home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Глава XLVI

Мать Гертруды

«Капитан Грей умер. Оставалась неделя пути до места назначения, когда он тяжело заболел; за три дня до того, как мы бросили якорь в Рио-де-Жанейро, добрый моряк скончался. Мы вместе с Люси ухаживали за больным. Я закрыл глаза покойному и унес его бесчувственную дочь на другой конец парохода. Мои дружеские слова привели ее в себя, но когда она осознала свое одиночество, то впала в еще более тяжелое состояние. Капитан Грей не оставил никаких распоряжений относительно дочери, да это было и не нужно, как показало состояние его дел. Бедная Люси не напрасно предавалась отчаянию. Она осталась без родных, без денег и приближалась к чужому берегу, где сироте не было приюта. Мы похоронили ее отца в волнах; исполнив эту печальную обязанность, я подошел к Люси с целью попытаться объяснить ей ее положение и поговорить о будущем. Мы приближались к порту, и через несколько часов должны были покинуть пароход. Она слушала меня, но ничего не отвечала.

Тогда я сказал, что должен покинуть ее, и спросил, что она собирается делать. Вместо ответа Люси зарыдала. Я утешал ее как мог.

Прерывающимся голосом она стала молить меня о жалости. С детской простотой она просила не покидать ее; говорила, что она одна на свете, что на берегу она окажется среди чужих людей, умоляла не дать ей пропасть в одиночестве.

Что делать? Жизнь моя не имела цели. Оба мы были сиротами и оба несчастны. Я нашел человека, которому моя жизнь может быть полезной. И хотя я мог спасти ее только от нужды, но это было лучше, чем то, что могло ожидать ее без меня.

Единственным свидетелем нашей свадьбы, которая состоялась через несколько часов после нашего разговора, был старый, закаленный в бурях матрос, знавший и любивший Люси с детства. Имя его, быть может, тебе знакомо: его звали Бен Грант. Но его преданность Люси и погубила ее, как ты узнаешь позже.

С большим трудом я нашел работу у человека, который неожиданно оказался старинным другом моего отца. Он согласился взять меня к себе в контору; иногда он посылал меня в другие города. Служба была постоянная и выгодная; мы перестали нуждаться.

Доброта и веселый нрав даже в нужде не покидали Люси. Она была как цветок, выросший на могиле моих надежд. Но он был рано отнят у меня…

Через два месяца после твоего рождения, дитя мое, и еще раньше, чем ты научилась узнавать отца, я был послан в один из отдаленных от Рио городов. Я аккуратно писал, но мне кажется, что ни одно мое письмо не было получено. Дела забросили меня еще дальше. Спустя месяц я заболел свирепствовавшей в той местности желтой лихорадкой и несколько недель провел между жизнью и смертью. Но страдания мои были ничто в сравнении с тем беспокойством, которое я испытывал, думая о Люси и о тебе. Я рисовал себе всевозможные ужасы, но ни один из них не был ужаснее действительности, которая ожидала меня, когда после болезни я отправился в Рио — без денег, изнуренный, едва прикрытый лохмотьями. Я пришел в свой дом. Он был пуст. Мне посоветовали уехать из этой местности, так как эпидемия той самой болезни, которой переболел я, почти опустошила всю округу. О жене и ребенке никто ничего не мог мне сказать. Я побежал в то ужасное место, где складывали трупы неизвестных, но среди этих полуразложившихся останков я не смог узнать любимых лиц. Целыми неделями скитался я по городу в надежде, что кто-нибудь скажет мне, где Люси, но ни одна живая душа не слышала, что с ней сталось. Я ходил по улицам и по набережной, разыскивая Бена Гранта, которому я поручил тебя с матерью, когда уезжал, но и о нем никто ничего не знал.

Первой моей мыслью было то, что Люси, так долго не получая известий, справится обо мне у хозяина, и, найдя свою квартиру пустой, я прежде всего отправился к нему. Но он тоже пал жертвой эпидемии. Контора была закрыта, дело ликвидировано. Я продолжал свои поиски до тех пор, пока не угасла последняя надежда. Убедившись наконец, что рок продолжает преследовать меня, я сел на пароход и покинул страну, о которой остались такие ужасные воспоминания.

С этих пор начались мои скитания — без конца и без отдыха, и в них прошла вся последующая жизнь. Я объехал, считай, весь свет. Пустыня мне так же хорошо знакома, как и любой город; я знаю дикаря так же, как и цивилизованного человека, и из всего виденного заключил только одно: что мира нет нигде.

