home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Приключения Саида

Сказки Вильгельма Гауфа
о времена Гаруна Аль-Рашида, калифа багдадского, жил в Бальсоре человек по имени Бенезар. У него не было определенного занятия, он не служил и не торговал; поместье его давало ему достаточный доход. Даже когда у него родился сын, то и тогда он продолжал жить ничего не делая, говоря при том: «где двое едят, там будет сыт и третий, неужто же в мои годы начать трудиться для того только, чтобы оставить сыну наследство сотнею золотых лишних. Только бы был хороший человек, а все остальное будет».

И Бенезар сдержал слово. Он и сына не приучал ни к ремеслу, ни к торговле, но о воспитании его заботился; брал ему хороших учителей и хотел, чтобы сын его был также телесно развит; он упражнял его в играх, в верховой езде, в драке и плавании, и молодой Саид скоро стал отличаться между товарищами своими: везде во всех играх и гонках, он был первый.

Когда ему минуло восемнадцать лет, отец стал собирать его на богомолье в Мекку, поклониться гробу Пророка. Таков обычай мусульман. Перед его отъездом отец позвал его к себе. Дав ему добрые советы и наделив его деньгами, он сказал:

— Я должен тебе открыть тайну: ты знаешь, я не суеверен, мать же твоя, вот уже двенадцать лет как она умерла, мать твоя верила в духов и в волшебников, так твердо как в коран. Она меня даже уверяла, что с самого детства ее навещал добрый дух, и я дал ей слово никогда никому об этом не говорить. В то время я смеялся над ее суеверием, но сознаюсь тебе, Саид, что некоторые вещи меня удивляли, и я не умел их себе объяснить. Так однажды целый день шел дождь, было темно как ночью. В четыре часа мне пришли сказать, что Аллах послал нам сына. Я пошел к матери твоей, но меня не пустили; ее комната была заперта. Я постучался — никто не отпирал. Служанки сказали мне, что Земира, мать твоя, выслала их всех, желая остаться одна.

Недовольный, в раздумье стоял я у дверей ее, как вдруг небо прояснилось в одно мгновенье и как чудом каким, только над нашим городом был виден голубой небесный свод, кругом же облегали тучи и молния ежеминутно сверкала. В ту же минуту дверь распахнулась, и сильный запах роз, гвоздики и гиацинтов обдал меня, как только я вошел в комнату. Мать твоя подала мне тебя, указав на серебряный свисток с тонким золотым шнурком, надетый на тебя. «Мой добрый дух был здесь, сказала она, и вот его подарок нашему сыну». — «Так это он прояснил погоду и надушил твою комнату гвоздикой и розами?» — спросил я подсмеиваясь, «если так, то мог бы он подарить что-нибудь получше свистка, хоть бы, например, кошелек с деньгами, или лошадь».

Но мать твоя меня просила не насмехаться, чтобы не рассердить духа.

В угоду ей я замолчал. Прошло шесть лет, Саид; она почувствовала близость смерти, и вручила мне серебряный свисток, поручая передать тебе его, когда тебе минет двадцать лет. После этого она умерла. Вот тот свисток, — сказал Бенезар, — доставая его из ларчика, — возьми его; хотя тебе еще только восемнадцать лет, но ты теперь уезжаешь и кто знает, доживу ли я до твоего возвращения. Ты в восемнадцать лет, также ловок и умен, как иной в двадцать четыре, а потому я не вижу причины почему бы тебе не отдать его теперь же. Отныне ты совершеннолетний, иди с миром и помни отца своего и в счастье и в горе.

Так говорил Бенезар, отпуская сына своего. Растроганный Саид простился с отцом, надев цепочку, заткнул свисток за пояс и вскочив на лошадь полетел к отправлявшемуся в Мекку каравану. Вскоре набралось восемьдесят верблюдов и несколько сот человек. Караван двинулся, и Саид покинул надолго свой родной город.

Сначала путешествие развлекало его, новые впечатления сменялись одно другим, но чем далее они подвигались, чем однообразнее становилась степь — тем более стал думать Саид о том, что говорил ему на прощанье отец.

