home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава 8

Элли

Моим любимым местом на ферме было доильное помещение. Благодаря огромной цистерне с охлаждением в нем прохладно даже в самое жаркое время дня. Здесь пахло мороженым и зимой, а белые стены и пол без единого пятнышка располагали к вдумчивой работе. Зарядив аккумулятор моего компьютера, я брала его сюда, чтобы поработать.

Именно здесь нашла меня Леда, когда решила удостоить меня своим посещением на десятый день моего пребывания на ферме Фишеров в качестве официального обитателя. Я сидела с опущенной головой, набирая текст, и первое, что возникло в поле моего зрения, были ее сандалии «Кларк», которые я уже давно не видела. Те амишские женщины, которые не носили ботинок, надевали безобразные кроссовки, каких мне не доводилось видеть, – без сомнения, из какой-то партии навалочных товаров.

– Ну наконец-то, – не удосужившись поднять голову, произнесла я.

– Я просто не могла приехать раньше, и ты это знаешь, – сказала Леда.

– Аарон это как-нибудь переживет.

– Дело не в Аароне, а в тебе. Если бы я не дала тебе шанс приобрести новый опыт, ты спряталась бы в багажнике моей машины и скрылась как беженец.

Я фыркнула:

– Тебе будет интересно узнать, что мой новый опыт состоял также и в том, что меня чуть не переехал багги, ноги то и дело вязли в грязи, а как-то на меня собралась помочиться одна телка.

Леда со смехом облокотилась о раковину из нержавеющей стали:

– Готова поспорить, Марсия Кларк не описывала в своей книге подобные детали.

– Потрясающе! Бестселлер, который я когда-нибудь напишу, будет продаваться вместе с «Альманахом фермера».

Леда улыбнулась:

– Я слышала, Кэти получила свидетельство о хорошем состоянии здоровья.

Я кивнула. Вчера мы ездили к врачу на осмотр, и гинеколог сказала, что Кэти идет на поправку. В физическом смысле с ней все будет хорошо. С точки зрения психики – что ж, в этом пока оставалась неопределенность.

Я закрыла файл, над которым работала, и достала диск из дисковода:

– Ты очень удачно выбрала время. Угадай, кто будет моим помощником?

– Даже не стану пытаться, милая. – Леда подняла руки, как бы отгораживаясь от меня. – Самое большое, что я знаю о праве, – это то, что девять десятых его относятся к собственности.

– Но ты умеешь пользоваться компьютером. Ты посылала мне письма по имейлу. – Я вздохнула, подумав о том, сколько времени уйдет на получение доступа к моему аккаунту. – Мне надо, чтобы ты распечатала файл и отослала его в главный суд первой инстанции. Нет нужды говорить, что мой лазерный принтер не работает.

– Удивительно, что у тебя здесь с собой компьютер. Аарон сильно огорчился?

– Решение взял на себя епископ. Он оказывает Кэти большую поддержку.

– Эфрам – хороший человек, – витая в мыслях где-то далеко, тихо произнесла Леда. – Он был так добр ко мне, когда меня отлучили от Церкви. Для Аарона и Сары было очень важно, что он пришел на похороны ребенка.

Я выключила компьютер, отсоединила его от инвертора и встала:

– Зачем они это сделали? Я имею в виду, устроили похороны?

– Затем, что они несут ответственность за этого ребенка, – пожала плечами Леда.

– А по-моему, Кэти.

– Многие амиши устраивают похороны мертворожденного ребенка. – Помедлив, она взглянула на меня. – Вот что написано на камне – «мертворожденный». Полагаю, это было единственное, что могло примирить Аарона и Сару со случившимся.

Я подумала о девушке, которую, возможно, изнасиловали и которая могла полностью блокировать неприятные мысли об этом происшествии и его последствиях, включая беременность.

– Леда, если верить судмедэксперту, тот ребенок не был мертворожденным.

– По словам прокурора, Кэти убила ребенка. В это я тоже не верю.

Я повозила кроссовкой по бетонному полу доильного помещения, раздумывая, какую информацию могу ей сообщить.

– Все же она могла, – осторожно сказала я. – Я собираюсь пригласить психиатра для беседы с ней.

– Психиатра? – заморгала Леда.

– Кэти отрицает не только беременность и рождение ребенка, но и зачатие. Я начинаю думать, что ее могли изнасиловать.

– Сэмюэл – такой хороший мальчик, он…

– Ребенок был не от Сэмюэла. Он никогда не занимался с Кэти сексом. – Я сделала шаг вперед. – Послушай, это не имеет никакого отношения к защите. В сущности, если Кэти была изнасилована, это дало ей эмоциональный мотив желать избавиться от новорожденного. Просто я думаю, что Кэти может испытывать потребность поговорить с кем-то – с кем-то более квалифицированным, чем я. Насколько я знаю, Кэти каждый день встречается с парнем, и одному Богу известно, как это на нее влияет.

Леда с минуту молчала.

– Может быть, этот мужчина не был из амишей… – наконец сказала она.

Я возвела глаза к небу:

– Почему нет? Сэмюэл – одно дело, но это не означает, что не может быть другого амишского парня, который сгоряча увлекся и вынудил Кэти сделать что-то, чего она не хотела делать. К тому же я могу по пальцам одной руки пересчитать американцев, с которыми говорила Кэти, с тех пор как я нахожусь здесь.

– С тех пор как ты находишься здесь, – повторила она.

Леда заерзала на стуле, и ее щеки медленно залил румянец смущения. Наверняка пребывание на ферме затуманило мне мозги, а иначе я сообразила бы, что с отлученной от Церкви тетушкой у Кэти было, вероятно, больше возможностей общаться со светскими людьми и бывать в разных местах по сравнению с большинством амишских девушек.

– Чего ты мне не рассказала? – тихо спросила я.

– Раз в месяц она ездит на поезде в Стейт-Колледж. В университет. Сара об этом знает, но они говорят Аарону, что Кэти ездит в гости ко мне. Я – ее прикрытие, и, поскольку Аарон вряд ли приедет ко мне проверять дочь, прикрытие надежное.

– А что в этом университете?

– Ее брат, – тихо вздохнула Леда.

– Как, черт возьми, ты рассчитываешь, что я буду защищать Кэти, если никто не желает мне помочь?! – вспылила я. – Боже мой, Леда, я здесь уже почти две недели, и никто не удосужился мне сказать, что у Кэти есть брат, которого она навещает раз в месяц!

– Не сомневаюсь, это получилось не нарочно, – поспешила объяснить Леда. – Джейкоб, как и я, был отлучен от Церкви, потому что хотел продолжать образование. Аарон, верный своим принципам, заявил, что если Джейкоб выйдет из Церкви, то он ему больше не сын. Его имя не упоминается в доме.

– А что Сара?

– Сара – амишская жена. Она подчиняется желаниям мужа. Она не видела Джейкоба шесть лет – с тех пор, как он уехал, – но тайно посылает к нему раз в месяц Кэти в качестве эмиссара. – Леда подскочила от неожиданности, когда заработал автоматический смеситель, перемешивающий молоко в цистерне. Потом заговорила громче, стараясь перекричать гул аккумулятора. – После Ханны она не могла больше иметь детей. Во всяком случае, между Джейкобом и Кэти у нее было несколько выкидышей. И ей была невыносима мысль о том, что она потеряет Джейкоба так же, как потеряла Ханну. Так что косвенным образом она его не потеряла.

Я подумала о том, как Кэти, привлекая к себе внимание, едет на поезде до Стейт-Колледжа совершенно одна с каппом на голове, в платье, сколотом булавками, и фартуке. Я представила себе, как ее невинное свежее личико освещает комнату, где проходит студенческая вечеринка. Я представила себе, как она отбивается от нахальных рук какого-нибудь студента, который в свои девятнадцать знает о жизни больше, чем Кэти узнает за всю жизнь. Интересно, было ли известно Джейкобу о беременности Кэти, мог ли он назвать мне отца ребенка?

– Мне необходимо с ним поговорить, – сказала я, раздумывая о том, будет ли быстрее доехать на машине или на поезде.

Но тут я в досаде охнула, вспомнив, что не смогу поехать. Ближе к вечеру должен был приехать Куп для беседы с Кэти.

Если я что-то и узнала за эти десять дней, так это то, что уклад амишей весьма неспешен. Тяжелый труд, длительные поездки, даже церковные гимны были размеренными и печальными. «Простые» люди не смотрели на часы по двадцать раз на дню. «Простые» люди не спешили, они тратили на всякое дело ровно столько времени, сколько оно требовало.

Джейкобу Фишеру просто придется подождать.


– Почему ты не сказала мне, что у тебя есть брат?

Руки Кэти замерли на шланге, который она подключала к уличному крану. Она смотрела в сторону, и могло показаться, что она раздумывает, лгать или нет.

– У меня был брат, – ответила она.

– Ходят слухи, что он жив, здоров и живет в Стейт-Колледже. – Я завязала тесемки фартука, одолженного у Сары, сбросила кроссовки и сунула ноги в резиновые сапоги. У меня не было намерения выиграть приз в модном показе, но я как-никак готовилась мыть телок из шланга. – Ходят слухи, ты время от времени навещаешь его.

Кэти открутила кран, потом проверила насадку шланга.

– Мы здесь больше не говорим о Джейкобе. Моему отцу это не нравится.

– Я не твой отец. – Кэти двинулась со шлангом к полю, а я пошла за ней следом, отмахиваясь от роя комаров, кружившихся у лица. – Тебя не напрягает тайком ездить к Джейкобу?

– Он водит меня в кино. И он купил мне джинсы. Это не сложно, потому что с ним я не Кэти Фишер.

Я остановилась:

– Кто же ты?

Она пожала плечами:

– Просто любой человек. Любая другая девушка на свете.

– Наверное, было очень неприятно, когда твой отец выгнал его из дому.

Кэти снова потянула за шланг:

– Неприятно было и раньше, когда Джейкоб врал о своей учебе. Ему надо было исповедаться в церкви.

– А-а… – откликнулась я. – То, что ты сама собираешься сделать. Хотя и не виновата.

