Обер-Лойбеном, неподалеку от Вайсенкирхена появилась, наконец, дивизия Дюпона. Его полки, слыша канонаду далеко впереди, шли с надеждой успеть принять участие в бою. Однако около четырех часов дня канонада стала стихать, а вскоре и совсем смолкла. Дюпон, считая, что теперь спешить незачем, приказал дивизии остановиться и расположиться на бивак, не доходя до Вайсенкирхена. Когда колонна остановилась, передовые разъезды гусар 1-го полка сообщили, что впереди на дороге находятся русские войска. Это были два батальона Вятского полка под командованием подполковника Гвоздева, посланные в западном направлении по берегу Дуная. Дюпон приказал 9-му легкому полку атаковать неприятеля. В сгущающейся тьме завязался яростный огневой бой. 9й легкий считался элитным полком. За геройские действия в битве при Маренго эта часть была особо отмечена Бонапартом. Отличился полк и в сражении при Хаслахе (см. выше). Однако на этот раз, несмотря на версию, распространенную в популярной французской исторической литературе, эта часть не покрыла себя славой. Два батальона 9-го легкого не смогли сбить с позиции два батальона Вятского полка. Потеряв 19 убитыми и 56 ранеными, 9-й легкий был отброшен. В своем рапорте Дюпон говорит о том, что он был вынужден двинуть 32-й линейный на помощь. Что же касается подполковника Гвоздева, то он сообщает в своем рапорте о том, что произошло: «Я же с баталионами имени моего и командирским... был окружен со всех сторон сильным неприятельским ружейным огнем, от которого таким же ружейным огнем, а большей частью штыками опрокинул...»37

32-й линейный также был знаменитой частью. Он отличился еще в ходе первой Итальянской кампании Бонапарта и был одним из его любимых полков. Подобно 9-му легкому, он покрыл себя славой под Хаслахом. Солдаты 32-го, судя по всему, не стали тратить много времени на перестрелку, а устремились в штыковую атаку. Закипел ожесточенный бой. На помощь русским пришел один батальон Брянского полка, который также принял участие в общей свалке. «Было совсем темно, — говорится в журнале дивизии Дюпона, — солдаты смешались и дрались врукопашную. Так продолжалось почти целый час. Каждый думал, что неприятель хочет сдаваться. Русские клали оружие на землю, чтобы показать французам, что они должны сделать. Французы думали, что они сдаются и пытались гнать их в тыл. Тогда русские снова хватали свои ружья и били в неприятеля. Офицеры обеих сторон пытались остановить эту свалку, которая превратилась в совершенно бессмысленную резню. Путаница, темнота, дикие крики — все это мешало навести порядок. Тогда генерал Дюпон, чтобы остановить бой, приказал полковнику 32-го линейного, чтобы офицеры вытаскивали солдат по одному из этого клубка и собрали их (!)»38

Сложно сказать, как выглядела эта странная попытка разнять бьющихся солдат, но нет сомнения, что в темноте действительно все совершенно перепуталось. Дюпон рассказывает: «Стойкость русских батальонов равнялась порыву наших полков. Свалка была кровопролитной, и много раз бойцы с обеих сторон смешивались в одну кучу. Ночь уже давно опустилась, а наш успех еще не был очевиден. Однако наши войска сумели продвинуться вперед... и наконец сломили отчаянное сопротивление. Противник был отброшен на всех пунктах, и дорога на Дюренштейн проложена»39.

Интересно, что подполковник Гвоздев также докладывал, что неприятель «совершенно был разбит и рассеян, так что я имел свободу с прописанными батальонами следовать по следам колонны без малейшего препятствия»40. Отступили все-таки солдаты Вятского полка, так как доподлинно известно, что дивизия Дюпона проложила дорогу навстречу отступавшим войскам Мортье. Однако после того как французские колонны объединились, они отошли к Вайсенкир-хену, тем самым открыв дорогу русским. Подполковник Гвоздев смог также присоединиться к основным силам, что дало ему возможность написать оптимистический рапорт.

Генерал Ермолов в своих мемуарах язвительно пишет о действиях Дохтуро-ва: «...он так распорядил войска, что потерял почти весь батальон Вятского мушкетерского полка и одно знамя»41. В упрек Вятскому полку это вряд ли можно поставить. Солдаты подполковника Гвоздева сражались отважно, но три русских батальона не могли остановить дивизию Дюпона.

В глубокой тьме солдаты дивизии Дюпона встретили идущие им навстречу батальоны Газана. Кровопролитное сражение закончилось... Французские дивизии отступили в сторону Шпица, и в четыре утра по приказу Мортье остатки дивизии Газана стали переправляться на правый берег Дуная с помощью всех возможных лодок.