Вынув свисток, он осмотрел его со всех сторон, приложил ко рту, дунул — но свисток не свистел. Как ни старался, как ни надувался Саид — свисток упорно молчал. В досаде на такой бесполезный подарок, заткнул он его снова за пояс, но мысль о добром духе не покидала его. Он часто слыхал рассказы о волшебниках и волшебницах, но все это было в старину, доселе он не встречал человека, который бы сам бывал в сношении с духами, и вдруг у него в руках был подарок от какого-то доброго духа. Невольно Саид все снова и снова возвращался к этой мысли, она занимала его, не давала ему покою, и он весь день провел как во сне, не принимая участия ни в разговорах, ни в песнях своих спутников.

Саид был красив собою; его смелый, отважный взор и выразительные черты лица придавали ему благородный и положительный вид, редкий в его годы. В полном военном наряде, легко и свободно сидел он на лошади. Невольно всякий засматривался на него и любовался им.

Один из спутников, уже пожилой человек, завел с ним разговор. Саид говорил со стариком разумно и почтительно и все более и более нравился ему. Но как Саид был постоянно занят одною мыслию, то вскоре разговор перешел на добрых и злых духов. Саид спросил старика, верит ли он в них, и в самом ли деле они в постоянном сношении с людьми.

Старик задумчиво погладил бороду. «Предания говорят, что они в старину бывали, но я утверждать не могу, и сам их никогда не видал». И старик стал рассказывать самые удивительные случаи, о которых слыхал. У Саида голова шла кругом, он слушал и не мог наслушаться. Перебирал в голове все, что сказал ему отец, и объяснил себе, что гроза, непогода, запах роз и гиацинтов, при которых появлялся к его матери добрый дух, — все это хорошие предзнаменования, что он родился под покровом наилучшей и доброй волшебницы, что свисток дан ему для того, чтобы в горький час жизни призвать на помощь свою сильную покровительницу. Всю ночь ему грезились волшебные замки, добрые духи, и ему казалось, что он сам живет в волшебном царстве.

Но не долго продолжались его мечты: на другой же день ему пришлось столкнуться с горькою действительностию. Караван шел целый день, Саид не покидал своею товарища, как вдруг вдали показалось что-то темное; иные говорили, что это тучи, другие что это песчаные холмы, некоторые уверяли, что это встречный караван; но старик, опытный в дорогах, тотчас же закричал: «Разбойники! Готовьтесь к нападению!» Мужчины схватились за оружие, женщин и товар сбили в кучу и караван остановился, в ожидании нападения. Медленно подвигалось темное пятно, издали похожее на стаю перелетных птиц, но чем ближе оно подходило, тем быстрее шло и едва люди и копья стали виднеться — как с быстротою молнии шайка разбойников налетела на караван.

При всей храбрости своей, путники не могли одолеть разбойников: их было более четырех сот человек. В общей рукопашной свалке, Саиду вдруг вспомнился его волшебной свисток, он хватился за него, дунул — и в отчаянии опустил руки: свисток не свистел. В бешенстве Саид прицелился в самого видного богато одетого разбойника. Тот зашатался и упал с лошади.

— Аллах! Аллах! Что ты наделал, мальчишка, — обратился старик к Саиду, — теперь все мы пропали.

И в самом деле с той минуты разбойники с яростью и ожесточением бросились добивать всех оставшихся. Саид был разом окружен пятью, шестью человеками; он ловко отбивался копьем своим; вдруг почувствовал закинутую на шею петлю, из которой вырваться уже не мог.

Караван был взят. Разбойники разных племен стали делить добычу и погнали часть на юг, другую на восток. Возле Саида ехало четыре вооруженные всадника, смотревшие на него с особою злобою; они ругались дорогою, не давая ему, ни малейшей свободы; он не смел даже оглядываться на остальную часть разбитого каравана. Однако же Саиду удалось увидать между прочими пленными и старика спутника своего, которого уже считал убитым. Теперь Саид понял, что он убил вероятно атамана всей шайки, и страшно ему было думать об ожидающей его судьбе.

