home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 9

Александра ненавидела ломбарды. Это было самое дно торговли, куда опускались обломки человеческих крушений, разрушенных иллюзий, надежд. Все эти круги ада, внешне различные, были для Александры на одно лицо. Вокруг метро теснились, иногда дверь в дверь, ломбарды новенькие, большие, ярко освещенные. У входа — охранник, за витринами со сверкающими, словно только что вышедшими с ювелирного завода бриллиантами — улыбающиеся продавщицы. В углу помещения, в окошечке — оценка и скупка. Само горе в таких сверкающих дворцах тускнело и притуплялось. Сделки совершались без особых эмоций и походили на куплю-продажу валюты в банке. Были ломбарды старые, рассеянные по всему центру, некоторые — еще скупки советской поры. Обшитые деревянными панелями, выходящие узкими зарешеченными окнами на Воздвиженку или Страстной бульвар, хранящие под высокими потолками тонкие, едкие запахи пыли, въевшейся в истертый сотнями тысяч подошв дубовый паркет. Здесь редко улыбались, а шутки оценщика, если тому вдруг приходила фантазия пошутить, звучали мрачновато. Со стен смотрели иконы в золотых и серебряных окладах, рядом висело черкесское серебряное оружие, в застекленной витрине слепо, как заплаканные старческие глаза, мигали бриллианты. Нужда, обман, преступление — все приходило сюда. Здесь могли «выслушать», что особенно ценилось стариками. Выходя из ломбарда на свежий воздух, посетитель жадно дышал, словно выбравшись из склепа. И все же, если приходилось по поручению клиента идти в ломбард, Александра шла в одну из таких старых лавочек в центре.

…Она намеревалась провести это утро иначе. Широкий жест Штромма, который полностью расплатился, не попрекнув ее ни пропажей четок, ни провалом аукциона, сделал наконец осуществимым неизбежный переезд. После ухода Штромма Александра пересчитала деньги и решила прямо с утра отправиться к квартирной хозяйке. «Надо скорее заплатить за три месяца, или я начну тратить, и опять ничего не получится!»

Но все сразу пошло не так, как она планировала. Александра, измученная событиями последних двух суток, спала каменным сном почти до десяти утра. Телефон лежал рядом, но ей никто не звонил. Если у нее сквозь сон мелькала тревожная мысль об Ольге, то тут же ее сменяла другая, сонная, убаюкивающая — если что-то случится, полковник обязательно позвонит. А когда он действительно позвонил, Александра не сразу пришла в себя и едва смогла нашарить трубку на тумбочке.

— Ольга пришла в себя, — сообщил Николай Сергеевич. — Я у нее еще не был, но это и не требуется. Ей занимаются хорошие специалисты, я за ночь все узнал. Все обошлось. Она молодая, сердце здоровое, это ее спасло.

— Слава богу… — проговорила Александра, растирая ладонью лоб, пытаясь прогнать остатки сна. — Вы были там всю ночь?

— Да, конечно, — просто ответил полковник.

— Штромм вернулся, — сообщила Александра, окончательно придя в себя. — Я ему все рассказала про Ольгу, он хотел ее забрать из больницы. Но я бы ему не сказала, где она лежит, даже если бы знала.

— А я поэтому вам ничего лишнего и не говорю, чтобы не было искушения кому-то сказать, — без тени смущения объяснил полковник. — Поймите меня правильно: недоверие здесь ни при чем. Но я сам бы часто предпочел кое-чего не знать, чтобы не проговориться.

— Мне хотелось бы увидеть Ольгу, как только это будет возможно, — попросила Александра.

И полковник обещал позвонить, как только появятся новости. Сразу вслед за его звонком раздался другой. Увидев номер, Александра нахмурилась. Заработка этот звонок не сулил, зато обещал отнять время и моральные силы. И все же она ответила.

— Да, Дина, — со вздохом сказала художница. — Я слушаю.

…Бывают патологически счастливые и везучие люди, бывают люди, с которыми вечно случаются несчастья. Именно ко второму типу принадлежала позвонившая ей старая знакомая. Однажды, лет десять назад, их представили друг другу в гостях у скульптора Стаса, который прежде жил этажом ниже и любил по случаю крупного заработка закатить широкую вечеринку. В тот вечер (собственно, уже наступила ночь, а гости продолжали приходить) он обмывал получение гонорара за очередной памятник. Стас очень ценился среди богатых московских вдов как талантливый портретист-монументалист и просто как чуткий человек.

Шел первый час ночи. В мастерской Стаса дым стоял коромыслом. Хозяин, в роскошном атласном халате, измазанном засохшим гипсом, ораторствовал, держа в одной руке ополовиненную бутылку французского коньяка, в другой — изрядно увядший лимон.

— Я — художник, вы понимаете, я артист! — орал он, размахивая лимоном, не смущаясь тем, что никто его не слушает. — А чем я занимаюсь? Полторы тонны черного гранита! Я вам клянусь, полторы тонны! Мы фундамент под памятник залили бетоном М-500, там почва на кладбище болотистая, оседает. Отгрохал я ей памятник — загляденье, мурашки по коже, просто двадцать шесть бакинских комиссаров… А она мне — покойник не похож. Я ей, понятно, объясняю, что когда ваяешь с фотографии, то полного сходства быть не может. Вот Бернини делал бюст Ришелье по портрету Шардена. Бюст козырный, что там. Но все сказали — не похож! А вы говорите… Я ей объясняю, конечно. Мадам, говорю, если вы, на будущее, хотите, чтобы покойник был похож, то приглашайте меня заранее, я сделаю этюд. А она плачет, как ненормальная. Устал я от этих вдов…

Под эти разглагольствования в мастерской безмолвно появилась Дина. Плоское белое лицо, синяя родинка на подбородке, похожая на пятно краски, рыбьи глаза за круглыми стеклами очков, манерный тягучий голос. Где можно было обойтись пятью словами, Дина произносила двадцать. Ее знали, как оказалось, все, но никто не знал толком откуда. Неизвестно, чем она занималась, где жила, как добывала средства к жизни. Дина кочевала по московским мастерским, выныривая то в одной, то в другой компании знакомых Александры, и везде примелькалась со своими манерными ужимками, разговорами о прекрасном и папкой «с работами». Работы эти она предъявила Александре в первый же вечер их знакомства. Художница заинтересовалась — настолько они оказались ужасны.

— Я работаю в стиле наив, — томным, уходящим, казалось, обратно в горло голоском пролепетала Дина и раскрыла папку. — Я не люблю классическую живопись.

