home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 17

Чувствуя резкую боль в боку, Кэти добежала до фермы по подъездной дорожке. Судя по звукам, доносившимся из коровника, мужчины занимались дойкой, и ее саму тянуло туда. Через приоткрытую широкую дверь она видела, как Леви толкает тачку, а Сэмюэл наклонился, чтобы закрепить насос на вымени одной из коров. Чавкающий звук, рывок, и по шлангу в бидон потекла тонкая струйка белой жидкости.

Зажав рот рукой, Кэти бросилась к боковой стене коровника, и там ее вывернуло наизнанку.

Она слышала голос зовущей ее Элли, ковылявшей по подъездной дорожке. Элли не могла быстро бегать, как она, и Кэти бессовестно воспользовалась этим преимуществом, чтобы сбежать.

Проскользнув вдоль стены амбара, Кэти незаметно продвигалась в сторону голого сжатого поля. Вряд ли она могла бы на нем укрыться, но удалиться от Элли могла. Приподняв юбки, она добежала до пруда и спряталась за большим дубом.

Кэти вытянула вперед руку, изучая свои пальцы и запястье. Где она сейчас, эта бактерия? Осталось ли в ней что-то или она все передала ребенку?

Она закрыла глаза, отгоняя от себя образ своего новорожденного ребенка, лежащего у нее между ног и кричащего изо всех сил. Еще тогда она поняла: что-то не так. Ей не хотелось в этом признаваться, но она видела, с каким трудом он дышит.

Но не в ее силах было что-то изменить, как не в ее силах было не дать Ханне уйти под лед, или не отпустить Джейкоба, или не позволить Адаму уехать.

Кэти взглянула на небо, на котором были как бы выгравированы голые ветви дуба. И она поняла, что эти несчастья будут преследовать ее, пока она не покается.


Элли доводилось защищать виновных клиентов, даже открыто лгавших ей, но она почему-то не могла припомнить, чтобы так остро переживала из-за обмана. Она подходила к ферме, негодуя на Кэти за ее обман, на Леду, оставившую их за несколько миль от дома, на собственную жалкую физическую форму: стоило ей пойти быстрым шагом, и она начала задыхаться.

Здесь нет ничего личного, напомнила себе Элли. Это только деловые отношения.

Она нашла Кэти у пруда.

– Не хочешь сказать мне, что ты имела в виду? – спросила Элли, чуть не согнувшись пополам и тяжело дыша.

– Ты меня слышала, – мрачно произнесла Кэти.

– Расскажи мне, зачем ты убила ребенка, Кэти.

Она покачала головой:

– Не хочу больше оправдываться. Просто я хочу сказать присяжным, чтобы покончить с этим.

– Сказать присяжным? – пролепетала Элли. – Только через мой труп!

– Да, – побледнев, сказала Кэти. – Ты должна мне разрешить.

– И речи не может быть о том, чтобы я разрешила тебе выступить свидетелем и сообщить суду, что ты убила своего ребенка.

– Раньше ты хотела, чтобы я выступила с показаниями!

– Как ни странно, тогда у тебя была другая история. Ты говорила, что хочешь рассказать правду, сказать всем, что не совершала убийства. Одно дело – выставить тебя свидетелем, если твои слова не будут противоречить моей стратегии, и другое дело – позволить тебе выступить свидетелем, что будет равнозначно правовому самоубийству.

– Элли, – с отчаянием произнесла Кэти, – мне необходимо признаться.

– Здесь не твоя Церковь! – воскликнула Элли. – Сколько раз повторять тебе это? Речь не идет о шести неделях отсрочки. Речь идет о годах. Может быть, всей жизни. В тюрьме. – Сдерживая гнев, она тяжело вздохнула. – Одно дело – дать присяжным увидеть тебя, чтобы они сопереживали твоему горю. Услышали, как свидетели говорят о твоей невиновности. Но то, что ты сейчас мне сказала… – Ее голос замер, она отвела взгляд. – Позволить тебе выступить свидетелем было бы профессиональной безответственностью.

– Они по-прежнему могут смотреть на меня и сопереживать мне.

– Угу, и все это пойдет насмарку, когда я спрошу тебя, убила ли ты ребенка.

– Тогда не задавай мне этот вопрос.

– Если не спрошу я, спросит Джордж. А оказавшись на свидетельском месте, ты не сможешь солгать. – Элли снова вздохнула. – Нельзя солгать – и нельзя прямо говорить, что убила ребенка, а иначе подпишешь себе приговор.

Кэти опустила глаза:

– Джейкоб сказал, что, если я захочу говорить в суде, меня не остановишь.

– Я могу оправдать тебя без твоих показаний. Прошу тебя, Кэти. Не делай этого.

Кэти повернулась к ней с выражением полнейшего спокойствия:

– Завтра я выступлю свидетелем. Тебе это может не понравиться, но я этого хочу.

– Кто, по-твоему, тебя простит? – взорвалась Элли. – Присяжные? Судья? Не оправдают они тебя. Они лишь увидят в тебе монстра.

– А ты нет?

Элли покачала головой, не в силах ответить.

– Что такое? – настаивала Кэти. – Скажи, о чем ты думаешь.

– О том, что одно дело – лгать своему адвокату, и совсем другое – лгать подруге. – Элли поднялась на ноги и отряхнула юбку. – Я напишу отказ, который ты подпишешь, там будет говориться, что я советовала тебе отказаться от данного образа действий, – холодно произнесла она и пошла прочь.


– Я в это не верю, – сказал Куп, складывая углы лоскутного одеяла, которое он держал вместе с Элли.

На одеяле был узор из обручальных колец, и от Купа не укрылась ирония момента. На веревках, натянутых между деревьями, колыхались несколько других выстиранных лоскутных одеял, как огромный калейдоскоп узоров и цвета на фоне темнеющего неба.