Через несколько времени они приблизились к палаткам. Целая толпа баб и детей выбежала им на встречу. Переговорив несколько слов между собою, разбойники указали на Саида, тогда поднялся общий вой и плач, на него сыпались брань и ругательства. Саида теснили, все на него лезли, замахиваясь кулаками и палками; кричали притом: «Убит его! Убить! Пусть дикие шакалы съедят его мясо! Он убийца Альмансора, храбрейшего из храбрых вождей!» Вооруженные разбойники едва могли отстоять своего пленника и спасти его от разъяренной толпы. «Пошли вы прочь, недоросли! — кричали они, — он должен пасть, но не от бабьих рук, а от меча смелого воина!»

Тогда связали пленников попарно и повели в палатки, Саида же, связанного по рукам и по ногам, повели особо в большую палатку, где по средине сидел человек, богато одетый, по-видимому сам атаман. Провожатые Саида шли грустно опустя головы.

— Я слышу бабий вой, — начал он, — и по лицам вашим вижу, что Альмансора нет более в живых.

— Да, наш храбрый Альмансор пал, но мы привели тебе убийцу его; вот он, как велишь казнить его?

— Кто ты таков? — спросил Селим, сердито глядя на Саида, смело стоявшего перед ним, выжидая своего смертного приговора.

— Я Саид, — отвечал он коротко.

— Отвечай: тайком ты убил моего сына? — спросил Селим, — накинулся на него сзади?

— Нет, я убил его в открытом бою, когда разбойники сами на нас напали, и после того как они у меня на глазах перебили восьмерых товарищей моих.

— Правду ли он говорит? — оборотился Селим к людям, приведшим пленника.

— Правду, Альмансор убит в открытом бою, — отвечал один из них.

— В таком случае, он сделал то же, что сделал бы всякий из нас на его месте, — продолжал Селим, — свобода, жизнь его была в опасности, защищаясь от нападающего, он убил его. Это не преступление; развяжите его!

В удивлении все смотрели на Селима. «Как! Ты не казнишь убийцу сына своего?» — спрашивал один. «Когда бы знать, лучше бы нам было его самим убить», — говорил другой.

— Нет, не убью, даже больше того, беру его лично себе, как должную часть общей добычи; он останется у меня в палатке.

Саид не знал как благодарить за такую милость; когда же его провожатые вышли из палатки и на расспросы толпы отвечали, что Селим простил убийцу, то все клялись, что они ему отомстят за смерть Альмансора, если сам отец не хочет вступится за убитого.

Остальных пленных поделила шайка между собою; некоторых отпустили, ожидая через них взять богатый выкуп за знатных пленников; иных угнали в степь пасти стада; прочие же должны были исполнять самые низкие обязанности при господах своих. Но Саиду везло счастье. Он так полюбился Селиму, что тот смотрел на него скорее как на сына, чем на раба. Однако этим Саид навлекал на себя общее неудовольствие. Слуги ворчали; один он не мог ни куда показываться, везде слышались укоры и брань; даже не раз летала в него стрела, но был ли то счастливый случай или сила волшебного свистка — выстрелы его не задевали, Саид передал о такой к нему ненависти самому атаману, но и тот ничего не мог сделать целой шайке, бывшей в заговоре против убийцы любимого Альмансора. Тогда однажды Селим сказал Саиду:

— Я все еще надеялся, что быть может ты со временем заменишь мне убитого сына моего; но теперь вижу, что это невозможно: все здесь против тебя, жизнь твоя в опасности и тебе невозможно оставаться долее у нас, тебя убьют и тогда — кому от этого будет легче? Когда наши посланные вернутся с выкупом, то я скажу, что получил также и за тебя от отца твоего, и дам тебе верных людей, чтобы вывести тебя из пустыни.

— А могу ли я на них положиться? — спросил Саид, — пожалуй они меня заведут в степь и убьют!

