home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 9

Иногда, когда Джейкоб Фишер сидел в крошечном кабинете размером со встроенный шкаф, которым он пользовался на паях с другим аспирантом английского отделения, ему хотелось ущипнуть себя. Право, не так давно он прятал шекспировские пьесы под мешками фуража в коровнике, не спал всю ночь, читая при свете фонарика, а утром через силу занимался хозяйственными делами, опьяненный тем, что недавно узнал. А теперь он здесь в окружении книг и ему платят за обучение юношей и девушек с горящими глазами, какие были у Джейкоба.

Он с улыбкой уселся за стол, с удовольствием возвращаясь к работе после двухнедельного отсутствия, когда помогал почетному профессору проводить летний курс лекций. В дверь постучали, и Джейкоб оторвался от антологии, которую изучал:

– Войдите.

Из-за двери показалось лицо незнакомой женщины.

– Я ищу Джейкоба Фишера.

– Вы его нашли.

Слишком взрослая для студентки, к тому же студентки не носят деловых костюмов. Женщина помахала небольшим бумажником, показывая удостоверение личности:

– Я детектив-сержант Лиззи Манро. Полиция Ист-Парадайса.

Джейкоб ухватился за ручки кресла, подумав об авариях с багги, которые ему доводилось видеть в округе Ланкастер, о фермерской технике, время от времени приводящей к серьезным травмам.

– Мои родные… – прошептал он сухими губами. – Что-то случилось?

Детектив внимательно посмотрела на него.

– Ваши родные в порядке, – сказала она через минуту. – Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

Джейкоб кивнул и указал ей на кресло другого аспиранта. Он уже почти три месяца не получал вестей от семьи, потому что Кэти не могла приехать – летом там было много дел. Он собирался позвонить тете Леде, чтобы узнать, как у них дела, но потом закрутился с работой и отправился в лекционное турне.

– Как я понимаю, вы выросли в общине амишей, в Ист-Парадайсе? – спросила детектив.

Джейкоб кожей ощутил первый укол тревоги. Долгая жизнь в среде «англичан» сделала его осторожным.

– Хотелось бы узнать, с чем все это связано.

– В вашем родном городе было, предположительно, совершено тяжкое уголовное преступление.

Джейкоб закрыл антологию, которую читал:

– Послушайте, ваши парни приходили ко мне после того инцидента с кокаином. Может быть, я уже не амиш, но это не означает, что я снабжаю наркотиками старых друзей.

– На самом деле это не имеет ничего общего с делами по наркотикам. Ваша сестра обвиняется в убийстве первой степени.

– Что?! – воскликнул Джейкоб, но, взяв себя в руки, добавил: – Наверняка это ошибка.

– Только не стреляйте в вестника, – пожала плечами Манро. – Вы знали о беременности сестры?

Джейкобу не удалось скрыть потрясения.

– Она… родила ребенка?

– Очевидно. А потом, предположительно, убила его.

– Ничего более бредового я не слышал, – покачал головой Джейкоб.

– Да? Вам бы мою работенку! Когда вы в последний раз видели сестру?

– Три или четыре месяца назад, – быстро прикинув в уме, ответил он.

– Перед тем она регулярно вас навещала?

– Я бы не сказал, что регулярно, – уклончиво ответил Джейкоб.

– Понятно. Мистер Фишер, навещая вас, она подружилась с кем-нибудь или, может быть, влюбилась в кого-то?

– Она здесь ни с кем не встречалась, – ответил Джейкоб.

– Да ладно! – ухмыльнулась детектив. – Вы не познакомили ее с вашей подружкой? С тем парнем, на стуле которого я сижу?

– Кэти очень робкая и все время проводила со мной.

– Вы всегда были с ней вместе? Не позволяли ей пойти одной в библиотеку, или за покупками, или в видеомагазин?

Джейкоб лихорадочно соображал. Он думал обо всех тех случаях прошлой осенью, когда оставлял Кэти дома, пока сам уходил на занятия. Оставлял ее в доме, арендованном у парня, который откладывал свои научные экспедиции не один раз, а целых три. Он невозмутимо взглянул на детектива:

– Поймите, мы с сестрой два разных существа. Она амиш до мозга костей. Она живет, спит и дышит этим. Для нее поездки сюда были испытанием. Даже если она и общалась здесь с посторонними, они были для нее как масляная пленка на воде.

Детектив перевернула в блокноте чистую страничку:

– Почему вы ушли из амишской общины?

По крайней мере, это была для него безопасная почва.

– Я хотел продолжить занятия. Это идет вразрез с правилами «простых». Я работал подмастерьем плотника, когда встретил преподавателя английского из старшей школы, который дал мне стопку книг, ставших для меня почти золотыми. И когда я решил поступить в колледж, то знал, что меня отлучат от Церкви.

– Как я понимаю, это вызвало некоторое напряжение в ваших взаимоотношениях с родителями.

– Можно сказать и так, – согласился Джейкоб.

– Мне говорили, что для вашего отца вы все равно что умерли.

– Мы не видимся с глазу на глаз, – нехотя ответил он.

– Если уж отец отказал вам от дома за желание получить диплом, что, по-вашему, он сделал бы, если бы ваша сестра родила вне брака?

Джейкоб уже довольно долго был частью этого мира и разбирался в правовой системе. Подавшись вперед, он тихо спросил:

– Кого из членов моей семьи вы обвиняете?

– Кэти, – категорично заявила Манро. – Если она настолько привержена амишской общине, как вы говорите, тогда, возможно, она была готова сделать все, что угодно, включая убийство, чтобы остаться в общине и не дать отцу узнать о ребенке. А это предполагает сокрытие беременности, а затем избавление от родившегося ребенка.

– Если она действительно привержена амишам, этого никогда не случилось бы. – Джейкоб резко поднялся и открыл дверь. – Извините меня, детектив, мне надо работать.

Закрыв дверь, он немного постоял около, прислушиваясь к удаляющимся шагам детектива. Потом сел за письменный стол и снял телефонную трубку.

– Тетя Леда, – произнес он минуту спустя. – Что у вас там происходит?


К моменту окончания службы в то воскресенье у Кэти кружилась голова, и не только из-за удушливой летней жары и духоты небольшого помещения, заполненного массой тел. Епископ созывал собрание членов общины, а те, кто не был еще крещен, выходили из дома гуськом.

Элли наклонилась к девушке:

– Что они делают?

– Они должны уйти. Как и ты.

Кэти увидела, что Элли пристально смотрит на ее дрожащие руки, и спрятала их под фартук.

– Я не уйду.

– Ты должна, – настаивала Кэти. – Так будет проще.

Элли взглянула на девушку, как сова, широко открыв глаза, вызвав у той улыбку, и покачала головой:

– Ни за что! Скажи, что им придется со мной примириться.

В конце концов епископ Эфрам согласился, чтобы Элли присутствовала на собрании членов общины.

– Кэти Фишер, – сказал один из священников, вызывая ее вперед.

Кэти подумала, что не сможет стоять – так сильно тряслись у нее колени. Она чувствовала на себе их взгляды – Элли, Мэри Эш, матери, даже Сэмюэла. Эти люди будут свидетелями ее позора.

Если разобраться, не имело значения, был у нее ребенок или нет. У нее не было желания обсуждать свои личные дела перед общиной, хотя Элли пыталась объяснить ей по поводу билля о правах и незаконных судебных процессах. Кэти была воспитана в таком духе: вместо того чтобы защищать себя, лучше проявить решимость и покориться неизбежному. Глубоко вдохнув, она подошла к тому месту, где сидели священники.

Опустившись на колени, она почувствовала, как в кожу ей врезаются края дубовых досок. Она благословила эту боль, потому что она отвлекала ее от того, что должно было произойти. Кэти наклонила голову, и епископ Эфрам заговорил:

– Наше внимание привлек тот факт, что молодая сестра совершила плотский грех.

Кэти вся пылала – от лица и груди до ладоней. Епископ не спускал с нее взгляда:

– Это обвинение справедливо?

– Да, – прошептала она.

Возможно, ей это почудилось, но она могла бы поклясться, что услышала в тишине сдавленный вздох Элли.

Епископ повернулся к собравшимся:

– Вы согласны на время отлучить Кэти от Церкви, пока она поразмыслит о своем грехе и придет к покаянию?

Проголосовал каждый человек в комнате, подняв руку за свершение наказания. В таких случаях мало кто не соглашался, – в конце концов, облегчением было увидеть раскаявшегося грешника, вступившего на путь исцеления.

– Ich bin einig, – услышала она, – я согласен.

Каждый член общины по очереди повторял эти слова.

Сегодня вечером ее подвергнут остракизму. Ей придется есть отдельно от семьи. На шесть недель она будет отлучена от Церкви. Пусть о ней будут говорить и ее не перестанут любить, но при всем том она будет жить обособленно. Опустив голову, Кэти различала тихие голоса своих крещеных подружек, горестный вздох матери, сердитое покашливание отца. Потом она услышала до боли знакомый голос – глубокий рокочущий басок Сэмюэла.

– Ich bin… – с запинкой произнес он. – Ich bin…

Выразит ли он несогласие? Выступит ли в ее защиту после всего, что произошло?

– Ich bin einig, – сказал Сэмюэл, и Кэти закрыла глаза.


Церковная служба проводилась на ближайшей ферме, так что Элли с Кэти пошли домой пешком. Элли обняла девушку за плечи, стараясь приободрить.

– У тебя на груди ведь нет клейма в виде алой буквы «А», – пошутила она.

– Что-что?

– Ничего, – сжав губы, тихо сказала Элли, – я буду с тобой есть.

Кэти одарила ее быстрым благодарным взглядом:

– Знаю.

Некоторое время они шли молча, иногда Элли натыкалась на камешки на дороге. Наконец она повернулась к Кэти:

– Хочу кое о чем тебя спросить, но ты наверняка рассердишься. Как это получается, что перед всем собранием ты готова признать рождение ребенка, но не можешь сделать того же самого для меня?

– Потому что от меня этого ждут, – просто ответила Кэти.

– Я тоже жду этого от тебя.

Кэти покачала головой:

– Если бы ко мне пришел дьякон и сказал, что хочет, чтобы я покаялась в том, что купалась нагишом в пруду, я соглашусь, даже если не делала этого.

– Как это?! – возмутилась Элли. – Почему ты позволяешь им давить на тебя?

– А они не давят. Я могу встать и сказать, что это не я купалась нагишом, что у меня есть родинка на бедре, которую вы не видели, но я этого не сделаю. Ты видела, как это у нас бывает: о грехе говорить более стыдно, чем просто покаяться.

– Но вы позволяете системе подмять вас под себя.

– Нет, – объяснила Кэти. – Мы просто позволяем системе работать. Я не хочу быть правой, или сильной, или первой. Я лишь хочу снова стать их частью как можно быстрее. – Она смущенно улыбнулась. – Я знаю, это трудно понять.

Элли заставила себя вспомнить, что амишская система правосудия отличается от американской системы, но обе довольно успешно сосуществовали сотни лет.

– Я все понимаю, – сказала она. – Просто ваш мир какой-то нереальный.

– Может быть. – Кэти отошла дальше на обочину, заметив сзади автомобиль, из окна которого наполовину высовывался турист, пытавшийся сфотографировать ее. – Но я в нем живу.


Кэти в тревоге стояла в конце переулка с фонариком в руке. Она и раньше рисковала, в особенности когда был замешан Адам, но это была авантюра всей жизни. Если кто-нибудь заметит ее с этим Englischer, она наверняка попадет в беду. Но Адам уезжает, и она не может отпустить его, не дав этой возможности.

В конечном итоге Адам не поехал в Новый Орлеан на поиски привидений. Он перевел грант в совершенно другое место – Шотландию – и реорганизовал свои планы, чтобы уехать в ноябре. Если Джейкоб и заметил что-то странное, то это было щедрое предложение от Адама остаться в той же квартире, несмотря на изменившиеся обстоятельства. Джейкоб был очень благодарен другу, ведь ему не придется переезжать, и не обращал внимания на другие мометы. Например, на то, с какой легкостью общалась сестра с соседом по комнате, или на то, как Адам иногда придерживал ее за спину, когда они шли по кампусу, или на то, что все эти месяцы Адам не встречался ни с одной девушкой.

Подъехала машина, притормаживая у каждой подъездной дорожки. Кэти хотела помахать рукой, чтобы привлечь внимание Адама, но вместо этого осталась в тени кустов и вышла на свет фар только, когда он подъехал ближе. Адам заглушил двигатель и, выйдя из машины, стал молча рассматривать одежду Кэти. Подойдя к ней, он дотронулся до жесткой органди ее каппа, потом осторожно нажал подушечкой большого пальца на булавку, скалывающую платье у шеи. Она вдруг почувствовала себя глупо в одежде «простых», он ведь привык, что она носит джинсы и свитера.

– Ты, наверное, замерзла, – прошептал он.

– Не очень, – покачала головой Кэти.

Он начал снимать пальто, чтобы накинуть на нее, но она отстранилась. С минуту они молчали. Адам смотрел поверх головы Кэти на неясный серебристый край силосной башни, вырисовывающийся на безоблачном небе.

– Я мог бы уйти, – мягко произнес он. – Я мог бы уйти, и мы могли бы притвориться, что я никогда сюда не приезжал.

В ответ Кэти взяла его руку. Приподняв ее, она разглядывала длинные тонкие пальцы, гладила мягкую ладонь. Эта рука никогда не держала вожжи и не таскала фураж. Она поднесла его руку к губам и поцеловала:

– Нет. Я так долго тебя ждала.

Она не вкладывала в эти слова того пафоса, с каким их произнесла бы американка, да еще надула бы губки и топнула ножкой. Слова Кэти были точными, сдержанными, искренними. Адам сжал ее руку, позволив отвести себя в мир, в котором она выросла.


Сара смотрела, как дочь режет овощи для ужина, а потом принялась накрывать на стол. Сегодня и еще много вечеров Кэти не сможет сидеть за этим столом – это было частью соблюдения правил остракизма. В течение следующих шести недель Саре придется жить обособленно от дочери в одном и том же доме: делать вид, что Кэти больше не составляет значительную часть ее жизни, отказаться от совместных молитв, ограничить разговоры с ней. Это было все равно что потерять ребенка. Снова.

