home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 10

Элли

Октябрь

После трех месяцев жизни у Фишеров мне иногда с трудом верилось, что не так давно я считала щипцы принадлежностью парикмахера и даже не догадывалась, что такое скирда пшеницы. Подготовка к суду над Кэти, к несчастью, пришлась на самый разгар страдной поры, и мои надежды на поддержку со стороны ее родных в подготовке защиты по линии невменяемости не оправдались. По мнению Аарона Фишера, своевременный сбор табака и заполнение силосных башен стояли в их доме на первом месте.

И, нравилось мне это или нет, я была частью этого дома.

Я шла за Кэти по богатому полю табака – три акра буйно разросшихся листьев.

– Этот, – показала она, какие листья готовы для сбора.

– Для меня все они выглядят одинаково, – пожаловалась я. – Они все зеленые. Разве не надо ждать, пока они потемнеют, а потом собирать?

– Только не табак. Посмотри, какого он размера.

Кэти сорвала лист и осторожно положила в корзину.

– Подумай о раке легких прямо здесь, в поле, – пробормотала я.

Но Кэти это не беспокоило.

– Это товарная культура, – просто ответила она. – В молочном животноводстве трудно получать прибыль.

Я наклонилась, собираясь сорвать свой первый лист.

– Нет! – воскликнула Кэти. – Слишком маленький.

Она сорвала лист побольше:

– Может, мне стоит перейти к следующему этапу. Набивать табаком трубки или наклеивать на коробки предупреждение службы здравоохранения.

Кэти закатила глаза:

– Следующий этап – развесить листья, и, если тебе не справиться даже со сбором, я не собираюсь подпускать тебя к длинной заостренной палке.

Я рассмеялась и снова наклонилась к растениям. Хотя мне не хотелось себе в этом признаваться, но никогда в жизни я не была в лучшей физической форме. Моя работа в качестве адвоката всегда тренировала мой ум, но не тело. По умолчанию, проживая с Фишерами, я раздвигала границы того и другого. Амиши считали физический труд основным принципом жизни и очень редко нанимали чужаков в качестве работников, поскольку те не смогли бы выдержать стандартный рабочий день. Хотя Аарон никогда мне этого не говорил, но я знала: он ждет, что я не выдержу, начну жаловаться или сбегу с поля до окончания работ за стаканом лимонада, доказывая таким образом, что я не одна из нихла снопы пшеницы, выскакивающие из машины для резки. После дня такой работы у меня разламывалась спина и вся кожа была засыпана трухой. Тогда я работала на равных со всеми членами семьи. Я полагала, что если заслужу уважение Аарона на знакомой ему плодородной земле, то смогу заслужить его уважение и на своей почве.

– Элли, ты идешь или нет?

Кэти стояла, уперев руки в боки, рядом была ее наполненная корзина. Предаваясь размышлениям, я тоже собирала листья, потому что моя корзина была еще не заполнена. Одному Богу известно, был ли собранный мной табак созревшим для сбора. Я отобрала самые крупные листья и положила их сверху, так что Кэти ничего не заметила. Потом я пошла вслед за ней к продолговатому сараю, пустовавшему все то время, пока я жила на ферме.

В дощатых стенах сарая были оставлены большие щели для притока воздуха. Я села рядом с Кэти на кипу сена и стала смотреть, как она достает тонкий шест с нее ростом.

– Протыкаешь черенки листьев и насаживаешь на шест, – объясняла она. – Так же как делают гирлянду из клюквы для рождественской елки.

Ну, это-то я делать была в состоянии. Положив свой шест на кипу сена, я принялась нанизывать на него листья с промежутком в несколько дюймов, чтобы они могли высохнуть. Я знала, что ко времени окончания нашей работы небольшое поле табака окажется пустым и все листья будут висеть на шестах, прислоненных к балкам сарая. Зимой, когда меня здесь уже не будет, домочадцы снимут высушенные листья и отправят для продажи на Юг.

Будет ли Кэти здесь, чтобы помочь?

– Может быть, когда покончим с этим, поговорим про суд?

– Зачем? – спросила Кэти, все внимание которой было поглощено насаживанием листьев на шест. – Так или иначе, ты скажешь то, что собиралась.

Я пропустила это замечание мимо ушей. С тех пор как Кэти опросили судебные психиатры, я неуклонно продвигалась с защитой по линии невменяемости, хотя понимала, что это ее расстраивает. Мысленно она не убивала ребенка, так что ее неспособность вспомнить убийство не имела ничего общего с невменяемостью. Всякий раз, как я просила Кэти помочь мне, задавая вопросы, выстраивая события той ужасной ночи, она отворачивалась от меня. Ее несерьезное отношение к защите превращало Кэти в своего рода «дикую карту», и я снова порадовалась, что не решилась на обоснованное сомнение. Кэти не придется давать показания для защиты по линии невменяемости.

– Кэти, – мягко произнесла я, – в судах я бывала гораздо чаще тебя. Тебе придется мне поверить.

Она насадила лист на конец шеста:

– Ведь ты-то мне не веришь.

Но как я могла ей верить? Ее рассказ с самого начала этого фарса менялся несколько раз. Либо я заставлю присяжных думать, что это объясняется диссоциацией, либо они попросту сочтут ее лгуньей. Я нарочно проткнула лист посредине, а не его черенок.

– Нет, – протягивая руку, сказала Кэти. – Неправильно делаешь. Смотри.

Я с облегчением позволила ей взять на себя роль эксперта. Если повезет, то даже без помощи Кэти для ее оправдания мне будет достаточно показаний доктора Полаччи. Мы молча работали бок о бок, глядя на соринки, поднимающиеся в столбах света, который просачивался через стены сарая. Когда корзины почти опустели, я посмотрела на Кэти:

– Хочешь собрать еще?

– Только если ты хочешь, – ответила Кэти, полагаясь, как всегда делают амиши, на мнение другого человека.

Дверь сарая распахнулась, и солнце осветило сзади высокого мужчину в костюме. Должно быть, это был Куп, хотя, навещая Кэти, он обычно одевался неофициально, но время от времени приезжал прямо из офиса. Во всяком случае, Куп был единственным мужчиной, который на ферме не носил штаны на подтяжках. Когда он вошел, я с улыбкой поднялась.

– Довольно трудно было тебя разыскать, – с ухмылкой произнес Стивен.

Я на миг оцепенела. Потом положила шест, с трудом обретая дар речи.

– Что ты здесь делаешь?

Он рассмеялся:

– Что ж, это не совсем то приветствие, которое я ожидал услышать! Но, как я понимаю, ты общаешься с клиенткой. – Стивен протянул руку Кэти. – Добрый день, – поздоровался он. – Стивен Чатем. – Окинув взглядом сарай, он засунул руки в карманы. – Это что-то вроде трудотерапии?

У меня в голове не укладывалось, что Стивен приехал.

– Это товарная культура, – наконец ответила я.