— Наив — очень сложный стиль, — через несколько минут ответила Александра. — Собственно, это и не стиль. Это большой природный талант плюс самостоятельное постижение законов живописи. Если мы видим плоды того и другого — перед нами действительно наив. Академисты тоже пишут наив, но это всегда видно.

Она говорила просто, чтобы говорить, потому что испытала нечто вроде шока, просмотрев «работы». Это была мазня ученика пятого класса обычной общеобразовательной школы, та мазня, которую ребенок, лишенный всяких навыков и задатков, вымучивает из себя на уроке рисования. Но эти рисунки были хуже уже потому, что было видно — их сделал взрослый человек.

— Я планирую повесить выставку, — лепетала Дина. — Мне обещали посодействовать. Да, и вы не знаете, среди ваших знакомых никто не хочет брать уроки живописи? Я могу давать уроки. Все виды материалов, все техники.

— А где вы учились? — Александра смотрела на собеседницу почти с восхищением.

— Ах, я сама… Вообще-то, я хореограф. Ну, Ван Гог и Модильяни тоже ведь нигде не учились.

Дина уплыла со своей папкой очаровывать новых поклонников, а Александра, подойдя на прощание к Стасу, спросила, что это за явление.

— А, Динка? — прогудел он, основательно приложившись к бутылке. Коньяка оставалось чуть-чуть. Лимон исчез. — Хорошая девчонка. Не понравилась тебе? Да, мазня у нее жуткая, но не убивать же ее за это… Что-то мне кто-то говорил, что она трудно живет… Чуть не в подвале. Может, и с головой нехорошо… Но, знаешь, мне кажется… — последовал очередной грандиозный глоток. — Что она все-таки в чем-то талантлива. Просто я никак не пойму в чем!

С того вечера Дина несколько раз появлялась в поле зрения Александры. Неизменно она бывала в хорошем расположении духа, всем говорила только приятное, готова была услужить, чем только возможно, и всегда носила с собой папку «с работами», которые собиралась «повесить» на очередном загадочном вернисаже. Работала она где-то на складе уборщицей, жила где придется. О том, что для нее наставали особенно крутые времена, Александра узнавала, когда Дина звонила и просила сдать в ломбард очередную заветную безделушку. Это было обычное советское золото, давно вышедшие из моды серьги, колечки и кулоны.

— Да ты сдай сама, я тебя отведу в нормальный ломбард, — предлагала Александра, очень не любившая поручения такого рода.

— Нет, нет, нет, — лепетала Дина. — Я так боюсь этих людей… Я слова не смогу сказать, они еще подумают, что у меня краденые вещи…

И пока Александра торговалась, Дина всегда ждала на улице.

…Вот и сейчас, выслушав первые невнятные восторги в трубке, художница услышала многословно смиренное:

— Сашенька, голубчик, для меня это так тяжело, а для тебя ничего не стоит… Я хочу похитить полчаса твоего времени… Нужно сдать колечко. Я понимаю, понимаю, что страшно отвлекаю тебя, но мне не к кому больше обратиться.

— Хорошо, — Александра взглянула на часы. — Только давай прямо сейчас. Пойдем на Лялину площадь, там цена лучше. Золото?

— Да, да… — залепетала Дина. — А где эта площадь, я не найду, конечно…

Навигатором Дина не пользовалась.

— Хорошо, угол Покровки и Покровского бульвара, под памятником Чернышевскому. Ближайшая станция «Чистые пруды».

— Я не…

— Хорошо! Театр «Современник», на ступеньках. Найдешь?!

Где «Современник», Дина знала. Не запоминая названий московских улиц, она отлично находила все места, куда ее пускали по контрамаркам. Обычно поклонница наива носила в кармане целую пачку билетов и скидочных купонов, которые ее развлекали, кормили и даже иногда поили. Она олицетворяла собой целую городскую субкультуру, которая зарождается в мегаполисах и паразитирует на их излишках. Эти люди живут почти без денег, почти ни в чем себе не отказывая.

Договорились встретиться через полчаса. Александра умылась, оделась, вынула из бумажника деньги, полученные от Штромма, и вновь их пересчитала. На сердце у нее было неспокойно. «Отдал все до копейки. Другой бы в полицию на меня заявил, а этот расплатился полностью. Похоже на отступные. И это его намеки напоследок… Он как будто угрожал, но в такой форме, что за руку не поймаешь. Что ж, меня бы саму устроило, если бы я никогда больше не слышала об этих четках со сверчками…» Александра убеждала себя в том, что разумнее всего будет забыть об этом деле, которое, по словам Штромма, закончено. К ней не предъявляли никаких претензий. Ее не обманули при расчете. «Но остается Ольга. Она не собиралась умирать вчера утром. Она устала, была подавлена. Возможно, умалчивала о чем-то важном. Но суицидального настроя у нее не было. Что-то случилось уже после моего отъезда».

…Подъезд был залит солнечным светом, процеженным сквозь зеленую строительную сетку на фасаде. Дождь закончился еще на рассвете, распогодилось, свежий порывистый ветер пошевеливал осколки стекол в оконных рамах. Александра спускалась по лестнице, каждым шагом спугивая звонкое эхо. Ей было знакомо все — паутина по углам, трещины в штукатурке, выбоины в мраморных ступенях, истертых посередине, похожих на подтаявшие бруски сливочного масла. На площадке второго этажа громоздилось огромное колченогое кресло, выставленное туда когда-то реставратором старинной мебели. Там он сиживал после своих разрушительных запоев, курил и просил взаймы у проходящих мимо соседей. Когда он умер, домработница скульптора Стаса выбросила банку с окурками и подмела площадку. Кресло, за его громадностью, она вытащить из подъезда не сумела и долго сокрушалась по этому поводу. «Когда подъезд не запирается, лезет всякая шелупонь, а если уж тут мебель поставить, они тут жить начнут! Пулеметом не выгонишь!»

Сейчас, проходя мимо этого печального экспоната ушедшей эпохи, Александра привычно бросила на него взгляд. И увидела несколько окурков на полу, рядом с ножками кресла. Остановившись на миг, художница рассмотрела их. Все окурки были одинаковые, все одним и тем же образом сломаны у основания фильтра. На мраморном полу виднелись свежие черные ожоги и крошки табака.

«Кто-то сидел тут недавно, курил и гасил сигареты об пол. Лиза видела вчера в подъезде кого-то…» Александра выглянула в окно. Переулок был на удивление малолюден. «Да, сегодня ведь суббота! Ломбард на Лялиной площади до часу, ну ничего, успеем. Только бы Дина не опоздала».