Сара нахмурилась, глядя на свою столовую – один длинный стол с двумя скамьями с каждой стороны. Поскольку она не могла больше иметь детей, потребности в большом столе не было. Она перевела взгляд на спину Кэти, мучительно напряженную, словно дочь старалась, чтобы мать не заметила ее страданий.

Сара пошла в гостиную и убрала газовую лампу с карточного стола, который иногда ставили для игры в «джин рамми», если приезжали ее кузины. Она перетащила столик за ножки на кухню и поставила столы так, чтобы между ними осталось не больше дюйма. Потом достала из ящика комода длинную белую скатерть и расстелила ее на двух столах. И если не присматриваться, можно было подумать, что это один большой прямоугольник.

– Вот так, – сказала Сара, разглаживая скатерть и передвигая столовый прибор Кэти с обычного места на карточный столик; поколебавшись, Сара передвинула собственный прибор к краю большого стола, поближе к Кэти. – Вот так, – повторила она, продолжая трудиться рядом с дочерью.


Одной из обязанностей Элли было приносить Наггету зерно и воду. Эта лошадь с массивным крупом поначалу пугала ее, но постепенно они привыкли друг к другу.

– Привет, лошадка, – сказала Элли, протискиваясь в стойло с ведром душистого зерна; Наггет заржал и забил копытом, ожидая, когда Элли отойдет, чтобы он мог приняться за дело. – Я тебя понимаю, – пробормотала она, глядя на тяжелую голову, склонившуюся к душистому медовому овсу. – Твоя еда, пожалуй, лучшее, что здесь есть.

Она уже знала, как хорошо амиши заботятся о своих ездовых лошадях, ведь если лошадь выходит из строя, ее нельзя отправить на станцию техобслуживания. Даже Аарон, чей спокойный стоицизм иногда заставал Элли врасплох, был с Наггетом ласковым и терпеливым. Очевидно, он слыл знатоком лошадей, поэтому время от времени соседи просили его поехать с ними на лошадиный аукцион, проводимый в понедельник днем.

Элли осторожно протянула руку – она все еще немного опасалась, что эти большие квадратные желтые зубы сомкнутся на ее руке и не отпустят, – и погладила лошадь по боку. Он пах пылью и травой – чистый мучной запах. Наггет стал прядать ушами и фыркать, а потом попытался засунуть морду ей под мышку. Удивившись, Элли рассмеялась и потрепала его по голове как домашнюю собаку.

– Прекрати, – сказала она, не переставая улыбаться, пока снимала с крюка на стене пустое ведро для воды и относила его во двор к шлангу.

Она как раз завернула за угол коровника, когда кто-то выскользнул оттуда и схватил ее, зажав ей рот ладонью. Ведро упало и подпрыгнуло. Поборов краткий приступ паники, Элли вонзилась зубами в пальцы, закрывавшие ей рот, и в следующий миг двинула нападавшего локтем по животу, не переставая благодарить Бога за то, что два года назад на Рождество Стивен преподал ей уроки самообороны.

Элли резко развернулась, выставив руки для защиты, и сердито взглянула на мужчину, согнувшегося пополам от боли. В нем было что-то смутно знакомое – шапка блестящих волос и гибкое стройное тело. Элли раздражало, что она никак не может догадаться.

– Кто ты такой, мать твою?!

Потирая рукой грудь, мужчина поднял глаза:

– Джейкоб Фишер.


– Ну, не надо было на меня набрасываться, – говорила Элли несколько минут спустя, стоя напротив брата Кэти на сеновале коровника. – Так можно и с жизнью распрощаться.

– Я тут давно не был и не знал, что по амишским фермам разгуливают «черные пояса». – Улыбка Джейкоба померкла. – Мертвые младенцы тоже редко встречаются.

Элли села на кипу сена, вглядываясь в его лицо:

– Я пыталась до вас дозвониться.

– Меня не было в городе.

– Я так и подумала. Полагаю, вы в курсе, что против вашей сестры выдвинуты обвинения? – (Джейкоб кивнул.) – С вами беседовала следователь со стороны обвинения?

– Вчера.

– Что вы ей сказали?

Джейкоб пожал плечами. Видя, что он не хочет говорить, Элли обхватила руками колени.

– Давайте прямо сейчас кое-что проясним, – сказала она. – Я не напрашивалась на это дело, оно само вроде как выбрало меня. Не знаю, что вы думаете об адвокатах в целом, но догадываюсь, что поскольку вы некоторое время живете среди англосаксов, то считаете нас всех акулами, как и остальную часть свободного мира. Честно говоря, Джейкоб, мне наплевать, если вы считаете меня Аттилой, царем гуннов, все же для Кэти я – лучший шанс спастись. Вы должны енциально. Это даст мне возможность понять, как защищать ее, но – независимо от того, что вы мне расскажете, – я все равно намерена защищать ее. Даже если вы прямо сейчас откроете рот и скажете, что она хладнокровно убила этого ребенка, я все же попытаюсь вызволить ее любым способом, а потом обеспечить ей необходимую психиатрическую помощь. Тем не менее хотелось бы думать, что ваша информация обрисует несколько иную картину.

Джейкоб подошел к высокому окну сеновала:

– Здесь так красиво. Вам известно, что я уехал отсюда шесть лет назад?

– Понимаю, как вам тяжело, – заметила Элли. – Знаете, Кэти не обвинили бы, не будь у полиции веских оснований думать, что она убила ребенка.

– Она не говорила мне, что беременна, – признался Джейкоб.

– Думаю, она и себе в этом не признавалась. Знаете ли вы кого-нибудь, с кем она могла иметь интимные отношения?

– Ну, Сэмюэл Стольцфус…

– Не здесь, – перебила его Элли. – В Стейт-Колледже. – (Джейкоб покачал головой.) – У нее было когда-нибудь намерение выйти из Церкви, как у вас?

– Нет. Она бы этого не вынесла – быть отрезанной от мамы и отца. Ото всех. Кэти не… Как же вам объяснить? Знаете, она навещала меня, ходила на вечеринки, ела китайскую еду и носила джинсы. Ведь можно вытащить рыбу из воды и одеть ее в овчину, но она от этого не станет овцой. И рано или поздно без воды она умрет.

– Вы-то не умерли, – заметила Элли.

– Я не Кэти. Я принял решение выйти из Церкви, и, раз уж я его принял, у меня появились другие варианты. Я вырос в среде «простых», мисс Хэтэуэй, но бросил им вызов. Я окончил курс теологии по библейской теме. Я купил себе автомобиль. Даже не представлял себе, что могу все это сделать.

– Разве для Кэти не справедливо то же самое? Может быть, она приняла решение остаться амишем и поэтому нашла в себе силы совершить поступки, которых вы от нее никак не ожидали.

– Нет, есть существенное различие. Если ты американец, то принимаешь решения. Если «простой», то подчиняешься принятому ранее решению. Это называется gelassenheit – подчинение высшему авторитету. Отдаешь себя во власть Божьей воли. Подчиняешься родителям, общине, принятому порядку вещей.

– Интересно, но это не спасает от отчета о вскрытии мертвого младенца.

– Спасает, – твердо произнес Джейкоб. – Совершение убийства здесь – самый вопиющий проступок! Решить, что обладаешь властью Бога, что можешь забрать чью-то жизнь. – Он уставился на Элли сияющими глазами. – Люди считают «простых» глупыми, думают, что они позволяют миру не считаться с ними. Но «простые» люди на самом деле умные, они просто не умеют быть эгоистичными. Им не хватает эгоизма, чтобы быть жадными, или нахальными, или заносчивыми. И у них наверняка не хватит эгоизма, чтобы умышленно убить другое человеческое существо.

– Мы здесь не проверяем амишскую веру.

– А следовало бы, – возразил Джейкоб. – Моя сестра не могла совершить убийство, мисс Хэтэуэй, просто потому, что она насквозь амишская девушка.


Лиззи Манро прищурила глаза под защитными очками, подняла руки и выпустила в сердце мишени в натуральную величину, стоящей в дальнем конце стрельбища, подряд десять выстрелов из своего «глока» 9-го калибра. Она собралась пойти взглянуть на результат стрельбы, когда Джордж Каллахэн, присвистнув, вынул из ушей затычки.

– Приятно знать, что ты на нашей стороне, Лиззи. У тебя настоящий дар.

Манро оценивающе обвела пальцем отверстие, пробитое в бумажной груди мишени.

– Ага! Подумать только – моя бабушка хотела, чтобы я занималась вышиванием. – Она убрала пистолет в кобуру и размяла затекшие плечи.

– Должен сказать, я немного удивился, увидев тебя здесь.

– Почему? – подняла бровь Лиззи.

– Ну и сколько амишей, по-твоему, вооружены и опасны?

– Надеюсь, ни одного, – ответила она, надевая пиджак от костюма. – Я делаю это, чтобы расслабиться, Джордж.

Он рассмеялся:

– На следующей неделе состоится предварительное слушание дела.

– Когда развлекаешься, пять недель пролетают быстро.

– Я бы не назвал это развлечением, – сказал Джордж; они вышли со стрельбища и побрели по территории полицейской академии. – По сути дела, вот зачем я здесь. Просто, прежде чем войти в игру, я хотел удостовериться, что мы прикрыли коллективную задницу штата.

Лиззи пожала плечами:

– Я ни черта не добилась от ее брата, но могу попытаться снова его разговорить. Доказательства очевидны. Единственный отсутствующий факт – это донор спермы, но даже это не имеет большого значения, поскольку мотив в любом случае понятен. Если это амишский парень, то она убила ребенка, чтобы не потерять большого белокурого бойфренда. Если же это обычный парень не из общины, тогда она убила ребенка, чтобы не связываться с чужаком.

– Мы чересчур быстро ухватились за Кэти Фишер как подозреваемую, – размышлял Джордж. – Может, мы что-то упустили.

– Из нее кровь хлестала, как из зарезанной свиньи, – вот почему мы за нее ухватились, – сказала Лиззи. – Она родила этого ребенка, а он родился на два месяца раньше срока, так кто еще мог знать, что пришло ее время? Мы уже знаем, что она все скрыла от родителей, так что они вне игры. И Сэмюэлу она не собиралась говорить, поскольку это был не его ребенок. Пожелай она сообщить брату или тетке, что у нее начались схватки, вряд ли она смогла бы быстро воспользоваться сотовым в два часа ночи.

– Мы можем уверенно привязать ее к рождению, но не к убийству.

– У нас есть мотив, и логика тоже на нашей стороне. Ты ведь знаешь, что девяносто процентов убийств совершаются людьми, лично связанными с жертвами. Представляешь, эта цифра доходит почти до ста процентов, когда речь идет о новорожденном.

Джордж остановился и рассмеялся, глядя на нее сверху вниз:

– Метишь в помощники, Лиззи?

– Конфликт интересов. Я уже даю показания для штата.

– Что же, жаль, поскольку мне кажется, ты в одиночку могла бы убедить присяжных в виновности Кэти Фишер.

– Ты прав, – ухмыльнулась Лиззи. – Но все, что мне известно, я узнала от тебя.


В предрассветные часы отелилась одна из коров. Аарон провел на ногах почти всю ночь, потому что теленок неправильно лежал в утробе. У Аарона сильно болели руки, поскольку во время схваток ему пришлось залезать руками внутрь и вытаскивать теленка. А теперь он радовался, глядя на это маленькое черно-белое чудо, качающееся на тонких ножках рядом с надежным боком матери.

Пока теленок сосал мать, Аарон принялся раскидывать по загону свежее сено. Через день малыша отнимут от коровы и переведут на кормление из бутылки.

До чего же изводит это жалобное мычание, когда детей отнимают от матерей!

Аарону удалось отогнать от себя эту мысль как раз в тот момент, когда в коровник вошла Кэти. Над кружкой с кофе, которую она протянула ему, поднимался ароматный пар.

– О-о, еще один теленок, – сказала она с сияющими глазами. – Ну разве не прелесть?

Аарон вспомнил, что дочь возилась едва ли не с каждым родившимся на ферме теленком, а их было немало. Она кормила из бутылки телят с тех пор, как сама была совсем крошкой. Он припомнил даже тот первый раз, когда показал дочери, как можно засунуть палец теленку в рот, где еще не было верхних зубов, и он не мог кусаться. Припомнил, что объяснял ей, как теленок своим сильным шершавым языком обовьется вокруг пальца и постарается затащить его внутрь. А еще он припомнил, что глаза Кэти распахнулись, когда в тот первый раз все было именно так, как он сказал.

Как глава семьи Аарон должен был привить своим детям образ жизни «простых» людей: как посвятить себя Богу, как проложить путь между праведным и неправедным. Он смотрел на Кэти. Вот она опускается на колени на свежее сено, разглаживает спутанные завитки шерсти, влажными спиралями прилипшие к спине теленка. Это живо напомнило ему о том, что произошло несколько недель назад. Закрыв глаза, он отвернулся от дочери.

Кэти медленно поднялась и заговорила дрожащим голосом:

– Уже пять дней прошло с исповеди. Неужели ты так и не заговоришь со мной, папа?

Аарон любил свою дочь, больше всего ему хотелось посадить ее к себе на колени, как он делал это, когда она была совсем крошкой, и чтобы мир для нее помещался в обхвате его рук. Но он был повинен в грехе Кэти и ее стыде просто потому, что не смог предотвратить все это. Его обязанностью было также предвидеть последствия, какими бы мучительными они ни оказались.

– Папа? – прошептала Кэти.

Аарон поднял руку, словно останавливая ее. Потом взял кружку с кофе, повернулся и пошел к выходу из коровника с опущенными плечами, тяжелой поступью много пожившего мудрого человека.


– Ты наелась?

Куп заговорил с ней поверх горы грязных тарелок на столе, и поначалу Элли не смогла ответить. Она не съела бы больше ни кусочка, но при этом не насытилась. Ей казалось, она никогда не насытится гулом и болтовней толпы, опьяняющей смесью ее ароматов, шумом машин, снующих по улице под рестораном, расположенным на крыше.

