home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


ЭПИЛОГ

Даже на окончательный, решающий акт всей войны в целом нельзя смотреть как на нечто абсолютное, ибо побежденная страна часто видит в нем лишь преходящее зло, которое может быть исправлено в будущем последующими политическими отношениями.

Клаузевиц. О войне.

В то время когда в стане французов праздновали победу и с восторгом ожидали триумфального возвращения на родину, остатки русских войск согласно договору по этапам покидали австрийские владения. В Брюнне начались мирные переговоры между австрийскими уполномоченными князем Лихтенштейном и графом Гиулаем, с одной стороны, и министром иностранных дел Франции Талейраном — с другой. Война для всех кончалась. Но она не закончилась для императора Александра I.

Буквально через несколько часов после встречи с Савари в Холиче царь приказал графу Строганову ехать в Лондон, чтобы «узнать о намерениях английского правительства и обещать ему прежнее единодействие России... Генерал-адъютанту князю Долгорукову отправиться в Берлин... и обещать, если Пруссия решится воевать с Наполеоном... поддерживать ее всеми силами России, предоставляя на первый случай в распоряжение прусского короля корпуса Беннигсена и графа Толстого»1.

Нет, Александр не был наивным молодым человеком, которого подтолкнули к войне «недобрые» советники. Теперь, после Аустерлица, его ненависть к Наполеону стала только еще более лютой и непримиримой. Аустерлицкий позор не станет, как на то надеялся французский император, уроком для самоуверенного юноши. Он лишь укрепил Александра в его намерении свергнуть Наполеона любой ценой, не останавливаясь ни перед какими потерями. Еще не остыли жерла французских и русских пушек, а Александр уже готовил новую войну.

Пруссия к этому моменту созрела для выступления. Не зная еще об аустер-лицком разгроме, король собирался оставаться верным Потсдамскому договору. Однако когда князь Долгорукий и генерал Штуттерхайм привезли в Берлин известие о перемирии, король, как всегда, вернулся к своим колебаниям. Русский посланник Алопеус и австрийский представитель граф Меттерних уговаривали его немедленно объявить войну. С другой стороны, французский посол, рассказывая об успехах Наполеона, обещал Пруссии большие выгоды от союза с Французской империей. В этих условиях Фридрих Вильгельм не отважился на рискованный шаг. Как и все люди нерешительные, он пожелал отсрочить момент истины. В результате он отложил окончательный вердикт до момента получения известий о переговорах графа Гаугвица.

Последний был сторонником профранцузской ориентации во внешней политике Пруссии. Вполне понятно, что под влиянием Аустерлицкого триумфа императора эта тенденция Гаугвица стала еще более очевидной. Рассказывают, что во время его пребывания в Вене он гордо носил знаки ордена Почетного легиона, полученные им от Наполеона, с восторгом говорил о победе французского императора и о его гении. В результате вместо объявления войны французскому императору Гаугвиц заключил союзный договор, подписанный в Шенбруннском дворце 15 декабря 1805 г. Согласно условиям этого договора в обмен на поддержку Франции, уступку Наполеону герцогства Клевского и Невшателя, а Баварии — княжества Анспах (того самого, из-за которого Пруссия чуть-чуть не оказалась в рядах третьей коалиции), Фридрих Вильгельм III получал вожделенный Ганновер. Клаузевиц вспоминал: «В Берлине по поводу поведения Гаугвица сначала поднялся большой шум, что было вполне естественно, так как его послали, чтобы объявить войну, а он вернулся с союзом... Но на совете, который был созван по этому поводу... трактат был принят с одним изменением... Обмен территориями должен был произойти только после заключения общего мира, то есть с одобрения Англии, а до тех пор Пруссия должна была оккупировать Ганновер войсками»2.

Шенбруннский договор лишил Александра всяких надежд на немедленное выступление Пруссии. Но как это ни удивительно, даже переговоры пруссаков с французами не могли обезоружить решившего идти до конца царя. Находясь в Тешене, он отдал распоряжение Кутузову о том, чтобы тайно направить корпус генерал-лейтенанта Эссена в Пруссию и тем самым подтолкнуть прусского короля к выступлению! У дипломатически корректного Михаила Илларионовича, очевидно, глаза вылезли на лоб, когда он читал рескрипт царя. Несмотря на свою покладистость, он вынужден был ответить категорическим отказом: «Таковое движение не может не встревожить французское правительство и не навести, может быть, заботы австрийскому двору; сохранить оное в тайне есть вещь невозможная, ибо должно отправить кого-либо предварительно для заготовления продовольствия, нужного сему корпусу, что немедленно учинится известным в главной квартире французской; тогда кто отвечает, что Бонапарте, позволяющий себе все на свете, не пошлет корпус прямою дорогою для пресечения дороги и нападения на сей под командою генерал-лейтенанта Эссена» . В результате русские войска продолжили свое отступление, и новая коалиция против Наполеона временно не состоялась.