Один раз я посетил места своего детства. Неузнанный, незамеченный, я увидел лицо Эмилии, довольное и счастливое, несмотря на слепоту. У камина сидела юная девушка с книгой в руке. Я не понял тогда, что влекло меня к ней и почему мне было так приятно смотреть на нее. Не знаю, быть может, безумное желание войти, назвать себя, умолять Эмилию простить меня, услышать от нее слово прощения и взяло бы верх над страхом, но в это время вошел мистер Грэм, холодный и надменный, как всегда. С минуту я смотрел на него, потом скрылся и на следующий день уехал очень далеко.

Много раз мне хорошо удавались различные предприятия; это приносило мне временную независимость, и я мог предпринимать дорогие путешествия. Но я никогда не старался разбогатеть. Да и что мне было делать с деньгами? Однако случай принес мне богатство, которого я не искал.

Проведя целый год в прериях Запада с приключениями, которые показались бы тебе невероятными, я продолжал свой путь по этим землям — исключительно с целью удовлетворить свою потребность в скитаниях. В конце концов я очутился в краях, которые называли обетованной страной, но которые для многих эмигрантов стали страной обмана и разорения. А я, не искавший золота, был осыпан им. Я одним из первых открыл россыпи. На все заработанные деньги я купил обширный участок земли, не предполагая, что это пустое поле вскоре превратится в богатый город.

Однако это случилось, и я без труда приобрел огромное богатство.

Это было еще не все. Счастливый случай помог мне открыть такую жемчужину, в сравнении с которой ничто и вся Калифорния, и другие золотые россыпи.

Настал голод, за ним болезни и мор. Люди падали на дорогах, те люди, которые, стремясь собрать обильную жатву, не находили и колоса.

Несмотря на неприязнь, которую возбуждали во мне эти люди, я не мог не помогать тем, кто встречался на моем пути, и был за это вознагражден.

Как-то к моей палатке подполз несчастный — в лохмотьях, чуть живой, и умирающим голосом попросил подаяния. Я взял его в мое тесное жилище и постарался помочь ему. Он страдал от голода больше, чем от болезни, и, удовлетворив голод, стал очень грубо относиться ко мне и к моему гостеприимству. Через несколько дней он окреп. Желая отделаться от него, так как он стал казаться мне подозрительным, я предложил ему оставить меня и дал денег, чтобы он мог добраться до ближайших копей и устроиться там на работу. Но ему это не понравилось; он попросил позволения остаться до следующего утра — под предлогом, что скоро ночь, а у него нет крова.

Я, ничего не подозревая, не протестовал. В полночь (у меня чуткий сон) я проснулся и увидел, что мой жилец ограбил меня и собрался бежать. Мало того: когда я схватил его, он был готов убить меня. Но благодаря своей силе и ловкости я обезоружил его. Тогда он стал ползать у моих ног и молить о пощаде. Это его спасло: я позабыл о преступлении гостя и вернул ему свободу взамен этого сокровища.

По моему приказанию он вернул мне украденное золото. При этом из его карманов среди золотых монет к моим ногам упала драгоценность, которая была мне дороже похищенного золота.

Это было обыкновенное кольцо, некогда принадлежавшее моему отцу; до своего второго брака с мистером Грэмом моя мать носила его, потом отдала мне. Я всегда хранил его как самое дорогое наследство и в числе немногих других вещей унес из дома отчима. Я оставил его вместе с часами и другими ценностями Люси, когда уезжал из Рио, и оно теперь для меня было голосом из могилы. Я с волнением спросил своего пленника, где он взял кольцо, но вор упорно молчал. Только мое обещание освободить его от наказания, если расскажет, вырвало у него признание.

Человек этот был Стивен Грант, сын моего старого друга Бена. Он слышал от отца обо всех злоключениях твоей матери. Из его рассказа я понял, что честный, но недоверчивый Бен объяснял мое долгое отсутствие тем, что я решил покинуть семью. Бедное дитя, для которого мое прошлое было тайной, а многое в моем поведении необъяснимо, разделяло страхи и подозрения старого матроса. Она справлялась у моего хозяина, но тот, зная, что я заболел, не хотел огорчать ее и отвечал на ее вопросы так неопределенно, что подозрения Люси укрепились. Уезжать из дома она не хотела, все еще надеясь, что я вернусь, и жила там до тех пор, пока не начала свирепствовать ужасная эпидемия. К этому времени сила и бодрость изменили ей, и Бен, все больше и больше убеждаясь, что наивная Люси покинута, уговорил ее распродать все оставшееся имущество и бежать из зараженной местности, пока не поздно. И она уехала в Бостон на том судне, где Бен служил матросом.