Элли смотрела, как свет от канделябра преломлялся радугой в ее бокале с шардоне, а потом ухмыльнулась.

– Над чем смеешься? – спросил Куп.

– Над собой! – захлебываясь от смеха, ответила Элли. – Я подумала, что теперь буду всегда проверять туфли – не прилип ли к ним навоз.

– Пять недель на ферме не сделают из тебя Дейзи Мэй. Кроме того, это платье подходит тебе гораздо больше, чем комбинезон с нагрудником.

Элли провела ладонями по талии и бедрам, наслаждаясь прикосновением к шелковой чесуче. Она никогда бы не подумала, что Леда способна найти нечто столь элегантное и сексуальное в отделе готовой одежды в «Мейсисе». Но опять же в последнее время ее многое удивляло. В том числе и косые взгляды, которыми обменивались за обедом Сара и Кэти, явно не собираясь делиться с Элли своими секретами. В том числе и неожиданный приезд Купа. При взгляде на него у нее перехватило дыхание: темный костюм, шелковый галстук, маленький букет в руках. Он предусмотрительно заехал за Ледой, которая, как заговорщица, привезла с собой вечернее платье и туфли на высоком каблуке, вознамерившись побыть при Кэти надзирателем, пока Куп повезет Элли ужинать в Филадельфию.

От вина Элли ощущала удивительную легкость в руках и ногах, ей казалось, что вместо сердца у нее в груди трепещущая птичка.

– Не могу поверить, что мы два часа ехали до ресторана, – пробормотала Элли.

Ресторан был, конечно, великолепным, с субботним оркестром и окнами от пола до потолка, за ними сверкали огни ночного города. Однако мысль о том, что Куп проделал весь путь к Фишерам, а потом обратно в Филадельфию, вызывала у Элли чувства, к которым она не была готова.

– Фактически полтора часа, – поправил ее Куп. – Да, и еще ушло какое-то время на поиски места, где подают хорошие пикули.

– О-о, прошу тебя, – застонала Элли, – не упоминай это блюдо.

– Может, в самый раз будут маринованные потроха?

– Нет! – рассмеялась она. – А если ты хотя бы мысленно произнесешь слово «клецки», то я не отвечаю за свои действия.

Куп бросил взгляд на ее пустую тарелку, где недавно красовался отлично прожаренный кусок меч-рыбы.

– Полагаю, в доме Фишера морепродукты не в большой чести?

– Они не попадут на стол без густого ароматного соуса Сары. У них я так поправлюсь, что не влезу в свои костюмы, когда настанет время идти в суд.

– А-а, это то, что надо. Тебе надо растолстеть, чтобы судья поверил, что ты не сбегала с фермы, даже на низкокалорийный обед.

– Мне нравится сбегать с фермы. – Элли потянулась на стуле, как кошка. – Надо было сбежать. Спасибо тебе.

– Тебе спасибо, – откликнулся он. – Мои сотрапезники никогда не бывают такими забавными. Ты определенно первая, кто упомянул навоз.

– Видишь? Я уже потеряла сноровку. Может быть, мне следует сделать то, что предложила Кэти?

– А что предложила Кэти?

– Она сказала – дай-ка вспомню, – что, если хочешь, чтобы тебя поцеловали на ночь, надо в багги прислоняться к парню на поворотах и хвалить его лошадь.

– Вот о чем вы толкуете?! – расхохотался Куп.

– Мы просто две девчонки на вечеринке с ночевкой, – широко улыбнулась Элли. – Я говорила тебе, какая у тебя прекрасная лошадь?

– Знаешь, по-моему, нет.

Элли наклонилась вперед:

– Тот еще жеребец.

– Надо чаще тебя подпаивать. – Куп встал и потянул ее за руку. – Я хочу с тобой танцевать.

Элли позволила поднять себя со стула.

– Но это значит, что бал подходит к концу, – простонала она. – И я снова превращусь в тыкву.

– Только если будешь и дальше поедать Сарины клецки.

Куп притянул ее ближе к себе и начал медленно крутить по залу. Элли уткнулась головой ему в подбородок. Их руки сплелись, как плющ, прорастающий от сердца к сердцу, и большим пальцем он поглаживал ее обнаженное плечо. Элли закрыла глаза, когда он коснулся губами ее виска, и позволила вести себя неторопливыми кругами. На какое-то время она перестала думать о Кэти, о суде, о защите, обо всем, кроме немыслимого жара, исходящего от ладони Купа, лежащей у нее на спине. Мелодия стихла, музыканты положили инструменты, собираясь на перерыв, а пары разошлись с танцпола. Элли и Куп остались стоять, обнявшись и не сводя глаз друг с друга.

– Пожалуй, я не отказалась бы посмотреть на конюшню, где ты держишь ту лошадь, – пробормотала Элли.

Куп осмотрел ее внимательным взглядом:

– Это не очень похоже на конюшню.

– Мне все равно.

И Куп улыбнулся так ослепительно, что Элли засветилась от счастья, не заметив даже, что на улице похолодало. Они ехали к нему домой на машине, не закрыв окна. Она сидела близко от него, их руки на рычаге переключения скоростей были переплетены. Когда они приехали, Куп, распахнув перед ней дверь квартиры, сразу начал извиняться:

– У меня не прибрано. Я не знал…

– Все нормально.

Элли осторожно вошла в комнату, словно излишне тяжелая поступь могла разрушить магию, и заметила на стеклянном кофейном столике недопитый стакан колы, журналы по психиатрии, разбросанные по полу, как листья водяной лилии, кроссовки, подвешенные за шнурки на перекладине стула с ребристой спинкой. Предметы мебели были разрозненными.

– Кажется, я помню этот кофейный столик со времен колледжа.

Элли подошла к стеллажу, на котором стояла современная стереосистема.

– Говорят, о человеке многое можно сказать по его коллекции компакт-дисков, – заметил Куп. – Пытаешься меня разгадать?

– На самом деле я смотрю на провода. Уже давно не видела так много проводов. – Она дотронулась пальцем до маленькой фотографии, где Элли свисала вверх ногами с ветки яблони, над которой сидел сам Куп, чтобы сфотографировать ее. – Я это тоже помню со времен колледжа, – тихо сказала она. – Ты ее сохранил?

– Раскопал недавно.

– Ты все говорил мне, чтобы я не смеялась, – пробормотала Элли. – А я повторяла, чтобы ты поскорее снял меня, пока не задралась рубашка и я не засверкала голым пузом.

Куп ухмыльнулся:

– А я сказал…

– Что же случилось? – перебила его Элли. – В чем было дело, Куп?

– Я думал об этом, – сказал он, обнимая ее. – Хоть убей, Эл, не припомню.

Он скользнул руками по ее телу. От его поцелуя с открытым ртом она вся загорелась. Элли вытащила его рубашку из брюк и легко коснулась ладонями мышц его спины, прижимаясь к нему ближе и ближе, пока не почувствовала биение его сердца прямо над своим.

Они вместе рухнули на диван, разбрасывая стопку бумаг. Он запустил пальцы ей в волосы, она старалась расстегнуть ему молнию на брюках. Куп сжимал ее все крепче.

– Чувствуешь? – прошептал он. – Мое тело помнит тебя.

И вот так просто ей снова было восемнадцать, и она опять чувствовала себя прикованной к месту самоуверенностью Купа, как бабочка булавкой. В те годы она очень сильно любила его и лишь через много месяцев осознала, что чувство, которое вызывал в ней Куп, не совсем совпадало с тем, чего ей хотелось. Тогда, чтобы было легче с ним расстаться, она выдумала ложь, еще более болезненную оттого, что все это было далеко от правды: будто она любит его недостаточно сильно.

– Я не могу, – произнесла она вслух те слова, которые была не в силах вымолвить в колледже.

Толкнув Купа в грудь и освободившись из его объятий, Элли села на край дивана, вцепившись в свое платье.

Он не сразу понял, что произошло.

– В чем дело?

– Не могу. – Элли не осмеливалась взглянуть на него. – Прости меня. Мне надо… идти.

Куп стиснул зубы:

– Какой предлог на этот раз?

– Мне надо вернуться к Кэти.

– Не от меня тебе следует отгораживаться, а от твоей маленькой амишской клиентки. Ты ее адвокат, Элли. А не мать. – Куп фыркнул. – Тебя не пугает встреча с судьей или сложности при поручительстве. Ты в ужасе оттого, что в кои-то веки начинаешь что-то новое и у тебя не получится.

– Ты ничего не знаешь про…

– Умоляю тебя, Элли, я про тебя знаю больше, чем ты сама. Круглая отличница, список лучших студентов, член общества «Фи Бета Каппа». Ты из кожи вон лезла, чтобы получить самые сложные дела, и выигрывала почти каждое – даже те, о которых тебе было тошно вспоминать. Ты не была замужем, но поддерживала отношения, которые следовало давно оборвать, потому что тебя не особо волновало, что у вас все пошло наперекосяк. Ты явно намерена водить меня за нос до тех пор, пока это не слишком тебя напрягает, поскольку тогда у тебя будет законный интерес в результате и, честно говоря, мы не можем похвастать своим послужным списком. Ты классическая перфекционистка А-типа и не желаешь рисковать, взобравшись на ветку, потому что она может под тобой сломаться.

Заканчивая свою тираду, Куп перешел на крик. Элли бродила по комнате нетвердыми шагами, пытаясь найти свои туфли. У нее болела голова – почти так же сильно, как сердце.

– Не надо подвергать меня психоанализу.

– Знаешь, в чем твоя проблема? Если не рискнешь залезть на эту ветку, упустишь чертовски интересный вид.

Элли удалось засунуть ноги в туфли и отыскать сумку.

– Ты себе льстишь, – спокойно произнесла она.

– Это ведь я, Элли, или ты всегда заводишь мужиков, а потом делаешь от ворот поворот? Какой властью над тобой обладал Стивен, если за все эти годы не дал тебе сбежать?

– Он не любил меня!

Ее слова разорвали тишину комнаты. Элли повернулась к Купу спиной. Она была многим для Стивена: соседкой по комнате, юридическим советом, сексуальной партнершей, – но никогда не разделяла с ним его жизнь. И по этой причине никогда не чувствовала, что задыхается. С ним она никогда не чувствовала себя так, как за двадцать лет до того с Купом.

– Ну вот, – произнесла она дрожащим голосом. – Ты это хотел услышать? – Взволнованная Элли направилась к двери. – Можешь не вставать. Я сама доберусь домой.

Куп молча уставился на Элли, онемев от боли, которая, казалось, вырывалась из свежего источника, еще долго после ее ухода заполняя собой все уголки его маленькой квартирки.


Однажды, еще до своего крещения в Церкви, Сэмюэл ездил за рулем автомобиля. Один из его друзей, Лефти Кинг, купил подержанный автомобиль и прятал его за отцовским сараем для сушки табака. Натыкаясь на машину, старик каждый раз делал вид, что не замечает ее. Сэмюэл восторгался плавной ездой на нейтралке, удивляясь тому, что автомобиль не съезжает на обочину, чтобы пощипать травку.

В тот вечер он вспомнил об этой машине, когда отвозил Мэри Эш домой на своей багги. На небе светил месяц, как сказала бы мама, похожий на обгрызенное печенье, и это давало ему повод сделать то, что он задумал.

Мэри отличалась тем, что постоянно болтала. Она приходилась ему четвероюродной сестрой, так что никому не показалось странным, когда он пригласил ее поесть с ним мороженого. И Сэмюэл считал Мэри довольно хорошенькой, с ее темными и густыми, как свежевспаханное поле, волосами и крошечным ртом бантиком. Но главной причиной, почему Сэмюэл пригласил ее, было то, что она считалась лучшей подругой Кэти и могла бы помочь ему сблизиться с Кэти.

Боже правый, теперь она тараторит о своем младшем брате Сете, который днем свалился в корыто с поросячьим кормом, когда пытался пройти по верху загородки, отгораживающей загон. Сэмюэл причмокнул языком и чуть потянул за поводья. Багги остановился у небольшого поворота на вершине холма.

Мэри говорила быстро и сердито и не сразу поняла, что они не двигаются.

– Почему ты остановился? – спросила она.

Сэмюэл пожал плечами:

– Подумал, что вечер такой хороший.

Она взглянула на него чуть удивленно, и не без причины. Все небо заволокли густые облака, скудный свет исходил лишь от того огрызка луны.

– Сэмюэл, – сказала Мэри, глядя на него кроткими глазами, – наверное, тебе надо с кем-то поговорить?

Он почувствовал, что сердце у него готово вырваться из груди, наполняясь, как кузнечные мехи. Сделай это сейчас, сказал он себе, или никогда не решишься.

– Мэри… – начал он, а потом схватил ее в объятия и впился ртом в ее губы.

Его единственной мыслью было – это не Кэти. Ее губы на вкус не были, как у Кэти, и не пахли ванилью. И обнимать ее было не так здорово, а когда он еще сильней впился ей в губы, заскрипела эмаль их зубов. Он стал лапать ее за грудь, осознавая, что Мэри испугалась и пытается оттолкнуть его, но также осознавая, что по крайней мере однажды кто-то делал то же самое и даже больше того с Кэти.

– Сэмюэл! – Мэри с силой вырвалась от него и забилась в дальний угол багги. – Господи, что на тебя нашло?

Ее лицо пошло пятнами, глаза распахнулись от ужаса. Боже правый, неужели он это сделал? Неужели докатился до такого?

– Я… прости меня… – Сэмюэл съежился от стыда, обхватив грудь руками. – Я не хотел.

Опустив лицо, он старался сдержать слезы. Он вовсе не хороший христианин. Он не только набросился на бедную Мэри Эш, но и не мог принять раскаяния Кэти. Простить ее? Он был не в состоянии даже примириться с фактами.

На его плечо легла мягкая рука Мэри.

– Сэмюэл, давай поедем домой.

Он почувствовал, как багги качнулся, когда Мэри спрыгнула вниз и поменялась с ним местами, чтобы самой взять вожжи.