Все это время Кэти бросала на меня взгляды, сохраняя благоразумное молчание. Когда я смотрела на Стивена, то представляла стоящего рядом с ним Купа. У Стивена не было бледно-зеленых глаз Купа. Стивен выглядел таким лощеным. Его улыбка казалась деланой и не была похожа на развернутый флаг.

– Знаешь, на самом деле я очень занята, – попыталась увильнуть я.

– Единственное дело, над которым ты, по-моему, работаешь, затрагивает блоки «Мальборо лайтс». Вот почему ты должна меня поблагодарить. Догадываюсь, что допуск в юридические библиотеки в амишском округе в лучшем случае ограничен, поэтому я взял на себя смелость привезти тебе на просмотр ряд вердиктов. – Он залез в портфель и достал толстую пачку бумаг. – Три неонатицида, рассмотренные законом Пенсильвании. Одно дело – поверишь ли? – защищалось по линии невменяемости.

– Откуда ты узнал, что я заявила о невменяемости?

– Это дело вызывает много толков, Элли, – пожал плечами Стивен. – Ходят слухи.

Я уже собиралась ответить, когда вдруг Кэти протолкнулась между нами и, не оглядываясь, выбежала из сарая.


Сара пригласила Стивена на ужин, но он не принял приглашения.

– Разреши отвезти тебя в ресторан, – предложил он. – Если хочешь, можем поехать в одно из этих уютных амишских кафе в городе.

Как будто первое, чего мне захочется за порогом этого дома, будет все та же амишская еда.

– Эти кафе не амишские, – не скрывая раздражения, заметила я. – Истинно «простые» люди не станут афишировать свою религию на вывеске.

– Ну, значит, всегда найдется «Макдоналдс».

Я заглянула в кухню, где Сара с Кэти трудились над ужином. Если бы не пожаловал Стивен, я тоже помогала бы им. Сара бросила на нас взгляд через плечо и, поймав мой взгляд, в смущении отвернулась.

Сложив руки на груди, я спросила:

– Почему ты не можешь поужинать с ними?

– Просто я подумал, что ты…

– Ну, ты не то подумал, Стивен. На самом деле я предпочла бы поужинать с Фишерами.

Не могу сказать почему, но мне было важно, чтобы Сара с Кэти знали, что я скорее останусь с ними, чем со Стивеном. Чтобы они поняли, что я не стремлюсь как можно быстрей удрать от них.

Каким-то образом за последние несколько месяцев эти люди стали моими друзьями.

– Как пожелаешь, Элли. – Стивен поднял руки, предлагая мир. – Ужин с Ма и Па Кеттл[14] – это просто здорово!

– Ради бога, Стивен! Может быть, они по-другому одеваются и молятся чаще тебя, но это не значит, что кому-то понравятся твои дурацкие шутки.

Стивен быстро отрезвел:

– Я не хотел никого обижать. Я лишь подумал, что после – уже четырех месяцев здесь? – ты соскучилась по нашим остроумным шуточкам. – Взяв меня за руку, он потянул меня за собой, чтобы Сара и Кэти не могли нас увидеть. – Я скучал по тебе, – прошептал он. – По правде говоря, я хочу, чтобы ты была только моей.

Я увидела, что Стивен подходит ближе, чтобы поцеловать меня, и оцепенела – олень в свете автомобильных фар, неспособный остановить надвигающуюся катастрофу. Я почувствовала на своих губах его теплые губы, его руки сомкнулись на моей спине, но голова лихорадочно работала. Каким образом, проведя восемь лет со Стивеном, я чувствовала себя в его объятиях менее комфортно, чем в объятиях Купа?

Выдавив из себя улыбку, я уперлась ладонями в грудь Стивена.

– Не сейчас, – прошептала я. – Почему бы тебе не прогуляться по ферме, пока я помогаю с ужином?

Час спустя, когда семья собралась за столом, все мои сомнения в отношении Стивена развеялись. Он важно наклонял голову в молчаливой молитве, покорял Сару своим обаянием – да так, что, передавая ему блюдо с едой, женщина всякий раз густо краснела. Он говорил о силосовании как о предмете, интересующем его даже больше юриспруденции. Я должна была догадаться, что все будет хорошо, – Стивен был превосходным актером. К тому времени как Сара подала главное блюдо – тушеное мясо, пирог с курицей и бефстроганов из индейки, – я наконец успокоилась и смогла съесть первый кусок.

Кэти рассказывала веселую историю о том, как однажды коровы выбрались из коровника в разгар снежного бурана, и тут послышался стук в дверь. Элам пошел открывать, но не успел он дойти до двери, как гость вошел сам.

– Всем привет, – сказал Куп, стаскивая с себя куртку. – Я не опоздал к десерту?

Как и я, он был принят в семье Фишер. По прошествии первого месяца даже Аарон перестал отвечать строптивым молчанием на любезное предложение Сары поужинать в те дни, когда Куп встречался с Кэти или приезжал ко мне. При взгляде на меня его глаза зажглись и потеплели – только такой контакт мы позволяли друг другу в присутствии остальных. Потом он увидел сидящего рядом со мной Стивена.

Стивен уже поднимался на ноги, одну руку положив мне на плечо, а другую протягивая для приветствия.

– Стивен Чатем, – с недоуменной улыбкой произнес он. – Мы встречались?

– Джон Купер. Да, думаю, встречались, – без запинки произнес Куп, и мне захотелось немедленно поцеловать его. – В опере.

– На симфоническом концерте, – пробормотала я.

Оба мужчины взглянули на меня.

– Куп взял Кэти в качестве пациентки, – объяснила я.

– Куп… – медленно повторил Стивен, и я поняла, что он разгадывает синаптические связи: прозвище, снимки, засунутые за обложку моего выпускного альбома, разговоры о бывших возлюбленных, которые мы со Стивеном вели в темноте под одеялом, пока наши отношения были еще крепкими. – Верно. Вы знали Элли еще по Пенсильванскому университету.

Куп с неохотой взглянул на меня, словно опасаясь, что не справится с эмоциями, которые могли отразиться на его лице:

– Угу. Это было давно.

ие-то дела на кухне, другие мужчины принялись обсуждать вопрос о заполнении силосных башен.

Глубоко вздохнув, я спросила высоким четким голосом:

– Ну, кто еще голоден?


Мы вышли из дому. В деревьях со свистом проносился легкий ветерок, играя на них, как на дудках. Мы со Стивеном шли под перевернутой чашей неба и, хотя не прикасались друг к другу, ощущали теплоту наших тел.

– Все дело держится на судебном психиатре, – сказала я ему. – Если присяжные не поверят ей, Кэти пропала.

– Тогда будем надеяться, что присяжные ей поверят, – галантно произнес Стивен, хотя я знала, он считает, что у нас нет ни единого шанса.

– Может, до этого не дойдет. Может, это будет судебный процесс, в котором присяжные не вынесут единогласного решения.

Стивен поднял отвороты пиджака:

– Каким образом?

– Я ходатайствовала об этом на том основании, чтобы Кэти не судили присяжные из ее среды.

– Это значит, что из двенадцати присяжных не будет ни одного амиша? – хитро улыбнулся он.

– Угу.

– Я думал, их религия запрещает участие в правовых процессах.