Дина объявилась в назначенном месте позже на сорок минут. Обычно Александра дожидалась ее по полчаса. Извиняться та начала, не доходя шагов десяти до ступеней театра, прижимая руку к сердцу, театрально округляя глаза, что придавало ее плоскому лицу совсем уж совиное выражение. Александра прервала этот бурный поток самоуничижения и славословий в свой адрес:

— Давай скорее, тут еще идти, сегодня они раньше закроются, а завтра не работают. Что у тебя?

— Вот, — запыхавшись, Дина сунула ей в ладонь нагретое кольцо. Александра, отвернувшись от улицы, мельком осмотрела его. Довольно массивная потертая оправа из желтого золота, темно-зеленый камень размером с горошину в центре. Достав из сумки лупу, она взглянула на пробу.

— Пятьдесят шесть, — резюмировала Александра, пряча кольцо в сумку. — Старое кольцо.

— До революции оно принадлежало моей прабабушке, — Дина засеменила рядом, едва переводя дыхание. Неизменная папка «с работами» била ее по бедру. — Это очень ценная вещь! Ты видела, какой там изумруд?!

— Я тебя сразу разочарую, — на ходу объясняла Александра. — Тебе дадут цену золотого лома. Что кольцо старое, значения не имеет. Антиквару его можно сдать, но будешь ждать денег сто лет. На аукцион не выставишь — художественной ценности нет. Это не Фаберже и не фабрика Морозова. Если это фамильная реликвия, продай ты лучше что-то другое…

— А ничего больше нет! — простодушно призналась Дина.

Александра только вздохнула. За долгие годы посреднической деятельности она так и не разучилась сочувствовать своим клиентам, попавшим в сложную ситуацию. «Да, Дина малюет ужасные картины, и в ней достаточно простодушия, или наглости, или безумия, или всего вместе, чтобы предлагать их на продажу или для выставок. Она кажется нелепой, она и вся ее жизнь. Но разве это повод для того, чтобы презирать человека? Разве я сама никому не кажусь нелепой? Да половина Москвы надо мной смеется наверняка…»

— Зайди хоть раз, посмотри, как это делается, — остановилась она у знакомой двери на углу старинного особняка. Дина отрицательно замотала головой и сделала огромные глаза.

— Ну, жди, — Александра потянула на себя низко занывшую дверь.

В этом старинном особняке, который можно было обнаружить, чуть отступив от Лялиной площади в один из переулков, до начала девяностых годов прошлого века располагалась могущественная партийная структура, ведавшая комсомольской учебой. В девяностых многие помещения были сданы в аренду мелким фирмам, валютным обменникам, ювелирным скупкам, салонам оптики и даже мастерским по изготовлению ключей. Здесь же, на первом этаже, приютился крошечный ресторанчик китайской кухни. Комсомольский дух оказался чрезвычайно стойким — он сохранился во всех коридорах вместе с полированными деревянными панелями, ковровыми затоптанными дорожками и туалетами спартанской оснастки. Неприкосновенными остались вертушки на входе, застекленная будочка, где сидел пожилой вахтер с толстой книгой. Он всех спрашивал о цели визита, но если ему ничего не говорили, пускал и так. Какие-то молодежные организации еще функционировали в здании, правда, к комсомолу они не имели уже никакого отношения.

— В ломбард, второй этаж, — бросила Александра вахтеру и пешком поднялась по лестнице с широкими светлыми пролетами. Лифты здесь были еще советской поры, ненадежные и скрипучие.

Ломбард скрывался за такой же безликой деревянной дверью, как и все остальные арендаторы. За дверью обнаружилась небольшая комната с видом на площадь. Окно, наполовину занятое допотопным кондиционером, было прикрыто полинявшими желтыми занавесками. Здесь стоял сейф, из замка которого торчала связка ключей. Пара стульев. Вешалка в углу. Шкафчик с застекленными дверцами в глубине, на полках иконы, немного серебряной посуды. Еще тут был большой письменный стол, произведенный примерно лет пятьдесят назад где-нибудь в социалистической Румынии. И сам хозяин ломбарда, он же оценщик, невозмутимо спокойный пожилой человек с лицом, которое невозможно было запомнить.

— Доброе утро, — приветствовал он Александру, поднимая глаза от телефона. — Как ваши дела?

— Неплохо. — Она присела к столу, порылась в сумке, достала кольцо. — Вот, хозяйка хочет продать.

— Давайте посмотрим, что у нас тут хорошего… — Хозяин взял кольцо, повертел его в коротких пухлых пальцах, рассмотрел под лупой, вставил в глазницу окуляр, включил фонарик. Положил на ювелирные весы. Вся процедура была Александре знакома и противна. Она следила за содроганием красных цифр на дисплее, показывавших вес изделия, думала, что понимает тех людей, которые не в силах сами сдавать в ломбард дорогие им вещи.

— Тут старая проба, я попробую кислотой, если не возражаете, — все так же тихо, на одной усыпляющей ноте продолжал хозяин. — Еще минуточку.

Он с силой потер кольцо о пробную доску, порылся в ящике стола, достал пузырек, ватную палочку, с молниеносной быстротой произвел несложную процедуру и вновь положил кольцо на весы.

— Как старой клиентке, я вам округлю в большую сторону, — сказал он, выдвигая ящичек, где у него хранились деньги. Кассы не было — он рассчитывался, доставая банкноты из старого пухлого бумажника. — Восемь двести пятьдесят.

— Так мало! — вырвалось у Александры.

Хозяин поднял на нее умные сочувственные глаза в красноватых прожилках и ткнул карандашом в экран телефона:

— Я и так даю по лучшему курсу. Посмотрите сами. Старое золото такого качества не в цене. Просто как старой знакомой… Чтобы вы пришли еще!

— Там такой большой изумруд…

— Хотите, достану вам? — поинтересовался хозяин и уже достал щипчики с кривыми концами, готовясь вынуть изумруд из оправы. Александра запротестовала. И он удовлетворенно кивнул: — Правильно, вдруг клиент захочет выкупить, изделие будет в целости. Правила наши вы знаете, с процентами знакомы. Хотите оставить нам изделие — воля ваша, хотите выкупить — милости просим. Через два месяца заклад становится покупкой. Пожалуйста, деньги. Квитанцию не забудьте. Погода замечательная сегодня. А насчет изумрудов…

Хозяин с сиплым вздохом нагнулся, выдвинул нижний ящик стола и достал пластиковую чашку, в которую с горкой были насыпаны мелкие зеленые и синие камни всех оттенков. Грани матово блестели на солнце, пробивавшемся сквозь задернутые занавески.