Сэмюэл торопливо вытер глаза.

– Чувствую себя паршиво, – признался он.

– Перестань, – чуть улыбнувшись, сказала Мэри. – Увидишь, – сочувственно произнесла она, – все будет хорошо.


Судья главного суда первой инстанции Фил Ледбеттер оказалась женщиной.

Сидя с Джорджем Каллахэном в кабинете судьи на предварительном слушании, Элли с полминуты переваривала этот факт. Фил, или Филомена, как возвещала латунная табличка на двери ее кабинета, была миниатюрной женщиной с перманентом на рыжих волосах, строго поджатыми губами и голосом, напоминающим птичье щебетание. Ее широкий письменный стол был заставлен фотографиями детей, у всех четверых были одинаковые рыжие волосы. Для Кэти в целом это не сулило ничего хорошего. Элли рассчитывала на судью-мужчину, судью, которому ничего не известно о деторождении и которому будет несколько неловко допрашивать молодую девушку, обвиняемую в неонатициде. С другой стороны, судья-женщина, знающая, каково вынашивать ребенка и держать его на руках в момент появления на свет, скорее всего, с первого взгляда возненавидит Кэти.

– Мисс Хэтэуэй, мистер Каллахэн, почему мы не начинаем? – Судья открыла папку, лежащую перед ней на столе. – Обязательное представление документов суду завершено?

– Да, Ваша честь, – ответил Джордж.

– Намерен ли кто-нибудь из вас подать ходатайство? А-а, вот есть одно от вас, мисс Хэтэуэй, о запрете для прессы находиться в зале суда. Почему бы не разобраться с этим прямо сейчас?

Элли откашлялась:

– Ваша честь, религия моей клиентки запрещает находиться в суде. Но даже и вне зала суда амиши питают антипатию к фотографированию. Они таким образом, то есть буквально, понимают Библию, – объяснила она. – «Не сотвори себе кумира и никакого изображения из того, что наверху на небе и внизу на земле»[12].

– Ваша честь, – вмешался Джордж, – разве мы не отделили Церковь от государства около двух столетий назад?

– И более того, – продолжала Элли, – амиши считают, что, если вас сфотографировали, вы будете воспринимать себя чересчур серьезно или захотите сделать себе имя, что идет вразрез с их духом смирения. – Она строго посмотрела на судью. – Моя клиентка и так поступается своими религиозными принципами, приходя на суд, Ваша честь. Если нам все же придется разыгрывать этот фарс, мы могли бы, по крайней мере, сделать его приемлемым для нее.

Судья повернулась:

– Мистер Каллахэн?

– Да, черт возьми! – пожал плечами Джордж. – Давайте сделаем это удобным для обвиняемой. И почему бы не обеспечить заключенных штата Пенсильвания пуховыми перинами и деликатесами? При всем уважении к мисс Хэтэуэй и религии ее клиентки, это открытый судебный процесс. Пресса имеет право, предусмотренное Первой поправкой к конституции, для освещения этого суда. И Кэти Фишер поступилась определенными конституционными правами, когда нарушила некоторые из основных. – Он повернулся к Элли. – «Не сотвори себе кумира». А как насчет: «Не убий»? Если бы она боялась дурной славы, то не убила бы.

– Никто не доказал, что она убила, – возразила Элли. – По правде говоря, Ваша честь, это религиозное дело, а мистер Каллахэн балансирует на тонкой грани между осмеянием и дискредитацией. Я думаю…

рой. – Судья перевернула страницу в папке. – Я заметила кое-что еще, мисс Хэтэуэй. Исходя из природы предполагаемого преступления, логично допустить, что вы захотите применить защиту по линии невменяемости. Уверена, вы в курсе, что крайний срок уведомления о защите миновал.

– Ваша честь, ради благого дела эти сроки могут быть передвинуты. И перед рассмотрением любых подходов к защите мне потребуется, чтобы на мою клиентку взглянул судебный психиатр. При этом вы еще не ответили на мое ходатайство о предоставлении других услуг, помимо юридических.

– О да. – Судья подняла лист бумаги, окантованный по краям бутончиками роз, – бумаги для пузырьково-струйного принтера, которой, очевидно, воспользовалась Леда для распечатки файла с диска Элли. – Должна признаться, это самое симпатичное из всех полученных мной ходатайств.

Элли молча застонала:

– Прошу прощения за это, Ваша честь. В настоящее время мои рабочие условия… далеки от идеальных. – В ответ на смешок Джорджа она решительно повернулась к судье. – Мне надо, чтобы штат заплатил за оценку, прежде чем я пошлю уведомление.

– Ну уж, – сказал Джордж, – если у тебя будет судебный психиатр, то и у меня пусть будет. Я хочу, чтобы в штате составили представление об этой девушке.

– Зачем? Я просто прошу денег для оплаты психиатра, чтобы вынести суждение о том, как защищать мою клиентку. Я еще не говорила, что буду проводить защиту по линии невменяемости. Сейчас я говорю лишь, что я адвокат, а не психиатр. Если я остановлюсь на защите по линии невменяемости, то просмотрю отчеты и ты сможешь назначить своего психиатра, который осмотрит мою клиентку, но на данном этапе я не разрешу, чтобы ее осматривал психиатр штата, пока не заявлю об этой защите.

– Можете взять себе психиатра, – сказала судья. – Сколько вам потребуется?

Элли мучительно пыталась вспомнить типичный гонорар:

– От тысячи двухсот до двух тысяч.

– Хорошо. Считайте, что вас профинансировали на две тысячи. Если намечаются другие ходатайства, я хочу получить их в течение тридцати дней. Заключительное предварительное слушание состоится через шесть недель. Вам обоим хватит этого времени? – Элли и Джордж одобрительно замычали, и судья встала. – Прошу меня извинить, мне надо в суд.

Она прошелестела мимо, оставив их одних в совещательной комнате.

Элли сложила свои бумаги, а Джордж щелкнул ручкой и засунул ее в карман пиджака.

– Ну что, – ухмыляясь, произнес он. – Как проходит дойка?

– Тебе лучше знать, мальчик с фермы.

– Я, может быть, и сельский юрист, Элли, но получил степень в Филадельфии, как и ты.

Элли встала:

– Джордж, окажи мне услугу – исчезни. За последние несколько недель я видела порядочно лошадиных задниц.

Рассмеявшись, Джордж взял свой портфель и открыл дверь для Элли:

– Будь у меня такое же дерьмовое дело, думаю, я тоже был бы в паршивом настроении.

Элли прошла мимо него.

– Не думай, – ответила она. – Ты точно ошибаешься.


Куп попросил Кэти рассказать ему о днях, предшествующих родам, надеясь расшевелить ее память, хотя через час больших сдвигов не наметилось. Он подался вперед:

– Значит, ты занималась стиркой. Расскажи, что ты почувствовала, когда наклонилась к корзине с мокрой одеждой.

Кэти закрыла глаза:

– Мне стало хорошо. Прохладно. Я взяла одну из папиных рубашек и приложила ее к лицу, потому что мне было так жарко.

– Тяжело было наклоняться?

– Болела поясница, – нахмурилась она. – Я почувствовала спазм, как это бывает перед месячными.

– А давно у тебя были перед тем месячные?

– Давно, – призналась Кэти. – Я подумала об этом, когда развешивала свои панталоны.

– Ты ведь знала, что пропущенные месячные – это признак беременности, – мягко произнес Куп.

– Да, но у меня и раньше бывали задержки. – Кэти теребила край фартука. – Я твердила себе об этом.

– Почему? – прищурил глаза Куп.

– Потому что… потому что я…

Лицо Кэти исказилось и покраснело.

– Расскажи, – настаивал он.

– Когда я в первый раз пропустила месячные, – начала Кэти, по щекам которой струились слезы, – я велела себе не волноваться. И потом я на некоторое время перестала волноваться. Но я так уставала, что после ужина меня сильно клонило в сон. А когда я надевала фартук, то приходилось перекалывать булавки на новое место. – Она судорожно вздохнула. – Я подумала… подумала, что, может быть, я… но я не так располнела, как мама с Ханной. – Она поднесла руки к животу. – Это была ерунда.

– Ты чувствовала иногда, что у тебя внутри что-то движется? Толкается?

Кэти очень долго молчала, и Куп уже собирался задать другой вопрос. Потом вдруг послышался ее тихий печальный голос.

– Иногда, – призналась она, – он будил меня ночью.

Куп приподнял ее подбородок, принуждая посмотреть ему в глаза:

– Кэти, в тот день, когда ты развешивала одежду, когда у тебя сильно болела поясница, что ты подумала?

Она посмотрела на свои колени.

– Что я беременна, – выдохнула она.

Ее признание успокоило Купа.

– Ты сказала матери?

– Не смогла.

– Сказала кому-нибудь?

Кэти покачала головой:

– Господу. Я просила Его помочь мне.

– В какое время той ночью ты проснулась от схваток?

– Я не просыпалась.

– Ладно, – сказал Куп. – Тогда во сколько ты пошла в коровник?

– Я не ходила.

Он потер переносицу:

– Кэти, ты знала, что беременна, когда легла спать тем вечером.

– Да.

– А на следующее утро ты считала себя беременной?

– Нет, – ответила Кэти. – Все прошло. Я вдруг это поняла.

– Тогда с ночи до следующего утра должно было что-то произойти. Что произошло?

Кэти силилась сдержать новые слезы:

– Господь внял моим молитвам.


По молчаливому соглашению ни Элли, ни Куп не вспоминали о фиаско в его квартире, случившемся несколько дней назад. Они были коллегами, воспитанными и профессиональными, и, слушая, как Куп рассказывает о своих сеансах с Кэти, Элли старалась отогнать от себя мысли о том, что чего-то недостает.

В уединенности коровника Куп наблюдал, как в голове Элли поворачиваются колесики, когда она анализировала признание Кэти в беременности.

– Она плакала?

– Угу, – ответил Куп.

– Это, пожалуй, доказательство раскаяния.

– Она плакала, но не потому, что жалеет ребенка, а потому, что попала в этот переплет. Кроме того, она по-прежнему не помнит, как забеременела. И вместо рождения мы имеем божественное вмешательство.

– Что ж, защита будет оригинальной, – чуть улыбнулась Элли.

– Вот что я хочу сказать, Элли: еще не время закатывать вечеринку в честь победы. Она скрыла беременность, а нынче признается в ней. Прежде всего это подозрительно. Часто жертвы амнезии делятся ложными воспоминаниями: рассказывают историю, услышанную в прессе или в семье, и, хуже того, рассказав ее, начинают свято верить в эту новую историю, хотя она может быть совсем не точной. Но скажем так, Кэти проявила честность, вспомнив о своей беременности. Может быть, последуют и другие признания, поскольку у нее нарушен защитный механизм. А может быть, и нет. Последние перемены имеют терапевтический эффект для Кэти, но не для тебя и твоей защиты. Никто, кроме самой Кэти, и не сомневался в рождении ребенка. И сокрытие беременности ненормально, но тоже не выходит за рамки закона.

– Я знаю, в чем ее обвиняют! – огрызнулась Элли.

– Понимаю, что знаешь, – сказал Куп. – Но знает ли она?


Адам стоял у нее за спиной, сжимая руками ее кулаки, в которых она держала «волшебную лозу».

– Готова? – прошептал он, и в тот же миг послышался крик совы из коровника.

Они пошли вперед, обходя пруд по периметру. Под ногами у них шуршала сухая полевая трава. Кэти слышала громкий стук сердца Адама, недоумевая, почему он тоже взволнован, спрашивая себя, что же он боится потерять.

Прутья начали трястись и подскакивать, и Кэти интуитивно отпрянула. Он пробормотал что-то, чего она не расслышала, и они вместе попытались удержать прутья.

– Постарайся вспомнить, как это было, – сказал он, и Кэти закрыла глаза.

Она представила себе, как холодно было в тот день, как она сжимала себе ноздри, чувствуя, что они слипаются, и, когда она снимала рукавички, чтобы зашнуровать коньки, пальцы сразу становились толстыми и красными как сосиски. Она вспомнила тот восторженный возглас, который издала Ханна, выехав на середину пруда в развевающейся за спиной шали. Кэти представила себе блестящие белокурые волосы сестры, выбивающиеся из-под каппа. Больше всего ей запомнилось ощущение руки Ханны в своей, когда они спускались к пруду по скользкому холму, – маленькой теплой руки, сжимавшей руку Кэти с абсолютной верой в то, что она не даст сестре упасть.

Давление на «волшебную лозу» ослабло, и Кэти открыла глаза, почувствовав, что Адам затаил дыхание.

– Она так похожа на тебя, – прошептал он.

Ханна скользила на коньках в отдалении от них, выписывая восьмерки дюймах в шести над поверхностью воды.

– В то время уровень воды был выше, – сказал Адам. – Поэтому кажется, что она летает.

– Ты ее видишь! – в восторге пробормотала Кэти и, бросив прутья на землю, обвила руками шею Адама. – Ты видишь мою сестру! – С опозданием в чем-то усомнившись, она отпрянула от него и спросила: – Какого цвета у нее коньки?

– Черные. Похоже, они сильно поношенные.

– А платье?

– Вроде зеленое. Светло-зеленое, как шербет. – Адам подвел ее к скамье, стоящей на берегу пруда. – Расскажи мне, что случилось в тот вечер.

Кэти стала рассказывать: бегство Джейкоба в коровник, блестки на вожделенном костюме чемпионки по фигурному катанию, визг коньков Ханны по тонкому льду.

– Я должна была следить за ней, а вместо этого только и думала о себе, – с несчастным видом сказала Кэти. – Это я виновата.

– Нельзя так думать. Просто случилось что-то ужасное. – Адам прикоснулся к щеке Кэти. – Взгляни на нее. Она счастлива. Это чувствуется.

Кэти подняла к нему лицо:

– Ты говорил мне, что тот, кто возвращается, кто становится привидением, в жизни много страдал. Если Ханна счастлива, Адам, тогда зачем приходит сюда?