– Вполне возможно. Как я говорила, ее не будет судить коллегия присяжных из амишей.

– Господи, Эл! – расхохотался Стивен. – Ты ни за что не выиграешь, но это дело все равно подлежит обжалованию. – Он плавным движением встал передо мной, и я оказалась в его объятиях. – Ты все-таки нечто! – пробормотал он мне в ухо.

Может быть, то, как я ожила в его объятиях или на долю секунды расслабилась, заставило Стивена отодвинуться. Дотронувшись ладонью до моей щеки, он провел по ней большим пальцем.

– Значит, – тихо произнес он, – это так?

На миг я помедлила, мысленно плетя сеть, в которую я могла бы поймать его, когда он упадет, – точно так же, как я солгала Купу, порывая с ним много лет назад. Я всегда считала, что толика лжи скорей полезна, чем вредна, и отсюда эти оправдания: «Я недостаточно хороша для тебя», «Я слишком занята и не могу сейчас сосредоточиться на наших отношениях», «Мне нужно время для себя самой».

Но потом я подумала о Кэти, стоящей на коленях перед членами общины и говорящей им то, что они хотели услышать.

Я накрыла его руку своей ладонью:

– Угу. Это так.

Покачиваясь, как маятник, он высвободил свою руку из моей. Стивен, всегда такой уверенный в себе, вдруг показался мне пустым и хрупким, как шелуха от семян клена, медленно слетающая с деревьев.

Он поднял мою руку, и мои пальцы раскрылись, как роза.

– Он тебя любит?

– Любит, – сглотнув, ответила я и засунула руку в карман.

– А ты его?

Я не ответила, но повернула голову, чтобы увидеть желтый прямоугольник света – кухонное окно – и силуэты Сары и Купа, склонившихся над двойной раковиной. Куп вызвался помочь ей убрать со стола, чтобы мы со Стивеном могли поговорить. Мне стало интересно: думает ли он обо мне и сомневается ли по поводу моих слов.

Когда я вновь посмотрела на Стивена, он чуть улыбался. Потом притронулся пальцем к моим губам.

– Вопрос задан, ответ получен, – сказал он, затем нежно поцеловал меня в щеку и пошел к своей машине.


Какое-то время я брела одна вдоль ручья в сторону пруда, а там уселась на маленькую скамью. Уезжая из Филадельфии, я ждала этого разрыва со Стивеном, но в тот момент восприняла это как запрещенный прием. Подтянув колени к животу, я смотрела, как дрожит на водной глади отражение луны, прислушивалась к шорохам и трелям, стихающим к ночи.

Когда он пришел, то просто протянул ко мне руки. Не говоря ни слова, я встала, обняла Купа и крепко прижалась к нему.


Сара оперлась о ручку лопаты и подняла лицо к небу.

Я вытерла пот со лба, наверное, в сотый раз за день.

– Может, если сосредоточиться, она переменится в следующие пять минут.

Кэти рассмеялась:

– В прошлом году, когда мы заполняли силосные башни, было восемьдесят градусов![15] Бабье лето.

Сара прикрыла глаза рукой и, прищурившись, посмотрела в поле:

– Ой, едут!

При виде этого у меня перехватило дух. Аарон с Сэмюэлом ехали на упряжке волов, тащивших за собой бензиновую сноповязалку для кукурузы. Это хитрое приспособление было высотой больше шести футов с ножами спереди для срезания стеблей кукурузы и механизмом для связывания их в снопы. Рядом, на другой упряжке, тащившей повозку, ехал Леви. На задке повозки стоял Куп, который бросал на грузовую платформу длинные снопы кукурузы, выходившие из сноповязалки.

Увидев меня, Куп улыбнулся и помахал мне. На нем были джинсы, рубашка поло и одна из широкополых шляп Аарона для защиты от солнца. Он был так горд собой, как будто сам срезал каждый стебель.

– Посмотрите на нее, – подталкивая меня локтем, сказала Кэти. – Вся так и сияет.

Я улыбнулась Купу в ответ и подождала, пока он не спрыгнет с повозки. Леви, важничая, как все подростки, подошел вихляющей походкой к конвейерной ленте под силосной башней и подключил ее, чтобы бензиновый двигатель мог привести в действие конвейер, шинковальную машину и большой вентилятор, поднимавший кукурузу вверх по желобу в башню.

Сара взобралась на платформу повозки, чтобы сбросить первую вязанку кукурузы, я последовала за ней. К щекам и шее сзади прилипали кусочки стеблей и шелуха. Нарезанные стебли кукурузы были влажными и сладкими, от них шел резкий запах алкоголя. Опять же силос, которым кормили стадо зимой, мало отличался от ферментированного кукурузного затора. Может быть, поэтому коровы всегда выглядели безмятежными – они проводили зиму в легком подпитии.

Пока Аарон занимался лошадьми, а Куп с Леви перебрасывали вязанки кукурузы через край повозки, Сэмюэл спрыгнул вниз. Я с большим любопытством смотрела, как он подходит к Кэти. Наверное, теперь, когда их отношения настолько ухудшились, ей было тяжело изо дня в день видеть его на ферме, но в последнее время Кэти огорчалась еще больше. Стоило Сэмюэлу приблизиться к ней на десять футов, как она старалась убежать. Я приписывала это ее нервозности по поводу приближающегося суда, но как-то Сара вскользь заметила, что ноябрь – месяц свадеб и в скором времени в церкви будут оглашены имена будущих новобрачных.

Обернись все по-другому, и Кэти с Сэмюэлом стали бы одной из этих пар.

– Постой, – сказал Сэмюэл. – Дай мне.

Положив руку на плечо Кэти, он взял у нее из рук огромную вязанку кукурузы. Уверенными сильными движениями он положил тяжелую вязанку на конвейерную ленту, а Кэти стояла в стороне и смотрела.

– Сэмюэл!

От окрика Аарона Сэмюэл смущенно улыбнулся и освободил свое место для Кэти.

Она тотчас же потянулась за следующей вязанкой кукурузы. Ощетинившиеся стебли кукурузы поднимались до верха конвейера. Распряженные мулы топтались на месте. И хотя Сара не проронила ни слова, но, работая с дочерью, она улыбалась.


В тот день, когда Тереза Полаччи приехала отрепетировать свидетельские показания для своего прямого допроса, на небе уже несколько часов собирались тяжелые серые тучи, грозя ливнем. В помещении для дойки, где я сидела перед компьютером, ветер сотрясал окна и свистел в трещинах дверей.

– Значит, после обсуждения диссоциации, – вслух размышляла я, – мы… – Я прервалась, когда один из котят пристроился к моей ноге, приняв ее за когтеточку. – Эй, Кэти, ты не возражаешь?

Кэти лежала на линолеуме животом вниз, а по спине и ногам ее ползали другие котята из амбарного помета. Она вздохнула, потом поднялась на руки и колени, стряхнув с себя всех котят, кроме одного, залезшего к ней на плечо, и сняла с моих джинсов другого котенка.