Результаты сражения под Дюренштейном — Кремсом трудно охарактеризовать одной фразой. С одной стороны, это был несомненный успех русской армии. Сумев оторваться от преследования, Кутузов нанес мощный контрудар. Несмотря на подавляющее превосходство французской армии на театре военных действий, получилось так, что к полю сражения русский полководец подвел силы, которые, в свою очередь, имели подавляющее превосходство над неприятелем. В этом, собственно, и состоит стратегический талант. Знаменитый французский полководец маршал Бюжо сказал как-то: «Редко в отступлении бывают львом». Кутузов сумел сделать это.

С другой стороны, с точки зрения тактической, русское командование организовало бой крайне неудачно. Численное превосходство не было использовано. В результате почти всегда на поле боя русские оказывались если не в меньшинстве, то обладали, по крайней мере, минимальным численным перевесом. Почти во всей французской военно-исторической литературе, где упоминается сражение под Дюренштейном, пишется, что Газан и Мортье героически сражались с 6 тыс. солдат против 35-тысячной армии. На войне, впрочем, как и в жизни, чудес не бывает. Если бы русским генералам действительно удалось бросить в атаку 35 тыс. солдат, то, как бы мужественно и умело ни сражались французы, навряд ли хоть сотня из них ушла бы с поля боя. На самом деле в первом «акте» боя, который провел Милорадович, у него со всеми полученными подкреплениями было едва 5—6 тыс. солдат. Во втором «акте» боя у Дохтурова было не более 3,5—4 тыс. человек. Наконец, подполковник Гвоздев, который пытался помешать движению дивизии Дюпона, имел под своим командованием менее 2 тыс. человек.

Что же касается маршала Мортье и генерала Газана, то они поистине зарекомендовали себя как блистательные командиры. Они сражались не только отважно, но и проявили всю возможную инициативу, решительность и огромное личное мужество.

Потери, понесенные в ходе боя враждующими сторонами, подтверждают сказанное. Если верить рапорту полковника Лебрена, посланного из штаба для того, чтобы сообщить о состоянии войск Мортье, дивизия Газана потеряла 1 630 человек убитыми, ранеными и пленными42. Однако эти данные были наверняка неполные. Если сравнить численность дивизии накануне сражения и через несколько дней, в ней не хватало, по крайней мере, 2 300 солдат и офицеров. Эту цифру, вероятно, можно даже увеличить на одну—две сотни человек, так как боевое расписание было составлено во время пребывания дивизии в Вене, где она находилась на отдыхе, и ее могли нагнать отставшие. Некоторое количество раненых и пленных этой дивизии было освобождено также, когда французские войска вступили в Креме. Что касается дивизии Дюпона, ее потери точно указаны в рапорте генерала. Они составляют всего лишь 106 человек убитыми и ранеными. Причем 32-й линейный потерял только 2 убитыми и 27 ранеными. Можно сделать вывод, что либо ожесточение боя, о котором говорит журнал дивизии Дюпона, несколько преувеличено, либо потери указаны не полностью.

В общей сложности французские потери составляли, очевидно, около 2 500 — 3 000 человек убитыми, ранеными и пленными. Кроме того, в плен попал командир первой бригады дивизии Газана генерал Грендорж. Покинув ряды дивизии, он попытался с небольшой группой офицеров и солдат вырваться из окружения, переправившись на большой лодке через Дунай. Однако на лодке не было весел и ее прибило течением к столбам сожженного моста. Поручик Шкляревич из Апшеронского полка с несколькими солдатами подплыл на лодке к французам и захватил их в плен.

Позже генерал Грендорж будет предан военному суду за трусость. Он был единственным французским генералом, который подвергся суду по подобному обвинению за время всех войн Империи. Тем не менее поведение Грендоржа было, скорее всего, сиюминутной слабостью и объяснялось тем, что он был отрезан от своих в ходе беспорядочного ночного боя. Позже генерал Грендорж будет восстановлен в своей должности. В ходе своей карьеры он был ранен пять раз и геройски погибнет от смертельной раны в бое при Бусако 27 сентября 1810 года.

Кроме генерала Грендоржа русские захватили полковника 4-го драгунского Ватье, который вскоре будет обменен на захваченного в плен русского полковника. Французы потеряли также пять пушек и, что очень важно, русские захватили три знамени* (орла). Один из этих орлов принадлежал 4-му драгунскому полку, два других — 100-му или 103му линейному — неизвестно.


* В 1805 г. каждый батальон французской пехоты и каждый эскадрон кавалерии имел свое знамя с навершием в виде бронзового орла. Поэтому во французских документах знамена и штандарты в то время назывались просто «орлами». Легкая пехота и легкая кавалерия не брала с собой орлов в поход. Таким образом, на поле боя под Дюренштейном в рядах дивизии Газана должно было быть 9 орлов: 3 орла в 100-м линейном, 3 орла в 103-м линейном и 3 орла в 4-м драгунском. Русские документы, говоря о трофеях, называют один из них «штандартом». Ясно, что речь идет о знамени своеобразной формы, принадлежавшем 4-му драгунскому полку. На самом деле это не штандарт, а так называемый «гидон» — знамя с полотнищем с двумя закругленными косицами. Подобные знаки не использовались в русской армии и поэтому, естественно, документы называют его по русской терминологии «штандартом».