– Я говорил вот о чем, – деликатно поправил Адам. – Тот, кто возвращается, имеет с миром эмоциональную связь. Иногда это боль, иногда гнев… но, Кэти, иногда это просто любовь. – Его слова словно повисли в воздухе. – Они приходят, потому что не хотят кого-то оставлять.

Кэти не пошевелилась, когда Адам наклонился к ней. Она хотела, чтобы он ее поцеловал, но он этого не сделал. Он замер совсем близко от нее, пытаясь совладать с желанием прикоснуться.

Кэти знала, что на следующий день Адам уедет, знала, что он живет в мире, который никогда не станет ее миром. Она дотронулась ладонями до его щек.

– Ты будешь меня преследовать? – прошептала она, и их губы встретились.


Кэти чистила упряжь для мулов и Наггета, когда ее испугал чей-то голос.

– Тебя заставляют исполнять мои обязанности, – с грустью произнес Джейкоб. – Мне и в голову бы не пришло просить тебя об этом.

Прижав руку к горлу, Кэти резко обернулась:

– Джейкоб! – Он раскрыл объятия, и она бросилась ему на шею. – Мама знает?..

– Нет, – перебив ее, ответил он. – И пусть так оно и будет. – Крепко обняв сестру, Джейкоб отодвинулся от нее. – Кэти, что случилось?

Она снова прильнула к его груди. От Джейкоба пахло сосной и чернилами, он казался таким крепким и сильным.

– Не знаю, – пробормотала она. – Я думала, что знаю, но теперь не уверена.

Кэти почувствовала, что Джейкоб вновь отступил от нее, опуская глаза на ее фартук.

– Ты… родила ребенка, – смущенно произнес он и сглотнул. – Ты была беременна в тот последний раз, когда навещала меня.

Кивнув, Кэти прикусила губу:

– Ты очень на меня сердишься?

Джейкоб скользнул ладонью по ее руке и сжал кисть.

– Не сержусь, – сказал он, опускаясь на край повозки. – Просто мне жаль.

Кэти села рядом с ним и положила голову ему на плечо.

– Мне тоже, – прошептала она.


В воскресенье в гости пришла Мэри Эш с роликовыми коньками и летающей тарелкой. В свете новых воспоминаний Кэти о ребенке это было именно то, в чем она нуждалась: снова на время стать тинейджером, ни за что не отвечающим. Пока Элли мыла посуду после обеда, Мэри и Кэти носились по двору в раздувающихся юбках, подпрыгивая и пытаясь поймать светящийся диск.

Разгоряченные и запыхавшиеся, девушки рухнули на траву напротив кухонного окна, которое Элли перед тем открыла, чтобы впустить в комнату свежий ветерок. До нее доносились обрывки разговора: «…увидела муху, севшую на нос епископа Эфрама», «…спрашивал про тебя», «…не так уж одиноко, нет».

Мэри закрыла глаза и приложила ко лбу холодную бутылку рутбира.

– По-моему, это самое жаркое лето из всех, – сказала она.

– Нет, – улыбнулась Кэти. – Просто выбрасываешь из головы то, что было давно, вот и все.

– Но все же ужасно жарко. – Мэри положила бутылку и помахала юбкой над босыми ступнями, не зная, что еще сказать.

– Мэри, неужели наши дела так плохи, что мы в состоянии говорить только о погоде? – тихо спросила Кэти. – Почему ты не спросишь меня о том, о чем хочешь спросить?

Мэри опустила глаза вниз:

– Ужасно быть в опале?

– Не так уж плохо, – пожала плечами Кэти. – За обеденным столом трудновато, но со мной Элли, и мама старается облегчить мне жизнь.

– А папа?

– Папа не очень-то старается, – призналась она. – Но такой уж он. – Кэти взяла подругу за руку. – Через шесть недель все вернется в привычное русло.

Почему-то после этих слов Мэри погрустнела еще больше:

– Даже не знаю, Кэти…

– Ну конечно знаешь. Я все исправила. Даже если епископ Эфрам попросит меня спуститься во время причастия, опала для меня уже окончится.

– Я не это имела в виду, – промямлила Мэри. – Я о том, как могут поступить другие.

Кэти медленно повернулась:

– Если они не могут простить мой грех, им не стоит быть моими друзьями.

– Для некоторых трудно притворяться, будто ничего не случилось.

– Это был бы добрый христианский поступок, – сказала Кэти.

– Да, но трудно быть христианином, если это твоя девушка, – тихо отозвалась Мэри, теребя завязки своего каппа. – Кэти, мне кажется… Сэмюэл станет встречаться с другой девушкой.

Кэти почувствовала, что задыхается:

– Кто тебе это сказал?

шло.

– Мэри Эш, – прошептала она, – ты не посмела бы…

– Я не хотела этого. И оттолкнула его, когда он пытался поцеловать меня!

Кэти поднялась на ноги, дрожа от гнева:

– Какая же ты после этого подруга!

– Хорошая подруга, Кэти. Я пришла сюда, чтобы ты не услышала этого от кого-нибудь другого.

– Лучше бы не приходила!

Мэри медленно и печально кивнула. Потом вынула носки из роликовых коньков и надела ролики на ноги. Не оглядываясь назад, она плавно заскользила по подъездной дорожке.

Кэти плотно прижала локти к бокам. Ей казалось, одно движение – и она распадется на тысячу осколков. Она слышала, как открывается и захлопывается дверь-ширма, но продолжала, не отрываясь, смотреть в поле, где работали Сэмюэл с ее отцом.

– Я все слышала, – сказала Элли, дотронувшись сзади до плеча Кэти. – Мне жаль…

Кэти старалась держать глаза широко открытыми, чтобы не дать вылиться слезам. Но потом обернулась и бросилась в объятия Элли.

– Я не думала, что так получится! – рыдала она. – Этого не должно было случиться.

– Ш-ш-ш, я знаю.

– Не знаешь, – всхлипывала Кэти.

Прохладная ладонь Элли легла на затылок девушки.

– Ты будешь удивлена.


Кэти отчаянно хотела понравиться доктору Полаччи. Элли сказала, что психиатру заплатили кучу денег за визит к ним на ферму. Кэти знала: Элли считает что все сказанное доктором Полаччи очень пригодится, когда дело дойдет до суда. Она знала также, что с того момента, как она рассказала доктору Куперу о своей беременности, он и Элли держались друг с другом очень холодно, и Кэти подумала, что это как-то связано.

У психиатра были сальные черные волосы, круглое лицо и большое пухлое тело. Кэти нервно улыбнулась доктору Полаччи. Они сидели в гостиной одни. Элли настаивала на том, чтобы остаться, но психиатр сказала, что ее присутствие нежелательно.

– Она мне доверяет, – настаивала Элли.

– Вы просто человек, с которым она откровенничает, – отозвалась психиатр.

Они разговаривали в присутствии Кэти, словно она какая-то дурочка или домашняя собака, словно у нее нет собственного мнения о том, что с ней происходит. В конце концов Элли вышла. Доктор Полаччи дала понять, что ее цель – помочь Кэти оправдаться. Она просила Кэти рассказать правду, если та не хочет сесть в тюрьму. Что ж, в этом доктор Полаччи была права. Итак, на протяжении последнего часа Кэти рассказывала психиатру все то, что говорила доктору Куперу. Она очень осторожно подбирала слова, стараясь вспоминать более точно. Ей хотелось, чтобы доктор Полаччи пошла к Элли и сказала ей: «Кэти не сумасшедшая. Пусть судья отпустит ее».

– Кэти, – привлекая внимание девушки, начала доктор Полаччи, – о чем ты думала, когда пошла спать?

– Лишь о том, что мне нездоровится. И мне хотелось заснуть, чтобы проснуться здоровой.

Психиатр пометила что-то в своем блокноте:

– Что случилось потом?

Она уже ждала того момента, когда незаметные вспышки света, мелькавшие в ее сознании последние несколько дней, подобно стайке скворцов, сорвутся с ее уст. Кэти вновь ощутила почти как наяву режущую боль, как ножом пронзившую ее от поясницы до живота с таким острым нажимом, что у нее перехватило дыхание и она согнулась пополам.

– Мне было больно, – прошептала она. – Я проснулась из-за сильных схваток.

Доктор Полаччи нахмурилась:

– Доктор Купер сказал мне, что ты не смогла вспомнить родовые муки и рождение ребенка.

– Не смогла, – призналась Кэти. – Первое, из-за чего я подумала, что беременна, я рассказала доктору Куперу, как пыталась наклониться и почувствовала, что внутри мне что-то мешает. И с того момента я стала вспоминать всякое.

– Например?

– Например, что свет в коровнике был уже включен, хотя время дойки еще не подошло. – Она поежилась. – И как я все время пыталась удержать его внутри, но не смогла.

– Ты поняла, что рожаешь?

– У тебя отошли воды?

– Не сразу, как у моей кузины Фриды, когда она родила малыша Джошуа прямо во время обеда по случаю постройки коровника. Женщины, сидевшие на скамье по обе стороны от нее, промокли. У меня вытекало понемногу каждый раз, как я садилась в постели.

– А кровь была?

– Немного, на внутренней стороне бедер. Вот почему я вышла во двор – не хотела испачкать простыни.

– Почему?

– Потому что, хотя я стираю их, но мама снимает белье с кроватей. И я не хотела, чтобы она узнала, что происходит.

– Ты заранее знала, что пойдешь в коровник?

– В точности я не планировала. Никогда всерьез не задумывалась о том, как все случится… пока не пришло время. Просто я знала, что надо выбраться из дому.

– Кто-нибудь из родных проснулся, когда ты вышла?

– Нет. И во дворе, и в коровнике никого не было. Я пошла в загон для отела, поскольку знала, что там для телят приготовлено самое чистое сено. А потом… ну, как будто на время я отключилась. Как будто я оказалась в другом месте, наблюдая за тем, что происходит. И вот я посмотрела вниз и увидела это.

– Под «этим» ты подразумеваешь ребенка?

– Да… – прошептала она.


– Каждый год происходит примерно от двухсот до двухсот пятидесяти неонатицидов, мисс Хэтэуэй. И это лишь зарегистрированные. – Тереза Полаччи шла рядом с Элли вдоль ручья, текущего по границе фермерских угодий. – В нашей культуре это достойно осуждения. Но в определенных культурах – например, Дальневосточного региона – неонатицид по-прежнему приемлем.

Элли вздохнула.

– Какая женщина способна убить своего новорожденного ребенка?! – с пафосом спросила она.

– Мать-одиночка, незамужняя, беременная впервые нежеланным ребенком, зачатым вне брака. Они обычно молодые – от шестнадцати до девятнадцати. Они не употребляют наркотики или алкоголь, у них нет трений с законом. Нет, это те девушки, которые гуляют на каникулах с соседской собакой, если их попросят, усердно занимаются ради хороших оценок. Часто это отличницы, стремящиеся радовать своих родителей. Они пассивные и наивные, боятся позора и осуждения, а иногда это выходцы из религиозных семей, в которых о сексе не говорят.

– Из ваших слов я заключаю, что Кэти соответствует этой модели.

– С точки зрения биографии и религиозного воспитания случай весьма подходящий, – ответила доктор Полаччи. – Определенно, у нее было больше, чем у большинства девушек ее возраста, оснований столкнуться с позором и травлей, как в семье, так и вовне, признайся она в добрачном сексе и беременности. Сокрытие этого стало линией наименьшего сопротивления.

Элли взглянула на психиатра:

– Сокрытие предполагает сознательное решение утаить правду.

– Да. В какой-то момент она поняла, что беременна, и намеренно стала отрицать это. Любопытно, что она была не единственной. Это заговор молчания. Люди, окружающие девушку, обычно не хотят, чтобы она забеременела, поэтому не замечают физических изменений или делают вид, что не замечают их, а это подыгрывает принципу отрицания.

– Значит, вы не верите, что Кэти впала в состояние диссоциации?

– Я никогда такого не говорила. Я считаю, что в психологическом смысле невозможно весь срок беременности находиться в состоянии диссоциации. Кэти, как и многие другие совершившие неонатицид женщины, с которыми я говорила, сознательно отрицает свою беременность. Но все же затем многие неосознанно впадают в состояние диссоциации во время родов.

– Что вы имеете в виду? – спросила Элли.

– Когда наступает момент истины, эти женщины испытывают сильный стресс. Защитный механизм, имевшийся у них в запасе, – отрицание – разрушается при появлении младенца. Им приходится дистанцироваться от происходящего, и большинство женщин – Кэти в том числе – скажут вам, что у них было ощущение, что это происходит не с ними или что они видели себя, но не могли остановить происходящее, – настоящий опыт вне тела. Иногда появление ребенка даже вызывает временный психоз. И чем меньше в тот момент у женщины связь с реальностью, тем с большей вероятностью она может навредить своему новорожденному.

Рассмотрим случай с Кэти. Благодаря опыту ее брата она жила с весьма примитивным сценарием выживания в голове, полагая, что если мама и папа обнаружат ее секрет, то ее отлучат от Церкви и прогонят из дому. Так что в голове у нее засела тайная идея о том, что в каком-то смысле хорошо избавляться от своих детей. И вот у нее начинаются роды. Она больше не может отрицать существование ребенка, поэтому делает с ребенком то, что, как она опасается, может случиться с ней, – выбрасывает его. Состояние диссоциации длится достаточно долго, за это время происходит рождение и убийство, а потом она возвращается к отрицанию как защитному механизму, поэтому при встрече с полицейскими сразу же говорит, что не рожала ребенка.

– Откуда вы знаете, что она была в состоянии диссоциации?

– Когда она говорит о родах, то немного отключается. Она не полагается на другие защитные механизмы, например на отрицание или на что-то более примитивное.

– Погодите минутку, – останавливаясь, сказала Элли. – Кэти призналась, что родила?

– Да, у меня есть запись на ленте.

Элли покачала головой, почему-то почувствовав, что ее предали:

– Когда Куп ее прессовал, она не поддалась.

– Ничего необычного нет в том, что клиент признается в чем-то очень важном судебному психиатру, в чем не признался клиническому. В конце концов, я говорю с ней не для того, чтобы успокоить, а чтобы уберечь от тюрьмы. Солгав мне, она наносит себе вред. Моя задача в том, чтобы открыть банку с червями, а задача клинического психиатра – помочь запихнуть их обратно.

