home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XLV

Жизнь отца

Вот содержание письма.

«Моя милая дочь, мое милое, дорогое дитя!

Моя дочь, моя добрая, нежная дочь!

Теперь, когда твои собственные слова успокоили меня относительно самого главного, а именно, что мое имя не было запятнано в твоих глазах и ты не осудила отца, я поведаю тебе историю моей жизни и докажу, что ты моя дочь, и ты поверишь мне, полюбишь и, может быть, не откажешь мне в доверии, которого меня несправедливо лишили.

Я не скрою ничего, как это ни тяжело для меня.

Мистер Грэм — мой отчим. Связанный таким образом с теми, кто так дорог тебе, я все же несу их проклятие, потому что не только моя рука (о, не презирай меня, Гертруда!) погрузила в вечный мрак несчастную Эмилию, но помимо этого ужасного несчастья я был еще обвинен и в бесчестном поступке. Живя под тяжестью этого проклятия, безнадежно осужденный, я все же невиновен. Ты поймешь это, если поверишь моему рассказу.

Природа наделила меня строптивым характером, а воспитание только усугубило его. Я был кумиром моей слабохарактерной матери; за ее любовь я вечно благословляю ее память, но у нее не было воли обуздать и подчинить себе своевольный и неуравновешенный характер сына. Я не был ни злым, ни испорченным, и хотя и дома, и среди товарищей я любил главенствовать, у меня было много друзей. Моя мать вновь вышла замуж, и вскоре я с горечью почувствовал, в какие цепи собирается заковать меня мистер Грэм, ее муж. Если бы он обращался со мной ласково, по-человечески, если бы он старался завоевать мою любовь (а это было совсем не трудно, потому что по своей горячности я был склонен и к сильной привязанности, и к глубокой благодарности), он мог бы оказать огромное влияние на мой неустановившийся характер.

Но он обращался со мной сдержанно и холодно. Он с пренебрежением оттолкнул мои лучшие побуждения, когда по настоянию матери я назвал его отцом. Но, отвергнув это звание, он пользовался его преимуществами, оскорбляя меня этим на каждом шагу и настраивая против себя.

Два факта усиливали мою неприязнь к отчиму: я знал, что всецело материально завишу от его милости, а ненависть ко мне мистера Грэма, оказывается, объяснялась старинной враждой его с моим отцом.

Но как ни сильна была борьба в моем сердце, власть мистера Грэма оказалась сильнее; я был еще ребенком, к тому же я не мог оставаться глухим к мольбам матери, которая умоляла меня из любви к ней покориться. Редко, только в случаях особенной несправедливости, я бунтовал открыто. Так проходили годы. И хотя моя любовь к мистеру Грэму не увеличивалась, но привычка, интерес к наукам и приобретенное умение владеть собой постепенно сделали мою жизнь более или менее сносной.

К тому же моя привязанность к Эмилии и ее отношение ко мне вознаграждали меня за все неприятности. Я любил ее не потому, что она была всегда моей заступницей пред отцом, и не потому, что она подчинялась моим желаниям и во всем помогала мне, но потому, что наши характеры были как будто созданы один для другого; чем старше мы становились, тем теснее была наша дружба, и только варварская рука могла разорвать ее.

Умерла мать. Против своего желания я служил тогда в торговом доме мистера Грэма и продолжал жить в его семье. Но вдруг и без всякой видимой причины мистер Грэм повел себя со мной так жестоко, что моя гордость восстала; нравственные пытки, которым он подвергал меня, доводили меня до бешенства. Он хотел отнять у меня единственное утешение — Эмилию. Не буду рассказывать здесь ни о его побуждениях, ни о тех средствах, которые он употреблял; скажу только, что все это превратило мою антипатию к нему в сильнейшую ненависть, а мое безотчетное неповиновение — в открытую и решительную борьбу.

Вместо того чтобы подчиниться этой тирании, я все время изыскивал способы видеться с Эмилией и пользовался любым случаем, чтобы даже в присутствии отца говорить ей о своем желании никогда не расставаться с ней.