Русские потери установить еще сложнее. Если сложить все данные рапортов, то получается 2 534 человека. Однако подполковник Гвоздев, указывая в своем рапорте количество убитых и пропавших без вести (267 человек), оставил пробел вместо цифры раненых рядовых. С учетом количества убитых количество раненых должно было быть весьма значительным. Полковые документы Нарвского полка говорят о том, что он потерял 150 человек убитыми и ранеными. а также 155 без вести пропавшими. Неизвестно, учтены ли потери этого полка в рапортах других генералов. По всей видимости, нет. Вероятно, что общее количество русских потерь приближалось к 3,5 тыс. человек. Среди погибших был и генерал Шмидт, автор глубокомысленной идеи обходного маневра.

Таким образом, в тактическом отношении Мортье не только сумел вырваться из окружения, но и нанес противнику чувствительный урон.

Днем 11 ноября император, находясь на пути из Мелька в Санкт-Пельтен. слышал грохот канонады, раздававшийся со стороны Дюренштейна. Французский главнокомандующий находился в страшном беспокойстве. Он прекрасно понимал, что, возможно, в те минуты, когда он слышит далекий гул орудий, на другом берегу Дуная погибает целый корпус Великой Армии.

«Зловещие слухи начали распространяться вечером, — написал в своих мемуарах офицер штаба императора капитан Тиар. — Ночью* император позвал меня и сказал: «Отправляйтесь в Маутерн. Я не знаю, что происходит на другой стороне Дуная. Постарайтесь раздобыть самые точные сведения. Переправьтесь через реку, если это будет возможно, и возвращайтесь рассказать мне, что там происходит как можно быстрее»»43.

Капитан Тиар тотчас же отправился в Маутерн и первый свой рапорт написал в 18 часов 30 минут на основании визуального наблюдения боя на противоположном берегу и беседы с офицерами, спасшимися от окружения на лодке. Через некоторое время капитану удалось переправиться через Дунай и посмотреть своими глазами на то, что реально произошло. Тиар лично доложил императору об увиденном, очевидно, в первой половине дня 12 ноября. Император был так обеспокоен, что в ожидании рапорта Тиара послал разузнать о корпусе Мортье своего адъютанта генерала Лемаруа. Если верить мемуарам Тиара, он передал императору объективную картину произошедшего, сообщив, кстати. что было потеряно 5 пушек и 3 орла.

Наполеон, очевидно, ожидал куда более худшего. По его приказу начальник штаба тотчас же написал маршалу Мортье: «...император совершенно удовлетворен храбростью Ваших войск и Вашими умелыми действиями, господин маршал»44.

Не удовлетворившись рапортами Тиара и Лемаруа, Наполеон послал после них полковника штаба Лебрена с целью разузнать подробно, что действительно случилось в бою под Дюренштейном, и написать детальный отчет по поводу этого события. Рапорт Лебрена хранится в архиве исторической службы французской армии. Он неправильно датирован 11 ноября 1805 года. На самом деле рапорт написан, очевидно, 13 ноября. Лебрен сообщил о потерях корпуса Мортье (см. выше), он также написал следующее: «...я задавал вопросы многим офицерам, всем по отдельности и все сообщили мне примерно одно и то же. Я говорил также с солдатами... этот бой не повлиял на их моральный дух. Они говорили, что русских было шесть на одного и, тем не менее, заявляли они, мы побили у них народу больше, чем они у нас»45.

В пять часов вечера Наполеон написал Мюрату: «...я только что получил известия от маршала Мортье. Они не такие плохие, как я думал вначале... Маршал Мортье находится сегодня между Шпицем и Вайсенкирхеном. Русские, как кажется, не собираются уходить» 46.


* В своих мемуарах Тиар говорит о том, что его послали ночью, но на самом деле это было, очевидно, около пяти часов вечера, не позднее, так как его документально зарегистрированный рапорт датирован 11 ноября в 18 часов 30 минут.


В этот момент отважный командир французского авангарда находился уже под стенами Вены. Получив суровые упреки за свое безрассудное поведение, Мюрат всеми способами пытался загладить свою вину. Он не осмелился самостоятельно вступить в австрийскую столицу, чтобы не заслужить еще большего нагоняя, и написал своему царственному шурину: «Сир, я в отчаянии оттого, что приказы Вашего Величества не дошли до меня вовремя и я не смог вовремя занять позиции, которые Вы мне предписывали занять... Я решился двигаться на Вену, только получив рапорт о том, что русские перешли на левый берег Дуная и сожгли за собой мост. Мне было бы очень сложно настигнуть их...» 47.