Элли подняла взгляд:

– Она сказала вам также, что убила младенца?

Психиатр помедлила:

– По сути дела, нет. Она говорит, что до сих пор не может вспомнить два важных момента: зачатие ребенка и убийство.

– Могла она в том и другом случае находиться в состоянии диссоциации?

– Вполне возможно, что она впала в это состояние как при родах, так и при убийстве. Фактически, раз ее воспоминания полностью не совпадают с судебными документами, которые вы мне предоставили, расхождения указывают именно на это. Но что касается секса… ну, об этом такие женщины обычно не забывают.

– А что, если для нее это был травмирующий опыт? – спросила Элли.

– Вы имеете в виду изнасилование? Возможно, но обычно женщины признаются, что их изнасиловали, если только кого-то не защищают. Чутье подсказывает мне, что здесь в истории Кэти есть что-то еще.

Элли кивнула:

– А убийство?

– Кэти подробно рассказала о ночи перед родами, о самих родах и о том, что уснула с ребенком на руках. Она говорит, что, когда проснулась, ребенка уже не было. Ножницы, которыми она перерезала пуповину, тоже пропали.

– Она искала ребенка?

– Нет. Она вернулась в свою комнату и легла спать, в полном соответствии с поведением женщин, совершивших неонатицид, – с глаз долой, из сердца вон.

У Элли голова пошла кругом.

– Как долго она пробыла в отключке в коровнике?

– Сказала, что не знает.

– Судя по отчетам полиции, не могло быть долго, – вслух размышляла Элли. – Что, если…

– Мисс Хэтэуэй, я понимаю, о чем вы думаете. Но не забывайте: до настоящего момента Кэти не вспоминала о рождении ребенка. Завтра, кто знает, она может вспомнить со всеми ужасными подробностями, как душила его. Как бы нам ни хотелось думать, что она не убивала ребенка, нам придется воспринимать ее воспоминания с долей скептицизма. Из простого определения диссоциации следует, что у Кэти могли быть провалы во времени и логике. Велика вероятность того, что она все-таки убила ребенка, пусть даже на словах никогда не признается в этом.

– Значит, вы считаете, что она виновна, – произнесла Элли.

– Я считаю, она подходит под профиль многих других опрошенных женщин, убивших своих новорожденных в состоянии диссоциации, – поправила психиатр. – Я считаю, что модель ее поведения соответствует тому, что мы знаем о феномене неонатицида.

Элли остановилась на берегу ручья:

– Моя клиентка вменяема, доктор Полаччи?

Психиатр тяжело вздохнула:

– Провокационный вопрос. Вы спрашиваете о медицинском аспекте или юридическом? Невменяемость в медицинском аспекте предполагает, что человек оторван от реальности, однако в состоянии диссоциации он имеет связь с реальностью. Девушка выглядит и кажется нормальной, находясь в абсолютно ненормальном состоянии. Тем не менее в юридическом аспекте невменяемость не имеет ничего общего с реальностью – она зависит от когнитивных тестов. И если женщина в состоянии диссоциации совершает убийство, она, скорее всего, не осознает природу этого поступка и не поймет, что совершаемое ею дурно.

– Значит, я могу построить защиту по линии невменяемости?

– Можете делать все, что вам угодно, – без выражения произнесла Полаччи. – На самом деле вы спрашиваете, поможет ли защита по линии невменяемости спасти вашу клиентку. Честно говоря, не знаю, мисс Хэтэуэй. Скажу только, что присяжные обычно интересуются практическими аспектами: что женщина надежна и что этого не случится вновь. Для большинства женщин, совершающих неонатицид, ответ утвердительный. Наилучший вариант? Мои доводы помогут присяжным за что-то зацепиться. Если они захотят оправдать, то сделают это, если найдется что-то, дающее рациональное объяснение их действиям.

– Худший вариант?

– А Кэти?

Психиатр пристально посмотрела на Элли:

– А Кэти садится в тюрьму.


Кэти чувствовала себя зеленой веточкой, которую сама вертела в руках, – согнутой пополам, готовой сломаться. Она боролась с желанием встать и начать ходить, выглянуть в окно сеновала, сделать что угодно, но только не разговаривать с адвокатом прямо сейчас.

Она понимала цель этой репетиции. Элли пыталась подготовить ее к неприятному допросу со стороны судебного психиатра, присланного штатом. Элли сказала, доктор Полаччи считает, что Кэти скрывает то, как был зачат ребенок.

– И, – закончила она, – черт меня возьми, если ты проговоришься эксперту обвинения!

И вот теперь они разговаривали на сеновале – она и Элли, почему-то сделавшаяся такой жесткой и неумолимой, что Кэти с трудом узнавала ее.

– Ты не помнишь, как занималась сексом, – сказала Элли.

– Нет, не помню.

– Я тебе не верю. Ты говорила, что не помнишь беременность и роды, и вдруг – о чудо! – три дня спустя становишься настоящим кладезем информации.

– Но это правда!

Кэти почувствовала, как у нее вспотели ладони, она вытерла их о фартук.

– Ты родила ребенка. Объясни это.

– Я уже объяснила доктору…

– Объясни, как он был зачат. – Кэти надолго замолчала, и Элли устало подперла голову руками. – Послушай, – сказала она. – Ты врешь. Психиатр это знает, и я знаю, и ты тоже знаешь. Мы все на одной стороне, но ты намного усложняешь для нас свою защиту. Мне известно о единственном непорочном зачатии, и это не твой случай.

Кэти смиренно опустила взгляд. Что значит признаться? Исповедаться, как она это сделала перед епископом и общиной?

– Хорошо, – с трудом сглотнув, тихо произнесла Кэти. – Я приехала в гости к брату, и мы пошли на выпускную вечеринку в один из студенческих клубов. Я не хотела идти, но Джейкоб рвался туда, и мне не хотелось, чтобы он переживал из-за меня, будто я что-то вроде… пятого колеса. Мы пришли туда, там было полно народа и очень жарко. Джейкоб пошел за закусками для нас, и какое-то время его не было. Тем временем ко мне подошел какой-то парень и предложил стакан пунша, сказав, что это как раз то, что мне нужно. Я сказала ему, что жду одного человека, а он, засмеявшись, сказал: «Кто нашел, берет себе». И продолжал говорить со мной. – Кэти отошла в дальний угол сеновала и стала теребить зубцы грабель, прислоненных к стене. – Пока он говорил, я, ни о чем не думая, выпила пунш. И мне стало так плохо: замутило и закружилась голова. Я встала, пытаясь разглядеть в толпе Джейкоба, и весь зал завертелся перед глазами. – Она кусала губы. – Потом я помню, как лежала на незнакомой кровати, вся одежда была… и он… – Кэти закрыла глаза. – Я не знаю даже, как его звали.

Кэти прислонилась головой к деревянной стене, чувствуя лбом шершавую доску. Она дрожала всем телом, боясь повернуться и увидеть выражение лица Элли.

Но она его не увидела. Элли обняла ее сзади.

– О-о, Кэти, – успокаивала она. – Мне так жаль.

Кэти прильнула к Элли и разразилась слезами.


На этот раз, заканчивая свою историю, Кэти для ободрения сжимала руку Элли. По ее щекам струились слезы, но она их словно не замечала. Элли порывалась вытереть эти слезы, заглянуть Кэти в глаза и сказать, что та хорошо потрудилась.

Доктор Полаччи, которую вызвали на признание, переводила взгляд с Кэти на Элли и обратно. Потом, подняв ладони, она зааплодировала с бесстрастным выражением лица.

– Милая история, – сказала она. – Попробуй еще раз.


– Она лжет, – заявила доктор Полаччи. – Она в точности знает, где и когда зачала ребенка, а эта прелестная история с изнасилованием на первом свидании не про нее.

Элли рассвирепела при мысли, что Кэти опять лжет, и лжет умышленно.

– Речь идет не о средней девушке-подростке, которая придумывает отговорки для родителей, чтобы провести ночь в горизонтальном положении на заднем сиденье авто своего дружка.

– Правильно! Эта ее история была слишком предсказуемой. Просчитанной и отрепетированной. Она рассказала вам то, что вы хотели услышать. Если бы ее изнасиловали, она призналась бы в этом на сеансах с клиническим психиатром, если только ей не пришлось выгораживать насильника, что не стыкуется с ее историей. И потом эта небольшая неувязка с выпускной вечеринкой, устроенной через три месяца после июньского выпуска, – на основании отчета о врачебном осмотре Кэти зачала в октябре.

В конце концов уверенность Элли дрогнула под этой вопиющей противоречивостью.

– Блин! – пробормотала она, огорошенная неожиданной мыслью. – Если она лжет, говоря, что ничего не помнит про секс, то, наверное, лжет и про убийство?

Психиатр вздохнула:

– Интуиция подсказывает мне, что нет. На мои настойчивые расспросы о зачатии она отвечала сбивчиво и туманно, говоря, что ничего не может вспомнить. Когда же я стала расспрашивать об убийстве, она категорически отрицала свою вину. И тот перерыв – она уснула с ребенком на руках, а когда проснулась, его уже не было. Эти два эпизода амнезии отличаются друг от друга, и это наводит меня на мысль, что она сознательно отрицает один и подсознательно отмежевывается от другого. – Доктор Полаччи похлопала Элли по плечу. – Я бы не принимала это так близко к сердцу. В сущности, это как комплимент вам. Кэти чувствует такую близость с вами, что стремится оправдать ваши ожидания, даже если ей приходится выдумывать лживые воспоминания. В каком-то смысле вы почти стали родительницей.

– Оправдать ожидания родителей! – фыркнула Элли. – Не из-за этого ли прежде всего с ней все это случилось?

– Отчасти, – усмехнулась доктор Полаччи. – Это и плюс какой-то парень. Парень, имеющий над ней большую власть.


Ночь была такой теплой, что Элли сбросила с себя лоскутное одеяло и лежала теперь поверх него, задрав сорочку до бедер. Она лежала очень тихо, прислушиваясь к дыханию Кэти и спрашивая себя, кто из них заснет первой.

Элли и сама не понимала свою новую одержимость правдой. Как адвокату защиты ей обычно приходилось затыкать уши, чтобы не слышать признания, нежелательные для нее с юридической точки зрения. Но ей очень хотелось узнать, что происходит в голове у Кэти Фишер.

Потом она услышала тишайший вздох.

– Прости, – еле слышно произнесла Кэти.

Элли даже не взглянула на нее:

– За что ты в точности извиняешься? За убийство ребенка? Или за то, что выставляешь меня в идиотском свете перед моим свидетелем?

– Ты знаешь, за что я извиняюсь.

Наступила долгая пауза.

– Зачем ты это сделала? – наконец спросила Элли.

Она услышала, как Кэти повернулась на кровати к ней лицом.

– Затем, что тебе очень хотелось это услышать.

– Мне хочется, чтобы ты перестала лгать, Кэти. Об этом и о том, что случилось после рождения ребенка. – Она провела ладонью по лицу. – И еще мне хочется повернуть время вспять и отказаться от твоего дела.

– Я солгала только потому, что вы с доктором Полаччи были уверены, будто я что-то знаю, – хриплым от слез голосом ответила Кэти. – Я не знаю, Элли. Правда не знаю. Я не чокнутая, как ты думаешь… Просто не могу вспомнить, как ребенок был зачат и как был убит.

Элли не сказала ни слова. Она услышала тихое поскрипывание кровати, когда Кэти свернулась калачиком и заплакала. Сдерживаясь, чтобы не подойти к девушке, Элли залезла под одеяло и стала ждать, пока Кэти не уснет.


Сэмюэл вытер пот со лба и повалил очередного бычка на землю. После всех этих лет работы с Аароном он довел кастрацию до совершенства. Подождав, пока животное не успокоится, он надел резиновое кольцо бычку на мошонку и сильно сжал его. Через несколько секунд двухмесячный бычок был снова на ногах и, бросив на Сэмюэла обиженный косой взгляд, отправился на пастбище.

– Он крепкий, – произнес голос, напугав Сэмюэла.

Повернувшись, он увидел епископа Эфрама, стоящего с той стороны загородки.

– Да, он принесет Аарону много говядины. – Улыбнувшись старику, Сэмюэл вышел через ворота. – Если вы ищете Аарона, то он, наверное, в коровнике.

– На самом деле я искал тебя.

Сэмюэл помедлил, раздумывая, какую вину епископ может возложить на него в этот раз, но сразу отругал себя за подобную мысль. Епископ часто навещал его, и ни один визит не связывался для него со стыдом или каким-то проступком. До тех пор пока все не разладилось с Кэти.

– Пойдем, – сказал Эфрам. – Прогуляемся. – (Сэмюэл пошел за ним следом.) – Помню, как отец подарил тебе первого бычка.

В этом даре амиша сыну не было ничего необычного. Выручка от продажи мяса шла на банковский счет для дальнейшего использования парнем, когда он соберется купить собственный дом или ферму. Сэмюэл улыбнулся, вспоминая бычка, дававшего привес около тысячи фунтов в год.

У Сэмюэла еще оставались деньги, вырученные от продажи мяса того бычка, как и следующих за ним. Он копил эти деньги, или так он считал, для своей жизни с Кэти.

– Сноровка у тебя теперь намного лучше, – заметил Эфрам. – Припоминаю, тот первый бычок здорово лягнул тебя в одно весьма чувствительное место. – Старик усмехнулся в белоснежную бороду. – Тогда возникла критическая ситуация, и непонятно было, кто именно будет кастрирован.

При воспоминании лицо Сэмюэла вспыхнуло, но он рассмеялся.

– Мне было девять, – оправдывался он. – Бычок весил больше меня.

Эфрам остановился:

– Чья это была оплошность?

– Оплошность?

– Удар копытом. То, что тебе досталось.

– Полагаю, бычка, – нахмурившись, пожал плечами Сэмюэл. – Не я же сам это сделал.

– Нет. Если бы ты держал его крепче, это случилось бы?