Элли подошла к нему, протягивая противоположный край одеяла:

– А ты поверь.

– Кэти не способна на убийство.

Она взяла у него одеяло и энергично сложила его в пухлый сверток.

– Очевидно, ты ошибаешься.

– Я знаю ее, Элли. Она моя пациентка.

– Угу, и моя соседка по комнате. Понимай как хочешь.

Куп потянулся к прищепкам, на которых висело второе одеяло.

– Как она это сделала?

– Я не спрашивала.

– Не спрашивала? – удивился Куп.

Элли провела пальцами по своему животу.

– Не могла, – резко отвернувшись, сказала она.

В тот момент Купу хотелось лишь заключить ее в объятия.

– Единственное объяснение в том, что она лжет.

– Ты не слушал то, что я говорила в суде? – Губы Элли скривились. – Амиши не лгут.

Куп проигнорировал ее слова:

– Она лжет, чтобы быть наказанной. Какая бы ни была причина, именно это ей нужно в психологическом плане.

– Разумеется, если считать жизнь в тюрьме терапией. – Элли встряхнула противоположный край лоскутного одеяла. – Она не лжет, Куп. В своей работе я видела, пожалуй, не меньше лгунов, чем ты. Кэти посмотрела мне в глаза и сказала, что убила ребенка. Она говорила серьезно. – Резкими движениями Элли вырвала одеяло из рук Купа и, сложив его вчетверо, бросила поверх первого. – Кэти Фишер идет ко дну и тянет за собой всех нас.

– Если она подпишет отказ, это снимет с тебя ответственность.

– О нет, конечно нет. Вместе с ее делом подпорчено будет мое имя и репутация.

– Не важно, какие у нее мотивы, но я сильно сомневаюсь, что Кэти делает это, чтобы досадить тебе.

– Не важно почему, Куп. Она собирается выступить и сделать публичное признание, и присяжным будет наплевать, найдется ли этому разумное объяснение. Они приговорят ее, прежде чем она успеет сказать: «Я это сделала».

– Ты сердишься, потому что она подрывает твое дело или потому что ты не предвидела этого?

– Я не сержусь. Меня не волнует, если она намерена загубить свою жизнь. – Элли выхватила одеяло из рук Купа, но второпях выронила его, и оно упало на землю. – Черт возьми! Знаешь, сколько времени уходит на стирку этих вещей? Знаешь?

Она опустилась на землю и спрятала лицо в ладонях.

Куп недоумевал, каким образом такая хрупкая женщина может вынести на плечах груз спасения другого человека. Он сел рядом с Элли и привлек ее к себе. Она вцепилась пальцами в его рубашку.

– Я могла бы ее спасти, – прошептала она.

– Я знаю, любимая. Но, может быть, она сама хочет себя спасти.

– Ну и способ она выбрала!

– Ты снова размышляешь как юрист. – Куп постучал по ее виску. – Если ты боишься, что тебя кто-то покинет, что ты делаешь?

– Заставляю его остаться.

– А если не можешь этого сделать или не знаешь как?

– Не знаю, – пожала плечами Элли.

– Нет, знаешь. В сущности, ты это сделала. Уходишь первой, – сказал Куп, – так что тебе не приходится видеть, как уходит тот человек.


Когда Кэти была маленькой, ей нравился дождь. Тогда она убегала в конец подъездной дорожки, где лужицы с радужной пленкой бензина превращались в маленькие радуги. Сейчас небо выглядело именно таким: королевский пурпур с прожилками оранжевого, красного и серебряного, как платье сказочной королевы. Оно висело над всеми этими амишскими фермами, и каждый клочок земли озарялся буйным и роскошным сиянием, которое, казалось, продлится вечно.

Она стояла в сумерках на крыльце, ожидая. Когда с запада донесся шум автомобильного двигателя, Кэти почувствовала, как сердце поднимается к горлу, а каждая мышца тела напрягается в предвкушении того, что машина свернет на их дорожку. Но несколько мгновений спустя сквозь деревья промелькнули задние габаритные огни.

– Он не приедет.

Кэти повернулась на звук голоса, потом раздались тяжелые шаги по ступеням террасы.

– Кто там?

Сэмюэл проглотил комок в горле:

– Ах, Кэти. Хочешь, чтобы я тоже произнес его имя?

Кэти потерла руки ладонями и вновь повернулась к дороге.

– Он уехал в Филадельфию. Завтра снова приедет на заседание суда.

– Ты пришел мне это сказать?

– Нет, – ответил Сэмюэл. – Я пришел позвать тебя на прогулку.

Она опустила глаза:

– Боюсь, я сейчас не очень подхожу для компании.

Сэмюэл пожал плечами.

– Ну а я все-таки пойду, – сказал он, спускаясь с крыльца.

– Подожди! – вскрикнула Кэти и, торопясь, пошла рядом с ним.

Они шли под звуки симфонии ветра, проносящегося сквозь деревья, и крики сов, выискивающих мышей. Роса уже посеребрила паучьи сети. Сэмюэл шел размашистыми шагами, и Кэти почти бежала рядом.

– Куда мы идем? – спросила она через несколько минут, когда они подошли к небольшому яблоневому саду.

Резко остановившись, Сэмюэл огляделся по сторонам:

– Понятия не имею.

Это заставило Кэти улыбнуться, Сэмюэл тоже улыбнулся, а потом оба они рассмеялись. Он сел, обхватив руками колени, и Кэти опустилась рядом с ним, зашуршав юбкой над опавшими листьями. Яркие, как рубины, яблоки задевали верх каппа Кэти и шляпу с полями Сэмюэла. Он вдруг вспомнил, как однажды Кэти срезала кожуру с яблока одной длинной стружкой, потом бросила эту кожуру через плечо, чтобы узнать, за кого выйдет замуж – так говорили семейные предания, – и как смеялись все родные и друзья, когда кожура легла на пол в форме буквы S.