Комары облачком вились над головой Кэти.

– Ты нас не понимаешь, – заявила она. – Прожив здесь всего десять дней, можно и не понять, каково это – быть «простыми».

– Так помоги мне понять, – сказала я, повернувшись так, чтобы она остановилась или обошла вокруг меня.

– Для вас все вертится вокруг того, как бы выделиться. Кто самый умный, самый богатый, кто самый лучший. Для нас важно сочетаться друг с другом. Как лоскутки, из которых состоит лоскутное одеяло. Поодиночке мы ничего особенного не представляем, но когда мы вместе, это что-то замечательное.

– А Джейкоб?

– Джейкоб был как черная нитка на белом фоне, – задумчиво улыбнулась Кэти. – Он принял решение уйти.

– Ты скучаешь по нему?

– Очень, – кивнула она. – Я давно его не видела.

При этих словах я повернулась:

– Почему так?

– Летом здесь много дел. Я была нужна дома.

Скорее всего, подумала я, ей не удалось бы спрятать живот под джинсами.

– Джейкоб знал о ребенке? – (Кэти продолжала идти, подтягивая за собой шланг.) – Ты познакомилась там с кем-то, Кэти? С каким-то студентом колледжа, другом Джейкоба?

Кэти молчала, упрямо стиснув зубы. Наконец мы подошли к загону с годовалыми телками. В такие жаркие дни их поливали водой из шланга. Кэти повернула насадку шланга, и вода тонкой струйкой полилась на ее босые ноги.

– Можно тебя кое о чем спросить, Элли?

– Конечно.

– Почему ты не рассказываешь о своей семье? Как можно переехать сюда и не позвонить им, чтобы сообщить, где ты и как?

Я смотрела на пасущихся в поле коров, которые наклоняли головы к свежей траве.

– Моя мать умерла, а с отцом я несколько лет не разговариваю. – С тех пор, как я стала адвокатом защиты и он обвинил меня в том, что я продаю свои моральные принципы за деньги. – Я никогда не была замужем, а со своим бойфрендом только что рассталась.

– Почему?

– Мы вроде как переросли друг друга, – помедлив, ответила я. – Не удивительно после восьми лет.

– Как можно встречаться восемь лет и не пожениться?

Как мне было объяснить амишской девушке тонкости любовных отношений 1990-х годов?

– Ну, мы начали встречаться, думая, что подходим друг другу. Столько времени ушло на то, чтобы понять, что не подходим.

– Восемь лет! – усмехнулась она. – У вас могла бы быть целая куча детишек.

При мысли об этом упущенном времени я почувствовала комок в горле и едва сдержала слезы. Кэти, явно смущенная тем, что расстроила меня, принялась ковырять носком сапога в лужице грязи под соплом шланга.

– Наверное, тебе его не хватает.

– Скорее не самого Стивена, – тихо сказала я. – А этой кучи детишек.

Я ждала, что у Кэти возникнут какие-то ассоциации, что она расскажет что-то о своих делах в ответ на мою откровенность, но она вновь удивила меня:

– Знаешь, что я заметила, когда бывала у Джейкоба? В вашем мире люди могут моментально связаться друг с другом. Есть телефон и факс, а по компьютеру вы можете поговорить с человеком, находящемся в любом уголке света. У вас люди выбалтывают свои секреты в телевизионных ток-шоу, а в журналах печатают фотографии кинозвезд, которые пытаются скрыться в своих домах. Все со всеми связаны, но многие люди все равно кажутся такими одинокими.

Едва я попыталась возразить, как Кэти вручила мне шланг и перемахнула через загородку. Потом вновь потянулась к насадке, включила воду и помахала шлангом над головами коров, которые с мычанием стали разбегаться от струи. После чего она с ухмылкой направила шланг на меня.

– Ах ты маленькая паршивка! – Промокнув с головы до ног, я перелезла через загородку и погналась за ней. Между нами ходили кругами коровы. Кэти взвизгнула, когда я наконец схватила шланг и облила ее. – Вот тебе! – со смехом крикнула я и, поскользнувшись на мокрой траве, приземлилась в грязную жижу.

– Прошу прощения, где мне найти Элли Хэтэуэй?

При звуках этого низкого голоса мы с Кэти обернулись, и, не успел говоривший отскочить в сторону, как я нечаянно обдала водой его ботинки. Я поднялась, стерла грязь с рук и робко улыбнулась мужчине, стоявшему у загона для телят, мужчине, глазевшему на мои сапоги и заляпанный грязью фартук.

– Привет, Куп, – сказала я. – Давно не виделись.


Освежившись в душе, я через десять минут спустилась вниз и застала Купа в компании Кэти и Сары. Все трое сидели на террасе за плетеным столом, на котором стояло блюдо с печеньем. Куп держал в руке запотевший стакан воды со льдом. Увидев меня, он встал.

– Все такой же джентльмен, – с улыбкой сказала я.

Подавшись вперед, он поцеловал меня в щеку, и, к моему удивлению, на меня нахлынули воспоминания: его волосы, всегда пахнувшие древесным дымом и яблоками, линия его челюсти, прикосновение к моей спине его растопыренных пальцев. Ошарашенная, я отступила назад, изо всех сил стараясь не показать смущения.

– Эти дамы были очень любезны и составили мне компанию, – сказал он, а Кэти с Сарой наклонили головы друг к другу и зашушукались как школьницы.

Сара поднялась.

– Оставляем вас с вашим гостем, – сказала она, кивнув Купу и входя в дом.

Кэти пошла в сад, а я села за стол. За двадцать лет Куп, конечно, изменился, но не потерял привлекательности. Его черты – чуть резковатые в колледже – огрубели от времени, на коже появились отметины: шрам здесь, морщинки от смеха там. Черные волосы, когда-то свисавшие до плеч, а теперь аккуратно подстриженные, были тронуты сединой. Глаза у него оставались все того же прозрачного бледно-зеленого оттенка – такой я видела дважды в жизни: глаза Купа и воды Карибского бассейна, на которые я глядела из иллюминатора самолета, путешествуя вместе со Стивеном.

– А ты хорошо сохранился, – отметила я.

Он рассмеялся, откинувшись на спинку кресла:

– Ты сама неплохо выглядишь. Особенно если сравнивать с тем, какой ты была четверть часа назад. Я слышал, что судебная защита – грязное дело, но никогда не понимал этого буквально.

– Ну, это вроде системы Станиславского у актеров. Амиши не очень-то расположены к чужакам. Но если я выгляжу, как они, работаю вместе с ними, они открываются.

– Наверное, трудно здесь, вдали от дома?

– Это спрашивает Джон Джозеф Купер, психиатр?

Он собирался было ответить, но потом покачал головой:

– Не-а, просто Куп, друг.

Я пожала плечами, намеренно избегая его внимательного взгляда:

– Есть вещи, которых мне недостает, например моя кофеварка. Езда на пониженной передаче. «Секретные материалы» и «Скорая помощь».

– Не Стивен?

Я позабыла, что при последней встрече с Купом и он, и я были с нашими вторыми половинками. Мы встретились в фойе во время антракта на концерте Филадельфийского симфонического оркестра. Хотя мы время от времени контактировали по службе, я раньше не видела его жену – стройную блондинку, уютно прилепившуюся к его боку, как подходящий кусочек пазла. Даже после всех прошедших лет один ее вид был для меня ударом под дых.

– Стивен уже не в теме, – призналась я.

Куп с минуту разглядывал меня, а потом произнес:

– Жаль это слышать.

Я взрослая и могу с этим справиться. Глубоко вдохнув, я выдавила из себя улыбку и хлопнула ладонями по коленям:

– Что ж! Ты проделал весь этот путь не для того, чтобы поговорить со мной…

– Но я хотел бы этого, Элли, – мягко произнес Куп. – Я давно тебя простил.

Легко было бы сделать вид, что я не слышу его, и просто пуститься в рассуждения о Кэти. Однако невозможно разговаривать с человеком, отчасти ответственным за то, какой я стала, без того, чтобы немного покопаться в этой истории. Может быть, Куп меня простил, а вот я его – нет.

Куп откашлялся:

– Дай расскажу, что я разузнал о Кэти. – Он порылся в своем портфеле и вытащил блокнот с желтой бумагой, исписанный его каракулями. – Существует два подхода к объяснению неонатицида с точки зрения психиатрии. Позиция меньшинства состоит в том, что женщина, убивающая своего новорожденного, впадает в состояние диссоциации, длящееся в течение всей беременности.

– Состояние диссоциации?

– Состояние сильной концентрации, при котором человек блокирует все, кроме единственного действия. В данном случае женщина искажает часть своего сознания и начинает жить в мире фантазии, в котором она не беременна. Когда наконец наступает рождение, женщина совершенно не подготовлена. Она оторвана от реальности этого события, у нее провалы в памяти. У некоторых женщин даже развивается временный психоз, когда шок от рождения ребенка пробивает панцирь отрицания. В любом случае их оправдывает то, что они мысленно не присутствуют на месте преступления, поэтому с юридической точки зрения не могут считаться ответственными за свои действия.

– Звучит для меня весьма пророчески.

Ухмыльнувшись, Куп вручил мне список имен:

– Это некоторые психиатры, которые в последние несколько лет заявляли о своем умеренном подходе. Ты увидишь, что это клинические психиатры, а не судебные. Это потому, что большинство судебных психиатров, имеющих дело с неонатицидами, утверждают, что женщины не испытывают диссоциативного состояния, а просто отстраняются от своей беременности. Они считают, что диссоциация может наступать в момент рождения. К тому же даже я сказал бы, что диссоциация совершенно нормальна, если учесть боли при деторождении. Это вроде того, как порежешь палец, нарезая овощи – замираешь на секунду и говоришь: «Ух ты, какой глубокий порез!» Но для устранения проблемы не обрубаешь ведь себе руку.

Я кивнула:

– Тогда почему они убивают младенцев?

– Потому что у этих женщин нет с ними эмоциональной связи, как будто камень вышел из желчного пузыря. В момент убийства они не теряют связь с реальностью, а просто напуганы, смущены, не могут примириться с незаконным рождением.