— Нет, уж если они мне дадут слово, то можешь им верить: у нас не бывало случая, чтобы кто изменил своему слову, — спокойно отвечал Селим.

Через несколько дней вернулись посланные с выкупом, и атаман сдержал слово: со слезами простился они с Саидом, подарив ему на дорогу платья, оружие и лошадь, затем созвал людей и заставил их дать страшную клятву, что доверенного им пленника не убьют, и — отпустил Саида.

Молча ехали всадники. Саид видел по лицам их, как им было не по сердцу такое поручение. На грех двое из них сражались в том бою, где пал храбрый Альмансор. Пасмурны были их взоры и сердиты их лица. Проехав часов восемь, они стали между собою перешептываться. Саид прислушался, но не мог понять: они говорили, на особом наречии, употребляемом в важных случаях, особенно в заговорах.

Саид знал это; Селим даже учил его этому языку и Саид настолько научился, что общий смысл разговора и теперь не ушел от него. Но не утешительно ему было слушать спутников своих.

— Вот место, — говорил один, — где мы напали на караван! Тут пал наш храбрый Альмансор!

— Ветер развеял следы лошади его, — продолжал другой, — но место это осталось ясно в памяти моей.

— И к нашему стыду убийца его жив. Видано ли это, чтобы отец прощал такую обиду? Он стар становится, наш Селим, впадает в детство!

— Отец прощает, — заговорил четвертый, — но долг товарищей вступиться и отомстить! Здесь на этом самом месте отплатим ему за убитого друга нашего!

— А клятва! Мы дали слово Селиму, что не убьем его пленника!

— Правда!

— Постойте! — вскричал самый сердитый, — Селим хоть и умен, да не очень. В чем дали мы слово? В чем клялись ему? В том, что сами не убьем, но если его растерзают дикие шакалы или он умрет в степи от зноя, то клятвы мы не преступим. Бросим его здесь связанным — вот и все!

Саид прислушивался и, поняв в чем дело, мигом своротил в сторону и ускакал, прежде чем проводники успели опомниться. Все пятеро врассыпную погнались за беглецом и не трудно им было сладить с ним: вскоре двое заскакали вперед, когда же он хотел повернуть, то уже был окружен со всех сторон. Но и тут они не убили его, а закинув ему петлю, стащили с лошади и, связав его, бросили на раскаленный песок и сами ускакали.

Долго лежал так несчастный Саид. Самые ужасные мысли приходили ему в голову. Он думал о старике отце, о том какая смерть ожидает теперь его самого, брошенного в пустыне. Солнце уже высоко поднялось, все более и более накаляя песок. Собрав все силы, Селим перевернулся; свисток выпал у него из-за пояса. Кое-как пригнув голову, он мог достать его и еще раз в этом отчаянном положении попытаться прибегнуть к его помощи, но — напрасно, свисток не свистел. Саид закинул назад голову и в изнеможении — закрыл глаза и забылся.

Прошло несколько часов, наконец Саид опомнился. Ему слышался какой-то шорох, кто-то взял его за плечи, он закричал думая, что это дикий зверь, но то были люди. Один из них распутывал его ноги и, при первом его движении, сказал: «Он жив, но он нас боится».

Саид открыл глаза. Перед ним стоял приземистый человек с длинною бородою и маленькими глазками; он приветливо с ним говорил, помог сесть, напоил и накормил его. Затем незнакомец сказал ему, что он багдадский купец по имени Калум-Бек и торгует шалями и женскими покрывалами, что ездил за товарами, и возвращаясь домой, на пути своем увидал Саида связанного и полуживого; нарядная одежда и драгоценные камни на кинжале — обратили его внимание, и он подошел к несчастному, чтобы привести его в чувство. Саид горячо поблагодарил купца, которому был обязан жизнью своей; не желая пускаться в путь без всякой защиты, он охотно принял предложенное ему место на одном из навьюченных верблюдов, чтобы вместе отправиться в Багдад. Оттуда он мог надеяться найти себе попутчиков в Бальсору.