Что же касается французского императора, то он, даже отдаленно не подозревая о подобных демаршах Александра, продолжал надеяться на сближение с Россией. По его приказу все офицеры и солдаты русской армии были без всякого обмена пленных освобождены. Накануне отъезда князя Репнина Наполеон пожелал с ним говорить. Вот что рассказал Репнин в своем письме об этой интереснейшей встрече: «В Брюнне собралось нас раненых 6 кавалергардских офицеров и 17 уланских, с храбрым их начальником Меллер-Закомельским; по всей справедливости, мы не могли довольно нахвалиться обращению с нами; почтеннейшие французские генералы посещали нас часто, особенно генерал Рапп, который, удостоверившись, наконец, что мне возможно было выехать, объявил мне приглашение Наполеона явиться к нему на другой день в полдень; меня ввели во внутренние покои занимаемого им архиерейского дома. Через несколько минут вышел Наполеон и, оставшись один со мною, начал разговор следующими словами:

—Как ваши раны, князь Репнин?

—Все в порядке, Сир.

—Я попросил вас прийти для того чтобы поручить вам передать еще раз императору Александру мои пожелания мира. Почему мы ведем войну, когда мы...

—Сир, прошу простить меня за мою дерзость и за то, что я вас прерываю, но я должен сказать, что я — только солдат, далекий от международной политики и от императорского двора. Я не могу дать на это никакого ответа.

—Я прошу у вас только об одном: передать императору Александру слово в слово то, что я вам сейчас скажу.

—Это долг верности по отношению к моему государю.

—Послушайте меня, вы сможете встретиться с императором через несколько дней, если он еще находится при армии. Скажите ему, что если бы он выслушал мои предложения и согласился встретиться на аванпостах, тогда я бы подчинился воле его благородной души. Ему достаточно было бы объявить мне свои намерения для достижения спокойствия в Европе, и я бы подписался под ними. Но вместо этого он послал ко мне наглого хлыща, который посмел дерзко вести себя с главнокомандующим французской армии во главе его войск. И что из этого вышло? Мы сразились, и теперь только я имею право высказывать мои желания. Но мы можем еще найти путь к сближению, пусть он пришлет мне в Вену своего уполномоченного представителя, но только не одного из этих придворных, которые наполняют его штаб. Правда далека от монархов. Александр родился на троне, а я стал императором сам, но мои бывшие товарищи, мои бывшие командиры не осмеливаются больше мне ее говорить, как не говорят ему правды его придворные.

Но давайте поговорим о сражении. Что за мысль была растянуть вашу армию и разделить ваши колонны, как вы это сделали? Нужно было сконцентрировать войска, собрать армию в кулак, для того чтобы всю ее целиком бросить на врага.

—Но, Сир, я уже имел честь вам говорить, что я всего лишь полковник, моя роль смотреть вперед и драться с тем, кого я вижу перед собой, а не пытаться проникнуть глубже этого. Для меня главное повиноваться, а не рассуждать.

—Репнин, вы полная противоположность Долгорукому, вы слишком скромны. Но я должен сказать, император Александр все равно должен был проиграть это сражение. Для него оно было первое, а для меня — сороковое.

— Сир, я убежден, что после урока, который вы преподнесли, у него не будет необходимости дать столько же битв, чтобы взять реванш.

—Я вижу, вы сердитесь.

—Я бы не посмел, но солдат не может быть безразличен к тому, что говорят о его государе.

—Ну что ж, полковник, давайте не будем друг на друга обижаться, для нас это будет несложно, потому что я вас уважаю.

—Для меня это большое счастье. Я сохраню на всю жизнь воспоминание о вашем благосклонном приеме.

—Прощайте, Репнин, я возвращаю вас вашему государю как доказательство моего стремления восстановить дружеские отношения, которые связывали нас раньше»4.

Красивые жесты Наполеона в отношении русских пленных, призванные послужить сближению двух империй, остались без ответа. Оба государства продолжали оставаться в состоянии войны, и никаких мирных переговоров между Францией и Россией не было начато. Следует также вспомнить, что у России к этому времени оставались войска, находившиеся если и не в боевом контакте с французами, то, по крайней мере, в состоянии близком к началу военных операций. Этими войсками были корпус Толстого на севере Германии и корпус генералов Ласси и Анрепа в Неаполе.