– Другими словами, – категоричным тоном сказала я, – безоговорочно виновны.

Куп пожал плечами:

– Мне нет нужды объяснять тебе, что признание невменяемости одобряется коллегией присяжных. – Он протянул мне другой список, раза в три длиннее предыдущего. – Эти психиатры поддерживают общепринятые взгляды. Но каждое дело особое. Если Кэти по-прежнему отказывается признаться в произошедшем даже перед лицом обвинения в убийстве и медицинского свидетельства о беременности, то могут потребоваться и другие механизмы защиты.

– Я как раз и хотела об этом с тобой поговорить. Есть какой-нибудь способ выяснить, не была ли она изнасилована?

Куп присвистнул:

– Чертовски веская причина избавиться от новорожденного!

– Угу. Только пусть я сама это выясню, а не прокурор.

– Это нелегко. Прошло уже много месяцев, но при разговоре с ней буду держать это в уме. – Он нахмурился. – Есть и другой вариант: что она все время врет.

– Куп, я адвокат защиты. Мой детектор лжи калибруется ежедневно. Я бы почуяла ее ложь.

– А может быть, и нет. Признайся, что, живя здесь, ты чересчур приближена к ситуации.

– Ложь совсем не характерна для амишей.

– Как и неонатицид.

Я подумала о том, как Кэти обычно краснеет и запинается, если сталкивается с чем-то, о чем не хочет разговаривать. А потом я вспомнила о том, какой у нее был вид всякий раз, как она отрицала рождение ребенка: выставленный вперед подбородок, горящие глаза, взгляд устремлен прямо на меня.

– В ее мыслях этого ребенка никогда не было, – тихо сказала я.

Куп задумался.

– Может быть, не в мыслях, – откликнулся он. – Но в реальности он был.


Кэти сжала в кулаки руки, лежащие на коленях. Вид у нее был, как у приговоренного к казни.

– Доктор Купер просто хочет задать тебе несколько вопросов, – объяснила я. – Расслабься.

Куп улыбнулся ей. Мы втроем уединились на берегу ручья, подальше от дома. Куп извлек из кармана магнитофон, но я быстро поймала его взгляд и покачала головой. Тогда он без возражений достал свой блокнот.

– Кэти, для начала скажу, что все, сказанное тобой, останется между нами. Я здесь не для того, чтобы судачить на твой счет. Просто я хочу помочь тебе разобраться с некоторыми из чувств, которые ты, наверное, испытываешь.

Кэти посмотрела на меня, потом снова на Купа. Он улыбнулся:

– Ну так как ты себя чувствуешь?

– Нормально, – сдержанно произнесла она. – Вполне хорошо, и мне необязательно с вами беседовать.

– Я понимаю, почему ты так говоришь, – дружелюбно откликнулся Куп. – Так говорят многие люди, никогда не общавшиеся с психиатром. А потом они постигают, что иногда проще разговаривать о личном с незнакомым человеком, чем с членом семьи.

Я знала, что Куп замечает те же моменты, что и я: как спина Кэти стала чуть менее напряженной, как разжались ее руки на коленях. Пока над ней лился его голос и он смотрел ей прямо в глаза, я думала, что едва ли кто-нибудь смог бы утаить от него свои секреты. В Купе была благожелательность, естественное очарование, сразу заставлявшие вас почувствовать, будто между вами существует тесная связь.

И признаться, у меня была с ним такая связь.

Вновь переключив внимание на свою клиентку, я выслушала вопрос Купа.

– Можешь рассказать о своих отношениях с родителями?

Кэти взглянула на меня с непонимающим видом. Совершенно обычный вопрос из клинического интервью амишской девушке показался глупым.

– Они мои родители, – с запинкой произнесла она.

– Много времени ты с ними проводишь?

– Да, в поле или на кухне, за столом и во время молитвы. – Она прищурилась, глядя на Купа. – Я с ними все время.

– Ты близка с матерью?

– Я – все, что у нее есть, – кивнула Кэти.

– У тебя когда-нибудь бывали припадки, Кэти, или травмы головы?

– Нет.

– А как насчет сильных болей в животе?

– Один раз. – Кэти улыбнулась. – После того как я поспорила с братом и съела на спор десять незрелых яблок.

– Но недавно такого не было? – (Она покачала головой.) – А у тебя бывает, что куда-то исчезают большие отрезки времени… и ты вдруг понимаешь, что прошло несколько часов, а ты не помнишь, где ты была и что делала? – (Кэти почему-то покраснела и сказала «нет».) – У тебя когда-нибудь бывали галлюцинации, когда ты видишь то, чего на самом деле нет?

– Иногда я вижу свою сестру…

– Которая умерла, – вмешалась я.

– Она утонула в пруду, – объяснила Кэти. – Когда я там бываю, она тоже приходит.

Куп и глазом не моргнул, как будто видеть призраков – обычное дело.

– Она с тобой разговаривает? Велит тебе что-то сделать?

– Нет. Просто катается на коньках.

– Ты беспокоишься, когда видишь ее?

– О-о, нет.

– Ты когда-нибудь сильно болела? Тебе приходилось ложиться в больницу?

– Нет. Только в этот последний раз.

– Давай поговорим об этом, – сказал Куп. – Ты знаешь, почему тебя госпитализировали?

Щеки Кэти запылали, и она опустила глаза:

– Это была женская проблема.

– Врачи сказали, что у тебя родился ребенок.

– Они ошиблись, – ответила Кэти. – Этого не было.

Куп пропустил ее слова мимо ушей:

– Сколько лет тебе было, когда у тебя начались менструации?

– Двенадцать.

– Твоя мама объяснила тебе, что происходит?

– Ну, немного. Но я сама знала. Видела животных и все такое.

– Вы с родителями говорите о сексе?

Возмущенная Кэти вытаращила глаза:

– Конечно нет! Это неправильно, пока девушка не выйдет замуж.

– Кто говорит, что это неправильно?

– Господь, – кратко ответила она. – Церковь. Мои родители.

– Твои родители огорчились бы, узнай они, что ты ведешь половую жизнь?

– Но этого нет.

– Понимаю. Но если бы было, что, по-твоему, случилось бы?

– Они бы очень расстроились, – тихо ответила Кэти. – И меня подвергли бы порицанию.

– Что это значит?

– Когда нарушаешь правило и епископ узнает об этом. Надо исповедаться, а потом тебя ненадолго отлучают от Церкви. – Она перешла на шепот. – Тебя изолируют, вот и все.

Впервые я заметила это в глазах Кэти – боязнь позора стать изгоем в общине, где так высоко ценилась одинаковость.

– Если бы ты оказалась в беде, Кэти, обратилась бы ты за помощью к матери или отцу?

– Я бы помолилась, – ответила она. – И что бы ни случилось, на все воля Божья.

– Ты когда-нибудь пила алкоголь или принимала наркотики?

К моему великому изумлению, Кэти кивнула:

– Однажды в нашей тусовке я выпила два пива и мятного шнапса.

– Вашей тусовке?

– Это молодые люди, мои друзья. Мы называем себя «Искорки». Большинство ребят из «простых» моего возраста вступают в эту тусовку, когда становятся румспринга.

– Румспринга?

– Подростками. Когда нам по четырнадцать-пятнадцать.

Куп взглянул на меня, но я лишь подняла брови. Я сама впервые об этом услышала.

– Ну так что заставило тебя присоединиться к «Искоркам»?

– Это было как раз для меня. Без фанатизма, но весело. У нас есть несколько парней, которые покупают пиво в Терки-Хилл и за полночь гоняются на багги по шоссе 340, но болюдьми. Мы собираемся воскресными вечерами и в основном поем гимны. Но иногда, – робко призналась она, – занимаемся кое-чем другим.

– Например?

– Выпиваем. Танцуем под музыку. Ну, я тоже это делала, но теперь ухожу после пения, когда все начинают немного беситься.

– Почему уходишь?

Кэти сжала руки в кулаки:

– Теперь я крещеная.

У Купа взлетели брови.

– Тебя разве не крестили в детстве?

– Нет, нас крестят, когда мы подрастаем. Меня крестили в прошлом году. Мы делаем свой выбор: предстаем перед Господом и соглашаемся жить по «Орднунгу» – это правила, о которых я говорила.

– Когда ты посещала эти песнопения, выпивала и плясала, родители знали об этом?

Кэти посмотрела в сторону дома:

– Все родители знают, что дети чем-то увлекаются. Они просто отводят взгляд, надеясь, что это не слишком опасно.

– Почему они могут примириться с подобным поведением, но не одобрили бы сексуальную активность?

– Потому что это грех. Эти спевки – ну, какая-то попытка стать англичанами. Наши люди считают, что, если дать детям шанс раз-другой попробовать, они все равно откажутся от мирских соблазнов и возьмут на себя ответственность быть «простыми».

– И большинство подростков именно такие?

– Да.

– Почему?

– Все их друзья «простые». И родственники. Если они не пойдут в церковь, то будут отличаться от других. К тому же, если они хотят вступить в брак, им надо быть крещеными.

– А ты? Ты хочешь выйти замуж?

– Кто же не хочет? – откликнулась Кэти.

Куп улыбнулся.

– Ну, например, Элли, – пошутил он вполголоса, но так, чтобы я услышала.

Его слова ввергли меня в задумчивость, и я чуть не пропустила его следующий вопрос.

– Ты когда-нибудь целовалась с парнем, Кэти?

– Да, – вновь покраснев, сказала она. – С Сэмюэлом. А до него с Джоном Бейлером.

– Сэмюэл – твой бойфренд?

Был, подумала я.

– Нет!

Куп помедлил:

– Он целует тебя куда-нибудь, помимо губ?

– В шею, – пробормотала Кэти. – В лоб.

– А в грудь, Кэти? В живот?

Она медленно высунула из-под юбки босые ступни и опустила их в бегущий ручей.

– Сэмюэл не стал бы этого делать.

– Ты позволяла кому-то еще целовать или трогать себя? – мягко продолжал Куп; она не ответила, и он заговорил еще более ласково: – Хочешь когда-нибудь иметь детей, Кэти?