Ситуация, впрочем, изменялась с такой скоростью, что Наполеон уже совсем не думал о выговоре Мюрату. Его теперь занимало другое: мосты через Дунай. Переправиться через широкую полноводную реку, противоположный берег которой занимал неприятель, было очень сложно, особенно в холодные ноябрьские дни. Достаточно вспомнить, что в 1809 г., когда Наполеон вновь занял Вену, он попытался переправиться через Дунай, левый берег которого занимали австрийцы. Плохо подготовленная попытка привела к кровавой неудаче под Эсслингом, и императору пришлось потратить полтора месяца для того, чтобы завершить подготовку нового форсирования Дуная, которое на этот раз было успешным. В 1805 г. он никак не мог позволить себе подобной роскоши. Со всех сторон на помощь Вене спешили союзные армии. Всякое затягивание времени было на руку его врагам.

Именно поэтому император ставит перед маршалом Мюратом почти что невыполнимую задачу. По его приказу из Санкт-Пельтена Бертье написал Мюрату: «Император поручает мне сказать Вам, что русские находятся еще в Кремсе... В настоящий момент важнейшая задача — это перейти Дунай, чтобы заставить русских покинуть Креме, и броситься на их тылы. Неприятель, возможно, попытается уничтожить мосты в Вене, но если есть возможность взять их нетронутыми, попытайтесь это сделать»48. Вечером 12 ноября в своем личном письме Наполеон указал маршалу: «Вы должны двинуться к мостам в Вене. Если, по счастью, Вы найдете их нетронутыми, не теряйте времени, переходите Дунай с частью Вашей кавалерии, гренадерами и дивизией Сюше. Пусть за Вами следуют дивизии Леграна и Вандамма. Русская армия может оказаться, таким образом, целиком отрезана»49.

Задача была, прямо скажем, почти что немыслимая. Все австрийские войска, находившиеся в Вене (примерно 13 тыс. человек), перешли на левый берег Дуная. Их единственной задачей стала оборона переправы через реку. Большая дорога, идущая из Вены в северном направлении на город Брюнн, пересекает Дунай, проходя через несколько островов. Ближайший к Вене мост, длиной 100 м называется Таборским, а следующий крупный мост, непосредственно выходящий на левый берег, называется Шпицким мостом. Его длина 430 м. Оба моста были сооружены из деревянных балок. По приказу генерала Ауэрсперга, который командовал собранными в Вене австрийскими войсками, мосты были заминированы и покрыты горючими веществами. На левом берегу рядом со Шпицким мостом стояло 16 пушек, нацеленных на переправу. Все 13 тыс. австрийских солдат (17 батальонов и 30 эскадронов) располагались либо прямо рядом с мостом, либо охраняли береговую линию вверх и вниз по течению Дуная. 24 пушки стояли наготове в резерве. Офицеры получили приказ в случае появления французов немедленно взорвать мост. Таким образом, с точки зрения физической захватить Таборский и Шпицкий мосты открытой силой представлялось невозможным. В случае атаки австрийцы тотчас же взорвали бы свои мины, а пушки открыли бы убийственный огонь по всем тем, кто приблизился бы к мосту.

Однако, как известно, на войне, как говорил Наполеон, три четверти всего составляют моральные силы. А с точки зрения морально-политической ситуация представлялась не столь простой. Все население Вены было взбудоражено. Кто боялся вступления французских войск, кто опасался боя в городе, а кто говорил о том, что начались переговоры о мире. Разведчики доносили из Вены 11 ноября: «В городе царит всеобщее возмущение против австрийского императора и его правительства, потому что почти все были против этой войны. Говорят, что в ней виноваты священники и дворяне, потому что они всегда проповедовали против французов... В Вене плохо с продовольствием... в настоящее время кажется, что жители Вены с удовольствием воспримут вступление французских войск. Они (жители) в бешенстве против своего правительства, которое не смогло сохранить ни деньги, ни мир и которое вело себя так неумело»50.

Все единодушно проклинали союзников и непопулярную войну. Раздражение было столь сильно, что жители столицы стали почти что желать вступления французских войск. Мюрат сообщал из-под стен Вены: «Настроения, которые царят в Вене, столь благожелательны по отношению к нам, что сложно вообразить. Даже знатные вельможи, которые вынуждены были уехать из столицы вместе с императорским двором, ругали правительство и его мероприятия. Негоцианты, зажиточные слои народа выражаются в том же смысле. По крайней мере, 6 тысяч человек пришли по большой дороге на наши аванпосты, чтобы посмотреть на французскую армию. Нас беспрестанно осаждают вопросами, в какое время мы будем вступать в Вену... Один богатый человек сказал вчера: «Раз уж Наполеон так хорошо умеет править, пусть управляет нами»»51.