Аустерлиц решил участь этих далеких фланговых операций. Как уже отмечалось, на севере Германии союзные генералы никак не могли решить, что же им делать. Едва только закончился военный совет 18 декабря 1805 г. в Люнебур-ге, как в штаб союзников прискакал генерал- адъютант царя князь Гагарин. Известие об Аустерлицкой битве, которое он привез, потрясло всех. «Слушая рассказ князя Гагарина о поражении, — писал Михаил овский-Данилевский, — наши офицеры сначала не верили ему, принимали слова его за вымысел, не постигая возможности поражения русских»5. Однако когда союзные генералы «постигли» рассказ Гагарина, их решение было принято. Английское командование тотчас вспомнило о дороге к своим кораблям, и, кроме того, из Лондона пришло приказание немедленно возвращаться в Англию. Выдающийся русский историк описал это отправление в благостных тонах: «Через несколько дней прибыли суда в Куксгавен. Англичане поплыли в свое отечество, а граф Толстой пошел в Россию, оставя на много лет в памяти жителей примерную подчиненность, отличавшую русское войско в двухмесячное пребывание его в Ганновере»6. Для шведского короля, который оказался один на один с потенциальным противником, отправление русских и англичан представлялось в иных тонах. Очевидцы утверждали, что он был в бешенстве.

Так закончился «великий северный поход» корпуса Толстого. Огромные средства, потраченные на эту экспедицию, были выкинуты на ветер, а завоевания, по большей части, не простирались дальше покорения в Зулингене «Матильды, дочери почтмейстера» (см. главу 11). Впрочем, война есть война, и ее необходимо было торжественно завершить. Поэтому в честь корпуса Толстого прусский король дал празднество, прекрасная королева появилась перед войсками в «зеленом амазонском платье с красными выпушками», что, разумеется, подчеркивало ее любовь не только ко всему военному, но в особенности к русской армии*. Ну и, как положено, в ходе боевых действий была поставлена достойная точка. Прусский король наградил русских генералов орденами...

Если боевые действия на севере Европы напоминали комедию, то на юге, в далеком Неаполитанском королевстве, скорее трагедию.

Стоит вспомнить, что после долгих приготовлений в декабре 1805 г. союзная русско-англонеаполитанская армия после продолжительных колебаний перешла в «наступление». Как уже отмечалось, все боевые действия ограничились выдвижением русских и англичан на несколько десятков километров к северу от Неаполя и бесполезным походом неаполитанских полков через горы на северо-восточную оконечность королевства.

Едва гордый марш вперед союзных армий остановился и русские и английские генералы облюбовали достойные их персон виллы в окрестностях Неаполя, пришла новость, подобная огненной надписи, появившейся на стене во время пира Валтасара. Сообщение об Аустерлицкой битве и заключении перемирия между французами и австрийцами стало известно в Неаполитанском королевстве в самых первых числах января 1806 г. Кроме этой новости пришла еще одна: 35-тысячный французский корпус под командованием маршала Мас-сена двигался на Неаполь. Тотчас же генералы союзной армии собрались на совет. Мнение английского главнокомандующего Крейга было простым и до предела ясным: нужно сесть на корабли и отправиться домой.

Русские генералы были менее категоричны. Они также считали, что защищать Неаполь не имеет смысла, однако генерал Анреп предложил отступить в Калабрию на крайнюю южную оконечность Итальянского «сапога» и, используя трудно доступный характер местности и поддержку с моря, держаться здесь, по крайней мере, вплоть до получения конкретных указаний от своих правительств. Это решение было принято большинством совета (3 января 1806 г.). Что же касается неаполитанских войск, им предписывалось, не теряя времени, перейти горы в обратном направлении и присоединиться к союзным войскам. Генерал Дама, который командовал неаполитанцами, написал: «Кровь застыла у меня в жилах, когда я прочел эти фатальные строки. Я не знал, что сказать моим войскам. Я страдал от того, что должен приказать... марш, которым самый последний солдат должен был быть возмущен... Неужели новость о движении 35 тысяч человек должна была продиктовать решение совершить столь разрушительное отступление, когда в наших руках были неприступные оборонительные позиции, когда у нас было ополчение, ресурсы крепостей и многочисленное население, которое мы приготовили к обороне? »7


* Наиболее распространенным цветом мундиров в русской армии был зеленый, а цвет отделки — красный.