Девушка подняла лицо, и солнце осветило ей щеки и глаза.

– О да, – прошептала она. – Больше всего на свете.


Когда Кэти отошла от нас достаточно далеко, я набросилась на Купа с вопросом:

– Что ты об этом думаешь?

Он лег на травянистый берег:

– Что я больше не в Канзасе. Чтобы оценить ее перспективы на будущее, мне надо пройти интенсивный курс амишской жизни.

– Когда найдешь университет с вечерними занятиями, запишешь меня? – Я вздохнула. – Она сказала, что хочет детей.

– Этого хотят большинство женщин, совершивших неонатицид. Только не в тот момент. – Куп помедлил. – Во всяком случае, возможно, для нее этот ребенок никогда не существовал.

– Значит, ты думаешь, она не лжет. Думаешь, она действительно мысленно блокировала факт рождения ребенка?

Куп с минуту молчал:

– Хотел бы я знать наверняка. Похоже, общественность считает, что психиатры лучше среднего американца понимают, лжет ли человек. Но знаешь что, Эл? Это миф. Право, слишком рано выносить суждение. Если она лжет, то делает это бесподобно, но я не могу представить, что это часть ее воспитания.

– Так ты сделал какие-то выводы?

Он пожал плечами:

– Полагаю, сейчас можно с уверенностью сказать, что она не психопатка.

– Несмотря на привидения?

– Существует большая разница между игрой воображения и психопатическим расстройством. Если бы ее сестра при своем появлении подговаривала ее убить ребенка или сообщала, что под силосной башней живет дьявол, это была бы другая история.

– Меня не волнует, если она сейчас не психопатка. Что с ней было, когда она родила ребенка?

Куп зажал пальцами переносицу:

– Понятно, что она блокирует беременность и приведший к ней акт, но я мог бы и не говорить тебе об этом.

– А что насчет изнасилования? – спросила Элли.

– Это тоже сложный вопрос. Она очень сдержанно говорит о сексе, поэтому трудно понять, объясняется это ее религиозным воспитанием или самим фактом изнасилования. Даже секс по согласию с кем-то не из амишей мог поставить преграду в сознании Кэти. Ты слышала, как она боится быть отлученной от Церкви. Если у нее возникли любовные отношения с чужаком, она может распрощаться со своей жизнью в общине амишей.

Я пробыла здесь достаточно долго, чтобы понять, что это не совсем верно. Человека всегда могли принять обратно – надо было просто признать свои грехи.

– По сути дела, она может исповедаться и вернуться в Церковь.

– К несчастью, прощение со стороны других людей не означает, что она забудет. Она будет носить это в себе до конца дней. – Куп повернулся ко мне. – Если принять во внимание ее воспитание, не удивительно, что ее рассудок постоянно нацелен на блокирование произошедшего.

Я откинулась на спину рядом с ним:

– Она говорит мне, что не убивала ребенка. Говорит, что не рожала ребенка. Но есть доказательство обратного…

– И если она солгала один раз, – закончил за меня Куп, – то, вероятно, солгала и в другой. Однако ложь предполагает осмысленное понимание. Если она находилась в состоянии диссоциации, ее нельзя винить за незнание правды.

Опершись на локоть, я грустно улыбнулась:

– Но можно ли ее винить за совершение убийства?

– Это, – ответил Куп, – зависит от коллегии присяжных. – Он потянул меня за руку, и мы сели. – Мне бы хотелось продолжить беседу с ней. Вспомнить с ней вечер перед рождением.

– О-о, необязательно это делать. То есть ужасно мило с твоей стороны, но наверняка у тебя есть более важные дела.

– Я сказал, что помогу тебе, Эл, и пока я еще не сделал ничего значительного. Я буду приезжать по вечерам после работы в офисе и разговаривать с ней.

– А тем временем твоя жена будет в одиночестве сидеть за ужином. Не ты ли говорил мне, что психиатры не в состоянии наладить собственную личную жизнь?

– Ага, – кивнул Куп. – Вероятно, по этой причине я и развелся около года назад.

Я повернулась к нему с пересохшими губами:

– Правда? – Он опустил взгляд на свои ботинки, на бегущий ручей, и я удивилась, почему было так легко разговаривать о Кэти и так трудно о нас. – Куп, мне жаль…

Протянув руку к коре дерева, он выковырял оттуда крошечного светлячка, который сразу плотно свернулся на его ладони.

– Все мы совершаем ошибки, – мягко произнес Куп.

Он взял меня за руку и приблизил к своей, глядя, как червячок задвигался, наводя между нами яркий мостик.


У меня ушло полчаса на уговоры. Я пыталась убедить Сару в том, что, оставив Кэти утром на ее попечении, я не нарушу никаких правил и что к ним вряд ли заявится какой-нибудь член суда и обнаружит мое отсутствие.

– Послушайте, – сказала я под конец, – если вы хотите, чтобы я собрала материалы для защиты Кэти, мне нужна оперативность.

– Но сюда приезжает доктор Купер, – возразила Сара.

– Доктор Купер не обязан привозить с собой лабораторное оборудование стоимостью полмиллиона долларов, – объяснила я.

По сути дела, приложив столько усилий, чтобы выговорить себе двухчасовую встречу с доктором Оуэном Зиглером, я была слегка разочарована, осознав, что не имею особого желания попасть в лабораторию неонатальной патологии медицинского центра Пенсильванского университета. Меня не отпускали мысли о больных младенцах, мертвых младенцах, младенцах, рожденных женщинами старше сорока и находящихся в группе риска. И я мечтала лишь поскорей удрать на ферму Фишеров.

У Оуэна, с которым я как-то работала, было лицо, напоминающее китайский лунный пирожок, сверкающая лысиной голова и круглое брюшко, упирающееся ему в колени, когда он взгромождался на один из высоких табуретов перед микроскопами.

– В культуре плаценты наблюдается смешанная флора, включая дифтероиды, – сказал он. – Что в целом означает наличие поблизости всякой грязи.

– Хотите сказать, это могло повлиять на результаты?

– Нет. Все совершенно нормально, учитывая то, что плацента валялась в коровнике.

Я прищурилась:

– Тогда скажите, есть ли что-то ненормальное.

– Ну, смерть новорожденного. Мне кажется, он родился живым, – ответил он, и мои надежды померкли. – Гидростатический тест показывает, что воздух поступал в альвеолы.

– Говорите доступным языком, Оуэн.

Патологоанатом вздохнул:

– Ребенок дышал.

– Значит, это точно?

– Если посмотреть на альвеолы легких, можно сказать, дышал ли воздухом новорожденный, даже недоношенный, или вдохнул текучую среду. Альвеолы принимают округлую форму. Это более показательно, чем сам по себе гидростатический тест, поскольку легкие могут расправляться, если делалась попытка искусственного дыхания.

– Ну да, верно, – пробубнила я. – Она сделала ему дыхание «рот в рот», а потом убила.

– Нельзя сказать наверняка, – откликнулся Оуэн.

– Так что же вызвало остановку дыхания?

– Медэксперт говорит об удушении. Но это неубедительно.

Я влезла на табурет рядом с патологоанатомом:

– Расскажите подробней.

– В легких наблюдаются точечные кровоизлияния, что предполагает асфиксию, но они могли возникнуть до или после смерти. Что касается синяков на губах новорожденного, то это означает, что его крепко к чему-то прижали. Насколько нам известно, этим чем-то могла быть ключица матери. По сути дела, если новорожденного удушили чем-то мяянув руку, он взял у меня предметное стекло, которым я в рассеянности поигрывала. – Следовательно, ребенок мог вполне умереть без чьей-либо помощи. На тридцать второй неделе новорожденный жизнеспособен, но лишь в малой степени.

Я нахмурилась:

– А мать поняла бы, что ребенок умирает у нее на глазах?

– Бывает по-разному. Если он подавился носовой слизью, она услышала бы это. Если же задыхался, она увидела бы, как он тяжело дышит и синеет.

Оуэн выключил микроскоп и положил предметное стекло – с четкой надписью «ребенок Фишер» – в небольшую коробку с другими.

Я пыталась представить себе Кэти, парализованную страхом от сознания того, что этот крошечный недоношенный младенец задыхается. Я представила, как она ошеломленно смотрит на него широко открытыми глазами, не смея вмешаться и слишком поздно осознав случившееся. Я видела, как она заворачивает ребенка в рубашку и пытается спрятать, пока никто его не обнаружил.

Я вообразила, как она стоит в зале суда по обвинению в том, что не смогла обеспечить необходимую медицинскую помощь после рождения ребенка. Убийство по небрежности – это не убийство первой степени. Но тем не менее тяжкое уголовное преступление, влекущее за собой тюремный срок.

Протягивая Оуэну руку, я улыбнулась:

– В любом случае благодарю.


В субботу вечером около десяти я поднялась наверх и задернула зеленые шторы с восточной стороны комнаты. Потом приняла душ и стала думать о Купе, о том, что он сейчас делает – может быть, смотрит фильм? Ужинает в пятизвездочном ресторане? Я размышляла на тему о том, надевает ли он по-прежнему на ночь футболку и боксеры, когда в комнату вошла Кэти.

– Что с тобой такое? – вглядываясь в мое лицо, спросила она.

– Ничего.

Кэти пожала плечами, потом зевнула.

– Боже, как я устала, – сказала она, но ее блестящие глаза и пружинистая походка никак не вязались с этими словами.

Она вошла в ванную, а я выключила свет в спальне и заползла в постель, постепенно привыкая к темноте. Кэти вернулась, села на край кровати и сняла обувь. Потом, не раздеваясь, нырнула под одеяло.

Я в недоумении приподнялась на локте:

– Ты ничего не забыла?

– Я замерзла, вот и все.

– В шкафу, на верхней полке, есть еще одно одеяло.

Я подумала, что она заворочается ночью и одна из булавок, которыми сколото ее платье, вопьется ей в грудь.

– Все хорошо.