– Хорошо. Итак, мы приводим базовое описание женщины, совершающей неонатицид, говорим о диссоциации и затем анализируем твой разговор с доктором Полаччи.

Кэти повернулась:

– Мне придется сидеть там и слушать, как ты все это говоришь?

– Ты имеешь в виду – в зале суда? Естественно. Ты же обвиняемая.

– Тогда почему ты просто не дашь мне этого сделать?

– То есть дать показания? Потому что прокурор порвет тебя на части. Если же твою историю расскажет доктор Полаччи, то присяжные с большей вероятностью будут тебе сочувствовать.

– Что плохого в том, что я заснула? – заморгала Кэти.

– Во-первых, если ты встанешь и скажешь, что не убивала ребенка, это будет противоречить нашей защите. Во-вторых, присяжным будет сложнее поверить в твою историю.

– Но это правда.

Психиатр предупредила меня об этом – о том, что еще некоторое время Кэти будет упрямо придерживаться амнестического объяснения событий.

– Понимаешь, доктор Полаччи давала показания в десятках дел, подобных твоему. Ты же будешь свидетельствовать в первый раз. Разве ты не будешь увереннее чувствовать себя с экспертом?

Кэти посадила одного котенка к себе на ладонь:

– Элли, сколько дел было у тебя?

– Сотни.

– Ты всегда выигрывала?

– Не всегда, – нахмурившись, призналась я. – Но в большинстве случаев.

– Ты ведь хочешь выиграть это дело?

– Разумеется. Вот почему я использую эту защиту. И тебе следует ее придерживаться, потому что ты тоже хочешь выиграть.

Кэти подняла руку, чтобы котенок перепрыгнул через нее. Потом посмотрела мне прямо в глаза.

– Но если ты выиграешь, – сказала она, – я все же проиграю.


ика. Все эти мужчины, отличавшиеся по возрасту, росту и телосложению, носили на поясе небольшие сумки с гвоздями и молотком. Желая помочь старшим, вокруг топтались мальчишки, ради такого случая рано отпущенные из школы.

Я вместе с другими женщинами стояла на пригорке, скрестив руки и созерцая чудо воздвижения коровника. На земле лежали четыре стены, собранные поначалу на плоскости. Группа мужчин расположилась на расстоянии нескольких футов друг от друга вдоль будущей западной стены. Владелец строящегося коровника Мартин Зук встал чуть поодаль. По команде, произнесенной им на амишском диалекте, мужчины взялись за каркас стены и принялись поднимать его. Мартин встал у них за спиной, длинным шестом удерживая стену в нужном положении, в то время как Аарон удерживал другую сторону. У основания стены сгрудились еще с десяток плотников, прибивая ее на место отрывистыми ударами молотков. Один из плотников продвигался вдоль цементного фундамента, через равные промежутки одним ударом молотка загоняя гвозди в деревянную раму, примыкающую к нему. За ним следом шла пара энергичных школьников, забивающих гвозди тремя или четырьмя резкими ударами.

Сладковатый слабый запах новой постройки смешивался с более резким запахом мужского пота, когда мужчины поднимали остальные стены и укрепляли их, а потом, как обезьяны, взбирались на деревянные стропила, чтобы закрепить настил крыши. Я вспомнила о рабочих, которые делали новую крышу для нашего дома. Тогда мне было шестнадцать, и я с благоговением и страхом смотрела, как они с обнаженными торсами, с банданами на головах, расставляя ноги под углом, лихо ходят по черному толю под грохот несущейся из переносного стереомагнитофона музыки. Эти люди, казалось, работали гораздо напряженнее той бригады, однако ни один из них не закатал даже рукава светлой рубашки.

– Хороший день для этого, – сказала Сара за моей спиной другой женщине, когда они ставили блюда с угощениями на длинные складные столы.

– Не слишком жарко, и не слишком холодно, – согласилась женщина.

Это была жена Мартина Зука. Меня с ней однажды познакомили, но я не могла вспомнить ее имя. Она торопливо прошла мимо Сары и поставила на стол блюдо с жареной курицей. Потом сложила руки чашечкой и прокричала:

– Идите обедать!

Почти одновременно все мужчины отложили молотки и гвозди, отстегнули с пояса сумки. Мальчишки, не истратившие всю энергию, помчались к старой ванне с водой, стоявшей во дворе. Сгрудившись у ванны, они со смехом и шутками передавали друг другу кусок мыла. Потом вытерлись светло-голубыми полотенцами и уступили место у ванны краснолицым потным мужчинам.

За стол первым уселся Мартин Зук, его сыновья справа и слева от него. Мужчины заняли свободные места. Мартин опустил голову, и на какое-то время стали слышны лишь скрип скамей под мужчинами и их размеренное дыхание. Потом Мартин поднял взгляд и потянулся за курицей.

Я ожидала услышать оживленный разговор, по крайней мере обсуждение строительства коровника. Но почти никто не разговаривал. Проголодавшимся людям было не до любезностей, они жадно уплетали еду.

– Оставьте место для чего-то еще, – наклоняясь над столом с полным блюдом курицы, сказала жена Мартина. – Сара испекла пирог с тыквой.

Когда заговорил Сэмюэл, то сразу привлек к себе внимание, поскольку за столом говорили мало.

– Кэти, – сказал он, и та от неожиданности подскочила, – это твой картофельный салат?

– Ну ты же знаешь, что да, – ответила Сара. – Только Кэти кладет в него помидоры.

Сэмюэл взял себе добавки:

– Вкусная еда, и я привык к ней.

Сидящие за столом продолжали поглощать обед, словно не замечая, как мучительно краснеет Кэти и улыбается медлительной улыбкой Сэмюэл, не замечая публичного проявления симпатии, не свойственного этому кругу людей. Через несколько минут, когда мужчины встали из-за стола, а мы остались прибраться, Кэти продолжала упорно смотреть в сторону коровника.


Посуду вымыли и вернули женщинам, которые принесли еду. Гвозди собрали в пакеты из оберточной бумаги, молотки засунули за сиденья багги. На фоне пурпурного неба четко вырисовывался величавый силуэт нового коровника.

– Элли…

Я обернулась, с удивлением услышав этот голос:

– Сэмюэл?

Он держал в руках шляпу, все время перебирая ее по краю, как гимнастический ролик.

– Я подумал, может быть, вы захотите заглянуть внутрь.

– Внутрь коровника? – Во все время, пока мы были на монтаже строения, я не видела на площадке ни одной женщины. – С удовольствием.

Я шла рядом с ним, не зная, что сказать. Наш последний частный разговор закончился рыданием Сэмюэла по поводу беременности Кэти. В конце концов, я выбрала амишский путь: не говоря ни слова, с дружелюбным видом пошла рядом с ним.

Изнутри коровник казался даже более внушительным, чем снаружи. У меня над головой пересекались толстые балки из душистой сосны, которые прослужат не одно десятилетие. Высокая мансардная крыша изгибалась наподобие светлого искусственного неба. Когда я дотронулась до столбов, поддерживающих стойла для животных, на меня посыпалось конфетти из опилок.