Неожиданно Сэмюэл почувствовал, как на него давит тишина.

– Хороший у вас урожай яблок, – снимая шляпу, сказал он. – Можно наготовить много яблочного пюре.

– Мама без дела не останется, уж это точно.

– А ты? – шутливо спросил он. – Наверное, будешь с нами в коровнике?

– Не знаю, где я буду. – Подняв на него глаза, Кэти откашлялась. – Сэмюэл, мне надо тебе кое-что сказать…

Он прижал пальцы к ее рту, этим мягким губам, на миг представив себе, что мог бы поцеловать ее:

– Не говори ничего.

Кэти кивнула и опустила глаза.

– Близится ноябрь. У Мэри Эш в огороде растет много сельдерея, – сказал Сэмюэл.

У Кэти упало сердце. Разговор о ноябре – свадебном месяце – и сельдерее, который добавлялся в большинство блюд свадебного ужина, – это было уже чересчур. Она знала о том, что Мэри целовалась с Сэмюэлом, однако за все прошедшее с тех пор время никто ничего ей больше не говорил. В конце концов, это было дело Сэмюэла, и он был волен распоряжаться своей жизнью. Жениться в следующем месяце на Мэри Эш.

– Она собирается замуж за Оуэна Кинга, это ясно как божий день, – продолжал Сэмюэл.

– А разве она не выходит замуж за тебя? – заморгала Кэти.

– Думаю, это не понравится девушке, на которой я хочу жениться. – Сэмюэл покраснел и опустил глаза. – Тебе ведь это не понравится?

На миг Кэти представила себе, что ее жизнь не отличается от жизни других молодых амишских женщин, что ее мир не перевернулся и это милое предложение не такое уж немыслимое.

– Сэмюэл, – произнесла она дрогнувшим голосом, – я не могу сейчас дать тебе обещание.

Он покачал головой, но взгляда не поднял:

– Это будет не в нынешнем ноябре, а в следующем. Или еще через год.

– Если я уйду, то навсегда.

– Никогда не знаешь наверняка. Вот я, например. – Сэмюэл провел пальцем по краю своей шляпы, идеальному черному кругу. – Я был так уверен, что ухожу от тебя навсегда… а оказалось, я все время просто шел туда, откуда начал. – Он сжал ее руку. – Ты подумаешь об этом?

– Да, – ответила Кэти. – Подумаю.


Вскоре после полуночи Элли бесшумно прокралась в спальню. Кэти спала на своей половине, полоса лунного света распиливала ее надвое, как ассистентку фокусника. Элли тихо сняла с кровати одеяло и на цыпочках пошла к двери.

– Что ты делаешь?

Она повернула лицо к Кэти:

– Посплю на диване.

Кэти села в кровати, одеяло соскользнуло с нее.

– Не стоит этого делать.

– Знаю.

– Это плохо для ребенка.

У Элли напряглась шея.

– Не смей говорить мне, что плохо для моего ребенка! – отрезала она. – Ты не имеешь права.

Повернувшись, она стала спускаться по лестнице, как щит, прижимая к груди постельные принадлежности, будто не поздно еще было защищать ее сердце.


Элли стояла в кабинете судьи, обозревая тома юридической литературы, деревянные панели, толстый ковер на полу – все, кроме самой судьи Ледбеттер, которая просматривала отказ, только что ей врученный.

– Мисс Хэтэуэй, – помедлив, сказала она. – Что происходит?

– Моя клиентка настаивает на том, чтобы выступить с показаниями, хотя я советовала ей этого не делать.

Судья пристально вглядывалась в Элли, словно по ее смущенному виду могла разгадать то, что произошло накануне.

– Существует ли особая причина, по которой вы отсоветовали ей давать показания?

– Полагаю, это скоро прояснится, – ответила Элли.

Джордж, явно довольный, распрямил плечи.

– Тогда ладно, – со вздохом сказала судья. – Давайте с этим заканчивать.


Нельзя вырасти среди амишей, не зная, что людские взгляды вещественны, что иногда ощущаешь их, как дыхание у плеча, а в другой раз – как протыкающее тебя копье. Но обычно на Кэти смотрел кто-то один – турист, вытягивающий шею, чтобы получше ее разглядеть, моргающий ребенок, глядящий на нее снизу вверх в магазине. Сидя на свидетельском месте, Кэти чувствовала себя парализованной под сверлящими ее взглядами. Сотня людей одновременно глазела на нее. А почему бы и не глазеть? Не каждый день человек из «простых» признается в убийстве.

Она вытерла о фартук влажные ладони, ожидая, когда Элли начнет задавать вопросы. Она надеялась, что к этому моменту Элли будет воспринимать все более спокойно. Возможно, Кэти даже сумеет представить себе, что они вдвоем беседуют на берегу пруда. Однако утром Элли почти не разговаривала с ней. Ее тошнило в ванной комнате, потом она выпила чашку ромашкового чая и, даже не взглянув на Кэти, сказала, что пора ехать. Нет, сегодня Элли не сделает ей никаких поблажек.

Элли застегнула пиджак и встала.

– Кэти, – тихо начала она, – ты знаешь, почему ты сегодня здесь?

Кэти заморгала. Вопрос адвоката был произнесен ласковым голосом, полным симпатии. С облегчением вздохнув, она попыталась улыбнуться, но потом заглянула в глаза Элли. В них было то же суровое, сердитое выражение, что и накануне. Это сопереживание было частью спектакля. Элли лишь пыталась добиться ее оправдания.

– Люди думают, что я убила своего ребенка, – тяжело вздохнула Кэти.

– Какие чувства это вызывает в тебе?

Она вновь представила себе крошечное тельце, скользкое от ее крови, лежавшее у нее между ног.

– Ужасные, – прошептала она.