– Делай как хочешь. – Я повернулась на другой бок, упершись взглядом в стену, и вдруг вспомнила, как в шестнадцать лет как-то легла спать в одежде, чтобы поскорей выскользнуть из дому, завидев фары машины моей лучшей подруги, и поехать на вечеринку, которую закатывал один футбольный фанат, пока его родители были в отъезде. Усевшись на кровати, я сердито посмотрела на свернувшуюся калачиком Кэти.

– Куда это ты собралась?

Она открыла от удивления рот – виновна по всем пунктам.

– Поправка, – сказала я. – Куда это мы собираемся?

Она села.

– Ночью по субботам приходит Сэмюэл, – призналась Кэти. – Мы встречаемся на террасе или в гостиной. Иногда засиживаемся до утра.

Ну, что бы ни подразумевалось под словом «встреча», я уже знала, что о сексе речи не было. Смущение Кэти объяснялось главным амишским принципом относительно ухаживаний – это было сугубо личное дело, и по какой-то непостижимой для меня причине «простые» тинейджеры изо всех сил старались показать, что делают все, что угодно, но только не встречаются со своей половинкой.

Глаза Кэти светились в полумраке, ее взгляд был прикован к окну. На мгновение она стала похожа на любого другого влюбленного подростка, и мне захотелось дотронуться до ее щеки и сказать: пусть этот момент продлится, потому что не успеет она оглянуться, как станет такой же, как я, свидетельницей момента счастья другого человека. Я не знала, как сказать ей, что, учитывая обстоятельства, Сэмюэл мог и не прийти. Что ребенок, в вынашивании которого она не могла признаться, изменил правила.

– Он бросает в окно камешки? Или залезает по лестнице? – тихо спросила я.

Поняв, что я не собираюсь выдать ее секрет, Кэти задумчиво улыбнулась:

– Фонарик.

– Что ж. – Я чувствовала себя обязанной дать совет в отношении предстоящего свидания, но что я могла сказать девушке, уже родившей ребенка и обвиненной в убийстве? – Будь осторожна, – наконец сказала я, снова забираясь под одеяло.

Я спала беспокойно, ожидая увидеть луч фонарика. В полночь Кэти по-прежнему без сна лежала в кровати. В четверть третьего она встала и села в кресло-качалку у окна. В полчетвертого я опустилась рядом с ней на колени.

– Он не придет, милая, – прошептала я. – Меньше чем через час он должен начинать дойку.

– Но он всегда…

Я повернула к себе ее лицо и покачала головой.

Кэти напряженно поднялась и подошла к кровати. Потом села и, погрузившись в свои мысли, принялась водить пальцем по узору лоскутного одеяла.

Мне приходилось видеть выражение лиц клиентов в момент, когда им объявляли приговор к пяти, десяти годам тюрьмы, а также пожизненное заключение. В большинстве случаев, даже если они догадывались о своем приговоре, реальность обрушивалась на них, как снаряд для сноса зданий. Приговор будет для Кэти пустяковым делом в сравнении вот с чем: осознанием того, что жизнь для нее никогда не станет прежней.

Кэти долго молчала, водя пальцем по швам своего рукоделия. Потом заговорила тонким голосом:

– Когда шьешь лоскутное одеяло, один пропущенный стежок портит всю вещь. – Зашуршав простынями, она повернулась ко мне. – Потянешь за него, – прошептала она, – и все распускается.


Аарон и Сара посвятили воскресенье посещению друзей и родственников, но мы с Кэти отклонили их предложение поехать с ними. Вместо этого, покончив с домашними делами, мы пошли на ручей удить рыбу. Я нашла удочки в сарае – там, где указала мне Кэти, и встретилась с ней в поле, где она выкапывала червей для наживки.

– Не знаю, – покачала я головой, глядя, как розовые червяки извиваются у нее на ладони. – Что-то я сомневаюсь.

Кэти опустила червяков в маленькую стеклянную банку:

– Ты говорила, что в детстве удила рыбу здесь, на ферме.

– Угу, – согласилась я. – Но это было тысячу лет назад.

– Ты так всегда, – улыбнулась Кэти. – Строишь из себя какую-то старуху.

– Давай встретимся, когда тебе будет тридцать девять, и посмотрим, что ты скажешь. – Я пошла с ней рядом, перекинув удочки через плечо.

Течение в ручье было сильным благодаря нескольким дням дождей. Вода перекатывалась через камни, обтекала палки. Кэти села у кромки воды и достала из банки червяка, потом потянулась за удочкой.

– Когда мы с Джейкобом устраивали состязания, я всегда вылавливала самую большую рыбину. Ай! – Отдернув руку, она засунула поцарапанный большой палец в рот. – Это было глупо, – сказала она минуту спустя.

– Ты устала. – (Кэти опустила глаза.) – Мы все делаем глупости, когда кого-то любим, – осторожно произнесла я. – Вот ты прождала всю ночь. И что же? – Я взяла червяка и с опаской насадила его на крючок. – Когда я была твоих лет, то получила отставку перед выпускным балом. Я купила себе платье без бретелек за сто пятьдесят долларов – не бежевое и не кремовое, заметь, а цвета небеленого полотна – и сидела в своей комнате, дожидаясь, когда за мной заедет Эдди Бернстайн. Но оказалось, что он уже пригласил двух девчонок на танцы и решил, что Мэри Сью Леклэр больше подходит для того, чтобы с ней перепихнуться.

– Перепихнуться?

– Хм… – Я откашлялась. – Это такое выражение. То есть заняться сексом.

Кэти подняла брови:

– А-а, понимаю…

Смутившись, я окунула свою леску в воду:

– Может, поговорим о чем-нибудь другом?

– Ты его любила? Эдди Бернстайна?

– Нет. Мы двое всегда соперничали за высокий средний балл, так что довольно хорошо друг друга узнали. Я влюбилась уже в колледже.

– Почему ты тогда не вышла замуж?

– Двадцать один год – я была слишком молода для замужества. Большинство женщин предпочитают подождать несколько лет, чтобы узнать себя, перед тем как познакомиться с замужеством и детьми.

– Но когда у женщины появляется семья, она многое узнает о себе, – заметила Кэти.

– К несчастью, к тому времени, как я стала так думать, мои шансы были равны нулю.

– А что насчет доктора Купера?

Я уронила удочку, но сразу подхватила ее:

– А что с ним?

– Ты ему нравишься, а он нравится тебе.

– Разумеется. Ведь мы коллеги.

Кэти фыркнула:

– У моего отца есть коллеги, но он не садится к ним поближе на террасе и не улыбается во весь рот их словам.

Я нахмурилась:

– Я могла бы ожидать, что ты, как никто другой, уважаешь мое право на частную жизнь.

– Он сегодня приедет.

– Откуда ты знаешь? – вздрогнула я.

– Потому что ты все время смотришь на подъездную дорожку, как я вчера вечером.

Вздохнув, я решилась на признание. По крайней мере, это могло подстегнуть ее к откровенности.

– Куп был тем парнем в колледже. За которого я не вышла замуж в двадцать один год.

Кэти вдруг откинулась назад и вытащила из ручья трепещущего солнечника. На солнце блеснула его чешуя, он сильно забил хвостом. Кэти сняла его с крючка большим пальцем и бросила в воду, тем самым давая ему второй шанс.

– Кто из вас ушел первым? – спросила она.

Я не стала притворяться, что не понимаю, и тихо сказала:

– Это была я.


– За ужином я чувствовала себя неважно, – рассказывала Кэти, уставившись в точку поверх плеча Купа. – Мама велела мне пойти к себе и лечь и сказала, что сама уберет со стола.

Куп одобрительно кивнул. Он уже два часа расспрашивал Кэти о той ночи, когда произошло предполагаемое убийство. К моему великому удивлению, Кэти отвечала с большой готовностью.

– Ты почувствовала себя нехорошо, – подсказывал Куп. – Болела голова? Или живот?

– У меня был озноб и головная боль. Как при гриппе.

У меня не было детей, но эти симптомы скорее предполагали вирус, чем приближающиеся роды.

– Ты уснула? – спросил Куп.

– Да, через некоторое время. А потом проснулась утром.

– И ты не помнишь, что произошло после того, как ты, заболев, легла в постель, до момента, как проснулась утром?

– Нет, – ответила Кэти. – Но что в этом странного? Обычно я ничего не помню после того, как засыпаю, и до момента пробуждения, если только мне что-то не приснится.

– А когда ты проснулась, тебе нездоровилось?

Кэти мучительно покраснела:

– Немного.

– Та же головная боль и озноб?

– Нет… – Она опустила голову. – Пришли месячные.

– Кэти, кровотечение было сильнее обычного? – спросила я, и она кивнула. – Спазмы были?

– Немного, – призналась она. – Но это не помешало мне заняться хозяйством.

– Боли у тебя были?

– Вы имеете в виду в мышцах?

– Нет. Между ног.

Искоса взглянув на Купа, она пробормотала в мою сторону:

– Немного жгло. Но я подумала, это из-за простуды.

– Итак, – откашлявшись, сказал Куп, – ты встала и занялась хозяйством?

– Я принялась за завтрак, – ответила Кэти. – В коровнике что-то такое происходило, а потом приехала Englischer полиция, и мама заглянула на кухню и сказала, чтобы я приготовила для них еду. – Встав, она начала расхаживать по террасе. – Я пошла в коровник только тогда, когда Сэмюэл рассказал мне, что там случилось.

– И что ты увидела?

Ее глаза заблестели от слез.

– Крошечного ребеночка, – прошептала она. – Таких крохотулек я никогда не видела.

– Кэти, – мягко произнес Куп, – ты видела этого ребенка раньше? – (Она затрясла головой, словно пытаясь освободиться от ненужных мыслей.) – Ты его трогала?

– Нет.

– Он был во что-то завернут?

– В рубашку, – прошептала она. – Видно было только его личико, и, похоже, он спал. Так же выглядела Ханна в колыбели.

– Если ребенок был завернут и ты его не трогала… откуда ты знаешь, что это был мальчик?

Заморгав, Кэти посмотрела на Купа:

– Не знаю…

– Постарайся, Кэти. Постарайся вспомнить тот момент, когда ты поняла, что это мальчик.