Уезжая из Вены, император Франц II оставил распоряжаться в городе своего обер- камергера графа Врбна, который решил подготовить жителей к вступлению французской армии. Политически осторожный обер-камергер обратился к жителям с интереснейшим воззванием: «Опыт показывает, что эти войска (франц.) соблюдают строгую дисциплину, и что они постараются насколько это возможно смягчить тяготы войны. Посему мы желаем, чтобы жители города оставались в спокойствии и вели себя достойно; я сообщаю всем, что его Величество наш государь не только посчитает ненужным неуместное рвение, но и напоминает, что это может создать опасность для жизни и собственности сограждан. А потому он обещает, что сурово покарает за все беспорядки...»52

К этому нужно добавить, что 12 ноября через город проехал граф Гиулай, снова направляясь на переговоры с французским императором. О том, что и как обсуждалось, мало кто знал. Зато все знали, что переговоры продолжаются. Мюрат также постоянно поддерживал контакт с муниципалитетом города, с которым он обсуждал детали вступления в Австрию французских войск. О переговорах хорошо знали и австрийские генералы, которые, как и многие другие, были совершенно сбиты с толку и уже не знали: то ли идет война, то ли дело близится к подписанию мира.

Нужно добавить, что генерал князь Ауэрсперг был больше придворным, чем воином. В течение многих лет он исполнял обязанности командира придворных гвардейцев и мало подходил для руководства войсками в боевой обстановке. Как и многие другие, он совершенно запутался в этой неопределенной военно-политической обстановке и, очевидно, должен был совсем потерять голову, когда получил 12 ноября от графа Врбна следующее послание: «Я не могу дать Вашей светлости никаких точных сведений по поводу того, желает ли принц Мюрат атаковать мосты, после того как он займет Вену. Он ничего мне не сказал по этому поводу и, разумеется, ничего не скажет. Тем не менее я считаю, что он попытается форсировать Дунай... Я прошу, однако, Вашу светлость не сжигать сейчас мосты, потому что мир и спасение монархии зависят, быть может, от удобства связи между двумя императорами. Кроме того, дорога с левого берега необходима для снабжения Вены»53.

Все это дало возможность французам попытаться обмануть бдительность неприятеля. Мюрат получил письмо от императора, предписывавшее ему «попытаться перейти Венский мост» 12 ноября в два часа пополудни. И он сделал все, чтобы успешно исполнить эту миссию.

Французские войска на утро 13 ноября были готовы к триумфальному вступлению в австрийскую столицу. По этому поводу все солдаты и офицеры почистились, побрились, надели парадные мундиры и в девять часов утра под бравурные звуки полковых оркестров церемониальным маршем вошли на улицы Вены. «Принц Мюрат вступил в город во главе дивизии гренадер (Удино), за которыми шли многочисленные полки пехоты и кавалерии, — записал в своем дневнике Фантен дез Одоар. — Все эти войска были облачены в самые нарядные мундиры. Наш марш через город был поистине триумфальным маршем. Жители... смотрели на нас из всех окон, национальная гвардия* в красивой форме приветствовала нас, построенная стройными рядами на площадях, наши орлы и их знамена взаимно склонялись в приветствии. По этому почти что дружескому приему можно было подумать, что с Веной у нас уже заключен мир. Нималей-ший беспорядок не омрачил эту великолепную картину... Вот радость, которая достойно вознаградила нас за все тяготы и опасности похода» 54.

Другой офицер, капитан штаба Тиар почти точно так же запомнил этот день: «...13 ноября, в тот момент, когда армия торжественным маршем шла по улицам, все лавочки были открыты, на рынках шла торговля, народ смотрел в окна и высыпал на улицы, как если бы генерал Макк с триумфом возвращался в город. Многочисленная городская гвардия, великолепно обмундированная и экипированная, поддерживала порядок с тактом и твердостью. Самым большим трудом для нее было сдерживать толпы народа, которые пришли посмотреть на наши войска. Венские полицейские... были на своих обычных постах и к ним с уважением относились как наши солдаты, так и жители. Казалось, что это был праздничный день...»55

В то время, пока французские войска церемониальным маршем вышагивали по улицам Вены, австрийские солдаты у мостов стояли в полной готовности. Как уже отмечалось, был приготовлен к уничтожению только Шпицкий мост. Под ним было заложено 20 бочек пороха, приготовлены фитили и горючие материалы. Пушки были наведены на мост таким образом, чтобы смести всех тех, кто вздумает на нем показаться. Чтобы предупредить заранее о появлении неприятеля, между Шпицким мостом и правым берегом был поставлен взвод гусар полка Шеклер под личным командованием полковника Герингера фон Эденберга. Таборский мост был закрыт со стороны города решеткой, за которой стоял передовой австрийский пост которым командовал лейтенант Эрбаи, он состоял из двух унтер-офицеров и 17 гусар. Передовой пост должен был предупредить о появлении французов и тотчас же скакать к своим. По сигналу гусар, пропустив их по главному мосту, австрийские саперы были готовы поднять на воздух всю переправу.