Дорогою купец рассказывал о славном властителе их Гаруне Аль-Рашиде, о его справедливом и мудром правлении, как он просто судит самые мудреные и запутанные дела.

«Да, наш властитель замечательный человек, — продолжал купец. Ты например думаешь, что он спит, как всякий другой, а смотришь, он среди ночи ходит по городу, да смотрит за порядком; редко пройдет неделя, чтобы он не наткнулся на какой-нибудь случай, потому что он объезжает город не как знатный вельможа с провожатыми да с факелами, а просто переодетый ходит по улицам один одинешенек, то купцом, то рыбаком, то солдатом. Мне рассказывал это двоюродный брат мой, главный придворный служитель. Хоть он и строго хранит тайны своего господина, а мне все-таки иной раз что-нибудь и скажет, по родству. Вот почему нигде не встретишь такого вежливого обхождения как у нас в Багдаде. Всякого дурака там почитают, ночью не разберешь, не ровно наткнешься на самого калифа».


Сказки Вильгельма Гауфа

Так говорил купец и Саид не смотря на тоску по родине и на горячее желание видеть отца — радовался, что едет в Багдад, где увидит знаменитого Гарун-аль-Рашида.

Через десять дней они доехали до него. Саид дивился красоте и величию города; это было время самого его блеска; купец позвал Саида к себе, чему он очень обрадовался; ему тут только пришло в голову, что воздухом да водой не проживешь и нужны деньги, чтобы заплатить за постой, а потому такое приглашение ему было как раз кстати.

Встав на другое утро, он оделся в свое нарядное платье, и еще стоял любуясь на себя и воображая как на него будут засматриваться в городе, — когда вошел к нему сам купец. Он осмотрел Саида с ног до головы, погладил бороду и с плутовской улыбкою сказал:

— Это все очень хорошо, но ты, брат, кажется мало думаешь о будущем, что же ты будешь делать? Или у тебя в кармане такие богатства, что ты можешь жить наряжаясь, ни о чем не думая?

— Если бы вы, по доброте своей, — начал Саид краснея и запинаясь, — одолжили мне сколько-нибудь взаймы, то я бы вам был очень благодарен. Отец конечно вернет вам тотчас же.

— Отец твой? Да кто он таков? В уме ты что ли? — вскричал купец, громко смеясь. — Думаешь ты, я поверил хоть единому слову из всей твоей сказки? Отец твой богатый человек, на вас напали разбойники, ты жил у них в стану, все это вздор. Я знаю что в Бальсоре всякий зажиточный человек — купец, а купцы все мне известны, там нет ни одного Бенезара. Отец твой нищий и взаймы тебе я не дам. Выдумал ты еще что на вас напали разбойники! Точно мы не знаем, что наш мудрый Гарун аль-Рашид очистил все пути от разбойников. Будто бы это могло остаться в тайне, что целый караван был ограблен и пленен разбойниками!

Бледный от злости, Саид хотел возражать клеветнику, но тот перекричал его и горячась и размахивая руками продолжал.

— А еще ты соврал, что был в плену у самого Селима! Кто его не знает? Кто не слыхал имя страшного, свирепого Селима? Но из его плена живым не уйдешь, а ты смеешь говорить, что ты, убийца сына его, был принят и обласкан им, даже больше того, что он отпустил тебя на волю без выкупа, дав тебе провожатых. И это Селим, который вешает на деревья мирных путников из одного удовольствия, чтобы посмотреть на их мучения! Нет, голубчик, ты уж слишком заврался.

— Клянусь честью моей и бородой пророка, что все это истина! — вскричал Саид.

— Хороша же честь твоя! Безбородый мальчишка, кто тебе поверит?

— Конечно у меня нет свидетелей, но разве не вы нашли меня связанным в степи?

— Я, но связал тебя вероятно какой-нибудь разбойник такой же как и ты сам.

— Меня связал разбойник? Нет, один меня не свяжет, ни даже двое. Меня свяжут только тогда, если сзади накинут петлю. Но все равно, не в том дело. Вы спасли мне жизнь, я вас должен благодарить; скажите же — что вы думали делать, куда девать меня? Без вашей помощи я должен идти по миру. Унижаться перед равным я не стану и пойду прямо к самому калифу.