Сам генерал поскакал в Неаполь, но здесь его ждала еще более жестокая новость: в генеральную квартиру русских войск прибыл полковник Шепелев с депешами генералу Ласси и посланнику России в Неаполе Татищеву. Депеши были подписаны князем Чарторыйским и содержали в себе указания от правительства, которые ожидало командование. Официально предписывалось покинуть территорию Италии и далее было любезно добавлено: «Поскольку нет сомнения в том, что это решение произведет очень сильное впечатление на двор. при котором вы пребываете, соблаговолите, ваше превосходительство, довести до сведения его сицилийского величества, что оно было продиктовано абсолютной необходимостью, и что наш августейший повелитель весьма сожалеет о том. что он не смог в этом случае оказать ему более эффективную помощь. Вы добавите, что император никогда, однако, не перестанет проявлять самый живой интерес к Королевству обеих Сицилии и что его императорское величество в будущем воспользуется любыми возможностями, чтобы доказать искренность своих чувств... Вы поможете их величествам всеми добрыми советами, за которыми они могут к вам обратиться, и наметите в то же время меры, необходимые для осуществления погрузки и вывода войск его императорского величества...»5

Кроме рекомендаций помощи неаполитанскому королю «добрыми советами» Татищев получил также неофициальное послание. Это письмо было, очевидно, написано под влиянием нахлынувших чувств, и потому, в отличие от официального, весьма сумбурно. Зато произошедшее в Моравии и мотивы необходимости ухода из Италии излагались весьма откровенно. Неофициальное письмо Чарторыйского еще не публиковалось, и здесь впервые приводятся выдержки из него:

«У меня нет времени рассказывать вам обо всех несчастьях, — писал Чарторыйский, — которые нас преследовали. Если говорить в двух словах, Австрия выведена из войны, а нас сильно побили... Задача, которую вам необходимо выполнить, — это перевести нашу армию в надежное место, не подвергая опасности английский корпус. Французы не преминут пойти на вас со всеми силами. Вы должны спасти Неаполь, если это возможно. Двор (неаполитанский) должен подчиниться обстоятельствам и выпутываться из переделки... В общем, дело еще не кончилось. Неизвестно, будет ли заключен мир с Австрией. Если Бонапарт не пожелает отомстить Пруссии и нам, война, очевидно, не будет продолжаться... Теперь император (Александр) решил удалиться от дел, но не желает договариваться с Бонапартом, с которым мы остаемся во вражде... Вы будете. мой дорогой Дмитрий Павлович, в бешенстве, отчаявшись в столь роковой развязке. Мы также в смятении, мы поражены, как все это кончится, неизвестно»9.

Несмотря на все протесты, слезы и проклятия королевы, уговоры генерала Дама, русские и английские войска начали отступать к Неаполю и готовиться к посадке на суда. Это событие произвело неизгладимое впечатление на всех, кто был его свидетелем. «Отступление, о котором г-н Ласси объявил, — писал генерал Дама, — началось на следующий день. Но какое отступление! Как поверить в это, не видев его? Противник был еще около Рима, только маленькие отряды появились в двух переходах от границы... а уже панический ужас охватил англичан. Они бежали в смятении из мест их расположения к Неаполю. Перейдя по понтонному мосту через реку Гарильяно, они подожгли его, бросая зажженные доски и перекладины в реку. Офицеры неаполитанских понтонеров с трудом сумели не дать им продырявить медные понтоны... Пока я говорил еще только об англичанах, но мы узнали на следующий день, что русский полк, который отступал по дороге из Абруццких гор, узнав о бегстве англичан и не зная его причины, потопил паром у Вальтурно после того как использовал его для переправы. В тот момент, когда союзники прибыли, я надеялся поставить их в пример нашим необстрелянным солдатам. Теперь я надеялся только на то, что они побыстрей забудут их позорный пример»10.

Союзники не ограничились, мягко говоря, поспешным отступлением. Англичане потребовали, чтобы для их безопасности при погрузке неаполитанское правительство выделило крепость Гаэту. Вероятно, это было уже слишком даже для неаполитанской королевы. Комендант Гаэты получил приказание не пускать английские войска на территорию крепости. В результате англичане произвели посадку на суда в Кастела-Маре южнее подножия Везувия, а русские — в заливе Байя. Посадка прошла с 18 по 20 января, а 21 января 1806 г. русская эскадра подняла паруса и взяла курс на юг. Англичане сделали это еще раньше. Неаполитанское королевство было предоставлено своей судьбе...