К большому удивлению лейтенанта Эрбаи вместо идущих в атаку французских гренадер он увидел, как перед решеткой остановилась роскошная карета, из которой вышли два богато разодетых господина, опоясанных бело-красной перевязью городского магистрата. Они сообщили лейтенанту, что скоро прибудет лично принц Мюрат и что он желает вести переговоры с генералом Ауэрс-пергом. Едва только настоящие или мнимые представители администрации сели в карету, и она скрылась с глаз, как у решетки остановился новый богатый экипаж. Оттуда вышел еще один чиновник, который заявил, что ему необходимо срочно переговорить с князем Ауэрспергом и что он должен поэтому перебраться на другую сторону Дуная. Лейтенант категорически отказался, и тогда неизвестный господин намекнул молодому человеку на ту ответственность, которую он на себя берет, и прошептал сквозь решетку, что граф Врбна просит князя Ауэрсперга явиться как можно быстрее. Хотя, казалось бы, эти посещения не увенчались успехом для тех, кто пытался вступить в переговоры, но свое дело они сделали. Без сомнения, высокопоставленные визитеры посеяли в голове молодого офицера сомнение в том, что еще недавно казалось ему совершенно очевидным — при появлении французов стрелять и давать знак к подрыву моста.


* На самом деле речь идет о городском, бюргерском ополчении, которое автор по аналогии с Францией называет национальной гвардией.


Едва лейтенант на всякий случай послал унтер-офицера предупредить свое начальство, как перед решеткой объявились новые посетители. На этот раз это были два французских генерала: адъютант императора Бертран и начальник артиллерии Мюрата Муассель. В непосредственной близости за ними следовал французский авангард: 9-й и 10-й гусарские полки, 10-й и 22-й драгунские и 3 пушки. Однако эти войска были не видны лейтенанту Эрбаи. Они были скрыты неподалеку за деревьями. Австрийский офицер увидел только несколько солдат, сопровождавших генералов.

Бертран спросил по-немецки, скоро ли приедет князь, и высказал пожелание, ожидая его, поговорить хотя бы с полковником. Лейтенант отправил нового посланника своему начальнику. Пока шел разговор, французские солдаты попытались сломать замок решетки. Тогда австрийские гусары выстрелили из карабинов и поскакали галопом назад, чтобы предупредить о нападении. Но в этот момент подъехал полковник Герингер. Тотчас же генерал Бертран объявил ему, что он адъютант императора и что генерал-лейтенант Гиулай заключил договор, согласно которому боевые действия приостанавливаются, и что скоро будет подписан мир. Подписание мира зависит, в частности, от того, чтобы мост не был ни в коем случае сожжен, за что генерал Гиулай и граф Врбна отвечают своими головами.

Полковник, выслушав все это, никак не соглашался пропускать французов 1 для переговоров. Тогда Бертран заявил, что Герингер лично будет отвечать за смертельную опасность, которой подвергнутся граф Гиулай и граф Врбна. В объяснениях, которые позже будет давать Герингер, он утверждал, что генерал Бертран дал ему свое честное слово, гарантировав, что переговоры действительно ведутся. Трудно сказать, насколько соответствует действительности факт клятвы генерала, но совершенно очевидно, что Бертран и Муассель говорили так убедительно, что полковник согласился пропустить их вместе с тремя офицерами, чтобы встретиться с князем Ауэрспергом.

Герингер собрался было поскакать вперед, чтобы предупредить Ауэрсперга, но Бертран и его офицеры обступили его со всех сторон и, заняв его разговорами, неторопливо переехали через все мосты. Генерала Ауэрсперга и его помощника генерала Кинмайера на месте не было, и тогда вся группа направилась в штаб Ауэрсперга |в деревню Штаммерсдорф, находившуюся от моста на расстоянии примерно 4 км. Бертран и его сопровождающие встретили князя на полпути. Напрасно генерал Кинмайер, который заподозрил подвох, пытался убедить князя отдать приказ о взрыве мостов. Тот заявил, что должен «посмотреть сам, что происходит и получить пояснения от графа Врбна».

Нужно сказать, что, пока все это происходило, принц Мюрат и маршал Ланн в полной парадной форме неторопливо двигались к мостам во главе гренадерской дивизии. Играла военная музыка, а французских маршалов сопровождали представители городского магистрата. Граф Врбна поскакал навстречу им, пытаясь объяснить, что двигаться к мостам крайне опасно. Но Мюрат и Ланн вместо того чтобы его послушать, завели оживленную беседу и увлекли за собой графа. В результате вся эта компания беспрепятственно прошла решетку Таборского моста и подошла вместе с гренадерами к входу на Шпицкий мост.