– Ты ведь знаешь, что против тебя выдвинуты веские свидетельства.

Бросив взгляд на присяжных, Кэти кивнула:

– Я пыталась выполнять то, что мне говорили. Но не уверена, что все понимаю.

– Что ты не понимаешь?

– То, как поступаете вы, англичане, очень отличается от того, к чему привыкла я.

– В каком смысле?

Она с минуту обдумывала вопрос. Признание – это то же самое, или она не сидела бы здесь сейчас. Однако англичане судят человека, считая своим оправданием то, что они изгоняют его. Амиши судят человека, чтобы потом принять его назад.

– Если в моем мире кого-то обвиняют в грехе, это не значит, что другие люди могут возложить на него вину. Это значит, что этот человек может загладить свою вину и двигаться дальше.

– Ты согрешила, когда зачала ребенка?

Кэти инстинктивно приняла смиренный вид:

– Да.

– Почему?

– Я не была замужем.

– Ты любила этого мужчину?

Из-под полуопущенных ресниц Кэти выискивала взглядом на галерее Адама. Он сидел на краю скамьи с опущенной головой, словно это было и его признание.

– Очень, – пробормотала Кэти.

– Твоя община обвинила тебя в грехе?

– Да. Ко мне пришли дьякон и епископ и попросили исповедаться на коленях в церкви.

– Что произошло после того, как ты исповедалась в зачатии ребенка вне брака?

– Меня на время подвергли порицанию, чтобы я поразмыслила о содеянном. По прошествии шести недель я вернулась, пообещав быть с Церковью. – Она улыбнулась. – Меня приняли обратно.

– Кэти, дьякон и священник просили тебя признаться в убийстве ребенка?

– Нет.

– Почему нет?

Кэти сложила руки на коленях:

– Такое обвинение не было выдвинуто против меня.

– Значит, люди в твоей общине не считали тебя виновной в грехе убийства? – (Кэти пожала плечами.) – Мне нужен ответ на словах, – сказала Элли.

– Нет, не считали.

Элли подошла к столу адвоката, стуча каблуками по паркетному полу:

– Кэти, ты помнишь, что произошло в ту ночь, когда ты родила?

– Обрывки воспоминаний. Каждый раз вспоминаю какой-то кусочек.

– Почему так получается?

– Доктор Купер говорит, это потому, что мой рассудок не может так скоро воспринять чересчур много. – Она кусала губы. – Я как будто отключилась после того, как это произошло.

– Что произошло?

– Родился ребенок.

Элли кивнула:

– Мы уже выслушали показания разных людей, но, полагаю, присяжные захотят услышать твой рассказ о той ночи. Ты знала, что беременна?

Кэти вдруг почувствовала, что мысленно уносится назад, и даже ощутила под ладонями небольшое твердое вздутие в животе.

– Я не могла в это поверить, – тихо произнесла она. – И не верила, пока не пришлось переместить булавки на фартуке, поскольку я поправлялась.

– Ты сказала кому-нибудь?

– Нет. Я отгоняла от себя эту мысль, стараясь сосредоточиться на других делах.

– Почему?

– Я была испугана и не хотела, чтобы родители узнали об этом. – Она тяжело вздохнула. – Я молилась о том, чтобы это было неправдой.

– Ты помнишь, как рожала ребенка?

Кэти обхватила руками живот, как бы вновь испытывая жгучую пронизывающую боль в пояснице и животе.

– Частично, – ответила она. – Помню боль и то, как сено кололо мне спину… но есть промежутки времени, о которых я совсем ничего не помню.

– Какие у тебя были тогда ощущения?

– Я была напугана, – прошептала она. – Очень напугана.

– Ты помнишь самого ребенка? – спросила Элли.

Ребенка она помнила так хорошо, как будто его образ запечатлелся на внутренней стороне ее век. Крошечное, очаровательное существо, не намного больше ее ладони, которое сучило ножками, хрипело и тянулось к ней.

– Он был такой милый. Я взяла его на руки, потерла ему спинку. Я ощущала под кожей его тонюсенькие косточки. Его сердце билось прямо у меня под ладонью.

– Что ты собиралась с ним сделать?

– Не знаю. Наверное, отнесла бы его к матери, нашла бы, во что его завернуть, чтобы он согрелся… но я заснула.

– Ты отключилась.

– Да.

– И продолжала держать ребенка на руках?

– О да, – ответила Кэти.

– Что случилось после этого?

– Я проснулась. Ребенок пропал.

– Пропал? – Элли подняла брови. – Что ты подумала?

Кэти сжала руки.

– Что это был сон, – призналась она.

– Были какие-то доказательства противоположного?

– Моя ночная рубашка была в крови, и немного крови осталось на сене.

– Что ты сделала?

– Пошла на пруд и помылась, – ответила Кэти. – Потом вернулась к себе в комнату.

– Почему ты никого не разбудила, не вызвала врача, не попыталась отыскать ребенка?

– Не знаю… – Ее глаза наполнились слезами. – Надо было. Теперь я это знаю.

– Что произошло, когда ты проснулась на следующее утро?

Кэти провела ладонью по глазам.

– Было такое ощущение, что ничего не изменилось, – отрывисто произнесла она. – Если бы все выглядело немного по-другому, если бы я плохо себя чувствовала, может быть, я не… – Голос ее замер, и она отвела взгляд. – Я подумала: а может, я все это выдумала, что со мной ничего не случилось? Мне хотелось в это верить, потому что тогда мне надо было бы беспокоиться о том, где ребенок.

– Ты знала, где ребенок?

– Нет.

– Не припоминаешь, что куда-то его отнесла?

– Нет.

– Не припоминаешь, что в какой-то момент проснулась с ребенком на руках?

– Нет. Когда я проснулась, его уже не было.

Элли кивнула:

– Ты планировала избавиться от ребенка?

– Нет.

– Ты хотела избавиться от ребенка?