— Вот их у меня сколько, какие хотите. Изумруды, сапфиры… Это только за неделю наковырял. Золото, платину — в лом, а это никому не нужно.

— Синтетические? — недоверчиво спросила Александра.

— Зачем? — скупщик кончиком пинцета поправил покривившиеся на переносице очки. Оправа очков была самая дешевая, линзы — сильные. За этими выпуклыми стеклами его непроницаемые глаза казались больше. — Все натуральное. Только не нужно никому. Хотите, вам отсыплю горсточку?

— Не шутите? — Александра все так же недоверчиво протянула сложенную лодочкой ладонь. Хозяин слегка наклонил и потряс чашку, и на ладонь художнице полился тяжелый прохладный ручеек. Тут были и синие камни, и зеленые. Хозяин внезапно рассмеялся, глядя на ее изумленное лицо:

— Да я и сам иногда так сижу, играюсь, когда клиентов нет. Берите, берите. Это уже не товар, а балласт. Вот бриллианты больше одного карата, белые и тем более цветные, я возьму у вас с удовольствием и цену дам лучшую в Москве. Случится быть — так не забывайте меня.

— Мои бриллианты еще в магазине, — улыбнулась Александра, забирая деньги свободной левой рукой. Правую она сжимала, стараясь не рассыпать камни. — Спасибо за подарок…

Дину она увидела не сразу. Сперва обнаружилась синяя папка «с работами» — она была небрежно прислонена к борту блестящей дорогой машины. Чуть поодаль от машины, посреди тротуара, стояла Дина, оживленно беседующая с женщиной в клетчатом плаще. Собеседницу Дины Александра сперва увидела со спины, и еще прежде, чем она ее узнала, сердце забилось чаще. Черные длинные волосы женщины были уложены в высокую прическу, их агатовый отлив еще больше подчеркивал сливочную белизну шеи. Женщина в клетчатом плаще обернулась, словно почувствовав взгляд Александры спиной. Это была Марина Алешина.

— Саша, иди сюда, я вас познакомлю! — радостно воскликнула Дина.

«Как она везде успевает?» — раздраженно подумала Александра. Она приблизилась, увидела протянутую для приветствия руку Алешиной. В замешательстве пересыпала изумруды и сапфиры из ладони в ладонь, отряхнула правую руку о куртку и только после этого пожала теплые холеные пальцы Алешиной.

— Надо же, вы реально в драгоценных камнях купаетесь, — заметила та. — А все говорят, трудные времена настали! Рада вас видеть!

— Доброе утро, — неловко ответила Александра. — Дина, я все сделала.

Ей не хотелось говорить о деньгах при Алешиной, но та вырвала у нее инициативу, взглянув на дверь, из которой только что вышла художница.

— О, какое знакомое место. Здесь краденое покупали в девяностых… Интересно, Мимитрич жив еще?

— Мимитрич? — заинтересовалась Александра.

— Ну, он Михаил Дмитриевич, а звали его все Мимитрич, — усмехнулась Алешина. — Держал тут ломбард на втором этаже. Жулик невероятный.

— Минутку, извините. — Александра взяла за локоть завороженно слушавшую Дину и отвела ее в сторону на несколько шагов. — Вот твои деньги, больше не дал.

— Тогда я пойду? — большие совиные глаза за стеклами очков смотрели почему-то виновато.

Александра не удерживала ее, и Дина исчезла как будто с облегчением, скомканно попрощавшись с Алешиной. Та едва взглянула на нее. Оставшись наедине, женщины встретились взглядами. Александра смотрела настороженно, в чуть раскосых голубых глазах Алешиной мелькала усмешка. Выглядела она, как и на аукционе, великолепно, в облике ее было нечто, что заставляло оглядываться на нее и мужчин, и женщин. Слегка, умело подкрашенные искрящиеся глаза, свежие губы с ямочками в уголках, словно готовые улыбнуться, дорогой плащ, великолепное ожерелье из крупного серого жемчуга, туфли на каблуках — этим утром Алешина выглядела как королева на прогулке.

— Ну, я пойду, пожалуй, — сказала Александра, сжимая кулак и чувствуя, как ладонь покалывают острые грани камней.

— Я вас отвезу, куда скажете! — любезно предложила Алешина, подходя к машине и доставая ключ. — Вы ведь не сердитесь на меня, нет?

Опешив от такой прямоты, Александра помотала головой, не найдясь со словами. Алешина, с удовольствием следившая за ее смущением, продолжала:

— Не буду вас интриговать, мы встретились не случайно. Я легко нашла ваш телефон, но думала, что на контакт вы не пойдете после того, что было на аукционе. Мне вчера на глаза попалась эта блаженная Дина, она заговорила о вас, и я решила, что лучше устроить встречу с ее помощью. Кольцо ей, кстати, дала я!

Алешина улыбалась уже открыто.

— Дина сказала мне, что вы все сдаете в ломбарде на Лялиной площади, вот мне и захотелось заодно проведать старого знакомого… Мимитрич отлично знает это кольцо, старый бес. Глазом не моргнул, а?

— Не моргнул, — подтвердила Александра.

— Я у него два раза закладывала этот винтаж, когда студенткой была. Квитанция у вас?

Александра достала из кармана розовую бумажку, Алешина вчиталась и фыркнула:

— Ах, какой жлоб. Восемь триста! Ладно, в понедельник выкуплю.

— Но если это ваше кольцо, я должна отдать вам деньги за заклад… — растерянно проговорила Александра.

— Да что вы, это гонорар Дины, — отмахнулась та. — Ей действительно не на что жить. Я восхищаюсь такими людьми — живут в каких-то щелях, как клопы, питаются в супермаркетах на дегустациях и всецело, понимаешь, «в искусстве»! Ты видела ее мазню? Некоторые злые люди хвалят ее картины, чтобы поиздеваться. Такой аттракцион. А она принимает за чистую монету, очень серьезно к этому относится.

Алешина моментально и очень непринужденно перешла на «ты». Она щелкнула брелком на ключе, распахнула перед Александрой блестящую черную дверцу. Та машинально уселась в салон, под ней чуть слышно вздохнуло пышное кожаное сиденье. Алешина, не переставая говорить, обошла машину, цокая каблуками по звонкому сухому асфальту. Уселась за руль, повернулась к художнице. Она больше не улыбалась, ее искрящиеся голубые глаза чуть сузились.

— А ты все молчишь. Да, я сорвала аукцион, имеешь право сердиться. Но поверь, так было лучше для всех.

— Если вы знаете что-то о коллекции Исхакова и можете мне это сообщить… — сдавленно произнесла Александра, — … я буду очень благодарна.