— Вот как! Только к калифу? — насмешливо переспросил купец. — Это важно! А не дурно бы наперед обдумать, что там тебе не миновать моего двоюродного брата, которому я уж конечно порасскажу о тебе. Не лучше ли, любезный друг, одуматься, да идти ко мне в работу; ты еще молод, можешь исправиться, проживи у меня годок, будешь сидеть в моей лавке, а там если захочешь оставаться еще, то мы условимся, положим плату, а захочешь ехать домой, то за год работы я тебе дам на дорогу денег. Если же ты не хочешь оставаться у меня, то наперед заплати своим платьем и оружием за то, что тебя довез сюда, поил и кормил дорогою. А затем иди себе куда хочешь и проси милостыню где знаешь.

Сказав это, злой купец покинул Саида в горе и раздумье. Что ему было делать? Теперь он понял для чего тот привез его с собою, и взял к себе в дом, чтобы Саид не ушел из его рук. Он хотел бежать, но комната была заперта, а окно с железной решеткою. Долго противился он, наконец решился остаться у купца на год в кабале. Он видел, что ему оставался один исход, больше нечего было делать. Если бы он даже и бежал, то без денег не мог добраться до родины, а потому он решился выжидать удобного случая, чтобы просить защиты у самого калифа.

На другой день Калум Бек повел своего нового сидельца в лавку и указал ему его должность, а именно: стоять перед дверьми, держа в одной руке шаль, в другой покрывало и заманивать покупателей, выкликая товар и цену. И с тех пор, как Саид стоял у лавки — покупателей прибывало все больше и больше; он понял для чего был нужен купцу: Калум-Бек был мал ростом и даже уродлив; когда он стоял у своей лавки, то ему часто приходилось слышать насмешки уличных мальчишек, проходившие женщины называли его пугалом; Саид же был статен и красив, на него многие засматривались и охотно заходили к нему в лавку.

Калум-Бек видел выгоду свою и прибыль и стал ласковее обходиться с своим новым слугою, но это не льстило Саиду, он день и ночь думал об одном, как бы вернуться на родину.

Однажды в лавке было так много покупателей, что все сидельцы были разосланы по домам с покупками. Пришла еще покупательница и, отобрав вещи, требовала, чтобы ей их тотчас отнесли на-дом.

— Через полчаса, раньше невозможно, — говорил Калум-Бек, — потрудитесь подождать или взять кого-нибудь из другой лавки.

— Хорошо! Сам купец, а дает мне такие советы! Да кто мне поручится за чужого мальчишку? Нет, извините, вы обязаны доставить мои покупки домой.

— Полчасика, всего полчасика потрудитесь подождать, — упрашивал купец, — ведь все разосланы, просто не за кого взяться.

— Хороша же ваша лавка, лишнего человека нет, — ворчала покупательница. Да вон это, что за бездельник стоит? Эй, ты, молодец! Бери сверток, неси за мною!

— Нет, извините, этого никак нельзя! Молодец этот не свободен, он у меня народ заманивает.

— Вот еще! Народ заманивает! Товары сами за себя говорят, плохо дело если за этим надо держать такого болвана! На, неси! — и она сунула ему в руки сверток.

— Ну тебя совсем! — крикнул хозяин Саиду, — беги что ли, до возвращайся скорее!

Саид следовал за пожилой женщиной, бойко и проворно шедшей перед ним. Они остановились перед огромным богатым домом, старушка постучалась, и дверь сама отворилась; поднявшись по широкой мраморной лестнице, они вошли в великолепно убранную залу. Саид ничего подобного не видывал; старушка в усталости опустилась на подушки, приказав Саиду положить перед собой покупки, затем дав ему серебряную монету, отпустила домой.