– Нет, когда его увидела, – тихо произнесла Кэти.

Теперь Элли стояла всего в одном шаге от цели. Кэти ждала ее вопрос, ждала, чтобы произнести слова, ради которых пришла сюда. Но, чуть заметно покачав головой, Элли повернулась к присяжным.

– Благодарю вас, – сказала она. – Вопросов больше нет.


По правде говоря, Джордж был разочарован. Он ожидал от Элли Хэтэуэй в прямом допросе ее клиентки больше блеска, но она не сказала ничего особенного. И, что более важно, свидетельница тоже. Кэти Фишер сказала то, что все от нее ожидали, и ничто не объясняло отказа, представленного Элли утром в кабинете судьи.

Он улыбнулся Кэти:

– С добрым утром, мисс Фишер.

– Можете называть меня Кэти.

– Тогда, Кэти, давайте продолжим с того места, где вы только что остановились. Вы заснули с ребенком на руках, а когда проснулись, его уже не было. Той ночью вы были единственной свидетельницей происходящего. Так скажите нам, что случилось с ребенком?

Кэти зажмурила глаза, из уголка глаза выкатилась слеза.

– Я его убила.

Джордж замер. С галереи донесся изумленный ропот, и судья постучала молотком, призывая к тишине. Повернувшись к Элли, Джордж вопросительно воздел руки. Та сидела за столом адвоката едва ли не со скучающим видом, и он понял, что для нее это не было сюрпризом. Встретившись с ним взглядом, она дернула плечами.

– Вы убили своего ребенка?

– Да, – пробормотала Кэти.

Он уставился на девушку, сидящую на свидетельском месте. Вид у нее был побитый и несчастный.

– Как вы это сделали? – (Кэти покачала головой.) – Вы должны ответить на этот вопрос.

Она обхватила себя руками:

– Просто я хочу все сделать правильно.

– Погодите. Вы только что признались в убийстве своего ребенка. Я прошу рассказать нам, как вы его убили.

– Простите, – всхлипнула она, – не могу.

Джордж повернулся к судье Ледбеттер:

– Подойти?

Судья кивнула, и Элли подошла к кафедре, где уже стоял Джордж.

– Что происходит, черт побери?! – сердито спросил он.

– Мисс Хэтэуэй?

Элли подняла бровь:

– Ты когда-нибудь слышал о Пятой поправке, Джордж?

– Опоздала, – сказал прокурор. – Она уже взяла на себя вину.

– Не обязательно, – холодно произнесла Элли, хотя оба понимали, что она бессовестно лжет.

– Мистер Каллахэн, вы отлично знаете, что свидетель вправе в любой момент воспользоваться Пятой поправкой. – Судья повернулась к Элли. – Тем не менее ее следует попросить об этом, озвучив название.

Элли бросила взгляд на Кэти:

– Она не знает, как это называется, Ваша честь. Просто она не хочет больше об этом говорить.

– Ваша честь, мисс Хэтэуэй не вправе говорить за свидетеля. Если я не услышу, как обвиняемая официально ссылается на Пятую поправку, то не приму этого.

Элли закатила глаза:

– Можно мне поговорить с клиенткой?

Она подошла к свидетельскому месту. Кэти дрожала как осиновый лист, и, к немалому своему стыду, Элли поняла, что это отчасти объясняется тем, что девушка ждет от нее гневной тирады.

– Кэти, – тихо начала она. – Если не хочешь говорить о преступлении, тебе нужно лишь сказать по-английски: «Я ссылаюсь на Пятую поправку».

– Что это значит?

– Это часть конституции. Это значит, что у тебя есть право молчать даже на свидетельском месте, чтобы твои слова не истолковывались против тебя. Понимаешь?

Кэти кивнула, а Элли вернулась к адвокатскому столу и села.

– Расскажите нам, пожалуйста, как вы убили своего ребенка, – повторил Джордж.

Кэти бросила взгляд на Элли.

– Я ссылаюсь на Пятую поправку, – с запинкой произнесла она.

– Какой сюрприз, – пробубнил Джордж. – Тогда ладно. Вернемся к началу. Вы лгали отцу, чтобы видеться с братом в колледже. Вы делали это с двенадцати лет?

– Да.

– А сейчас вам восемнадцать.

– Да, верно.

– За эти шесть лет ваш отец так и не узнал, что вы навещали брата?

– Нет, не узнал.

– И вы могли бы продолжать лгать?

– Я не лгала, – сказала Кэти. – Он никогда не спрашивал.

– За шесть лет он ни разу не спросил, как вы провели выходные с тетей?

– Мой отец не говорит о моей тете.

– Какая удача! Но вы скрывали от брата, что спите с его соседом по комнате?

– Он…

– Нет, дайте угадаю. Он никогда не спрашивал, верно?

Смутившись, Кэти покачала головой:

– Нет, не спрашивал.

– Вы не говорили Адаму Синклеру, что он отец вашего ребенка?

– Он уехал за границу.

– Вы никогда не говорили о вашей беременности матери или кому-то еще?

– Нет.

– А когда наутро после рождения ребенка к вам домой приехала полиция, вы им тоже солгали.

– Я не была уверена, что это произошло на самом деле, – произнесла Кэти тонким голосом.

– Ну перестаньте. Вам восемнадцать лет. У вас был секс. Вы знали, что беременны, пусть даже не хотели в этом признаваться. В вашей общине вы видели множество женщин, рожавших детей. Вы пытаетесь сказать мне, что не знали, что произошло с вами той ночью?

Кэти снова беззвучно плакала:

– Не могу объяснить, что было с моей головой, но что-то было не так. Я не понимала, что происходило на самом деле. Мне не хотелось верить, что это мне не приснилось. – Она сжала в руках край фартука. – Я знаю, что сделала что-то нехорошее. Я понимаю, что пришло время ответить за случившееся.