В то время когда происходили эти события, франко-австрийские переговоры были уже завершены. Начавшись в Брюнне, они были перенесены затем в Прессбург (современная Братислава). Этот город находился на демаркационной линии, проведенной между французской и австрийской армиями. С французской стороны вся рутинная работа по переговорам осуществлялась министром иностранных дел Талейраном, однако все принципиальные вопросы решались самим Наполеоном. 12 декабря 1805 г. он прибыл из Брюнна в загородный дворец австрийского императора Шенбрунн. Отсюда он руководил переговорами, здесь же он непрерывно проводил смотры своих войск, которые спешно пополнялись подкреплениями. В случае неудачи переговоров должны были снова заговорить пушки. Однако после того как Пруссия договорилась о союзе с Наполеоном, австрийские представители стали уступчивее. Они вынуждены были согласиться почти на все условия, на которых настаивал французский император, и 26 декабря 1805 г. Прессбургский мир был подписан.

Согласно условиям этого договора Австрия потеряла значительную часть своих земель. Самой чувствительной потерей были Венецианские владения с провинциями «Терра Ферма»: Фриулем, Истрией и Далмацией, которые были присоединены к Итальянскому королевству. Одновременно австрийский император вынужден был отказаться от Тироля, который переходил во владения Баварии. Правда, в обмен Австрия получала княжество Зальцбургское и Берх-тольсгабен, которые в 1803 г. перешли во владения эрцгерцога Фердинанда, бывшего великого герцога Тосканского. Бавария вогмещала эрцгерцога, уступив ему церковные земли Вюрцбурга, которые она также получила в 1803 г. Несмотря на эту маленькую компенсацию, потеря Тироля, одного из самых древних владений Габсбургского дома, была, пожалуй, наиболее болезненна для австрийской монархии. Территориальные приращения за счет Австрии получал и герцог Баденский. Он приобрел Ортенау, часть Брейсгау и Констанц. Наконец, Вюртемберг также округлил свои владения за счет пяти городов на Дунае, части Брейсгау и Швабии. В общем, австрийская монархия потеряла 4 млн. подданных (из 24 млн.) и 15 млн. флоринов годового дохода (из 103 млн.).

Как видно из этого перечисления, Франция непосредственно не получала никаких территориальных приращений. Однако усиливались ее союзники, и прежде всего Италия, которая фактически являлась частью империи. Видно также, что Наполеон стремился создать новую Германию, привязать к своим интересам государства запада, и прежде всего юго-запада Германии. Бавария и Вюртемберг не только приобретали значительные территории, но и получали статус королевств.

Больше всего, конечно, усилилась Бавария. Баварский электор был награжден за свой союз с Францией не только короной, но и 600 тыс. новых подданных, а его государство расширилось на 27 тыс. кв. км. Наконец, для того, чтобы окончательно скрепить франко-баварский союз, баварская принцесса Августа выходила замуж за приемного сына Наполеона вице-короля Италии Евгения Богарне.

Если в Германии речь шла о системе союзов, то в Италии Наполеон распоряжался самостоятельно. Отныне почти весь Апеннинский полуостров оказался в руках императора французов. Оставалось только Неаполитанское королевство Бурбонов, но его дни были уже сочтены. Наполеон не пожелал слушать никаких предложений со стороны королевы Марии- Каролины. 14 декабря, когда Талейран только заикнулся о том, чтобы найти какой-то компромисс в неаполитанском вопросе, Наполеон дал ему резкую отповедь: «Оскорбления этой жалкой королевы повторяются в каждом письме... Я буду трусом, если я прощу подобные выходки...» А 27 декабря из Шенбрунна он обратился к итальянской армии с громоподобной прокламацией: «Солдаты! Неаполитанская династия отныне должна прекратить свое царствование. Ее существование несовместимо со спокойствием Европы и честью моей короны. Идите же вперед и сбросьте в море эти жалкие батальоны тиранов морей*!»11

Неаполитанская королевская чета, покинутая своими союзниками, бежала на Сицилию. 14 февраля 1806 г. французские войска вступили в Неаполь, а на следующий день в столицу королевства под торжественные звуки оркестров, звон колоколов и грохот орудийного салюта въехал Жозеф Бонапарт. Отныне старший брат императора стал неаполитанским королем.

Наконец, летом 1806 г. завершатся процессы, начавшиеся в Германии после подписания Прессбургского мира. 12 июля был подписан договор между Францией и государствами запада и юго-запада Германии, следствием которого было создание так называемого Рейнского союза.