Он уже был у дверей, как вдруг услыхал тонкий и звонкий голосок, назвавший его по имени. В удивлении оглянулся он: кто мог знать его здесь? Вместо старухи на подушках сидела молодая, красивая женщина, окруженная невольницами. Саид остолбенел; скрестив руки, он низко поклонился красавице.

— Милый мой Саид, — начала она, — как мне ни жаль, что печальные обстоятельства привели тебя сюда в Багдад, но такова воля судьбы: твоя участь должна решиться здесь, за то что ты покинул родительский дом до двадцатого года жизни своей. У тебя ли еще мой свисток, Саид?

— У меня! — вскричал он радостно, выдергивая золотую цепочку, — скажи, неужто ты тот самый добрый дух, бывший другом моей покойной матери?

— Да, друг твоей матери и также твой друг, доколе ты останешься добрым, честным человеком. О если бы отец твой послушался меня, ты избегнул много зла и несчастия!

— Что делать! Видно так надо было, — сказал Саид себе в утешение, — теперь же стало быть мои страдания кончились, прошу тебя возьми меня к себе и в своей облачной колеснице перенеси меня к отцу! Даю тебе слово, что оттуда я больше никуда не пойду, пока мне не минет двадцать лет.

— Тебе хорошо говорить, но исполнить это не легко, — отвечал добрый дух, — но я теперь над тобою не властна, с тех пор, как ты вышел из дому отца своего, я больше не могу помочь тебе. Я не могу тебя даже вырвать из когтей злого Калум-Бека, потому что он под особым покровительством сильного врага твоего.

— Врага моего? Так у меня есть сильный враг? — спросил Саид, — стало быть он виноват в моих несчастиях? Но послушай, учить меня и советовать мне ты можешь? Скажи что мне делать? Не идти ли мне к самому калифу просить его защиты?

— Калиф Гарун известный мудрец, но он вверился своему первому придворному, двоюродному брату Калум-Бека; конечно тот заслуживает полного доверия калифа, как добрый, честный человек, но к несчастию, он не знает хорошо своего родственника, и считает его за порядочного человека. Тот успел уже ему рассказать целую сказку о тебе, которую придворный в свою очередь передал калифу и, если ты теперь к нему явишься, то будешь принят очень дурно; со временем это устроится, потому что звезды предсказывают тебе великую милость калифа.

— Плохо мое дело, — со вздохом сказал Саид, — видно мне придется по-прежнему стоять вывеской у лавки моего хозяина. В таком случае я прошу у тебя еще одной милости: здесь в городе еженедельно бывают состязания в езде, стрельбе и драке на копьях между знатной молодежью; наемных людей и рабочих туда не допускают; вот если бы ты могла мне раз в неделю давать лошадь, платье и оружие, да еще сделать, чтобы меня не узнали.

— Это желание позволительное и достойно благородного и храброго юноши, — сказала волшебница, — дед твой по матери был один из храбрейших людей всей Сирии, дух его вселился в тебя. Запомни дом этот. Здесь, к твоим услугам будет всегда готова лошадь, оружие, платье и умыванье, которое изменит твое лицо так, что никто тебя не узнает. Теперь же, прощай, Саид, иди, будь разумен и чист душою. Через полгода твой свисток засвистит, и Зулима всегда будет готова служить тебе.

Саид, поблагодарив свою чудную покровительницу, простился с нею и пошел обратно в лавку.

Он подоспел туда как раз кстати. Лавку Калум-Бека обступила толпа, мальчишки прыгали и дразнили купца, остальные зрители хохотали. Сам он стоял у двери держа шаль в одной руке и покрывало в другой — весь дрожа от злости. Все это произошло от того, что по уходе Саида, Калум-Бек вздумал заменить его и стал возле лавки заманивать покупателей. В это время двое прохожих, будто ища чего-то, уже раза два прошли мимо лавки Калум-Бека. Заметя их нерешительность, он смело обратился к ним, предлагая лучшие шали и покрывала.

— У тебя может быть и очень хороши шали, но не тебя нам нужно, у нас видишь ли жены капризные, приказали купить непременно в лавке красавца Саида, других шалей и носить не хотят, все берут у него — такая теперь мода.