– Это действительно нечто, – оценила я. – За один день построить целый коровник.

– Только человеку в одиночку это казалось бы чем-то непосильным.

Не слишком отличается от моей философии в отношении клиентов – даже содействие энергичного адвоката в какой-нибудь сложной ситуации меркнет по сравнению с готовностью армии друзей и родственников прийти на помощь.

– Мне надо с вами поговорить, – явно смущаясь, начал Сэмюэл.

– Не стесняйся, излей душу, – улыбнулась я.

Нахмурившись, он попытался понять мой английский, потом покачал головой:

– Кэти… с ней все в порядке?

– Да. И сегодня за обедом ты сказал ей нечто приятное.

Сэмюэл пожал плечами:

– Да это ерунда. – Он повернулся, грызя большой палец. – Я вот думал об этом разбирательстве.

– Ты имеешь в виду суд?

– Да, суд. И чем больше я о нем думаю, тем яснее понимаю, что он не так уж отличается от чего-то другого. Мартину Зуку не пришлось одному присматривать за всей этой грудой пиломатериалов.

Я не уловила смысла этого туманного амишского высказывания.

– Сэмюэл, я не вполне уверена…

– Я хочу помочь, – перебил он меня. – Хочу выступить с Кэти в суде, чтобы она не осталась одна.

Лицо Сэмюэла было хмурым и застывшим от обуревавших его мыслей.

– «Орднунг» не запрещает строить коровник, – мягко произнесла я. – Но я не знаю, как отреагирует епископ, если ты охотно возьмешь на себя роль свидетеля в деле об убийстве.

– Я поговорю с епископом Эфрамом, – сказал Сэмюэл.

– А если он скажет «нет»?

Сэмюэл сжал губы:

– Английскому судье вряд ли есть дело до Meidung.

Да, судье главного суда первой инстанции будет наплевать, если свидетель был отлучен своей религиозной общиной. Но Сэмюэлу не будет. И Кэти тоже.

Я взглянула поверх его плеча на крепкие стены, прямые углы, крышу, которая спасет от дождя.

– Посмотрим, – ответила я.


– Что теперь?

Кэти откусила зубами нитку и подняла на меня глаза:

– Теперь все готово.

У меня отвисла челюсть.

– Шутишь.

– Не-а.

Кэти разгладила небольшое лоскутное одеяло с узором в виде лесных хижин. Там были оттенки желтого, фиолетового, темно-синего и розового. Когда я только что приехала к Фишерам и, к своему стыду, не умела даже пришить пуговицу, Сара с Кэти решили, что займутся моим обучением. С их помощью я научилась сметывать, скалывать булавками и шить. Каждый вечер, когда семья собиралась после ужина – почитать газету, или сыграть в нарды или кости, или, как Элам, просто вздремнуть, – мы с Кэти склонялись над небольшой рамой моего килта и вместе собирали его. И вот он был готов.

Сара подняла лицо от своей работы:

– Элли закончила?

Просияв, я кивнула:

– Хочешь взглянуть?

Даже Аарон отложил газету.

– Ну конечно, – пошутил он. – Это самое важное событие, с тех пор как Омар Лэпп продал свои двадцать акров тому агенту по недвижимости из Гаррисберга. – Он понизил голос: – И почти такое же маловероятное.

Он тоже улыбался, когда Кэти помогла мне открепить килт от рамы и с гордостью поднесла к моей груди.

Я знала: если бы лоскутное одеяло сшила Кэти, то не стала бы хвастать им, хотя оно гораздо больше заслуживало бы похвалы. Я знала, что стежки на ее стороне килта аккуратные и ровные, как зубки ребенка, а мои скачут, как пьяные, отклоняясь от намеченных карандашом линий.

– Что ж, прекрасно, Элли, – сказала Сара.

Сидящий в кресле Элам приоткрыл один глаз:

– Даже ноги им будет не согреть зимой.

– Оно и должно быть небольшим, – возразила я, потом повернулась к Кэти. – Правда ведь?

– Ага. Это как детское одеяльце. Для детей, которые еще родятся, – с улыбкой ответила она.

Я возвела глаза к небу:

– И не надейся.

– Большинство «простых» женщин твоего возраста вовсю продолжают рожать детей.

– Большинство «простых» женщин моего возраста замужем лет двадцать, – заметила я.

– Кэти, – вмешалась Сара, – оставь Элли в покое.

Я осторожно сложила свое одеяло, словно это был флаг павшего солдата, и прижала его к себе:

– Видишь? Даже твоя мама соглашается со мной.

В комнате воцарилась гнетущая тишина, и почти сразу я осознала свою оплошность. Сара Фишер не соглашалась со мной – в свои сорок три она отдала бы правую руку, чтобы родить ребенка, однако уже давно решение было принято за нее.

Я повернулась к ней:

– Прости. Я проявила нетактичность.

Сара ничего не ответила, потом пожала плечами и взяла килт.

– Хочешь, чтобы я его выгладила? – спросила она, не позволив мне сказать, что я хочу, чтобы она села и отдохнула.

Я огляделась по сторонам. Кэти, Аарон и Элам продолжали заниматься своими делами, как будто я ничего такого и не говорила.

В следующий момент послышался стук в дверь, и я встала, чтобы открыть ее. По взгляду, которым обменялись Аарон с Эламом, я поняла, что, по их разумению, столь поздний посетитель в будний день наверняка вестник беды. Я уже дотронулась до ручки двери, когда дверь, которую толкнули снаружи, распахнулась. На пороге стоял Джейкоб Фишер. Сначала он наткнулся на мой изумленный взгляд, на его губах играла нервная кривая улыбка.

– Привет, мама, вот и я, – оживленно произнес он в духе пародии на телевизионный ситком, которую поняли только мы двое. – Что у вас на ужин?


Первой подбежала Сара, привлеченная звуками голоса сына, которого не видела много лет. Зажимая рот ладонью и улыбаясь сквозь слезы, она была уже в ярде от Джейкоба, когда простым движением руки ее остановил Аарон:

– Нет. – Он надвинулся на своего сына, и из страха перед ним Сара вжалась в стену. – Тебя здесь больше не ждут.

– Почему, папа? – спросил Джейкоб. – Дело не в том, что так сказал епископ. И кто ты такой, чтобы устанавливать правило более строгое, чем «Орднунг»? – Он сделал шаг вперед. – Я скучаю по своим родным.

Сара чуть не задохнулась:

– Ты вернешься в лоно Церкви?

– Нет, мама, не могу. Но я очень хочу вернуться домой.

Аарон, стиснув зубы, стоял лицом к лицу с сыном. Потом, не говоря ни слова, повернулся и вышел из комнаты. Через несколько секунд в задней части дома хлопнула дверь.

Потрепав Джейкоба по плечу, Элам медленно пошел вслед за собственным сыном. Сара, по лицу которой текли слезы, протянула руки к своему старшему ребенку:

– О-о, не могу в это поверить! Не могу поверить, что это ты!