В него вошли Бавария, Вюртемберг, Баден, Берг, Гессен-Дармштадт, Франкфурт и ряд мелких княжеств**, всего 16 государств. Рейнский союз был прежде всего военным. В случае войны немецкие союзники должны были выставить для поддержки французских войск 63 тыс. солдат. Со своей стороны Наполеон обязался, что в случае угрозы «немецкой независимости» он выставит 200 тыс. человек для защиты государств — членов союза.


* Наполеон имел в виду англичан. Он, разумеется, еще не знал, что эти «жалкие отряды», еще не увидев его армию, сядут на корабли и покинут Неаполь.

** Герцоргства Нассау, Нассау-Узинген и Аренберг, княжества Гогенцолерн-Хехин-ген, Гогенцоллерн- Зигмарингерн, Сальм-Сальм, Сальм-Кирбург, Изенбург-Бирштейн,Лихтенштейн и графство Лейен.


Образование Рейнского союза означало окончательную утрату Габсбургами власти и влияния в германских государствах. А это означало окончательное крушение древнего, просуществовавшего почти тысячу лет, Рейха — Священной Римской империи германской нации. Понимая бесполезность дальнейшего существования номинальной империи, 6 августа 1806 г. Франц II отказался от титула Императора Священной Римской империи германской нации и отныне стал «просто-напросто» императором Австрии под именем Франц I.

Все эти пертурбации резко изменили соотношение сил в Европе. Если до этого речь шла об усилении Франции, о приобретении владений, которые можно было рассматривать как передовые укрепления вокруг осажденной вражескими коалициями крепости, то теперь империя Наполеона явно переросла понятие французской государственности. Именно с этого момента впервые стали раздаваться слова об Империи Карла Великого. Государство Наполеона было пока еще далеко от того, чтобы быть «империей Европы», но это уже была не Франция, а нечто другое. Баланс сил на континенте был явно нарушен. Теперь тем более врагам Наполеона было сложно примириться с гигантским усилением его государства. Получался замкнутый круг: чтобы отразить нападение коалиций, Франция усиливалась; чем больше она усиливалась, тем больше ее ненавидели враги и тем больше была вероятность создания новой коалиции.

Вплоть до начала войны 1805 г., а тем более до начала франко-английского конфликта в 1803 г., Франция все-таки оставалась в пределах, которые могли рано или поздно принять европейские державы. Для этого нужен был только долгий период мира. Война, развязанная коалицией в 1805 г., похоронила эту надежду. Наполеон не мог не потребовать компенсации, не мог отказаться от возможности получения новых гарантий и нового усиления своей империи. В результате она увеличилась настолько, что на это уже не могли спокойно взирать европейские державы. Генерал Тьебо утверждает в своих мемуарах, что один из его друзей после заключения Прессбургского мира предрек дальнейшую судьбу наполеоновской империи. Обычно такие пророчества делаются задним числом, но даже если это так, интересная фраза заслуживает того, чтобы ее процитировать. «Я согласен, — сказал некто г-н Морен, — что император — это самый великий полководец всех времен, а наша армия — самая сильная в мире. Но хоть он и победил, его победы создали ему больше врагов, чем они дали ему славы. Хотя он и завоевал новые земли, каждое новое завоевание больше его ослабляет, чем укрепляет... Так что его врагам нужно только ждать. Сейчас слабость их останавливает, но их ненависть растет. Я не говорю, что он подошел к краю пропасти, но я хочу сказать, что он туда идет»12.

Впрочем, таких, как г-н Морен, во Франции в этот момент было немного. Она ликованием встречала великого полководца и думала только о триумфах. «Париж был весь в эйфории энтузиазма, как и вся Франция, — вспоминал Октав Левавассер, вернувшийся с боевой раной на родину, — повсюду превозносили до небес доблестную армию, которая в три месяца совершила такой невообразимый поход и разбила соединенные силы России и Австрии. Повсюду в общественных местах народ чествовал офицеров и солдат, гордых своей победой. Вокруг них собиралась ликующая толпа, и вся Европа ими восхищалась. Моя рука на перевязи заставляла людей еще больше говорить мне добрых слов. Император своей победой заставил замолчать все враждебные голоса. Он вырос в глазах Франции, и она видела только его славу»13.



ГЛАВА 15. ИТОГИ | Аустерлиц Наполеон, Россия и Европа. 1799-1805 гг | * * *







Loading...