Алешина склонила голову набок, сощурилась:

— Из этого я делаю вывод, что ты как раз не знаешь ничего. У меня родились такие подозрения еще там, на торгах. Они использовали тебя.

— Они — это кто?

Алешина словно не услышала. Она сидела в профиль к Александре, глядя прямо перед собой, положив на руль руки. В правом углу ее рта наметилась легкая морщинка — след тревоги или досады.

— Поедем куда-нибудь, позавтракаем, — сказала Алешина, поворачивая ключ в замке зажигания. — В двух словах эту историю не расскажешь.

— Подождите, — остановила ее художница. — Почему вы вообще решили меня найти и что-то мне рассказать?

Алешина медленно повернула голову в ее сторону. Ее голубые глаза потемнели, искры, напоминавшие солнечную рябь на летнем море, погасли.

— Дело в том, что есть вещи, которые знаю только я одна, — медленно, серьезно произнесла женщина. — И последние события убеждают меня в том, что это плохо. Опасно. Я очень открылась на аукционе, разворошила осиное гнездо. Вообще, меня жизнь научила никогда не говорить того, что думаешь. А там, когда я снова увидела эти четки со сверчками… Сама не знаю, что на меня нашло. Вспомнилось прошлое. Сама себе вспомнилась, пятнадцать лет назад. Я была совсем другая. Я тогда во что-то верила.

Пятнадцать лет назад Марина Алешина считалась лучшей студенткой в своем потоке, настоящей звездой третьего курса Института тонкой химической технологии. Общую химию и химическую органику их курсу читал профессор Федотов.

— Это был удивительный человек, — Алешина откинулась на спинку бархатного полосатого диванчика, отсутствующим взглядом провожая прохожих за витринным стеклом кафе. Они с Александрой устроились в углу, за столиком на троих. Алешина, садясь, бросила плащ на спинку третьего стула, чтобы никто на него не покушался. Время близилось к полудню, все столики были заняты, под зеркальным потолком смешивался ровный гул приглушенных голосов. Здесь, среди множества людей, они были словно одни.

— Удивительный! — повторила Алешина, вертя в пальцах кофейную ложечку. Она не сводила с нее взгляда, словно завороженная тусклым желтоватым блеском металла. — То, что Федотов был прекрасным специалистом, даже говорить не надо, нам читали лучшие профессора Москвы. Меня в нем поражало другое. Это был настоящий интеллигент. Ведь такие люди встречаются куда реже, чем думается. Ну, что такое интеллигентность? Высшее образование? Два высших образования? Ученые степени, научные труды? Книги? Награды, премии, конференции, знание иностранных языков? Признание коллег? Да ничего подобного. Видела я людей, у которых все это было в наличии, что не мешало им оставаться самым замшелым, лютым быдлом. Обхамить, унизить слабого, перейти дорогу коллеге, сделать подлость… Потащить в постель студентку из Сибири, которая все знает на «пять», но которую можно срезать до трояка.

Алешина внезапно бросила ложечку на блюдце, и Александра вздрогнула от звона.

— Да, это я о себе, — спокойно пояснила Алешина. — Мне тогда жилось очень трудно. Родители помогать не могли, их лаборатория в Академгородке как распустила всех в отпуск без содержания еще в конце девяностых, так больше и не открылась. Они подрабатывали, где могли. Я запретила им высылать мне деньги. Тоже искала всякую подработку. Полы мыла по ночам в спорткомплексе «Олимпийский». На хлебозаводе в ночную смену стояла. Учиться было трудно, конечно. И еще всякая мразь норовила намекнуть, что я могла бы жить куда лучше, если бы захотела. А я не хотела. А вот Федотов никогда ничего себе не позволял, никаких вольностей. О нем даже не сплетничали. Меня никак особенно не выделял… Но однажды на промежуточном зачете я ответила не блестяще. Он зачет поставил, но сказал, что я могла бы подготовиться лучше. И сама не знаю, как это у меня вырвалось… Привыкла я к нему, что ли? Пожаловалась, как своему человеку, что ночная работа выматывает. Он спросил, что я делаю, задумался. Пообещал помочь. И через неделю я работала на полставки в лаборатории у его друга, Игоря Владимировича Исхакова. Началась новая жизнь. Да вы пейте кофе, остынет!

…Марина Алешина приезжала в лабораторию после занятий в институте и оставалась там до десяти часов вечера. В десять приходила ночная смена, и она могла ехать в общежитие.

— Это была лаборатория органики, в которой я разбиралась тогда слабовато. Работа была не тяжелая, интересная. Случались перерывы, пока шла реакция, и я могла заниматься. Потом заполняла журнал, мыла посуду, сдавала смену. Зарплата была маленькая, но в дополнение к ней я еще получала талон на бесплатное питание в столовой для сотрудников. Тоже кое-что…

Алешина с улыбкой взглянула на пирожное тирамису, к которому едва притронулась вилкой, обнажив сливочную пену начинки.

— Ты бы меня не узнала, я была тогда худая, как щепка. Правду говорят, что кто в юности голодает, потом всю жизнь отъедается. Сейчас постоянно сижу на диете, а толку чуть.

Отношения молодой лаборантки с руководителем лаборатории профессором Исхаковым были такими же ровными, лишенными всякого подтекста, как и с Федотовым. Ее не баловали, к ней не придирались и, что Алешина ценила выше всего, — ее не домогались.

— Они оба, Федотов и Исхаков, были чем-то похожи. Оба фанатики своего дела, маньяки, можно сказать. А фанатики и маньяки зациклены на чем-то одном, как правило. На бурные романы у них уже пороха не хватает. О том, что они оба еще и коллекционеры, я узнала позже. Я была настолько дикой девицей, что понятия не имела о существовании каких-то особенно ценных пластиков. Что есть пластики редкие и снятые с производства, я знала, конечно, это в институте проходят. Но чтобы они могли стоить дороже, чем натуральный жемчуг, золото, драгоценные камни…

Александра достала из кармана горсть подаренных Мимитричем камней и осторожно высыпала их на салфетку. Прощупав швы, достала еще пару изумрудиков.

— Да-да, — кивнула Алешина. — Мы живем в мире абсурда и условностей. Коллекционирование — ведь это и есть сплошной абсурд и условности. Ты согласна со мной?

— Абсолютно, — кивнула Александра. — Так вот почему вы назвали Игоря Исхакова своим учителем?

— Он многому меня научил, чисто практическим вещам, — подтвердила Алешина. — Можно сказать, придал мне направление на всю жизнь. Я настолько заинтересовалась органикой, что решила на ней специализироваться. Экспертом по пластикам и редким органическим материалам я начала становиться уже в его лаборатории.