Здесь, в Бостоне, в доме Нэнси Грант и закончилось печальное существование твоей матери. А ты, Гертруда, стала жить у жестокой женщины, которая с удовольствием прогнала бы тебя, если бы не боялась, что ее преступление обнаружится. Это была бессовестная кража, совершенная Нэнси и ее сыном у твоей матери. Нэнси воспользовалась краденым; часть драгоценностей сын продал и забрал деньги, а то, что ему понравилось, оставил себе.

Старое кольцо, которое теперь у меня, последовало бы за другими вещами, если бы не показалось ему слишком малоценным. Однако оно, хотя и временно, спасло вора от наказания. Я же не знал тогда, станет ли оно для меня ключом к счастью или самым ужасным проклятием. Я расспросил Стивена о тебе. У него не было больше причин скрывать правду, и он сказал, что ты жила у Трумана Флинта, а что было позже, не знает. Он знал только, что тебя приютил фонарщик…

Этого было достаточно. Я горел желанием найти свою дочь и поспешил возвратиться в Бостон. Мне нетрудно было напасть на след твоего благодетеля (хотя его уже давно не было в живых), потому что он пользовался очень хорошей репутацией. Я справился о его приемной дочери; девочку тоже не забыли в том квартале, где протекло ее детство.

Но, увы! В то время как я восхищенно слушал похвалы своей дочери, меня как гром поразили слова: “В настоящее время ее взяла на воспитание Эмилия Грэм, слепая барышня”.

Я направился в знакомую контору, и мне сказали, что вся семья Грэмов (и ты тоже) провела зиму в Париже, а теперь находится в Германии. Я сел на пароход и поехал в Ливерпуль, оттуда — в Баден-Баден.

При первом же случае я постарался познакомиться с миссис Грэм. Вскоре я узнал от нее, что вы с Эмилией остались в Бостоне и живете у доктора Джереми.

Я тотчас же уехал обратно и пришел к дому Джереми. Там с виду было пусто, и рабочий, который что-то чинил в доме, сказал, что хозяева уехали; он не мог сказать мне, куда именно, и предложил справиться у слуг. Я храбро позвонил. Ко мне вышла миссис Эллис, та самая женщина, которая двадцать лет назад сказала мне те ужасные слова, мой страшный приговор. Она спокойно выдержала мой испытующий взгляд, и я понял, что она не узнала меня.

Она сообщила мне, что Джереми уехали в Нью-Йорк и возвратятся не раньше, чем через две-три недели.

Ничто не могло быть благоприятнее этого обстоятельства. Я мог присоединиться к вам в путешествии и познакомиться в качестве случайного спутника.

Своей свободой действий я обязан слепоте Эмилии; я мог подходить к вам и даже бывать в вашем обществе. Эмилия не могла меня видеть, а доктор считал умершим. Но все же я боялся говорить в ее присутствии: она могла узнать мой голос. И только когда смерть смотрела нам в глаза, я не смог больше скрываться и заговорил.

Теперь ты должна понять, почему в течение этих недель я так внимательно прислушивался к твоим словам и оценивал твои действия; я старался по твоему лицу читать твои сокровенные мысли.

Особенно в тот день, когда я увидел тебя в горе, мне мучительно хотелось открыться тебе. Не раз я готов был потерять власть над собой, если бы не боялся Эмилии, великодушной ко всем, кроме меня. Я не мог примириться с мыслью, что после признания я из друга превращусь в ненавистного отца. Я предпочитал издали заботиться о своем ребенке.

Я молчал до того страшного часа, когда я невольно выдал свою тайну.

Сможешь ли ты полюбить меня, Гертруда? Я не хочу лишать тебя дома, где ты выросла, и не хочу отнимать у Эмилии ребенка, который ей дорог так же, как и мне. Единственное, чего ищет мое измученное сердце, — твоего обещания, что ты по крайней мере постараешься полюбить своего отца.

И я жду этого с тревогой и надеждой в старой беседке прямо напротив твоего окна».


Глава XLV Жизнь отца | Фонарщик | Глава XLVII Примирение







Loading...