Кэти затрясла головой и расплакалась сильнее:

– Нельзя со мной так! – Продолжая рыдать, она повернулась и убежала.

– Она вернется, – сказала я, глядя в ту сторону, куда убежала Кэти. – Но приятно, что ты беспокоишься.

Куп вздохнул и откинулся на спинку качелей.

– Я подтолкнул ее к краю, – сказал он. – Прикоснулся к тому миру, который существует у нее в голове. Ей придется замолчать или признать, что ее логика не работает. – Он повернулся ко мне. – Ты ведь считаешь ее виновной, да?

Впервые за время моего пребывания на ферме кто-то задал мне вопрос. Семья Фишер, их амишские друзья и родственники – все в общине, казалось, воспринимали обвинение Кэти в убийстве как нечто голословное, что приходится просто принять, но чему не следует верить. Однако передо мной была девушка, которую я совсем не знала, и – масса улик, влекущих за собой осуждение. Начиная с отчетов полиции и кончая моей недавней беседой с неонатальным патологоанатомом, все увиденное мной до сих пор предполагало, что Кэти либо прямо, либо косвенно была виновата в смерти своего ребенка. Сокрытие беременности было предумышленным. Страх потерять Сэмюэла, как и уважение родителей, страх отлучения от Церкви – это был мотив. Постоянное отрицание неопровержимых фактов – что ж, моя интуиция подсказывала мне, что для Кэти с ее воспитанием это был единственный путь справиться с чем-то, как она понимала, весьма скверным.

– У меня есть три варианта защиты, Куп, – сказала я. – Номер один: она это сделала и сожалеет, и я отдаю ее на милость суда. Но это означает, что она должна предстать перед судом для дачи показаний, и тогда они узнают, что она совсем не сожалеет – черт! – она даже не верит в совершение преступления. Номер два: она этого не делала, а сделал кто-то другой. Хорошая защита, но весьма маловероятная, если учесть, что роды были преждевременными и произошли в два часа ночи. И номер три: она это совершила, но находилась в состоянии диссоциации и не может быть признана виновной в преступлении, если в мыслях не была там.

– Ты считаешь ее виновной, – повторил Куп.

Я отвела взгляд:

– Считаю это единственным шансом вытащить ее.


Ближе к вечеру мы с Аароном пошли в коровник – я, чтобы поработать на компьютере, он – покормить коров. Вдруг он остановился подле меня. В коровнике витало ощущение чего-то надвигающегося. Одна из раздувшихся коров в загоне для отела заревела, из-под ее задних ног высовывалось крошечное копытце. Аарон проворно взял пару длинных резиновых перчаток и, войдя в загон, принялся тянуть за копытце, пока рядом со вторым копытцем не возникла маленькая белая мордочка. Аарон тянул и тянул, а я с изумлением смотрела, как со звуком сломанной печати из коровы выскочил окровавленный теленок.

Он, распростершись, приземлился на сено. Аарон опустился перед ним на колени и протер ему морду пучком соломы. Маленький нос сморщился, чихнул, и теленок задышал, стал подниматься, тычась носом в бок матери. Заглянув ему под ногу, Аарон ухмыльнулся.

– Телка, – объявил он.

Ну да, конечно. Кого он ожидал увидеть – кита?

Словно прочитав мои мысли, он рассмеялся.

– Телка, – повторил он. – Не бычок.

Стаскивая перчатки, Аарон поднялся на ноги:

– Ну что – сойдет за чудо?

Мать шершавым языком вылизывала влажные завитки на шкуре своего дитяти. Я как завороженная смотрела.

– Вполне сойдет, – пробормотала я.


Узнав, что Мэри Эш устраивает у себя спевку, Кэти опустилась передо мной на колени, упрашивая, чтобы я разрешила ей пойти.

– Мы можем пойти вместе, – сказала она на всякий случай, чтобы я согласилась. – Пожалуйста, Элли!

Из того, что она рассказывала мне и Купу, я знала, что это светская встреча. У меня появилась бы возможность увидеть, как Кэти общается с другими амишскими парнями, один из которых мог быть отцом ее ребенка. Итак, пять часов спустя я сидела рядом с Кэти на переднем сиденье багги, направлявшегося на спевку гимнов. Я и раньше ездила в багги Фишеров, но на заднем сиденье ехать было не так страшно. Вцепившись в край скамьи, я спросила Кэти:

– И давно ты управляешь багги?

– С тринадцати лет. – Поймав мой взгляд, она усмехнулась. – А что? Хочешь взять вожжи?

Сегодня Кэти была как-то по-особому оживлена, и я то и дело поглядывала на нее. Когда мы приехали, она привязала лошадь рядом с другими багги и мы вошли в амбар. Мэри поцеловала Кэти в щеку и прошептала ей что-то такое, от чего Кэти прикрыла рот рукой и засмеялась. Я попыталась слиться с фоном, разглядывая девушек с их розовыми лицами, в разноцветных платьях, парней с их неровно подстриженными челками и взглядами украдкой. Я чувствовала себя воспитательницей на вечере танцев в школе – строгой, требовательной и ужасно старой. А потом я увидела знакомое лицо.

Сэмюэл стоял в группе парней чуть постарше себя – как я предположила, крещеных, как и он, но пока неженатых. Повернувшись к Кэти спиной, он прислушивался к разговору другого парня – судя по всему, какой-то неприличной истории либо про толстую женщину, либо про лошадь. Парни разразились смехом, и Сэмюэл с легкой улыбкой отошел от них.

Подростки потянулись к двум длинным складным столам. У первого стояла лавка для девушек, а напротив – лавка для парней. Второй стол предназначался для пар – девушки и юноши сидели рядом, пряча сплетенные руки в складках девичьей юбки. Ко мне подошла незнакомая молодая женщина:

– Мисс Хэтэуэй, можно проводить вас на место?

Я ожидала шквала вопросов относительно своей персоны, но можно было и догадаться. В общине амишей велика была власть молвы, и эти ребята слышали обо мне еще две недели назад.

– Честно говоря, я могу и постоять в сторонке.

Девушка улыбнулась и села за стол для одиночек, шепча что-то своей подруге, которая потом взглянула на меня из-под опущенных ресниц. Кэти села с края стола для пар, оставив место рядом с собой. Она улыбнулась Сэмюэлу, подходившему к столу, словно ничего не случилось прошедшей ночью.

Кэти следила за каждым его шагом, но он проскользнул на свободное место за столом одиночек. За ним следовала едва ли не каждая пара глаз, потом взгляды метнулись к Кэти, но никто не проронил ни слова. Кэти наклонила голову, изогнув шею, как молодой лебедь. Ее щеки пылали.

К потолку понеслись высокие ноты гимна, и губы девушек округлились от звуков, а голоса парней приобрели волшебную глубину. Я неторопливо шагнула к столу для пар, перелезла через скамью и опустилась рядом с Кэти, которая даже не взглянула на меня. Я положила руку ладонью кверху на ее колено и принялась считать: четверть, половинная нота, целая, и тогда только она взяла то, что я ей предлагала.


Сидя к ним спиной, я ни за что не догадалась бы, что это амишские подростки. Гудение голосов и болтовня, хихиканье, звон стаканов и тарелок – все казалось знакомым и вполне английским. Даже темные движущиеся силуэты в углах – парочки в поисках уединенного места и время от времени двое с пылающими лицами, выходящие за дверь, – все это, казалось, больше подходило для моего мира, чем мира Кэти.

Кэти, как пчелиная матка, восседала на табурете в окружении верных подружек, обсуждающих причину отступничества Сэмюэла. Хотя они пытались ее утешать, но это не помогало. У нее был совершенно пришибленный вид, как будто вынести два отказа подряд она была не в силах.

Притом что в последнее время ей приходилось примиряться со многим.

Неожиданно девушки расступились, разделившись на две части. Держа в руках шляпу, к Кэти направился Сэмюэл.

– Здравствуй, – сказал он.

– Здравствуй.

– Можно отвезти тебя домой?

Некоторые из девушек стали похлопывать Кэти по спине, словно говоря: мы с самого начала знали, что все будет хорошо. Кэти сидела, отвернувшись от него.

– У меня свой багги. И со мной Элли.

– Может быть, Элли одна поедет домой?

Настала очередь моей реплики. Я вышла из своего угла, откуда беззастенчиво подслушивала, и улыбнулась:

– Простите, ребята. Кэти, ради бога, решай свои проблемы, но не оставляй меня один на один с кобылой и вожжами.

Сэмюэл взглянул на меня:

– Моя кузина Сьюзи сказала, что отвезет вас к Фишерам, если хотите. А потом я отвезу ее обратно домой.

Кэти ждала моего ответа.

– Хорошо, – со вздохом произнесла я.

Я сомневалась, что у Сьюзи есть хотя бы ученические водительские права.

Я смотрела, как Кэти забирается в багги Сэмюэла. Сама я взгромоздилась в семейный экипаж, на котором мы сюда приехали, рядом с худенькой девушкой в круглых очках с толстыми стеклами – моим назначенным водителем. Перед тем как уехать, Кэти помахала мне и нервно улыбнулась.

Путь домой занял долгих пятнадцать минут. Сьюзи совсем не стремилась поддерживать разговор. Похоже, она онемела, находясь рядом с человеком не из амишей. Когда по приезде к Фишерам она попросила разрешения зайти в туалет, я подпрыгнула при звуках ее голоса.

– Конечно, – ответила я. – Заходи в дом.

Может, это было не очень вежливо, но я не собиралась уходить до приезда Кэти. На всякий случай.

Я сидела в багги, потому что понятия не имела, как распрячь лошадь. В следующую минуту легкое постукивание копыт по утрамбованной земле возвестило о прибытии багги Сэмюэла.

Мне следовало дать им знать о своем присутствии. Вместо этого я вжалась в темный угол экипажа в ожидании того, что скажут Кэти и Сэмюэл.

– Только скажи мне. – Голос Сэмюэла был очень тихим, и я не услышала бы его, если бы не порыв ветра. – Скажи, кто это был. – Кэти молчала, и он пришел в отчаяние. – Это был Джон Лэпп? Я видел, как он пялится на тебя. Или Карл Мюллер?