«Принц Мюрат и маршал Ланн спешились. Голова колонны также остановилась у входа на мост... — докладывал Бельяр в своем рапорте. — Я пошел вперед, заложив руки за спину и как бы прогуливаясь вместе с двумя офицерами штаба. За нами пошел маршал Ланн и два его офицера. Мы шли неторопливо, как будто на прогулке, и так дошли до противоположной стороны реки, оказавшись среди австрийских войск. Командовавший здесь офицер сначала не хотел нас принять, но наконец он решился и мы начали разговаривать... В это время авангардный взвод медленно продвигался вперед. За ним шли саперы и канониры, которые, спрятавшись позади него, скидывали в Дунай зажигательные вещества, лили воду на порох и перерезали фитили так, чтобы помешать поджечь ту часть моста, которую мы уже занимали.

Австрийский офицер плохо понимал по-французски и мало говорил. Он заметил движение на мосту и хотел объяснить, что войска двигаются, но это не должно быть так. Мы сказали, что они просто немножко передвигаются, чтобы размять ноги и согреться. Погода была холодная, колонна пехоты продолжала продвигаться вперед и прошла уже три четверти моста. Тогда австрийский офицер закричал: «Fauer! Fauer!»*. Солдаты похватали оружие, пушки снова навели на мост, и казалось, что все кончится плохо. Тогда маршал Ланн схватил офицера за воротник с одной стороны, я схватил его с другой стороны. Мы начали его трясти и кричать громче, чем он, так, чтобы солдаты его не слышали. Мы говорили ему, что он будет ответственным за кровь, которая прольется... В то время, когда все это происходило, генерал Бертран появился вместе с князем Ауэрспергом. Когда они приехали, все успокоились. Князь... спросил, где принц Мюрат. Маршал Ланн бросился к нему, офицер штаба устремился к колонне, чтобы дать приказ ускорить шаг...»56

Ланн, окончательно набравшись наглости, пожаловался князю Ауэрспергу, что его офицеры недостаточно дисциплинированы и принимают ответственные решения в отсутствие командующего. Беспорядочный разговор ни о чем продолжился, а в этот момент колонна гренадер вбежала на австрийский берег... Мост был захвачен.

Князь Ауэрсперг вместе с Ланном поскакал на другой конец моста к Мюрату. «Но вы же нас просто провели!» — закричал он, обращаясь к командиру резервной кавалерии. Тот рассыпался в комплиментах, пытаясь успокоить Ауэрсперга, но войска отводить категорически отказался. Мюрат также заявил, что при первом выстреле со стороны австрийцев их тотчас же атакуют и возьмут в плен. Если же они будут вести себя смирно, маршал широким жестом давал им возможность спокойно уйти восвояси «ввиду переговоров, которые велись в этот момент».

Французские полки сплошным потоком двинулись на правый берег. Австрийские солдаты и офицеры недоуменно смотрели на все это зрелище, вконец потеряв все ориентиры. «Я ничего не понимаю в этом. Лично я отправляюсь к императору!» 57 — в сердцах воскликнул один из австрийских полковников, смотря на проходящие неприятельские отряды. С этими словами он отдал приказ своему полку двигаться вперед и, прорезав французскую колонну, ушел подальше от моста.


* Fauer (нем.) — огонь.


«Князь Ауэрсперг показался мне замечательным человеком, — не без доли иронии написал в своем рапорте того же дня маршал Мюрат. — Он мне сказал, что он будет счастлив приветствовать Его Величество Императора Наполеона... Он оставил нас, проклиная министров, авторов этой войны. Генералы Кинмай-ер и Колоредо навестили меня. ...я обещал им не открывать огонь по их войскам, не предупредив их»58.

Невообразимое событие произошло. Заминированный, тщательно обороняемый мост был захвачен хитростью, используя неразбериху, которая царила вследствие запутанности общей политической ситуации. Очень часто утверждается, что Мюрат и Ланн дали свое честное слово в том, что мир заключен. Как видно из рассказа, построенного только на первоисточниках, ни тот ни другой такого слова не давали. Если кто-то и обманул австрийцев, поступившись своей честью, то это был генерал Бертран. Однако о том, что он дал честное слово, написал в своих показаниях полковник Герингер. Заявление Герингера было сделано в ходе расследования, которое было проведено австрийским военным судом по поводу событий 13 ноября. Полковник был слишком заинтересованным человеком для того, чтобы безоговорочно верить его показаниям. Возможно, его, как и остальных, просто-напросто запутали, сбили с толку, не используя для этого прямой обман. Так или иначе, военный суд возложит всю ответственность на князя Ауэрсперга. Он был приговорен к расстрелу, но помилован императором.

Захват Таборского и Шпицкого мостов снова перевернул всю стратегическую обстановку. Отныне путь на левый берег Дуная для французской армии был свободен...