Джордж наклонился к ней совсем близко:

– Тогда расскажите нам, как вы это сделали.

– Я не могу об этом говорить.

– А… Ну правильно. Точно так же вы решили, что, если не будете говорить о своей беременности, она исчезнет. И не сказали людям, что убили своего ребенка, полагая, что они никогда ничего не узнают. Но так не бывает, Кэти. Даже если вы не расскажете нам, как убили своего ребенка, он все равно мертв.

– Протестую! – подала реплику Элли. – Это унижает свидетеля.

Кэти скорчилась на стуле, рыдая в открытую. Джордж бросил на нее взгляд, потом пренебрежительно отвернулся:

– Беру свои слова назад. У меня все.

Судья Ледбеттер вздохнула:

– Сделаем перерыв на пятнадцать минут. Мисс Хэтэуэй, вам стоит отвести куда-нибудь вашу клиентку, чтобы она успокоилась.

– Конечно, – откликнулась Элли, раздумывая, как помочь Кэти собраться с силами, хотя сама она разваливалась на части.


Неопрятная комната для консультаций кое-как освещалась мигающими и шипящими лампами дневного света. Элли уселась за безобразный деревянный стол, носящий следы застарелых кофейных пятен. Ее клиентка, рыдая, стояла у доски в передней части комнаты.

– Мне бы хотелось посочувствовать тебе, Кэти, но ты сама на это напросилась.

Элли отодвинулась от стола и повернулась спиной к своей клиентке. Может быть, если не смотреть на Кэти, ее рыдания не будут звучать так громко. Или удручающе.

– Я хотела, чтобы все закончилось, – запинаясь, сказала Кэти; у нее было распухшее красное лицо. – Но вышло не так, как я ожидала.

– Ах, нет? А чего ты ожидала? Что, как в кино, ты сломаешься и присяжные сломаются вместе с тобой?

– Просто я хотела, чтобы меня простили.

– Ну, не похоже, чтобы это произошло прямо сейчас. Ты просто послала своей свободе прощальный поцелуй, детка. Забудь о прощении Церковью. Забудь о том, что увидишь родителей или будешь любить Адама.

– Сэмюэл сделал мне предложение, – с несчастным видом прошептала Кэти.

Элли фыркнула:

– Наверное, ты захочешь ему сказать, как трудно получить супружеское свидание в исправительном учреждении штата.

– Не нужны мне супружеские свидания. Не нужен мне другой ребенок. Что, если я…

Кэти неожиданно умолкла и отвернулась.

– Если ты – что? – откликнулась Элли. – Задушишь его в минуту слабости?

– Нет! – Глаза Кэти вновь наполнились слезами. – Дело в той болезни, той бактерии. Что, если она еще сидит во мне? Вдруг я передам ее всем своим детям?

Над головой Элли зашипела и лопнула лампа. Она медленно перевела взгляд на Кэти, заметив, что пальцы девушки вцепились в толстую ткань лифа платья, словно пытаясь выскрести оттуда эту самую болезнь. Она вспомнила, как Кэти однажды рассказывала ей, что приходится признаваться во всякой вине, которую вменяет тебе дьякон. И она подумала, что девушка, привыкшая к обвинению во всех смертных грехах, услышав показания патолога, могла взять на себя вину за что-то, являющееся на самом деле несчастным случаем.

Она взглянула на Кэти и разгадала ход ее мыслей.

Элли пересекла комнату и схватила девушку за плечи.

– Скажи мне сейчас же! – приказала она. – Расскажи, как ты убила своего ребенка.


– Ваша честь, – начала Элли, – мне хотелось бы провести перекрестный допрос.

Она чувствовала, что Джордж смотрит на нее как на полоумную, и не без основания. Поскольку признание Кэти попало в судебные протоколы, Элли мало что могла сделать для устранения нанесенного ущерба. Она смотрела, как Кэти, бледная и взволнованная, вновь поднимается на свидетельское место, садится и беспокойно ерзает на месте.

– Когда прокурор спросил тебя, убила ли ты ребенка, ты сказала «да».

– Это так, – откликнулась Кэти.

– Когда он попросил тебя описать способ убийства, ты не захотела говорить.

– Да.

– Теперь я спрашиваю тебя: ты задушила ребенка?

– Нет, – пробормотала Кэти срывающимся голосом.

– Ты намеренно прервала жизнь ребенка?

– Нет. Ни в коем случае.

– Как ты убила своего ребенка, Кэти?

Она глубоко, судорожно вдохнула:

– Вы слышали слова доктора. Он сказал, что я убила его своей инфекцией, которая передалась ему. Если бы я не была матерью ребенка, он выжил бы.

– Ты убила ребенка, передав ему листерию из своего организма?

– Да.

– Ты это имела в виду, когда сказала мистеру Каллахэну, что убила своего ребенка?

– Да.

– Ты раньше рассказывала нам, что в вашей Церкви, если человек согрешил, он должен признаться перед членами общины.

– Да.

– Как это выглядит?

Кэти сглотнула:

– Ну, это очень страшно, вот что. Сначала идет целиком воскресная служба. После проповеди поют гимны, а потом все посторонние уходят. Епископ называет твое имя, и ты должна подняться, а потом сесть перед священниками и громко отвечать на их вопросы, чтобы вся конгрегация тебя слышала. В это время все смотрят на тебя, и сердце бьется так сильно, что едва слышишь слова епископа.

– А что, если ты не согрешила?

Кэти подняла глаза:

– В каком смысле?

– Что, если ты невиновна? – Элли вспомнила об одном разговоре, который был у них несколько месяцев назад, моля Бога, чтобы Кэти тоже о нем вспомнила. – Что, если дьякон скажет, что ты купалась нагишом, а этого не было?

Кэти нахмурилась:

– Все равно признаешься.

– Даже если этого не делала?