— А его дочь, Ольгу, вы видели когда-нибудь?

— Она приходила несколько раз к нам в лабораторию, не помню зачем, искала отца. Помню, черненькая такая, тихая. Да она почти и не изменилась, на аукционе я сразу ее узнала.

— И Ольга сказала, что ваше лицо ей знакомо. Но не смогла вспомнить откуда.

Алешина негромко рассмеялась, накручивая на указательный палец ожерелье:

— Ну еще бы она меня узнала… Я сильно изменилась.

…Сперва Алешина только мыла посуду, наводила порядок в шкафах и холодильниках с реактивами, присматривала за аппаратурой, фиксировала в журнале показатели. Постепенно ее стали привлекать для более ответственных дел. Алешина стала ассистировать Исхакову. Она становилась частью лаборатории и незаметно проникалась этой сложной, почти безмолвной жизнью. Многие процессы шли круглосуточно, утренняя смена передавала дела дневной, дневная — ночной. Таким образом, Алешина знала всех младших сотрудников и лаборантов.

— Один из них был очень странным, — Алешина говорила, полуприкрыв глаза, словно погрузившись в некое подобие транса. — Этот парень работал только в ночную смену. Чем занимался днем — никто не знал, он никому не рассказывал о себе. Кажется, он был откуда-то из Подмосковья и очень долго добирался из своего поселка электричками и автобусами. Как его звали, никто не знал, это выяснилось, когда он вдруг исчез. Мы его все называли Адвокатом. Он иногда в курилке говорил: «Вообще-то, я должен был стать адвокатом…» Ни за кем не ухаживал, ни с кем не дружил. Покурит — и в лабораторию, к своей термопаре, или возится под колпаком на плите, в респираторе. Ночью сотрудников мало, один или два, часто Адвокат оставался один. Исхаков тоже часто задерживался допоздна, уезжал домой часа в два ночи. Видели, как они вдвоем с Адвокатом работают в лаборатории. Это было странно, потому что никакого химического образования у парня не было, кажется. Так, нахватался чего-то. Утренняя смена всегда жаловалась, что вся лаборатория провоняла формальдегидом, это тот еще запах… Невозможно было проветрить. Исхаков тогда работал с казеином. По сути дела, это один из молочных белков. При обработке его формальдегидом получается смола, так называемый галалит. В молекулы искусственного материала интегрировалось определенное количество веществ гидроксильных групп. В результате получалась твердая смола, желто-бурая или красноватая, абсолютно не пропускающая свет. Добавки из красящих веществ могут сделать эту смолу похожей на янтарь, перламутр, слоновую кость.

Алешина поднесла к губам пустую чашку, попыталась сделать глоток, с недоумением в нее заглянула и поставила на место. Подняла руку, подзывая официантку.

— Галалит был снят с промышленного производства еще в семидесятых годах, в СССР. Не знаю, с какой целью экспериментировал с ним Исхаков, но Адвокат проводил в лаборатории целые ночи. Я тоже решила брать ночную смену, она оплачивалась дороже. Мы с Адвокатом стали оставаться в лаборатории по ночам, одни. Иногда приходил Исхаков. Мне он давал обычные поручения, хотя я и была уже студенткой пятого курса и шла на красный диплом. А этот Адвокат был просто послушным ремесленником, не владеющим простой терминологией. Но схватывал он все на лету, это правда. Я наблюдала за ним… Не потому, что он мне нравился, просто он представлял для меня загадку. У него была какая-то цель, и он ее преследовал.

Постепенно лаборантка стала замечать, что официальные опыты с галалитом занимают у Адвоката не так уж много времени. Параллельно, под руководством Исхакова, он ставил и другие опыты, результаты которых фиксировались не в общем журнале, а в отдельной тетради.

— Такая синяя толстая тетрадь, Адвокат всегда носил ее с собой, вечером приносил на работу, утром забирал, а ведь это запрещено. Они работали с фенолом, формальдегидом, с различными присадками, которые доставал Исхаков. Это была мелкая желтоватая пыль, коричневые крошки, натуральные смолы, смолы из полиэфира… Иногда мне казалось, что они с ума сошли, как средневековые алхимики, которые валили в одну реторту все, что им нравилось. И вместе с тем была некая система в их действиях, они явно работали на какой-то результат. Я много раз пыталась узнать, чем они занимаются, но безуспешно. Единственное, что я понимала, — получившиеся в результате нагрева и прессования материалы они пытаются формовать и подвергают дальнейшей обработке. Этим занимался исключительно Адвокат. Образования ему не хватало, но пальцы у него были ловкие. Он всегда носил с собой набор для резьбы по твердым материалам — по кости, по камню, по перламутру. И пальцы у него были вечно изрезаны, как у всех резчиков по органике. Эти ножи оставляют микротрещины на всю жизнь, после я много раз пожимала такие руки, как у него… Ладонь — словно в мелких колючках.

К ним подошла официантка, Алешина заказала еще чашку кофе, вопросительно взглянула на Александру.

— Ты что-нибудь еще будешь?

Художница неподвижно смотрела в пространство, в пустой угол между головой Марины Алешиной и вешалкой. Алешина даже обернулась проверить, нет ли там чего, и перегнулась через стол:

— У тебя такой вид, будто ты спишь. Выпей еще кофе. Два капучино, пожалуйста!

Когда они вновь остались одни, Александра перевела взгляд на лицо собеседницы. Та смотрела на нее с тревожным ожиданием.

— Ты вот только что сейчас сказала, — художница не заметила, как тоже соскользнула на «ты», — что у профессиональных резчиков бывают шершавые руки, в микротрещинах…

— Это всем известно, что из того? — удивленно спросила Алешина.

— Мне не было известно. Я-то никогда не занималась этой темой, обработка органики и прочего… Так что там вышло с этим парнем? С Адвокатом?

— Он пропал, — Алешина покачала головой. — Все случилось в один день. Адвокат не вышел в ночную смену. А Исхаков не приехал в институт. Утром стало известно, что Исхакова убил сосед. Адвокат больше не появлялся. Я даже в отделе кадров спрашивала, не приходил ли он за расчетом и как его зовут. Выяснилось, что через отдел кадров его не проводили. Исхаков выписал ему пропуск как своему аспиранту. Но никаким аспирантом Адвокат не был. И деньги он получал не из кассы института, а из кармана Исхакова.

— Послушай… — Александра с трудом проглотила комок, застывший в горле. — Ты знала Федотова. Он мог зарезать друга и коллегу из-за…

— Не мог! — Алешина не дала ей договорить. — Мы все были в шоке, когда на него повесили это обвинение.