Эмилия заболела, и целых шесть недель я не видел ее. Как только она поправилась, я стал искать возможность повидаться с ней и, наконец, такой случай представился. Мы около часа сидели и разговаривали в библиотеке, когда вошел мистер Грэм — с таким лицом, какого я никогда не забуду. Мне казалось, что я подготовлен к любым последствиям его появления, но то, что случилось, было для меня полной неожиданностью.

Я думал, что он обвинит меня в неподчинении его воле, которую он неоднократно выражал, и открыто выразит свое желание воздвигнуть барьер между Эмилией и мной, и готов был ему возражать. Но, накинувшись на меня с градом самых грубых обвинений, он, среди прочего, посмел обвинить меня в мошенничестве — в подделке подписи.

До этого я был только сильно раздражен, но теперь, охваченный бешенством, я поднял руку, и не знаю, что я мог сделать, если бы душераздирающий крик Эмилии не отрезвил меня. Я обернулся и увидел, что она без чувств лежит на диване.

Забыв все и только осознав, в какое состояние повергла ее эта сцена, я бросился к ней на помощь; рядом стоял столик, а на нем было несколько склянок. Я схватил то, что мне показалось просто освежающим, и в волнении пролил содержимое на лицо Эмилии. Не знаю, что это была за жидкость и для чего ее использовала миссис Эллис, но действие ее было моментальным. Я совершил непоправимое!

Эмилия как безумная заметалась по комнате и, наконец, забилась в угол. Я бежал за ней, испытывая не менее ужасную муку; но она отталкивала меня с дикими криками. Мистер Грэм, на время парализованный этой сценой, с бешенством накинулся на меня. Вместо того чтобы помочь мне поднять бедную Эмилию и хоть немного сжалиться надо мной, он возобновил поток своих оскорблений и стал обвинять меня в убийстве дочери. Он выгнал меня из дома со словами, которые и теперь еще звучат в моих ушах. Убитый горем, я не мог и не хотел противиться этому изгнанию.

Какую ужасную ночь я провел! Как мне передать свои страдания? Я шел куда-то с пылающей головой, в каком-то полубреду, тщетно стараясь собрать свои мысли. Но когда начало светать, я понял необходимость принять какое-то решение и составить план на будущее.

Все, что было у меня, — деньги, одежда и несколько ценных вещей, память о матери, — все осталось в моей комнате. Я решил еще хоть раз вернуться туда и пусть даже ценой самой страшной ярости мистера Грэма получить хоть какие-нибудь сведения об Эмилии. Но уже около дома я почувствовал, что не смею войти. Мистер Грэм, исчерпав все словесные оскорбления, пригрозил употребить силу, если я когда-нибудь перешагну порог его дома. Мне не хотелось драться с человеком, который и без того был жестоко наказан. Я решил никогда не попадаться ему на глаза. Но мне надо было увидеть Эмилию или хотя бы узнать, в каком она состоянии. Для этого надо было дождаться ночи.

Целый день я слонялся без всякой цели, со жгучей тоской в груди, даже не думая о пище. Часы казались мне бесконечными, и этот день был равен целому году страданий.

Наконец настала ночь, черная, туманная. Густая мгла окутывала весь город, и только подойдя совсем близко, я увидел дом мистера Грэма. Заметив карету доктора, я понял, что мистер Грэм дома, и не вошел.

Сквозь стекла входной двери я видел, как миссис Эллис несколько раз поднималась и спускалась по лестнице. Скоро показался доктор Джереми; он медленно шел в сопровождении мистера Грэма. Доктор собирался выйти, но его задержал мой отчим; судя по сильнейшей тревоге, которую выражало его лицо, он расспрашивал о здоровье дочери. Доктор стоял спиной ко мне, и его ответ я мог только угадать по лицу собеседника. Мистер Грэм, и так усталый и растерянный, с каждым словом доктора становился все более печальным и подавленным.