– Никого не было, – настаивала Кэти. – Перестань.

– Был кто-то! Кто-то трогал тебя. Кто-то обнимал тебя. Кто-то сделал этого ребенка!

– Не было никакого ребенка. Не было! – Голос Кэти перешел в пронзительный крик, а потом я услышала глухой звук, когда она спрыгнула с багги и убежала в дом.

Выйдя из своего укрытия, я робко взглянула на Сэмюэла и Сьюзи, которая столкнулась с Кэти в дверях дома Фишеров.

– Ребенок был, – прошептал мне Сэмюэл.

– Мне жаль, – кивнула я.


Вскоре после обеда появился И. Трамбулл Тьюксбери в солнцезащитных авиаторских очках Джи-мена, в черном костюме и с короткой модной стрижкой. Он оглядел территорию фермы, как будто выискивая убийц или террористов, и затем спросил, где ему можно расположиться.

– На кухне, – ответила я, проводив его в дом, где уже ждала Кэти.

Бывший сотрудник ФБР, Булл теперь руководил испытаниями на детекторе лжи в частном секторе. По сути дела, его можно было назвать чемоданом напрокат. Он и раньше выезжал по моей просьбе со своим портативным оборудованием на дом к моим клиентам, демонстрируя свою прежнюю подготовку, что придавало этому событию некую значимость и смутную угрозу, предполагавшую, что – преступник он или нет – клиенту лучше бы говорить правду.

Разумеется, ему, пожалуй, впервые пришлось получать разрешение на проведение испытания от амишского епископа, и он привез с собой магнитофон, микрофон и комплект батареек, являющиеся неотъемлемыми частями детектора лжи. Поскольку разрешение Церкви было получено, даже Аарон, ворча, оставил нас одних. В кухне были только я, Кэти и для моральной поддержки Сара, крепко державшая дочь за руку.

– Дыши глубже, – сказала я, наклоняясь к Кэти.

Она была страшно напугана, как некоторые из моих бывших клиентов. Конечно, я не знала, объяснялось это чувством вины или тем, что она никогда не видела в одном месте столько звонков и свистков. Тем не менее, поскольку это устройство реагировало на нервную реакцию, страхи Кэти необходимо было пресечь в корне, независимо от того, что их вызывало.

– Я лишь хочу задать тебе несколько вопросов, – сказал Булл. – Видишь это? Это всего лишь небольшой старенький магнитофон. А эта часть – микрофон. – Булл постучал по нему ногтем. – А вот эта штуковина не отличается от сейсмографа, предсказывающего землетрясения.

Кэти побелевшими пальцами сжимала руку Сары. Еле слышно она шептала на своем диалекте слова, ставшие мне знакомыми после многих вечеров, проведенных с Фишерами:

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небе.

За все годы практики я никогда не слышала, чтобы клиент произносил «Отче наш» перед испытанием на детекторе лжи.

– Просто расслабься, – похлопав ее по руке, сказала я. – Тебе нужно только говорить «да» или «нет».

В конечном итоге не мне, а самому Буллу удалось успокоить Кэти. Это он – Господь благослови его пентагонную душу! – завязал отвлекающий разговор о джерсейских коровах и их жирном молоке. Слушая, как мать разговаривает с незнакомым человеком на знакомые темы, Кэти опустила напряженные плечи, понемногу успокаиваясь.

Магнитофонная лента закрутилась.

– Как тебя зовут? – спросил Булл.

– Кэти Фишер.

– Тебе восемнадцать?

– Да.

– Ты живешь в Ланкастере?

– Да.

– Тебя крестили в амишской вере?

– Да.

Я слушала вводные вопросы, которые набросала, сидя рядом с Буллом. С моего места была видна игла детектора лжи и распечатка ответов. Пока ничего необычного не происходило. Но до сих пор он и не задавал никаких провокационных вопросов. Это продолжалось несколько минут, Кэти заговорила свободней, и мы постепенно подходили к тому, что составляло суть нашего испытания.

– Ты знакома с Сэмюэлом Стольцфусом?

– Да, – ответила Кэти чуть более тонким голосом.

– У тебя были сексуальные отношения с Сэмюэлом Стольцфусом?

– Нет.

– Ты когда-нибудь была беременной?

Кэти взглянула на мать:

– Нет.

Игла оставалась неподвижной.

– Ты когда-нибудь рожала ребенка?

– Нет.

– Ты убила своего ребенка?

– Нет, – ответила Кэти.

Трамбулл выключил прибор и оторвал длинный лист с распечаткой. Потом отметил пару мест, в которых игла чуть отклонилась, но оба мы знали, что ни один из ответов не указывал на сплошную ложь.

– Ты прошла тест, – сказал он.

Глаза Кэти распахнулись от радости, она чуть вскрикнула и сильно стиснула руку Сары. Потом с улыбкой повернулась ко мне:

– Это ведь хорошо? Вы можете сказать об этом присяжным?

Я кивнула:

– Это определенно шаг в нужном направлении. Правда, обычно мы проводим два теста. Это более достоверно. – Я кивнула Буллу, прося его включить прибор снова. – К тому же ты уже справилась с самой трудной частью.

Успокоившись, Кэти села на свое место, терпеливо дожидаясь, пока Булл приладит микрофон. Я слушала, как она дает аналогичные ответы на ту же серию вопросов.

Кэти закончила, ее щеки порозовели, и она улыбнулась матери. Булл вынул распечатку и отметил несколько мест, в которых игла отклонялась очень сильно – в одном случае кривая даже зашла за край бумаги. В этот раз Кэти солгала в ответах на три вопроса: о беременности, о рождении ребенка и его убийстве.

– Удивительно, – тихо сказал мне Булл, – ведь в этот раз она была гораздо спокойней. – Пожав плечами, он принялся отсоединять провода. – С другой стороны, может быть, именно поэтому.

Это означало, что я не смогу использовать предыдущий тест в качестве улики – если только представлю прокурору также и результаты конечного теста, который Кэти полностью провалила. Это означало, что результаты обследования на детекторе лжи неубедительны.

Сверкая глазами и пребывая в блаженном неведении, Кэти подняла на меня взгляд:

– Мы закончили?

– Да, – мягко ответила я. – Конечно.


Кормление телят было обязанностью Кэти. Через пару дней после рождения их отнимали от матерей и помещали в небольшие пластиковые ангары, которые ставились в ряд у коровника наподобие собачьих конур. Каждая из нас несла бутылочку с молочной смесью – телята не должны были забирать молоко у коров, чтобы те давали хорошие надои.

– Вы можете пойти к Сэди, – сказала Кэти, говоря о телке, на днях родившейся у меня на глазах. – А я возьму Гидеона.

Сэди успела превратиться в очень симпатичную телочку. Отмытая от крови, она напоминала мне черно-белую карту с огромными континентами, расстилающимися по ее худым ногам и выпуклой спине. Почуяв запах смеси, она повела шершавым носом.

– Привет, малышка, – сказала я, похлопав телку по очаровательной лобастой голове. – Проголодалась?

Но Сэди уже нащупала соску на бутылке и теперь настойчиво пыталась вырвать бутылку у меня из рук. Я наклонила бутылку, нахмурившись при виде цепи, которой телка была прикована к своей маленькой тюрьме. Я знала, что молочные коровы не противятся, когда их привязывают в стойлах, но это ведь совсем дитя! Что такого могла она натворить?

Когда Кэти повернулась ко мне спиной, я сняла цепь с крючка на ошейнике теленка. Как я и думала, Сэди даже не заметила. Она пыхтела и сопела, осушив бутылку до последней капли, а потом ткнулась головой в мою руку.

– Прости, – сказала я. – Больше ничего нет.

Кэти улыбнулась, взглянув на меня через плечо. Ее подопечный Гидеон – он был чуть постарше и не такой прожорливый – продолжал, причмокивая, сосать из бутылки. Именно в этот момент Сэди, устремившись на волю, перескочила через меня, сильно ударив задней ногой в живот.

– Элли! – прокричала Кэти. – Что ты наделала!

Я была не в состоянии ни ответить, ни вздохнуть, а лишь, схватившись за бок, каталась по земле перед маленьким ангаром.

Кэти помчалась за телкой, у которой как будто выросли пружины на копытах. Сэди сделала полкруга, а потом побежала по кривой обратно ко мне.

– Хватай ее за передние ноги! – завопила Кэти, и я метнулась к коленям Сэди, ловко сделав захват обеих ног.

Тяжело дыша, Кэти подтащила цепь к тому месту, где я удерживала теленка, и пристегнула цепь к ошейнику. Потом она села рядом со мной, пытаясь отдышаться.

– Прости! – выдохнула я. – Я не знала. – Я смотрела, как Сэди уходит в свой домик. – Чертовски хороший захват, однако! Может, мне начать играть за «Иглз».

– «Иглз»?

– Футбол.

– Что это такое? – Кэти уставилась на меня с непонимающим видом.

– Видишь ли, это игра. Показывают по телику. – Понятно было, что я напрасно стараюсь. – Похоже на бейсбол, – сказала я, наконец вспомнив, что видела ребят школьного возраста с мячами и в перчатках. – Но немного отличается. «Иглз» – профессиональная команда, а это значит, что игроки получают за игру много денег.

– Они получают деньги за игру?

При такой формулировке это звучало довольно глупо.

– Ну да.

– Тогда какая же у них работа?

– Это и есть их работа, – объяснила я.

Но теперь это показалось странным даже мне – по сравнению с повседневным существованием человека вроде Аарона Фишера, чья работа состоит в обеспечении пропитанием его семьи, какой смысл имеет перебрасывание мяча в зоне защиты? В этом смысле, какова значимость моей карьеры, если я зарабатываю на жизнь словами, а не руками?

– Не понимаю, – честно призналась Кэти.

И, находясь в тот момент на ферме Фишеров, я тоже не понимала.


Я в недоумении повернулась к Купу:

– Ты развелся из-за ссоры по поводу банка?

– Ну, может, не совсем. – В лунном свете сверкнули его зубы. – Может, это была капля, переполнившая чашу терпения.