— Но это значит, что в ту ночь в доме был кто-то еще… Эта рука, эти шрамы… Попугай…

Алешина сощурилась:

— Объясни.

— Той ночью на дочь Исхакова тоже напали, ты знаешь об этом, наверное. Ее ударили ножом. Кто это был, она не видела, но перед этим получила толчок по лицу и запомнила, что ладонь у нападавшего была словно колючей, шершавой.

Алешина судорожно закашлялась, удерживая ладонью запрыгавшие на груди бусы.

— У Федотова жил попугай, который постоянно кусался, и все пальцы у него были в шрамах.

Алешина выставила вперед ладонь, словно защищаясь:

— Я поняла, поняла… Ты считаешь, что в ту ночь в доме был Адвокат?! И он убил Федотова и Исхакова?

— Он же был близок к покойному профессору… И они пропали в одну ночь. Разве это не подозрительно?

— Я не могу представить его в роли убийцы, — пробормотала Алешина. — Хотя… В состоянии аффекта люди делают немыслимые вещи.

— Хорошо, пусть это был не он, пусть он просто перестал приходить в институт после смерти своего покровителя. Но ты навела меня на мысль — нападавший точно был из этого клана, резчиков по органике! Я не верю в поножовщину между старыми друзьями-профессорами!

— Да никто и не верил, — мрачно заметила Алешина. — Следствие слишком быстро свернули. Я даже не знала, что девочка давала какие-то показания, которые обернулись против Федотова… Понятно, если она запомнила такую характерную руку, следователю не надо было далеко ходить в поисках подозреваемого. Я до сих пор не могу вспоминать тот день, когда мы все узнали. Для меня это был двойной шок. Я уважала обоих, как людей и как ученых, считала их образцами человеческой порядочности… И тут такой ужас. Знаешь, про Адвоката даже никто и не вспоминал… Тогда в лаборатории творился такой хаос, потом ее переформировали. Все проекты Исхакова закрыли. Я ушла на другую подработку, тоже на органику, потом защитила диплом, поступила в аспирантуру. И так получилось, что постепенно я сделалась первым экспертом в Москве по редким пластикам и материалам, снятым с производства. На эту тему у меня и кандидатская диссертация была. «Еще к вопросу о термической обработке полиэфира в азотной среде». Как-то так это называлось…

Алешина махнула рукой:

— И все это теперь очень далеко. Я давно ушла из науки, но она дала мне базу, основу для всего, что я сейчас делаю. Точность моей экспертизы всегда приближается к ста процентам. А экспертов по старым пластикам очень мало. Я прилично зарабатываю, кое-что покупаю, продаю. Конечно, когда я услышала, что будет распродаваться коллекция Исхакова, меня это потрясло. Прошлое вдруг воскресло. Я вспомнила свои ночные смены, Адвоката, его опыты с пластиками. Один из последних процессов меня особенно интриговал. Я уже кое в чем разбиралась, и у меня возникла мысль, что Адвокат пытается воссоздать фатуран. Могу только сказать, что в процессе запекания участвовал мелко истолченный янтарь цвета черри. Это, знаешь, самый низкопробный сорт янтаря, его можно просто раздавить пальцами, столько в нем мусора, песка, мха, прочих вкраплений. Но покупателям нравится красноватый цвет, поэтому черри часто подделывают с помощью красителей. Спасибо, и рассчитайте нас, пожалуйста!

Последние слова относились к официантке, вернувшейся с подносом. Девушка отправилась к кассе. Алешина перегнулась через стол:

— Он все-таки сварил его, этот фатуран, изумительного вишневого цвета. Настоящий, тяжелый, будто маслянистый на ощупь. Он дал мне подержать несколько бусин. Во всяком случае, это было что-то очень похожее на фатуран. Адвокат от радости даже разговорился и преподал мне урок, в полевых условиях, так сказать. Научил отличать подлинный бакелит от фейкелита. Критериев подлинности фатурана, как известно, нет. Есть один критерий — время создания изделия, оно не может быть позже сороковых годов прошлого века. Именно тогда на Ближний Восток перестал поступать европейский бакелит, служивший основой для создания фатурана. Адвокат был так опьянен своим успехом, что посвящал меня во все стадии производства. При мне нагревал и прессовал под давлением смолу, формовал бусины, полировал и сверлил, при мне попробовал нанести узор резцом. Узор очень простой.

Алешина открыла сумку, достала блокнот и ручкой начертила большой овал, рассеченный тремя линиями.

— Похоже на латинскую литеру «Y».

— Спинка сверчка, — Александра чуть шевельнула внезапно пересохшими губами.

— А неделю спустя Исхаков пригласил меня к себе в кабинет, надо было отнести в лабораторию какие-то бумаги. И у него на столе лежали четки из фатурана темно-вишневого цвета. Изумительной красоты четки. Я обратила внимание, что они выглядят совсем как настоящие. Бусины были нанизаны на шелковый шнур, который заканчивался кистью. Кисть была далеко не новая. Это придавало всему изделию старинный вид. Исхаков заметил мой взгляд и предложил взять четки в руки, оценить их красоту. Он говорил об оттоманском фатуране, как влюбленный жених о своей невесте. Наверное, я тогда впервые начала понимать, что такое настоящий коллекционер. Со всеми отклонениями от нормы. Вопросов я не задавала, хотя знала, что четки поддельные.

— Но Исхаков купил четки в Стамбуле! — воскликнула Александра. — Не знаю, чем он занимался в лаборатории, но настоящие четки, безусловно, существовали, и он заплатил за них большую сумму!

— Стамбул… — Алешина вздохнула. — Впервые слышу. Да, он часто ездил в командировки, теоретически мог побывать и в Стамбуле. Но я видела процесс изготовления фальшивых четок. А после видела эти самые четки на столе у Исхакова. Они ничем не отличались друг от друга. Это и были те самые четки, из-за которых убили профессора. Он задался целью создать точную копию оттоманского фатурана. Что ж, цели своей он достиг. Подделка была великолепна. У меня есть основание думать, что в его знаменитой коллекции было еще немало подделок работы Адвоката. Даже на аукционе, не подержав предмета в руках, я видела, что предлагаются фейки. У меня слишком большой опыт, глаз не ошибается.

— А профессор Федотов мог бы отличить поддельные четки от настоящих? — перебила ее Александра.

— Безусловно. Если бы у него были самые простые инструменты. Да просто лупа.

— Профессор Федотов много раз умолял друга продать ему эти четки за любую цену. Именно это стало основной версией следствия — что между ними разгорелась ссора из-за четок. Как вы думаете, он всерьез просил продать ему подделку?