Глядя на нее, я поняла, почему мать будет недоедать, но накормит ребенка, поняла, что у нее всегда найдется время и место для ребенка, что она может быть мягкой и податливой и в то же время сильной, способной горы сдвинуть. Сара водила пальцами по изгибам и впадинкам лица Джейкоба – безбородый, возмужавший, другой.

– Мальчик мой, – шептала она. – Красивый мой мальчик.

В тот момент я представила себе девушку, какой она была в восемнадцать – стройную и сильную, застенчиво показывающую молодому мужу новорожденного младенца. Сара сжала руки Джейкоба, не желая ни с кем его делить, даже с Кэти, которая подскочила, как щенок, за своей долей ласки. Джейкоб встретился со мной взглядом над головами женщин:

– Элли, приятно вновь увидеться.

Джейкоб быстро согласился выступить для Кэти свидетелем – наилучший вариант, поскольку ее мать или отец никоим образом не могли бы встать на свидетельскую трибуну. В тот день я как раз работала над составлением прямого допроса. Однако еще раньше я планировала порепетировать с ним в Стейт-Колледже, понимая, как трудно ему украдкой пробраться на ферму, не вызывая подозрений Аарона. Но теперь получалось, что Джейкоб играет по своим правилам.

Сара повела его на кухню, чтобы угостить горячим шоколадом – было ли это по-прежнему его любимым лакомством? – и кексом из тех, что она испекла утром. Я заметила и уверена, Джейкоб тоже заметил, что, когда он сел, крещеные члены семьи встали, пусть они радовались примирению, но все же не могли сидеть за одним столом с отлученным от Церкви амишем.

– Почему ты вернулся? – спросила Кэти.

– Время пришло, – ответил Джейкоб. – Во всяком случае, пришло время тебе и маме увидеть меня.

Сара отвела взгляд:

– Твой отец был страшно взбешен, когда узнал, что Кэти навещала тебя. Мы его ослушались, и он огорчается. Дело не в том, что он не хочет тебя видеть или не любит тебя. Он хороший человек, строгий к другим, но более всего строгий к себе. Когда ты принял решение выйти из Церкви, он не винил тебя.

– Что-то не припомню, – фыркнул Джейкоб.

– Это правда. Он винил себя за то, что, будучи твоим отцом, не воспитал в тебе стремление остаться.

– Моя учеба не имела к нему никакого отношения.

– Может быть, для тебя, – сказала Сара. – Но не для твоего папы. – Похлопав Джейкоба по плечу, она не торопилась убрать руку, словно не желая отпускать сына. – Все эти годы он наказывал себя.

– Прогнав меня?

– Отказавшись от единственного, чего желал больше всего, – тихо ответила Сара. – Своего сына.

Резко поднявшись, Джейкоб взглянул на Кэти:

– Хочешь прогуляться?

Она кивнула, обрадовавшись, что выбрали ее. Они почти дошли до задней двери, когда Сара окликнула Джейкоба:

– Останешься ночевать?

Он покачал головой.

– Я не стану подводить тебя, – ласково произнес он. – Но, нравится ему это или нет, мама, я буду приезжать сюда.


Иногда, лежа в кровати в доме Фишеров, я спрашивала себя, смогу ли когда-нибудь вновь привыкнуть к городской жизни. Каково это будет – засыпать под пыхтение автобусов вместо уханья сов? Закрывать глаза в комнате, где не бывает полной темноты благодаря неоновым вывескам и уличным фонарям? Работать в высотном здании, куда не доносится запах клевера и одуванчиков?

В ту ночь луна была желтой, как волчий глаз, который, не мигая, смотрел на меня. Я лежала в кровати, дожидаясь возвращения Кэти после прогулки с Джейкобом. Я рассчитывала немного поговорить с ним о его свидетельских показаниях, однако они с Кэти куда-то пропали и не возвращались. Не было их и в тот час, когда Элам отправился в свой домик, и когда Аарон, вернувшись после вечернего обхода домашнего скота, молча пошел наверх, и даже когда Сара, переходя из комнаты в комнату, выключала на ночь газовые светильники.

Было уже за два часа ночи, когда Кэти наконец проскользнула в комнату.

– Я не сплю, – объявила я. – Так что можешь шуметь.

Кэти на миг перестала снимать фартук, потом кивнула. Из скромности повернувшись ко мне спиной, она сняла платье и повесила его на деревянные плечики, висевшие на стене, потом натянула через голову ночную сорочку.

– Наверное, здорово было пообщаться с Джейкобом?

– Ага, – пробормотала Кэти, вопреки моим ожиданиям не выказавшая никакого энтузиазма.

– Ты в порядке? – Я в тревоге приподнялась на локте.

– Просто устала. – Кэти выдавила из себя улыбку. – Мы немного поговорили о суде, и это меня утомило. – Через секунду она добавила: – Я сказала ему, что ты всем будешь говорить, будто я чокнутая.

Я бы не стала использовать это выражение, но вот вам, пожалуйста.

– Что думает Джейкоб?

– Он сказал, ты хороший адвокат и знаешь, что делаешь.

– Умный мальчик. Что еще он говорил?

– Так, всякое, – пожав плечами, тихо сказала Кэти. – Рассказывал о себе.

Откинувшись назад, я заложила руки за голову:

– Скажи, сегодня он здорово разозлил твоего отца?

Ответа не последовало, и я подумала, что Кэти заснула. Я вздрогнула, когда Кэти проворно выскочила из кровати и задернула шторы.

– Эта луна, – пробормотала она. – Такая яркая, что не уснуть.

Шторы-плиссе в спальне были темно-зеленого цвета с желтоватым отливом, как и все другие шторы в доме. Это одна из особенностей, по которой можно отличить амишский дом от американского, – цвет штор, а еще отсутствие электрических проводов, идущих к дому.

– Почему у вас все шторы зеленые? – спросила я, уверенная в том, что для этого нет объяснения, как и для всякой другой странности в жизни амишей.

Кэти отвернула от меня лицо, голос был хрипловатым. Если бы заданный мной вопрос не был таким приземленным, я подумала бы, что она плачет.

– Потому что, – ответила она, – так было всегда.


У меня вошло в привычку по утрам ограничиваться кофе, поскольку я уверилась, что если не буду следить за собой, то, распрощавшись с Фишерами, вынуждена буду прибегнуть к ангиопластике. Но в день последнего предварительного слушания, когда я спустилась на кухню в сногсшибательном красном костюме, Сара подала мне блюдо с яйцами и беконом, оладьями, тостом и медом. Она даже заставила меня взять добавку. Она кормила меня, как Аарона и Сэмюэла, работавших не покладая рук по многу часов в день.

После минутного раздумья по поводу моих триглицеридов я съела все, что было на тарелке.

Пока я ела, Кэти стояла у раковины и мыла миски и кастрюли, использованные при готовке. На ней было бледно-лиловое платье и ее лучший фартук – воскресное одеяние, – надетое для поездки в суд. Хотя она не должна была присутствовать на слушании, мне хотелось, чтобы судья понял: девушка по-прежнему находится под моей защитой.

Кэти повернулась, чтобы поставить на столешницу вымытую миску, но миска выскользнула у нее из рук.