1 Цит. по: Alombert P.-С, Colin J. La campagne de 1805 en Allemagne. Paris, 1902 — 1908, t. 4, p. 109.

2 Lettres et documents pour servir a l'histoire de Joachim Murat. Paris, 1908—1914. t. 4, (Alombert P.- C, Colin J., p. 109).

3 Ibid.

4 Ibid., p. (Alombert P.- C, Colin J., p. 107).

5 Correspondance de Napoleon Ier. Paris, 1858-1870, t. 11, p. 387.

6 Lettres et documents..., t. 4, p. (Alombert P.-C, Colin J., p. 110).

7 Ibid. p. 133.

8 Документы штаба М.И. Кутузова 1805—1806..., с. 134.

9 Gervais E.-B. A la conquete de l'Europe. Souvenirs d'un soldat de la Revolution et de ГEmpire. Paris, 1939, p. 151.

10 Цит. по: Alombert P.-C, Colin J. Op. cit., t. 4, p. 100.

11 Lettres et documents... t. 4, p. 135.

12 Архив князя М.И. Голенищева-Кутузова Смоленского. // Русская старина, 1874. июнь, с. 495.

13 Lettres et documents... t. 4, p. 137.

14 Correspondance... t. 11, p. 392-393.

15 Цит. по: Михайловский-Данилевский А.И. Описание первой войны Императора Александра с Наполеоном в 1805 г., с. 100.

16 Клаузевиц. О войне. М., 1936, т. 1, с. 78-79.

17 Цит. по: Alombert P.-С. Campagne de Pan 14 (1805). Combat de Durrestein. Paris. 1897, p. 105.

18 Глинка Ф. Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции. М., 1815.

19 Цит. по: Alombert P.-C. Op. cit., p. 107.

20 Документы штаба М.И. Кутузова... с. 147.

21 Цит. по: Alombert P.-C. Op.' cit., p. 106.

22 Глинка Ф. Указ. соч.

23 Цит. по: Alombert P.-C. Op. cit., p. 108.

24 Ермолов А.П. Записки А.П. Ермолова 1798-1826. М., 1991, с. 44-45.

25 Цит. по: Alombert P.-C. Op. cit., p. 109.

26 Документы штаба М.И. Кутузова... с. 148.

27 Цит. по: Alombert P.-C. Op. cit., p. 125.

28 Документы штаба М.И. Кутузова... с. 156.

29 Ibid., с. 150.

30 Цит. по: Alombert P.-C. Op. cit., p. 111. . . ,;-,.-.

31 Ibid., p. 114-115. ’

32 Цит. по: Alombert Р. С, Colin J. Op. cit., p. 158.

33 Документы штаба М.И. Кутузова... с. 142.

34 Ibid. с. 138.

35 Смирнов Я. История 65-го пехотного Московского полка 1642—1890. Варшава,1890.

36 Цит. по: Alombert P.-C. Op. cit., p. 117.

37 Документы штаба М.И. Кутузова... с. 145.

38 Цит. по: Alombert P.-С. Op. cit., p. 129.

39 Ibid., p. 132.

40 Документы штаба М.И. Кутузова... с. 146.

41 Ермолов А.П. Указ. соч., с. 46.

42 S.H.A.T. 2C7.

43 Thiard M.-T. Souvenirs diplomatiques et militaires du general Thiard, chambellan de Napoleon Ier, p. 183.

44 Correspondance... t. 11, p. 394.

45 S.H.A.T. 2C7.

46 Correspondance... t. 11, p. 394-395.

47 Lettres et documents... t. 4, p. 139.

48 Цит. по: Alombert P.-C, Colin J. La campagne de 1805 en Allemagne. Paris, 2002, t. 5, p. 271.

49 Correspondance... t. 11, p. 395.

50 Цит. по: Alombert P.-C, Colin J. Op. cit., t. 5, p. 263-264.

51 Ibid., p. 249.

52 Цит. по: D'apres M Dumas. Precis des evenements militaires... Paris, 1822, t. 14, p. 22-23.

53 Цит. по: Alombert P.-C, Colin J. Op. cit., t. 5, p. 273.

54 Fantin des Odoards L.-F. Journal du general Fantin des Odoards. Etapes d'un officier de la Grande Armee, 1800-1830. Paris, 1895, p. 61-62.

55 Thiard M.-T. Op. cit., p. 188.

56 Цит. по: Alombert P.-C, Colin J. Op. cit., t. 5, p. 285-286.

57 Levavasseur O. Souvenirs militaires d'Octave Levavasseur..., p. 45.

58 Lettres et documents... t. 4, p. 147.


ГЛАВА 9. ДОРОГА НА ВЕНУ | Аустерлиц Наполеон, Россия и Европа. 1799-1805 гг | ГЛАВА 11. ТАЙНА ШЕНГРАБЕНА







Loading...