Алешина неподвижно смотрела на нее. Казалось, ее мысли где-то очень далеко от темы разговора.

— Я знаю, — низким, лишившимся обычных бархатных ноток голосом произнесла она, — что я видела процесс изготовления поддельного фатурана. Если был прообраз, были четки из настоящего оттоманского фатурана, то возникает вопрос — где они?

Оглядев зал кафе, Александра отметила, что они остались почти в одиночестве. Время ланча закончилось, обеденное еще не наступило. Официанты, не торопясь, приводили в порядок сервировку.

— В узких кругах ходит слух, что после аукциона четки пропали, — продолжала Алешина, ловя взгляд собеседницы. — Это так?

— Я ничего в точности не знаю, — ответила та.

— Такое шило в мешке не утаишь, напрасно ты мне не доверяешь, — упрекнула ее Алешина. — Ладно, профессиональная этика превыше всего. Но мое мнение таково — раз на аукционе были поддельные четки, наилучшим исходом было именно снять их с торгов, а затем сделать так, чтобы они исчезли вообще. Я знаю, на какую сумму они были застрахованы. Ольга Исхакова получит отличную компенсацию за несколько кусков смолы, произведенной в НИИ, где работал ее отец. Для нее это единственный выход избежать грандиозного скандала.

— Если четки были настоящие, никакой это не единственный выход, — отрезала Александра. Она поднялась из-за стола, разминая затекшие ноги, положила рядом с блюдцем купюру. — Нет, нет, я сама за себя заплачу. Можно некорректный вопрос? Это ты просила Игоря Горбылева купить четки за любую сумму? Сумму страховки ты могла узнать только от него.

Алешина тоже встала. Порывшись в бумажнике, она положила на стол деньги. Сняла плащ со спинки стула.

— Да, Игорь был рад мне услужить, и я хотела купить эту вещь, — призналась она. — Дело не в сентиментальных воспоминаниях. Просто это действительно была гениальная подделка, как я сейчас, спустя годы, осознаю. Ловушка для экспертов. И если бы не характерные следы в местах резьбы, вообще ничего нельзя было бы заподозрить. Понимаешь, ничего… Но и следов-то было раз-два и обчелся. Резал большой мастер.

Они вместе вышли на улицу. День, ветреный, солнечный, бросился им навстречу, опьянил южным ветром, пахнущим, как всегда в Москве, сдобой и ванилью. Сквер неподалеку был словно осыпан золотой пыльцой — разом лопнули все почки на старых липах.

— У тебя телефон в сумке звонит, а ты не слышишь, — совсем уже по-свойски заметила Алешина. Александра торопливо выхватила трубку. Звонил полковник.

— Вы можете приехать сейчас, — сказал он. — Ольга Игоревна пришла в себя. Я с ней говорил. Но она очень хочет видеть вас. Состояние стабильное.

— Я приеду немедленно! — воскликнула Александра. Алешина внимательно следила за ее лицом и беззастенчиво прислушивалась. — Говорите, где этот госпиталь?

— Вы в Москве сейчас? — осведомился полковник. — Тогда это не близко, я вам пошлю геолокацию. Я сейчас для вас пропуск заказываю, на проходной просто покажете паспорт. Скажите свое полное имя.

— Корзухина Александра Николаевна. Там автобус какой-нибудь ходит?

— До самого госпиталя только спецтранспорт через лес, несколько раз в день. Для персонала, вас не посадят. Езжайте рейсовым автобусом от ВВЦ, когда будете подъезжать к месту, позвоните, я встречу.

— Я отвезу! — громким театральным шепотом сообщила Алешина, поднимая руку, словно на уроке в школе.

— Меня отвезут! — перебила Александра. — Да, и, если можно, закажите еще один пропуск. Алешина Марина…

— Александровна! — дополнила та.

— Добро! — ответил полковник и дал отбой. Через две секунды на телефон Александры пришла ссылка на адрес госпиталя. Алешина, уже садившаяся за руль, посмотрела на экран телефона и качнула головой:

— Часа полтора, если повезет, суббота, сама знаешь, погода райская, все на дачи рванут… Поехали скорее.

— Ты даже не спрашиваешь, к кому мы едем, — спустя несколько минут, на светофоре, заметила Александра.

— В госпитале кто-то, — бросила Алешина, глядя на светофор.

— Ольга Исхакова. Вчера она сильно отравилась угарным газом. Живет одна, с печью что-то… Если бы я не подняла тревогу, если бы сосед у нее не был золотой мужик… Может быть, ее бы уже и не было.

Машины тронулись. Алешина, покусывая полные свежие губы, посматривала на навигатор, где становилось все больше красных участков. После паузы, перед очередным светофором, она произнесла:

— Именно вчера эта неприятность с печью случилась, да? Насколько я знаю, она всю жизнь в отцовском доме живет, и ничего. А ты удивляешься, что я с тобой так откровенна. Сейчас опасно молчать. Они хотят огрести страховку за подделку. И, возможно, хотят еще чего-нибудь. А я точно знаю, что эти четки поддельные. У Исхаковой вот с печкой нелады вышли, очень своевременно. У меня с машиной может что-то случиться. А ты вообще в заброшенном доме одна живешь, это всем известно. Там не одни только эти поддельные четки, пойми. Там больше половины фейков.

— «Они» — это в твоем понимании кто? — спросила Александра.

— А вот когда придут делить наследство Исхаковой, тогда и узнаешь. У нее завещание наверняка составлено.

— Ты думаешь, что…

Александра не договорила, а ее спутница не стала переспрашивать. Машина вырвалась из пробки на Садовом кольце, теперь они ехали по проспекту, все удаляясь от центра. Солнце стояло высоко, золотя и выбеливая улицы, рассекая переулки резкими, синими, летними тенями. Ослепительное небо дрожало над городом, словно огромный парашютный купол из яркого голубого шелка.

— Знаешь, — задумчиво проговорила Александра, глядя в окно, — а ведь ты мне на аукционе очень не понравилась. Мне показалось, ты такая холодная, жесткая… И люди для тебя не существуют.

Алешина запрокинула голову, увенчанную короной прически, и хохотнула:

— Ты мне тоже не понравилась! Зажатая такая, лицо без мимики, глаза злые. А вообще, я больше интересуюсь людьми, которые мне не нравятся, чем теми, которые нравятся. Смотри-ка, что на Ярославке делается… Все красное до Клязьмы… Мы будем на месте часа через два.


Глава 8 | Клетка для сверчка | Глава 10







Loading...