Этого было для меня достаточно, чтобы понять, что несчастье непоправимо. И я чувствовал, что главный виновник — я, и несчастный отец не мог проклинать меня больше, чем я сам проклинал себя. Но я не мог забыть и тех его слов, которые довели меня до такого состояния, что сам не знал, что делаю.

После отъезда доктора отчим вышел из дому. Когда при свете фонаря я увидел, что выражение горя на лице его уступило место обычному — спокойному и высокомерному, и понял, что он не ощущает такого раскаяния, какое грызло меня, я перестал жалеть его.

Когда мистер Грэм свернул за угол, я подкрался к дому, открыл дверь и вошел. Было тихо. В нижних комнатах не было никого. Я бесшумно поднялся по лестнице и проник в маленькую комнатку в конце коридора, смежную с комнатой Эмилии. Я долго простоял там; ниоткуда не доносилось ни звука. Наконец, боясь, что вернется мистер Грэм, я решил пройти в свою комнату на втором этаже, взять свои вещи, потом спуститься в кухню и справиться у миссис Прим об Эмилии. Это была милейшая женщина, и я был уверен, что она не прогонит меня.

Первая часть моего плана была выполнена, и я спускался по черной лестнице к миссис Прим, когда неожиданно встретил миссис Эллис; она шла из кухни с чашкой в руке. Эта женщина всего несколько недель жила в доме; мистер Грэм нанял ее, чтобы шпионить за мной, и я не выносил ее. Она прекрасно знала все подробности происшествия и была свидетельницей моего изгнания. Увидев меня, она вскрикнула, выронила чашку и хотела бежать, как от дикого зверя.

Я преградил ей путь и заставил остановиться и выслушать меня. Но я не успел сказать ни слова.

— Вы хотите выжечь мне глаза, как ей, злодей? — закричала она.

— Где Эмилия? Пустите меня к ней.

— К ней? Негодяй! Нет, вы и так достаточно заставили ее страдать. Пожалейте ее и оставьте в покое!

— Что вы хотите сказать? — воскликнул я, схватив ее за руку и тряхнув изо всех сил, потому что ее слова жгли мое сердце, как раскаленное железо.

— Я хочу сказать, что Эмилия никого больше не увидит, а если бы и увидела, так вы были бы последним, кого ей хотелось бы видеть.

— Значит, она ненавидит меня?

— Ненавидит ли она вас? О да!.. И даже больше: она не может найти слов для выражения своей ненависти! В минуты страданий она говорит: «Жестокий! Злой!» Она дрожит при звуке вашего имени, и его запрещено произносить при ней.

Больше я не стал слушать и убежал. Этот момент решил мою участь. Гром грянул и раздавил меня. Надежда, счастье, удача, доброе имя — все потеряно… Оставался последний луч во мраке — Эмилия, единственная, в кого я верил. С этой утратой уходила моя молодость, моя вера, моя жизнь. Я был ничто на этой земле; теперь мне было безразлично, куда идти и что со мной станет…

С тех пор я стал другим человеком. До того дня моей мечтой было стать благодетелем людей; теперь я видел в них врагов, с которыми надо неустанно сражаться.

Не знаю, каким путем я шел из дома мистера Грэма. Я не помню ни одной улицы, хотя все они были мне знакомы.

Один раз сознание вернулось ко мне, и я понял, что оказался на набережной; помню, что я ощущал непреодолимое желание одним прыжком найти забвение в темных водах реки.

Простая случайность помешала мне.

Мое внимание привлек плеск весел; я увидел лодочку, которая причалила к тому месту, где я стоял; на набережной послышались торопливые шаги и, обернувшись, я увидел при свете луны здоровенного моряка; он нес под мышкой свою морскую куртку, а в руках — потрепанный саквояж. У него было добродушное лицо, и, проходя мимо, он дружески похлопал меня по плечу и весело воскликнул: «Ну что, а не поехать ли и тебе с нами?»

Сам не знаю, как это вышло, но я согласился. Он пристально посмотрел мне в лицо, окинул взглядом мой костюм и, ни о чем не расспрашивая, — ни о том, кто я такой и есть ли у меня средства заплатить за проезд, со смехом крикнул: «Тогда милости просим в лодку!»