Мы сидели наверху хитроумного приспособления, которое, как я видела однажды, Элам, Сэмюэл и Аарон тянули за упряжкой мулов и изо всех сил старались не порезать ноги. Из трех убийственных цевочных колес, закрепленных на основании, торчали страшные зубья-клыки. Все это представлялось мне орудием пытки, хотя Кэти сказала, что это всего лишь приспособление для ворошения скошенной травы – чтобы она лучше высохла перед упаковкой в кипы.

– Дай угадаю. Долг по кредитной карте. Она питала слабость к «Нейману Маркусу».

– Это был ее пароль для банкомата, – покачал головой Куп.

– Правда?! – рассмеялась я. – Она придумала для тебя какое-то обидное прозвище?

– Не знаю, что это было. Из-за этого и возникла ссора. – Он вздохнул. – Я забыл дома бумажник, а мы поехали на ужин. Нужно было взять деньги из банкомата, и я достал у нее из сумки карточку, чтобы самому сходить. Но когда я спросил у нее пароль, она не ответила.

– По совести говоря, – заметила я, – не разрешается никому сообщать свой пароль или пин-код.

– Вероятно, у тебя была клиентка, муж которой обчистил ее и сбежал в Мексику, верно? Суть в том, Элли, что я не такой. И никогда не был. А она никак не хотела уступить. Не доверяла мне в такой ерунде. Это заставило меня призадуматься о том, что еще она от меня скрывает.

Не зная, что сказать, я принялась теребить пуговицу на кардигане.

– Однажды – мы со Стивеном были вместе уже лет шесть – я простудилась. Он принес мне завтрак в постель – яйца, тост, кофе. Это было так мило, но он принес мне кофе со сливками и сахаром. А шесть лет подряд, каждый день, я сидела напротив него и пила черный кофе.

– И что ты сделала?

Я чуть улыбнулась.

– Горячо поблагодарила и встречалась с ним еще два года, – пошутила я. – А у меня был какой-то выбор?

– Выбор есть всегда, Элли. Просто ты не любишь выбирать.

Я сделала вид, что не слышу Купа. Вглядываясь в поле табака, я наблюдала за светлячками, украшающими зелень наподобие рождественских гирлянд.

– Это duvach, – сказала я, припоминая немецкое слово, которому научила меня Кэти.

– Меняешь тему, – заметил Куп. – Добрая старая Элли.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты слышала меня, – ответил Куп. – Ты делаешь это уже много лет.

Прищурив глаза, я повернулась к нему:

– Ты понятия не имеешь, что я делала…

– Это, – перебил он меня, – не моя вина.

Я в раздражении сложила руки на груди:

– Понимаю, что это помеха для твоей профессиональной деятельности, однако некоторые люди предпочитают не копаться в прошлом.

– Все еще переживаешь из-за случившегося?

– Я?! – скептически рассмеялась я. – Для человека, сказавшего, что простил меня, ты чересчур занудствуешь по поводу нашей истории.

– «Простить» и «забыть» – два совершенно разных понятия.

– Ну, у тебя было двадцать лет, чтобы выкинуть все из головы. Может, тебе удастся это сделать, пока будешь занят с моей клиенткой.

– Ты действительно думаешь, что я дважды в неделю езжу к черту на рога, чтобы ради общественного блага поговорить с амишской девушкой? – Протянув руку, Куп дотронулся ладонью до моей щеки; я перевела дух, и весь мой гнев моментально испарился. – Я хотел увидеться с тобой, Элли. Хотел узнать, добилась ли ты того, к чему стремилась много лет назад.

Он сидел очень близко от меня, и я видела в его зеленых глазах золотистые искорки. Я кожей ощущала его слова.

– Ты пьешь черный кофе, – прошептал он. – Перед тем как лечь спать, сто раз проводишь щеткой по волосам. От малины у тебя бывает крапивница. Тебе нравится принимать душ после секса. Ты знаешь все слова песни «Paradise by the Dashboard Light», а в Рождество у тебя в карманах всегда есть четвертаки, которые ты раздаешь Сантам из Армии спасения. – Рука Купа скользнула к моему затылку. – Что я позабыл?

– Банкомат, – прошептала я. – Пароль моей карты.

Я в упоении наклонилась к нему. Пальцы Купа энергично разминали мне шею, и, закрыв глаза, я подумала, как много звезд там, в бездонном вечернем небе, и как в этом месте легко забыться.

Наши губы едва успели соприкоснуться, но мы тут же отпрянули друг от друга, испуганные звуком шагов по подъездной аллее.


Мы уже почти целую милю шли за Кэти следом, то и дело спотыкаясь и не произнося ни слова, чтобы она нас не заметила. Фонарик был только у нее, и мы испытывали явные неудобства. Куп держал меня за руку, сжимая каждый раз, когда хотел предупредить о ветке на нашем пути, камне или ямке на дороге.

Ни один из нас не произносил ни слова, но я не сомневалась, что Куп думает о том же самом: Кэти отправилась на встречу с человеком, которого я не должна была видеть. Эта погоня, в которой Сэмюэл участвовать не мог, должна была разоблачить отсутствующего неизвестного отца ее ребенка.

Я увидела фермерский дом, серой горой возвышающийся впереди, и подумала, не здесь ли живет любовник Кэти. Но Куп, прервав мои размышления, подтолкнул меня влево, в небольшой огороженный двор, куда только что вошла Кэти. Я не сразу сообразила, что небольшие белые камни были на самом деле надгробными плитами. Мы оказались на кладбище, где Сара с Аароном похоронили умершего младенца.

– О господи! – вырвалось у меня, и Куп прикрыл мне рот рукой.

– Просто наблюдай за ней, – прошептал он мне в ухо. – Может быть, стена скоро рухнет.

Мы опустились на корточки на некотором расстоянии от нее, и Кэти, казалось, ничего не замечает. Глаза у нее были широко раскрытые и немного остекленевшие. Она направила фонарик на другое надгробие и, опустившись на колени на свежую могилу, дотронулась до плиты.

На плите была надпись «Мертворожденный», как и говорила Леда. Я смотрела, как Кэти водит пальцем по каждой букве. Она склонилась над плитой – плачет? Я рванулась к ней, но Куп удержал меня.

Кэти взяла что-то похожее на маленький молоток и стамеску и прикоснулась к плите. Стукнула один, два раза.

На этот раз Куп не смог меня удержать.

– Кэти! – позвала я и побежала к ней, но она не обернулась. Наклонившись над ней, я вырвала у нее из рук долото и молоток; по ее лицу струились слезы, но выражение лица было совершенно отсутствующим. – Что ты делаешь?

Кэти взглянула на меня пустыми глазами, потом вдруг в них мелькнуло что-то осмысленное.

– Ой! – взвизгнула она, закрывая лицо руками.

Ее тело безудержно затряслось. Куп подхватил ее на руки.

– Давай отведем ее домой, – сказал он.

Он пошел в сторону кладбищенских ворот, Кэти рыдала у него на груди.

Я наклонилась к могиле, подобрала молоток и долото. Кэти успела отбить часть гравировки на плите. Сара с Аароном расстроились бы, ведь они немало заплатили за это надгробие. Я прочитала оставшиеся буквы: «Мертвый».


– Может быть, это хождение во сне, – предположил Куп. – У меня были пациенты с нарушениями сна, навлекавшими беды на их жизни.

– Я две недели сплю с ней в одной комнате и ни разу не видела, чтобы она вставала хотя бы в туалет.

Я поежилась, и Куп обнял меня за плечи. Мы сидели на деревянной скамье, стоявшей на берегу пруда Фишеров, и я пододвинулась к нему чуточку ближе.

– Опять же, – рассуждал он, – может, она начинает осознавать произошедшее.

– Не вижу здесь логики. Почему признание своей беременности повлекло бы за собой намерение стереть надпись с надгробия?

– Я не говорил, что она призналась в этом себе. Я сказал, что она начинает воспринимать некоторые из доказательств, предъявляемых ей, и пытается примириться с ними. Подсознательно.

– А-а… То есть, если надгробия ребенка нет, ребенок никогда не существовал.

– Уловила. – Медленно выдохнув, он задумчиво произнес: – С этим пока все, Элли. Ты сможешь найти судебного психиатра, который поддержит тебя в защите по линии невменяемости.

Я кивнула, удивляясь, почему поддержка Купа не улучшила моего настроения.

– Ты ведь продолжишь беседы с ней?

– Угу. Я сделаю все, что смогу, чтобы смягчить падение, когда оно наступит. А оно приближается. – Ласково улыбнувшись, он добавил: – Как твой психиатр, должен сказать тебе, что ты слишком вникаешь в это дело.

Эти слова вызвали у меня улыбку.

– Мой психиатр?

– Извини. Я не сумасшедшая.

– И все же… – Он поцеловал меня за ухом.

Повернув меня к себе, Куп прикоснулся губами к подбородку и щеке, потом чуть задержался на губах. Слегка ошеломленная, я поняла, что после всех этих лет, по прошествии всего этого времени я по-прежнему помню его – поцелуи в ритме азбуки Морзе, те места на моей спине и талии, к которым прикасались его ладони, ощущение его волос, когда я запускала пальцы в его шевелюру.

Его прикосновение пробудило воспоминания и наполнило меня новыми ощущениями. Мое сердце сильно колотилось у груди Купа, ноги переплелись с его ногами. В его объятиях мне снова было двадцать, и весь мир представлялся мне пиршественным залом.

Я заморгала, и неожиданно пруд вместе с Купом перестали расплываться у меня перед глазами.

– У тебя открыты глаза, – прошептала я прямо ему в рот.

Он погладил меня по спине:

– В последний раз, когда я их закрыл, ты исчезла.

Поэтому я тоже держала глаза широко открытыми, поразившись видом того, что и не чаяла увидеть: себя, вернувшуюся к исходной точке, и призрак девочки, бредущий по воде.

Я вновь прильнула к Купу. Призрак Ханны? Нет, не может быть.

– Что это? – пробормотал Куп.

Я прижалась к нему:

– Ты. Просто ты.


Глава 7 | Простая правда | Глава 9







Loading...