– Да. Если не показываешь, что тебе жаль, если пытаешься оправдаться, получается только хуже. Довольно трудно подходить к священникам, когда все родные и друзья смотрят на тебя. Просто хочешь поскорее покончить с этим, принять наказание, чтобы тебя простили и взяли назад.

– Значит… в вашей Церкви нужно покаяться, чтобы тебя простили. Даже если ты ничего не совершила?

– Ну, не то чтобы людей обвиняли в грехах на пустом месте. Чаще всего для этого есть основание. Даже если история рассказана не совсем верно, обычно ты сделал что-то плохое. И после покаяния наступает исправление.

– Ответь на этот вопрос, Кэти, – натянуто улыбаясь, произнесла Элли. – Если к тебе придет дьякон и скажет, что ты согрешила, а этого не было, ты все равно признаешься?

– Да.

– Понятно. Скажи, почему ты захотела выступить свидетелем на этом суде?

Кэти подняла глаза:

– Чтобы покаяться в грехе, в котором меня обвинили.

– Но это убийство, – заметила Элли. – Это означает, что ты преднамеренно убила своего ребенка, хотела, чтобы он умер. Это так?

– Нет, – прошептала Кэти.

– Ты должна была понимать, что, придя сюда сегодня и заявляя, что убила ребенка, ты заставляешь присяжных поверить в твою виновность, Кэти. Зачем ты это сделала?

– Ребенок умер, и это случилось из-за меня. Не имеет значения, задушила я его или нет, он мертв из-за меня. Я должна понести наказание. – Краем фартука она вытерла глаза. – Я хотела, чтобы все увидели, как я сожалею. Хотела покаяться, – тихо произнесла она, – потому что это единственный способ быть прощенной.

Элли облокотилась на барьер свидетельского места, на миг закрывая Кэти от всех глаз.

– Я прощу тебя, – тихо сказала она только для ушей Кэти, – если ты простишь меня. – Потом она повернулась к судье. – Вопросов больше нет.


– Ладно, вот как все закрутилось, – произнес Джордж. – Вы лишили жизни ребенка, но не убивали его. Вы хотите понести наказание, чтобы вас потом простили за что-то, чего вы не собирались совершать.

– Да, – кивнула Кэти.

Джордж помедлил, словно обдумывая ситуацию, потом нахмурился:

– Так что же случилось с ребенком?

– Я заразила его, и он умер.

– Видите ли, патолог сказал, что ребенок был заражен, но допустил несколько возможных причин его смерти. Вы видели, как ребенок перестал дышать?

– Нет. Я заснула и ничего не помню до того момента, как проснулась.

– Вы так и не видели ребенка после того, как проснулись?

– Он пропал, – сказала Кэти.

– И вы хотите заставить нас поверить, что не имеете к этому никакого отношения? – с нажимом спросил Джордж. – Вы завернули тело ребенка в одеяло и спрятали его?

– Нет.

– Хм… По-моему, вы сказали, что ничего не помните после того, как заснули.

– Я не помню!

– Тогда формально вы не можете сказать наверняка, что не спрятали ребенка.

– Наверное, да… – медленно произнесла озадаченная Кэти.

Джордж с довольным видом ухмыльнулся:

– И формально не можете сказать наверняка, что не задушили ребенка.

– Протестую!

– Беру свои слова назад, – сказал Джордж. – Вопросов больше нет.

Элли тихо выругалась. Присяжным вряд ли стоило слушать язвительные высказывания Джорджа в ходе допроса свидетеля.

– Защита просит перерыва, Ваша честь, – заявила Элли.

Она смотрела, как Кэти выходит из-за ограждения свидетельского места и с величайшей осторожностью пересекает зал, словно опасаясь, что твердый пол может в любой момент провалиться у нее под ногами.


– Знаете, – обратилась Элли к присяжным, – хотелось бы мне рассказать вам, что в точности произошло глубокой ночью десятого июля в коровнике Фишеров, но не могу. Не могу, потому что меня там не было. Как не было там ни мистера Каллахэна и ни одного из экспертов, которые говорили перед вами в последние несколько дней. Там фактически присутствовал единственный человек, выступавший перед вами в зале суда, – и это Кэти Фишер. Кэти, амишская девушка, и она не может вспомнить, что в точности произошло в ту ночь. Кэти стояла здесь перед вами, подавленная чувством вины и стыда, убежденная в том, что случайная передача заболевания плоду в утробе делает ее ответственной за смерть ребенка. Кэти настолько подавлена потерей ребенка, что, даже будучи невинной, считает, что заслуживает наказания. Кэти хочет, чтобы ее простили за то, чего она намеренно не совершала. – Элли провела рукой по барьеру свидетельского места. – И это отсутствие злого умысла, дамы и господа, весьма важно. Ибо для признания Кэти виновной в убийстве первой степени сторона обвинения должна безоговорочно убедить вас в том, что Кэти убила своего ребенка предумышленно и преднамеренно. Во-первых, это означало бы, что она спланировала убийство. Вы слышали, что ни один амиш никогда не замыслит подобное насилие, ни один амиш не выберет поступок, в котором гордость ценится выше смирения или индивидуальное решение выше общественных правил. Во-вторых, это означало бы, что она желала ребенку смерти. Но вы заметили выражение лица Кэти, когда она вновь увидела отца своего ребенка, когда сказала, что любит его. В-третьих, это означало бы, что она намеренно убила ребенка. Однако вам привели доказательство того, что смерть ребенка могла быть вызвана инфекцией, переданной ему во время беременности, – это роковая случайность. Задача обвинения – доказать вам, что ребенок Кэти Фишер был убит. Моя задача – показать вам, что существует возможная реальная причина смерти ребенка Кэти, но отнюдь не убийство первой степени. Если вы в состоянии по-другому взглянуть на происшедшее той ночью, если у вас появилось малейшее сомнение, вам не остается ничего, кроме как оправдать ее. – Элли подошла к Кэти и встала у нее за спиной. – Мне бы хотелось рассказать вам о том, что именно произошло и чего не произошло в ночь на десятое июля, – повторила она свои слова, – но я не могу. И, если вы не знаете наверняка, как можете вы это сделать?