Очевидно, он думал, что я шучу. Но я прыгнул в лодку и через несколько минут очутился на небольшом корабле. Мне было решительно все равно, куда он идет. Через два дня я узнал, что мы шли в Рио-де-Жанейро.

На пароходе была еще одна пассажирка, Люси Грэй, дочь капитана. В первые дни я почти не замечал ее и, может быть, до конца пути не обратил бы внимания на этого полуребенка, если бы мое странное поведение не побудило ее действовать так, что я сначала удивился, а потом заинтересовался. Мой беспокойный вид, постоянно тревожное состояние духа, отвращение к пище, безразличное отношение ко всему происходящему вокруг крайне изумили ее и возбудили в ней сострадание. Вначале она решила, что я ненормальный, и держала себя со мной соответственно. Она садилась напротив и целый час могла рассматривать мое лицо, даже не подозревая, что я тоже глядел на нее, а потом уходила с глубоким вздохом. Иногда она приносила мне что-нибудь вкусное и просила съесть; тронутый ее вниманием, я охотнее принимал пищу из ее рук. Кончилось тем, что она стала заботиться обо мне. Но когда я стал спокойнее, когда волнение перешло в меланхолию, которая все же была не так ужасна, как лихорадочное возбуждение первых дней, она стала сдержаннее. А когда я наконец овладел собой и смог принимать участие в общей жизни, Люси начала держаться от меня подальше, и для того чтобы сказать ей что-нибудь, я должен был ее искать. Она явно избегала меня.

Как-то дурная погода загнала меня в каюту, где Люси обычно сидела и читала. Мы часто бывали там вместе, тем более что капитан Грэй (тот самый моряк, который пригласил меня), был этим доволен. Этот добряк не меньше дочери огорчался, глядя на меня, и думал, что эти беседы разгонят мою грусть.

Робость Люси понемногу исчезла, и постепенно я перестал быть для нее чужим. Мы разговаривали, или, вернее, она говорила со мной свободно; несмотря на ее любопытство, я упорно молчал о себе. Но она все же делала попытки развлечь меня и с наивной откровенностью рассказала мне почти все о своей жизни. Иногда я слушал ее внимательно, но случалось, что, погруженный в горестные воспоминания, я забывал о ее присутствии.

До четырнадцати лет она жила с матерью в маленьком домике на мысе Код. Их семейный очаг лишь изредка оживлялся присутствием отца. Когда он приезжал, они отправлялись в соседний город, где стоял его пароход, и там проводили несколько недель беззаботного счастья; потом возвращались домой, опечаленные отъездом веселого капитана, и начинали считать месяцы и недели до его возвращения.

Люси рассказала мне о смерти своей матери, о горе, которое она пережила, и о том, как плакал отец, когда вернулся из плавания. С тех пор она постоянно жила на пароходе, и в бурю, когда капитан стоял на посту, а она оставалась одна в каюте и слушала завывание ветра и перекаты сердитых волн, девочка чувствовала себя несчастной и одинокой.

Слезы стояли у нее в глазах, когда она говорила об этом, и я с сочувствием смотрел на нее, как на сестру, посланную судьбой.

Однако я стал таким нелюдимым, что шутки капитана и веселый, музыкальный смех его дочери задевали меня как личное оскорбление. Но и она тоже вдруг становилась серьезной и даже печальной, когда видела скорбь на моем лице.

Дитя мое, я должен описать тебе множество событий за долгие годы. Поэтому мне придется только кратко излагать факты. И я не стану описывать ужасную бурю, длившуюся два дня и одну ночь, во время которой бедная Люси почти обезумела от страха. Но я, равнодушный к опасностям и к бушующей стихии, в свою очередь имел возможность ободрять и поддерживать ее. Этот случай, как и многие другие за наше долгое путешествие, внушил ей большое доверие ко мне, но впоследствии это стоило мне тяжелых испытаний…»


Глава XLIV Возвращение | Фонарщик | Глава XLVI Мать Гертруды







Loading...