– Ой! – вскрикнула она, стараясь поймать миску и не дать ей упасть на пол.

По счастью, ей это удалось, и она прижала миску к животу, но от ее резкого движения локтем со столешницы упал кувшин, разлетевшись по полу осколками. На кухонный пол пролился апельсиновый сок.

Взглянув на этот разгром, Кэти расплакалась. Сара мягко пожурила ее на их диалекте, а Кэти опустилась на колени и принялась собирать самые крупные осколки разбитого кувшина. Я положила салфетку на стол и тоже опустилась на пол, чтобы помочь ей.

– Ты нервничаешь.

Кэти покачалась на пятках:

– Просто… вдруг, Элли, до меня дошло…

Вклинившись между нами, Сара принялась вытирать пол кухонным полотенцем. Я встретилась взглядом с Кэти поверх сильной спины Сары и улыбнулась:

– Доверься мне. Я знаю, что делаю.


Я знала, что Джордж Каллахэн не мог оставить незамеченной Кэти, которая с безмятежным и скромным видом сидела на скамье в коридоре рядом с кабинетом судьи. Он все время вглядывался из-за спины секретаря, пришедшего на закрытое слушание, в приотворенную дверь, через которую была видна Кэти.

– Что здесь делает твоя клиентка? – наконец прошипел он.

Я демонстративно вытянула шею, сделав вид, что рассматриваю Кэти:

– Думаю, молится.

– Ты знаешь, о чем я.

– А-а, зачем я привезла ее в суд? Господи, Джордж, уж тебе-то следует понимать это лучше любого другого. Это часть соглашения о залоге.

В комнату поспешно вошла судья Ледбеттер.

– Прошу прощения за опоздание, – сказала она, садясь за свой стол; открыв папку, судья начала просматривать ее. – Не могу не выразить свою радость, мисс Хэтэуэй, по поводу того, что вы наконец заявили о защите по линии невменяемости. – Она перевернула страницу. – Вы представили на рассмотрение какие-либо ходатайства?

– Я представила ходатайство о прекращении дела, Ваша честь, – ответила я.

– Да, я знаю. Почему?

– Потому что моей клиентке отказано в конституционном праве – справедливом суде со стороны равных ей по статусу людей. Ни один амишский мужчина, ни одна амишская женщина не будет заседать в коллегии присяжных. В нашем обществе – в нашей системе – равных ей не существует. – Судья чуть прищурилась, и я глубоко вздохнула. – Я бы попросила провести судебное разбирательство в присутствии судьи или даже изменить место слушания дела, но здесь неприемлемо ни то ни другое – любой из этих вариантов все же скомпрометирует ее право на справедливый суд. Типичная коллегия присяжных, являющаяся срезом Америки, не является срезом амишской общины, Ваша честь. И если мою клиентку не станут судить люди, понимающие ее веру, воспитание и – да – ее мир, то она окажется в ощутимом проигрыше.

Судья повернулась к окружному прокурору:

– Мистер Каллахэн?

– Ваша честь, неоспорим тот факт, что мисс Фишер нарушила государственный закон Соединенных Штатов. Ее дело будет разбираться в суде Соединенных Штатов. Не имеет значения, из амишей она, буддистов или зулу. Она играла с огнем и теперь должна ответить за последствия своих действий.

– Господи, она не какая-то террористка, подложившая бомбу в Центр международной торговли. Она американская гражданка, что дает ей право на беспристрастное обращение по закону.

Джордж повернулся и вполголоса произнес:

– Американские граждане платят налоги.

– Извините, но, по-моему, судебный секретарь не совсем это понял, – заметила судья.

Я улыбнулась ей:

– Окружной прокурор высказывает ошибочные предположения относительно фискальной ответственности моей клиентки. Амиши платят налоги, Джордж. Если они самозанятые, то не платят социальную страховку, потому что не пользуются услугами «Медикэр» или «Медикэйд» или любыми другими услугами, которые она покрывает, поскольку сами ухаживают за своими стариками. Если они работают по найму, то берут социальную страховку с зарплаты и не тратят из нее ни пенса. Амиши не платят налоги на бензин, но зато платят налог на недвижимость, поддерживающий государственные школы, которыми они даже не пользуются. Они также не пользуются федеральными сельскохозяйственными субсидиями, пособиями для малообеспеченных и студенческими займами. – Повернувшись к судье, я сказала: – Таково мое мнение, судья Ледбеттер. Если прокурор в этом деле приходит на суд с предвзятым представлением об амишах, то в обычной коллегии присяжных эта предвзятость будет помножена на десять.

Судья потрогала себя за переносицу:

– Знаете, мисс Хэтэуэй, я долго обдумывала ваше ходатайство. Меня чрезвычайно удручает мысль, что гражданин Соединенных Штатов только из-за своей религиозной принадлежности может быть лишен справедливого суда. То, что вы изложили в вашем сообщении, вполне обоснованно.

– Благодарю вас, Ваша честь.

– К несчастью для вас и вашей клиентки, то, что сказал в ответ мистер Каллахэн, также вполне обоснованно. У нас здесь под следствием обвиняемая в убийстве, а не в краже пачки жевательной резинки. Безответственно прекращать столь важное судебное разбирательство. И хотя мы все подтверждаем, что в коллегии присяжных не будет ни одного амиша, суть в том, мисс Хэтэуэй, что, в каком бы суде Америки ни рассматривалось это дело, ваша клиентка не получит присяжных из своей общины. Во всяком случае, в Ланкастере условия для нее благоприятны – двенадцать человек, ежедневно работающие в общине с амишами. Двенадцать человек, чуть лучше знакомые с жизнью своих амишских соседей, чем средний срез населения Америки. – Она взглянула прямо на меня. – Я намерена отклонить ваше ходатайство о прекращении дела, мисс Хэтэуэй, но я благодарю вас за то, что вы подняли эту провокационную тему. – Судья положила ладони на письменный стол. – А сейчас, если у вас больше ничего нет, мне бы хотелось назначить дату выбора присяжных.


– Через три с половиной недели, – сказала я, расстилая чистую простыню на кровати во флигеле Элама. – Вот когда начнется суд.

Стоя напротив меня, Сара расправила постельное белье и с облегчением вздохнула.

– Не могу дождаться, когда все закончится, – проговорила она и, с тревогой взглянув на Кэти, спросила: – Тебе было там неприятно?

– Во время слушания Кэти сидела на скамье за дверью совещательной комнаты. На суде она будет сидеть рядом со мной за столом защитника. Прокурор не сможет негативно воздействовать на нее, потому что ее не будет на свидетельской трибуне. Отчасти поэтому мы решили вести защиту по линии невменяемости.

Кэти как раз надела свежую наволочку на последнюю подушку. При моих последних словах она вскрикнула так тихо, что мы с Сарой едва услышали.

– Может, хватит? Пожалуйста, перестаньте! – Страдальчески застонав, она повернулась и вышла.

Сара подобрала юбку, собираясь ринуться за Кэти, но я положила руку ей на плечо.

– Пожалуйста, – мягко произнесла я. – Позволь мне.