– Вы же знаете, тогда он не смог бы лягнуть меня. Конечно, я усвоил этот урок. Меня больше никогда не лягали. – Сэмюэл вздохнул. Нужно было работать. У него не было времени на прогулки с Эфрамом. – Епископ, – сказал он, – вы ведь приехали не для того, чтобы поговорить о том бычке?

– Правда?

Сэмюэл примял шляпу на голове:

– Я могу понадобиться Аарону.

– Ты прав, брат. – Епископ положил руку на плечо Сэмюэла. – В конце концов, зачем нам ворошить прошлое? Раз бычок лягнул тебя, ты сразу избавился от него.

– Нет, не избавился. Вы же помните, каким большим он вырос. Он стал прекрасным волом. – Сэмюэл нахмурил брови. – К тому времени как я начал помещать деньги в банк, я уже не вспоминал о том, что он меня лягнул.

Старик внимательно посмотрел на него:

– Да. Но когда в тот день ты лежал на пастбище, воя от боли и хватаясь за гениталии, готов поспорить, ты ни за что не угадал бы, что в конечном итоге все закончится хорошо.

Сэмюэл медленно повернул голову к епископу.

– Вы ведь приехали не для того, чтобы поговорить о том бычке, – тихо повторил он.

Епископ Эфрам поднял брови:

– Правда?


Доктор Брайан Риордан путешествовал на частном самолете в сопровождении двоих мужчин, по виду напоминающих бывших полузащитников, и тихой, как мышка, девушки, то и дело бросавшейся выполнять его поручения. Доктор был хорошо известен в кругах судебной психиатрии как один из самых ярых критиков защиты по линии невменяемости, в особенности при ее применении для оправдания убийц. Он добился того, чтобы его твердые принципы стали известны в судах на всей территории США. У него в кабинете на стене висела карта с яркими флажками, отмечавшими суды, при его содействии упрятавшие за решетку преступников, которые в другом случае могли быть оправданы из чистого сострадания.

На ферме он выглядел явно не на своем месте.

По сравнению с доктором Полаччи доктор Риордан имел для Кэти устрашающий вид. Даже от двери кухни, откуда Элли наблюдала за их беседой, она видела, как дрожит Кэти.

– Мисс Фишер, – представившись, начал Риордан, – меня пригласила сторона обвинения. Это означает, что все сказанное вами будет известно суду. Вам нельзя говорить что-то вне протокола, здесь нет конфиденциальности. Вам понятно?

Элли слушала, как Риордан расспрашивает Кэти о рождении ребенка, попросив рассказывать в настоящем времени.

– Он лежит здесь, – тихо сказала Кэти, – прямо у меня между ног.

– Это мальчик или девочка?

– Мальчик. Крошечный мальчик. – Она помолчала. – Он шевелится.

Элли почувствовала, как у нее пылает лицо. Она отвернулась, обмахиваясь ладонью.

– Он плачет? – спросил Риордан.

– Нет. Только, когда я перерезаю пуповину.

– Как вы ее перерезаете?

– Снаружи загона для отела у папы висят на гвозде ножницы. Их я и использую. И потом все оказывается в крови, и мне кажется, я никогда не смогу стереть ее. Я дергаю за конец пуповины и перевязываю ее… по-моему, бечевкой. Потом он начинает плакать.

– Ребенок?

– Да. Он начинает громко плакать, очень громко, и я пытаюсь прижать его к себе, чтобы успокоить, но это не помогает. Я качаю его и даю пососать свой палец.

Элли прислонилась к стене. Она представила себе этого слабенького младенца, уткнувшегося в лиф ночной сорочки Кэти. Представила себе крошечное личико, просвечивающие веки, и вдруг ощутила на руках эту тяжесть как некую утраченную возможность. Как в этом случае можно защищать чьи-либо действия?

– Извините, – объявила она, врываясь на кухню. – Мне нужен стакан воды. Кто-нибудь еще хочет?

Риордан бросил на нее неодобрительный взгляд. Элли сосредоточилась на том, чтобы, наливая воду, унять дрожь в руках. Отпив немного из стакана, она стала слушать, как ее клиентка рассказывает о смерти ребенка.

– Что происходит потом, Кэти? – спросил Риордан.

Искоса взглянув на него, Кэти покачала головой и вздохнула:

– Не знаю. Хотелось бы мне знать. Как бы мне хотелось! Но в какой-то момент я взываю к Богу о помощи, а в следующий момент просыпаюсь. Ребенка нет. – (Элли склонила голову над раковиной.) – Чудо, – добавила Кэти.

Риордан уставился на нее:

– Вы шутите, правда?

– Нет.

– Сколько времени вы проспали в коровнике?

– Не знаю. Думаю, десять-пятнадцать минут.

Психиатр сложил руки на коленях:

– В это время вы убили ребенка?

– Нет!

– Уверены? – (Кэти решительно кивнула.) – Тогда что же с ним случилось?

Никто еще не спрашивал Кэти об этом. Наблюдая за тем, как девушка ищет ответ, Элли поняла, насколько это было недальновидно.

– Я… не знаю.

– У вас должны быть какие-то соображения. Поскольку кто-то убил этого ребенка, но не вы.

– Может… он просто умер, – пролепетала Кэти. – И кто-то его спрятал.

Элли застонала про себя. Может быть, это подсознание Кэти делало добровольное признание.

– Думаете, случилось именно это? – спросил Риордан.

– Кто-то мог прийти и убить его.

– Вам это кажется вероятным?

– Я… я не знаю. Было еще так рано…

– Я бы сказал, середина ночи, – вставил Риордан. – Кто мог знать, что вы рожаете? – Он видел, как она бьется над вопросом. – Кэти, – твердо произнес он, – что случилось с ребенком?

Элли видела растерянность девушки: дрожащую нижнюю губу, набухшие слезами глаза, трясущуюся спину, – когда та качала головой, вновь и вновь отрицая свою вину. Элли ждала, что Риордан как-то попытается успокоить Кэти, но потом сообразила, что его симпатии на другой стороне. Ведь его пригласила сторона обвинения, и ему было бы неэтично успокаивать клиентку, раз его призвали с конкретной целью – помочь упрятать Кэти в тюрьму.

Элли приблизилась к своей клиентке и опустилась на колени:

– Как думаете, можно нам взять паузу на минуту?

Она не стала дожидаться ответа Риордана, а обняла Кэти за плечи, стараясь не обращать внимания на то, как девушка приподняла свой фартук и съежилась над ним, покачивая на руках, как ребенка.


Риордан захлопал глазами и заговорил страстным фальцетом:

– Во время смерти ребенка Кэти Фишер там не было. Возможно, ее тело было, но не сознание. Во время смерти ребенка она находилась в мысленной крепости, созданной чувством собственной вины. – Понизив голос до своего естественного тембра, он ухмыльнулся окружному прокурору. – Или что-то в этом роде.

– Неужели эта психоаналитическая чушь работает в суде?! – рассмеялся Джордж.

Риордан взял из вазочки, стоящей на столе, мятную конфетку:

– Пожалуй, мне нечего на это ответить.

– Ты уверен, что Хэтэуэй, заявив о невменяемости, думала о диссоциации?

– Уж поверь мне, это дизайнерская защита, адаптированная к неонатициду. С психологической точки зрения расхождения между рассказом Кэти и вещественными доказательствами можно объяснить либо диссоциацией, либо открытым враньем. И ты догадываешься, за какой из этих двух вариантов ухватится защита. Однако краткие эпизоды диссоциации не говорят о невменяемости, – пожал плечами Риордан, закинув конфетку себе в рот. – Другой аспект состояний диссоциации заключается в том, что стоит дать мисс Хэтэуэй большой кусок веревки – и она повесится. Ее эксперт никак не сможет доказать, что диссоциация была вызвана скорее психическим стрессом от родов, чем стрессом от совершения убийства. Это все равно что пытаться выяснить: что было раньше – курица или яйцо.

– Это может нас куда-нибудь завести, – ухмыльнулся Джордж и откинулся на спинку стула.

– Прямиком в тюрьму штата.

Джордж кивнул:

– Нам потребуется раскрывать какие-либо психологические особенности амишей?

– Зачем? – Вставая, Риордан застегнул пиджак. – Убийство есть убийство.


Когда он целовал ее, на них градом сыпались листья, покрывая его спину ярким бордо кленов и тусклым золотом дубов. На траве наподобие крыльев огромного черного ястреба была раскинута ее шаль, заменяющая одеяло. Адам принялся вынимать булавки из ее платья, и Кэти положила руки ему на плечи. Он осторожно втыкал каждую булавку в кору дерева, стоящего рядом, и она любила его за это тоже – что он заботится о том, чтобы потом она не испытывала неудобства.

Упал фартук, и распахнулось платье. Кэти в смущении закрыла глаза и почувствовала, как Адам склоняется к ее груди, раздвигая белье из тонкого хлопка. Она прижала его голову к груди, воображая себе, что он пьет из сосуда ее сердца.

Он не говорил ей, что любит ее, но это не имело значения. То, как он обращался с ней, было истинным мерилом его любви. Слова ничего не значили. Адам скажет ей, когда все кончится, когда это не опошлит происходящее между ними.

Потом он сбросил свою одежду. Глядя на них, нельзя было сказать, что один из «простых», а другой – нет. Это была последняя сознательная мысль Кэти, и Адам навалился на нее всем телом, жар которого лишил ее дара речи и прогнал все страхи.

Раздвинув ей ноги, он налег на нее и согнул ей ногу в колене, и ее тело стало для него своего рода колыбелью. Потом он с серьезным выражением взглянул на нее сверху вниз.

– Мы можем остановиться, – прошептал он. – Прямо сейчас, если хочешь.

Кэти сглотнула:

– Ты хочешь остановиться?

– Не больше, чем быть четвертованным.

Она приподняла бедра, почувствовав, как он с усилием входит в нее, и от боли у нее потемнело в глазах. Она подумала об автотуристах, которые останавливаются под дорожным указателем примерно в пяти милях отсюда на восток, на котором значится: «ИНТЕРКОРС»[13], и как они хихикают, указывая вверх, а один из них фотографирует. Она почувствовала, как ее плоть поддается под натиском плоти Адама, испытывая самое сладкое на свете подчинение. А потом Адам просунул руку между их телами и прикоснулся к ней.

– Давай со мной, – прошептал он.

Кэти подумала, Адам говорит про завтрашний день, когда он уедет в Шотландию. Подумала, что он навсегда останется с ней. Но в следующий момент она ощутила, как ее тело раскручивается сильнее и сильнее, словно рассеиваясь в виде ярких белых семян молочая. Она перевела дух, и на них, как благословение, упали еще несколько листьев. Адам лежал рядом с ней, улыбаясь и поглаживая ее по бедру.

– Ты в порядке?

Кэти кивнула. Если она заговорит, то скажет ему правду: она совсем не в порядке, а ощущает страшную пустоту, теперь, когда знает, каково это – быть наполненной.

Он завернул ее в шаль, и от этого она ощутила себя больной.

– Нет. – Кэти оттолкнула его руки, отстраняясь от тонкой шерсти. – Не надо.

Почувствовав изменение в ее настроении, Адам привлек ее к себе.

– Послушай, – твердо произнес он, – мы не сделали ничего дурного.

Но Кэти знала, что это грех, знала с того самого момента, когда приняла решение лечь с Адамом. Однако ее проступок состоял не в том, что она занималась любовью вне брака. Дело было в том, что впервые в жизни Кэти поставила себя на первое место, поставила свои желания выше всех и вся.

– Кэти, – отрывисто произнес Адам, – поговори со мной.

Но она хотела, чтобы говорил он. Хотела, чтобы он увез ее далеко отсюда, и снова обнимал ее, и говорил ей о том, что два их мира можно соединить взглядом, прикосновением. Она хотела, чтобы он сказал, что она принадлежит ему, а он принадлежит ей и что по большому счету это самое главное.

Ей хотелось сказать ему, что, когда любишь кого-то так сильно и так страстно, можно делать, как тебе раньше казалось, дурное.

Адам молчал, пристально вглядываясь в ее лицо. Кэти чувствовала, как его жар, их жар сочится между ее бедрами. Они не поедут вместе в Шотландию. Они никуда не поедут. Она потянулась за шалью и накинула ее себе на плечи, завязав узлом пониже того места, где билось ее бедное сердце.

– Мне кажется, – тихо сказала она, – тебе лучше уйти.


Кэти становилось все труднее уснуть. В эти размытые моменты перед погружением в сон она вдруг услышит хруст сена под бедрами, или почует страх, или увидит отблески луны на натянутой коже своего живота. Она вспомнит о том, что рассказывала доктору Полаччи и доктору Риордану, и ей станет не по себе. А потом она повернется на бок и увидит спящую Элли, и ей станет еще тошнее.

Она не ожидала, что полюбит Элли. Поначалу Кэти бесилась оттого, что ей навязали надсмотрщицу, не доверявшую ей. Для Кэти это была неудобная ситуация, но для Элли – тем более. Чужой дом с незнакомыми людьми, и, как не один раз в приступе гнева высказывалась Элли, не она придумала эту ситуацию.

«Что ж, и моей вины здесь нет», – размышляла Кэти. И все же она видела того ребенка, завернутого в лошадиную попону. Она смотрела, как гроб с ним опускают в землю. Кто-то был в этом виноват.

Кэти не убивала ребенка, она знала это так же хорошо, как то, что утром взойдет солнце. Но тогда кто же убил?

Однажды ей попался бездомный человек, укрывавшийся в сарае для сушки табака на ферме Исайи Кинга. Но окажись даже этот бродяга в ту ночь в их коровнике, у него не было причины забрать ребенка из рук Кэти, убить и спрятать его. Если только он не был чокнутым, какой пыталась представить ее Элли.

Кэти знала, что почувствовала бы, будь кто-то в ту ночь в коровнике. И даже если нет, почуяли бы животные. Наггет заржал бы, выпрашивая угощение, как он делал всегда, когда кто-нибудь заходил. Замычали бы коровы в ожидании дойки. Из обрывков ее воспоминаний можно было понять, что там было тихо.