– Мисс Хэтэуэй права, но лишь в одном. Кэти Фишер не знает, что в точности произошло в ночь рождения ребенка. – Джордж оглядел лица присяжных. – Она не знает и призналась в этом, как призналась и в убийстве ребенка. – Он встал, сложив руки за спиной в замок. – Тем не менее нам не нужны воспоминания обвиняемой для воссоздания правды, поскольку в этом деле факты сами говорят за себя. Мы знаем, что Кэти Фишер много лет лгала своим близким о тайных поездках во внешний мир. Мы знаем, что она скрывала свою беременность, тайно родила ребенка, прикрыла окровавленное сено и спрятала тело ребенка. Можно заглянуть в отчет о вскрытии, в котором говорится о синяках вокруг рта ребенка – свидетельстве удушения – и волокнах хлопка глубоко в его глотке. На основании этого судмедэксперт сделал вывод об убийстве. Мы видим вещественные доказательства – ДНК-тесты, ставящие обвиняемую, и только обвиняемую, на место преступления. Мы можем найти психологический мотив – страх мисс Фишер навсегда быть оторванной от семьи, как и ее брат, за проступок, состоящий в рождении ребенка вне брака. Мы можем даже поднять протоколы суда, где обвиняемая признается в убийстве своего ребенка – сделанное добровольно признание, которое защита затем безуспешно пыталась исказить в свою пользу. – Джордж повернулся к Элли. – Мисс Хэтэуэй хочет внушить вам мысль о том, что, поскольку обвиняемая из амишей, то это преступление немыслимо. Однако религиозность амишей не оправдание. Я сталкивался с набожными католиками, религиозными иудеями и правоверными мусульманами, осужденными за ужасные криминальные деяния. Мисс Хэтэуэй хочет уверить вас, что ребенок умер от естественных причин. Тогда зачем заворачивать тело и прятать его под грудой попон – действия, предполагающие укрывательство? Защита не в состоянии это объяснить, а лишь предлагает отвлекающий маневр в виде какой-то неизвестной инфекции, которая могла бы повлечь за собой нарушение дыхания у новорожденного. Повторяю, могла бы повлечь. Но, с другой стороны, не могла бы. Все это просто может быть способом сокрытия правды – что десятого июля Кэти Фишер пошла в коровник на ферме своих родителей и предумышленно, сознательно задушила своего ребенка. – Он глянул на Кэти, потом перевел взгляд на присяжных. – Мисс Хэтэуэй также хочет заставить вас поверить в еще один обман: что Кэти Фишер была в ту ночь единственной свидетельницей. Но это не так. Там был младенец, который не может говорить за себя, потому что его мать заставила его замолчать. – Он обвел взглядом двенадцать мужчин и женщин, наблюдающих за ним. – Выступите сегодня в защиту этого ребенка, – произнес он.


Отец Джорджа Каллахэна, который несколько десятков лет назад четыре срока подряд избирался окружным прокурором округа Бакс, любил повторять, что в юридической карьере человека всегда существует единственное дело, позволяющее ему въехать в город на белом коне. Это дело всегда упоминается вместе с твоим именем, независимо от того, сделал ли ты в жизни еще что-то стоящее. Для Уоллеса Каллахэна это было осуждение троих белых парней из колледжа за изнасилование и убийство чернокожей девочки, произошедшее как раз в разгар протестных акций за гражданские права. Для Джорджа это будет дело Кэти Фишер.

Он предчувствовал это точно так же, как по напряжению в мышцах предчувствовал, что на следующий день выпадет снег. Присяжные сочтут ее виновной. Черт, она сама считает себя виновной! Что ж, он не удивится, если вердикт будет готов до ужина.

Джордж надел свой плащ, взял портфель и вышел из здания суда. Его немедленно окружили репортеры и операторы из местных сетей и национальных филиалов. Он улыбнулся, стараясь повернуться к видеокамерам в выгодном ракурсе и наклоняясь к микрофонам, которые совали ему в лицо.

– Ваши комментарии по этому делу?

– Как по-вашему, на чью сторону склоняется коллегия присяжных?

Улыбнувшись, Джордж ответил четкой сжатой фразой:

– Очевидно, что победу одержит обвинение.


– У меня не возникает сомнений в том, что это будет победа защиты, – говорила Элли небольшой группе репортеров прессы, столпившихся на парковке у здания суда.

– Вы не думаете, что признание Кэти может усложнить оправдание присяжными?! – выкрикнул один из репортеров.

– Конечно нет, – улыбнулась Элли. – Признание Кэти в меньшей степени влияет на правовые последствия этого дела, чем моральные устои ее религии.

Она стала вежливо, но решительно проталкиваться вперед сквозь толпу репортеров.

Куп, ожидавший окончания этой импровизированной пресс-конференции, встретился с ней у голубого седана Леды.

– Мне лучше быть поблизости, – сказала она. – Есть шанс, что присяжные очень скоро вернутся.

– Если ты останешься здесь, Кэти начнут донимать. Нельзя держать ее в комнате для консультаций.

Элли кивнула и отперла дверь машины. К этому времени Леда, Кэти и Сэмюэл должны были ждать ее у служебного входа.

– Что ж, – сказал Куп. – Мои поздравления.

– Рано еще меня поздравлять, – фыркнула Элли.

– Но ты только что сказала, что выиграешь.

– Сказала, – покачала головой Элли. – Но суть в том, Куп, что я совершенно в этом не уверена.


Глава 16 Элли | Простая правда | Глава 18 Элли







Loading...