Сначала я не заметила ее, свернувшуюся калачиком в кресле-качалке. Закрыв дверь и присев на кровать, я воспользовалась стратегией, перенятой у Купа: молча ждала.

– Я не могу этого сделать, – не поднимая лица, сказала Кэти. – Не могу так жить.

Каждый нерв в моем теле напрягся. Как адвокат защиты, я слышала эти слова десятки раз – они обычно предваряли душераздирающее признание. В этой связи, даже если Кэти призналась бы мне, что хладнокровно убила ребенка, ради ее спасения я все же стала бы применять защиту по линии невменяемости. Но я также понимала, что буду бороться за нее с еще большим рвением, если по какой-то причине посчитаю, что в тот момент она не сознавала своих действий.

– Кэти, – сказала я. – Ничего мне не говори.

Эти слова озадачили ее.

– И ты говоришь это после того, как последние несколько месяцев нажимала на меня?

– Расскажи Купу, если считаешь нужным. Но если у нас не состоится разговор, к которому ты стремишься, я смогу построить намного более убедительную защиту.

Она покачала головой:

– Не хочу, чтобы, выступая на суде, ты лгала про меня.

– Это не ложь, Кэти. Даже ты в точности не знаешь того, что произошло. Ты говорила Купу и доктору Полаччи, что многое не можешь вспомнить.

Кэти наклонилась вперед:

– Но я помню.

У меня застучало в висках.

– Твои воспоминания постоянно меняются, Кэти. С тех пор как мы встретились, они менялись по меньшей мере три раза.

– Отец ребенка – человек по имени Адам Синклер. Ему принадлежала квартира, которую Джейкоб снимал в Стейт-Колледже. Он уехал, так и не узнав… что у меня будет ребенок. – Ее слова звучали нежно, и мягким было выражение ее лица. – Поначалу я гнала от себя всякие мысли. А когда призналась себе в случившемся, было уже слишком поздно. Так что я продолжала делать вид, что ничего не произошло. После того как я родила ребенка в коровнике, я уснула. Элли, я собиралась вернуться в дом и принести его маме, но у меня дрожали ноги, и я не могла стоять. Я лишь хотела немного отдохнуть. А в следующий момент, когда я проснулась… – Она заморгала. – Ребенок исчез.

– Почему ты не пошла его искать?

мне этого не хотелось.

Я пристально посмотрела на нее:

– Все же ты могла убить этого ребенка, Кэти. Может быть, ты ходила во сне. Ты могла задушить его, не сознавая, что делаешь.

– Нет. – Она опять плакала, ее лицо покраснело и покрылось пятнами. – Не могла бы я этого сделать, Элли. Едва увидев этого ребенка, я поняла, как он мне нужен. Он был мне так нужен! – Ее голос перешел на шепот. – В моей жизни этот ребенок был самым лучшим – и самым худшим – из всего, что я сделала.

– Когда ты засыпала, ребенок был жив? – (Она кивнула.) – Тогда кто же убил его? – Я в гневе поднялась. Ночные признания – неподходящий повод для успешных защит. – Было два часа ночи, он родился за два месяца до срока, и никто не знал про твою беременность. Кто, черт возьми, пришел туда и убил ребенка?!

– Не знаю, – рыдала Кэти. – Не знаю, но только не я. Нельзя тебе идти на суд и говорить, что это сделала я. – Она подняла на меня глаза. – Разве не понимаешь, что произошло с того момента, как я начала лгать? Весь мой мир разрушился, Элли. Ребенок мертв. Все пошло не так. – Она сжала руки в кулаки и спрятала их под фартук. – Я хочу все исправить.

Сама мысль об этом повергла меня в шок.

– Речь не идет об исповеди перед группой священников, Кэти. В Церкви амишей ты получишь при этом искупление вины, но в суде можешь получить срок в пятнадцать лет.

– Я не понимаю…

– Конечно не понимаешь. Вот почему ты наняла меня, адвоката, – чтобы я провела тебя через судебную систему. Единственный способ оправдать тебя – разработать хорошую защиту. И самый хороший вариант – это невменяемость. Ни одна коллегия присяжных в мире не поверит, если ты со свидетельской трибуны скажешь, что заснула, а когда проснулась – подумать только! – ребенка уже не было. И он так кстати умер.

Кэти от изумления открыла рот:

– Но это правда.

– Единственное место, где правда может спасти тебя от обвинения в убийстве первой степени, – это идеальный мир. Суд далек от идеального мира. С того момента, как мы входим туда, не имеет значения, что произошло в действительности. Имеет значение лишь, кто приготовил для присяжных лучшую историю.

– Мне безразлично, идеальный это мир или нет, – сказала Кэти. – Это не мой мир.

– Ты говоришь правду со свидетельской трибуны, и единственный мир, который тебе предстоит узнать, – это тюрьма штата.

– Если это воля Господа, я приму ее.

Разозлившись, я сердито посмотрела на нее:

– Хочешь играть роль мученицы? Давай! Но я не собираюсь сидеть рядом с тобой, пока ты совершаешь правовое самоубийство.

На какое-то время Кэти умолкла, потом повернулась ко мне с широко открытыми ясными глазами:

– Придется, Элли. Потому что ты мне нужна. – Она села рядом со мной на кровати так близко, что я почувствовала тепло от ее тела. – Я не собираюсь приспосабливаться к вашему английскому суду. Я собираюсь выступить в моем обычном платье и сказать, что думаю, потому что я не американка. Я ничего не знаю об убийствах, свидетелях и присяжных, но я знаю, как исправить ситуацию в жизни, если что-то пошло не так. Если ты совершил ошибку и раскаиваешься, то тебя простят. Тебя примут назад. Если же лжешь и упорствуешь во лжи, для тебя не найдется места.

– Когда встал вопрос о том, чтобы пригласить меня, твоя община кое на что закрыла глаза, – напомнила я. – Они поймут, зачем тебе следует сейчас это сделать.

– Но я не пойму. – Кэти сложила руки вместе как для молитвы. – Может, эта ложь освободит меня, как ты говоришь, и я не попаду в американскую тюрьму. Но, Элли, куда мне в таком случае идти? Потому что, если я солгу, чтобы спастись там, я не смогу вернуться сюда.

Закрыв глаза, я вспомнила о церковной службе, во время которой Кэти опустилась на колени, чтобы исповедаться. Я вспомнила лица людей, сидящих в том душном, битком набитом помещении, когда они вершили свой суд – не карающий, не злобный… а милосердный, словно смирение Кэти сделало их всех немного сильнее. Я вспомнила о том дне, когда все мы трудились над силосом из стеблей кукурузы и как я почувствовала себя частью этой общины. Я вспомнила лицо Сары, когда она впервые за много лет увидела Джейкоба.

Какой толк в личной победе для человека, который всю жизнь забывал себя ради блага других людей?

Маленькая мозолистая рука Кэти проскользнула в мою руку.

– Хорошо, – вздохнула я. – Посмотрим, что мы сможем сделать.


Глава 9 | Простая правда | Часть II







Loading...