А это означало, что кто-то проскользнул туда вслед за ней.

Она ломала голову над тем, что бы такое преподнести Элли на блюдечке с голубой каемочкой – какое-нибудь веское доказательство, которое все прояснило бы. Но кому могло понадобиться встать среди ночи?

Ее отцу. Сама мысль об этом смутила Кэти. Папа иногда спускался в коровник взглянуть на коров, которые должны были отелиться. Но он бывал там, чтобы дать жизнь, а не отнять ее. Найди он Кэти, лежащую с новорожденным, он был бы шокирован, даже взбешен. Но для него правосудие вершила Церковь, а не собственные руки.

Сэмюэл. Если бы он рано пришел на дойку, то мог бы обнаружить ее в коровнике с новорожденным. Само собой разумеется, у него были бы все основания огорчиться. Мог бы он сгоряча навредить ребенку? Невозможно, подумала Кэти, только не Сэмюэл. Сэмюэл не делает поспешных выводов, он думает медленно. И он слишком честен, чтобы солгать полиции. Вдруг Кэти просияла, вспомнив про другое алиби для Сэмюэла: он всегда таскал с собой Леви. И у него просто не хватило бы времени совершить преступление, пока он находился в коровнике один.

Значит, не оставалось никого – никого, кроме самой Кэти. И вот в самую глухую ночную пору она завернулась в лоскутное одеяло, спрашивая себя, а не правы ли, в конце концов, доктор Полаччи и Элли. Если не помнишь какого-то события потому, что оно никогда не происходило? Или потому, что хочешь, чтобы его не было?

Кэти потерла виски. Она погружалась в сон, убаюканная воспоминаниями о высоком тонком крике ребенка.


Элли разбудил бьющий в глаза свет фонарика.

– Ради бога! – пробубнила она, бросив взгляд на крепко спящую Кэти, а потом подошла к окну.

Если это Сэмюэл пришел принести извинения, было бы очень мило с его стороны, если бы он выбрал другое время, а не час ночи. Элли выглянула в окно, готовая отчитать его, но увидела, что перед домом стоит Куп.

Быстро надев рубашку и шорты, Элли поспешно спустилась вниз. Выйдя на крыльцо, она приложила палец к губам и отошла на некоторое расстояние от дома. Потом сложила руки на груди и кивнула на фонарик:

– Сэмюэл научил тебя этому трюку?

– Леви, – ответил Куп. – Парень просто классный.

– Ты приехал, чтобы продемонстрировать мне свое знание амишских брачных ритуалов?

Едва произнеся эти слова, она тут же пожалела о них. Как будто после того, что произошло в тот вечер, у Купа могло возникнуть желание склонять ее к чему-то, хотя бы косвенно напоминающему брачный ритуал.

– Я приехал, чтобы извиниться, – вздохнул он.

– Посреди ночи?

– Я позвонил бы, но никак не мог найти номер Фишеров. Пришлось взять мой супер-пупер-фонарик и обратиться к предмету лично.

– Понимаю. – Губы Элли невольно расплылись в улыбке.

– Нет, не понимаешь. – Взяв Элли за руку, он потянул ее за собой по тропинке, ведущей к пруду. – Мне и правда жаль, что у тебя все разладилось со Стивеном. Я никак не хотел унижать тебя.

– Я так и поняла.

– Однажды ты сделала мне больно, Эл. Очень больно. Наверное, в каком-то смысле я хотел, чтобы тебе было так же погано, как мне тогда. – Он скривился. – Не очень-то благородно с моей стороны.

Элли повернулась к нему:

– Если бы я знала, что ты затаил обиду, Куп, не стала бы просить тебя помочь в деле Кэти. Я думала, что за двадцать лет ты забыл об этом.

– Но если бы я забыл об этом, – возразил Куп, – это означало бы, что я забыл тебя.

Элли ощутила, как вокруг нее смыкается ночь. Бред, подумала она, чувствуя, как в горле у нее бьется пульс. Это безумие.

– Я заявила суду о невменяемости, – выдавила она из себя.

Куп кивнул, мысленно отметив быструю смену темы и то, что Элли прибегла к ней.

– А-а…

– Что это подразумевает?

Держа фонарик под мышкой и засунув руки в карманы, он зашагал дальше, а Элли пошла за ним следом.

– Ты знаешь, что это подразумевает, потому что, вероятно, все обдумала. Кэти вполне вменяема. С другой стороны, полагаю, ты как ее адвокат можешь сказать присяжным, что она королева Елизавета, если это поможет оправдать ее, хотя все мы знаем, что в ней нет ни капли королевской крови.

– Что труднее переварить, Куп, так это то, что молодая напуганная девушка хватает и душит своего ребенка, не отдавая себе отчета в содеянном, или то, что, после того как девушка рожает ребенка, в коровник в два часа ночи входит незнакомец и убивает его, пока она спит.

– Защита по линии невменяемости редко выигрывает, Эл.

– Что-то логичное не подвергают сомнению, даже когда оно кажется совершенно нелогичным. – Они дошли до пруда, и Элли опустилась на кованую скамью, поджав колени. – Даже если она не убивала ребенка, лучший способ оставить ее на свободе – убедить присяжных, что она убивала, когнитивно не сознавая, что делает. Это самая сочувствующая из моих защит.

– Черт, адвокаты все время врут! – заметил Куп.

– Можешь мне этого не говорить, – фыркнула Элли. – Я делала так… Господи, даже не сосчитать, сколько раз!

– И весьма преуспела.

– Угу, – согласилась Элли. – Это точно.

Куп взял ее за руку:

– Тогда почему тебя это гложет?

Лицо Элли огорченно вытянулось. А ведь еще недавно, объясняя Кэти, как они воспользуются защитой по линии невменяемости, чтобы вызволить ее, хотя она была вменяемой, Элли держала себя в руках.

– Хочешь, скажу, почему это тебя убивает? – непринужденно спросил Куп. – Потому что признание невменяемости означает, что Кэти совершила убийство, пусть даже она в когнитивном смысле была на Марсе. А глубоко в душе Кэти тебе слишком сильно нравится, чтобы ты захотела в том признаться.

Элли снова фыркнула:

– Тебя куда-то заносит! Ты же знаешь об отношениях с клиентом – личные чувства не затрагиваются. Мне удавалось сохранить невозмутимый вид, когда я рассказывала присяжным, что растлитель малолетних был столпом общества. В моем описании серийный насильник выглядел хористом. Вот что я делаю. Мои личные чувства к клиентам не имеют ничего общего с тем, что я делаю, чтобы защитить их.

– Ты совершенно права.

Элли даже опешила:

– Да?

– Ага. Дело в том, что уже давно Кэти перестала быть клиенткой. Может быть, даже с самого начала. Между вами установился контакт, пусть не сразу. Она молодая, милая, легко смущается, и ты приняла на себя роль матери. Но твои чувства к ней – загадка, потому что на самом деле она избавилась от чего-то, очень желанного для тебя, – ребенка.

Элли расправила плечи, собираясь высмеять это наблюдение, но в голову не приходило ничего остроумного.

– Меня так легко раскусить?

– В этом нет необходимости, – пробормотал Куп. – Я знаю тебя наизусть.

– Так как же мне уладить это? Если я не отделю мое личное отношение к ней от профессионального, я ни за что не выиграю дело.

– Когда же ты усвоишь, что существуют разные способы выиграть? – улыбнулся Куп.

– Что ты имеешь в виду? – настороженно спросила Элли.

– Иногда, думая, что проиграл, на самом деле заводишься и делаешь рывок вперед. – Он взял ее за подбородок и дотронулся губами до ее рта. – Посмотри на меня.

Элли посмотрела. Она увидела поразительную карибскую зелень его глаз и, что более важно, историю его жизни. Она увидела у него под подбородком маленький шрам, оставшийся после падения с велосипеда в шесть лет. И складку на щеке, превращавшуюся в ямочку при малейшем намеке на улыбку.

– Прости за то, что я говорил тебе в тот вечер, – произнес Куп. – И пожалуй, заодно за то, что сказал прямо сейчас.

– Возможно, мне необходимо было это услышать. И вероятно, то и дело получать подзатыльники.

– Должен предупредить тебя, я не из таких.

Элли наклонилась к нему:

– Знаю.

Их поцелуи были жадными и неистовыми, словно они стремились залезть друг другу под кожу. Куп шарил руками по ее спине и груди.

– Господи, я скучал по тебе! – выдохнул он.

– Прошло всего пять дней.

Куп резко остановился, потом прикоснулся к ее лицу:

– Прошла целая вечность.

Закрыв глаза, она поверила ему. Элли представила себе, как из открытого окна ее комнаты в общаге доносятся трескучие звуки песни группы «Grateful Dead», а они с Купом лежат, крепко обнявшись, на узкой кровати. Она по-прежнему видела занавес из бус, висевший в проеме встроенного шкафа, хрустальную радугу и глаза-бусинки белки, которая, устроившись на подоконнике, наблюдала за ними.

Она почувствовала, как он стаскивает с нее рубашку и шорты.

– Куп, – вдруг заволновавшись, сказала она. – Мне уже не двадцать.

– Черт! – Он продолжал стаскивать с нее шорты. – Боюсь, это значит, что мне тоже.

– Нет, правда. – Элли сняла его руку с пояса своих шортов и поднесла эту руку к своим губам. – Я выгляжу не так, как прежде.

Он сочувственно кивнул:

– Этот шрам… он не от установки кардиостимулятора?

– Мне не ставили кардиостимулятор.

– Тогда о чем ты беспокоишься? – Он поцеловал ее. – Эл, меня не волновало бы, если бы ты весила двести фунтов и у тебя на груди росли волосы. Когда я смотрю на тебя, не важно, что я увижу, – я представляю себе девушку, студентку колледжа, потому что в ту минуту, как я влюбился в тебя, время остановилось.

– Я не вешу двести фунтов.

– Ни унции свыше ста восьмидесяти, – согласился Куп, и она шлепнула его по руке. – Ты будешь по-прежнему отвлекать меня или позволишь заняться с тобой любовью?

– Не знаю, – улыбнулась Элли. – Дай подумать.

Ухмыльнувшись, он поцеловал ее. Она обвила его руками за шею и притянула ближе.

– Знаешь, – сказал он, обдавая ее горячим дыханием, – когда я в тот вечер раздевал тебя, тебе тоже было не двадцать.

– Да, но я была пьяная.

– Может, стоило это попробовать! – рассмеялся Куп. – Ведь эта чертова скамья такая твердая, что я чувствую каждый год своих жалких тридцати девяти лет.

Он быстрым движением стащил ее со скамьи и ловко перекатился вместе с ней на траву, приняв на себя удар от падения.

Элли приземлилась на него сверху с раскинутыми ногами, ее лицо оказалось в дюйме от лица Купа.

– Ты будешь по-прежнему отвлекать меня, – пробормотала она, – или позволишь заняться с тобой любовью?

Руки Купа сомкнулись на ее талии.

– Я думал, ты никогда не попросишь, – ответил он и прижался губами к ее губам.


Кэти сидела за столом со стаканом молока из неизменного кувшина, вынутого из холодильника, когда в дом, как тинейджер, прокралась Элли. Увидев свет, она просунула голову в дверь кухни.

– Ой! – удивившись при виде Кэти, сказала она. – Почему не спишь?

– Не могла заснуть, – ответила Кэти. – А ты почему не спишь?

Но, едва увидев Элли, Кэти догадалась, где та была и чем занималась. Трава в волосах, румянец на щеках. От нее пахло сексом.

На миг Кэти ощутила в себе прилив зависти. Она не в силах была отвести взгляд от Элли, потому что очень хотела испытать то, что чувствовала в тот момент Элли. Кэти казалось, что кожа Элли продолжает светиться от нежных прикосновений.

– Вышла прогуляться, – медленно произнесла Элли.

– И упала.

– Нет… почему?

Кэти пожала плечами:

– Тогда откуда у тебя травинки в волосах?

Смущенная Элли потянулась к волосам.

– Разве ты моя мать? – с улыбкой спросила она.

Кэти представила себе, как кто-то обнимает и целует Элли. Она вспомнила об Адаме и вместо смутной истомы внизу живота ощутила лишь горечь.

– Нет. И ты тоже не моя мама.

Элли сжалась:

– Верно.

– Но ты считаешь себя ею. Тебе хочется, чтобы я прижалась к тебе и выплакала свое горе и чтобы мне полегчало. Но знаешь что, Элли? Матери не всегда могут облегчить горе, что бы ты ни думала.

Уязвленная Элли прищурилась:

– Эти слова говорит настоящий эксперт в материнстве.

– Я знаю больше твоего, – возразила Кэти.

– Разница между тобой и мной, – невозмутимо произнесла Элли, – в том, что я отдала бы все, чтобы иметь ребенка, а ты постаралась поскорее избавиться от своего.

Глаза Кэти широко раскрылись, как будто Элли ударила ее. Потом молниеносно наполнились слезами, которые девушка вытирала тыльной стороной ладони.

– О Господи! – запричитала она, скрестив руки на груди. – О Господи, ты права!

Элли пристально взглянула на нее:

– Это ты убила ребенка, Кэти?

Девушка покачала головой:

– Я уснула. Уснула, клянусь тебе и Господу, с ним на руках! – Ее лицо исказилось от муки. – Но я могла и убить его, Элли. Я хотела, чтобы он пропал. Месяц за месяцем я желала, чтобы он просто исчез.

Теперь она согнулась пополам, задыхаясь от бурных рыданий. Тихо выругавшись, Элли крепко обняла Кэти.

– Это всего лишь желание, – утешала Элли, гладя водопад ярких волос девушки. – От желания ничего не происходит.

Кэти прижалась пылающей щекой к груди Элли:

– Ты не моя мама… но иногда мне хочется, чтобы была.

Она почувствовала то, что и ожидала: Элли еще крепче сжала ее в объятиях. Кэти закрыла глаза, представив себе, что ее обнимает не Элли, а Адам. Он улыбается, произнося ее имя, и сердце у нее сжимается от сознания того, что ее любят.


Глава 8 Элли | Простая правда | Глава 10 Элли







Loading...