— Он самый тут и есть, это его лавка, — убеждал купец, — но — напрасно, покупатели рассмеялись. Одному из них стало досадно на такой наглый обман, и он вступил с Калум-Беком в спор. Народу собралось много. Купец сердился, горячился, призвал соседей в свидетели; но те, давно уже досадовавшие на Калум-Бека за то, что он отбивал у них покупателей, утаили правду и также напали на бедного купца. Спор не унимался, купца уже схватили за бороду, как вдруг чья-то мощная рука повалила обидчика, чалма и туфли его далеко разлетелись в разные стороны. Товарищ обиженного оглянулся: перед ним стоял рослый красивый человек с выразительными черными глазами, внушавший ему такой страх, что он не решился отплатить за обиженного товарища.

— Вот он! — кричал в радости Калум, — вот он самый, чего же вы еще хотите? Вот он Саид! Но смущенные покупатели, собрав растерянные доспехи, молча удалились, не войдя уже в лавку Саида за указанными шалями.

— Благодетель мой! — вскричал Калум, обращаясь к Саиду, — скажи, чем могу я тебя благодарить? Проси чего хочешь!

Но у Саида первый порыв благородства прошел и он почти раскаивался, что спас от побоев своего врага. Он, однако же, воспользовался его предложением и выпросил себе один свободный вечер в неделю. Калум согласился, будучи уверен, что Саид хотя и на воле, но без денег не уйдет.

Таким образом Саид достиг желаемого. В первую же среду, день назначенный для различных состязаний, Саид объявил своему хозяину, что этот вечер желает быть свободным, и пошел прямо к дому, где виделся со своей благодетельницею. Там снова двери отворились, как только он постучался; его встретили слуги, по-видимому ожидавшие его, не говоря ни слова они повели его вверх по лестнице в отлично убранную комнату. Там ему подали умыться, после чего, взглянув в металлическое зеркало, Саид не мог узнать себя: смуглый, загорелый и с длинной черной бородою — он стал другим человеком, лет на десять старше.

Затем они повели его в другую комнату, где было приготовлено целое одеяние, которого бы не постыдился и сам Калиф в день блестящего смотра войск своих. Самая тонкая чалма с бриллиантовой застежкою, тяжелое малиновое шелковое платье, затканное серебром, и панцырь из самых мелких серебряных колец, изгибавшийся при малейшем движении, отчетливой и тонкой работы — вот наряд, в который облачился Саид. Одевшись он уже хотел выйти, как слуги подали ему от хозяйки шелковый платок: стоило утереться им и чары от умыванья исчезнут и борода пропадет.

На дворе стояли три оседланные лошади; Саид вскочил на лучшую, двое слуг на других и втроем отправились на сборище. Едва успел Саид приблизиться, как нарядным платьем и оружием своим обратил на себя общее внимание; он въехал в круг; по краям стояли толпы народа. Собрание молодых людей было блестящее. Даже сами братья Калифа участвовали в нем. Едва Саид подъехал к незнакомому обществу как из среды его отделились сын великого визиря с товарищами своими и, встретя незнакомца, почтительно ему поклонились, прося принять участие в их играх. Сын визиря спросил Саида как его зовут, откуда родом-племенем? Саид назвался Альмансором из Каира, прибавив, что проездом и наслышась о храброй и ловкой багдадской молодежи, пожелал с ними повидаться. Ему подали копье, предоставя выбор стороны, к которой он желал принадлежать.

Саид уже обратил на себя внимание своей наружностью, одеждой и оружием теперь же еще больше любовались его ловкостью и проворством. Его лошадь летела как птица, его копье было еще быстрее. Он победил храбрейших из противников своих и к концу игр был признан единодушно общим победителем, даже брат калифа и сын визиря, бывшие на его стороне, пожелали потягаться с ним лично. Али, брат калифа, был вскоре побежден; но сын великого визиря так храбро сражался, что после долгого спора оставили решение до следующего раза.

На другой день весь город только и говорил, что о прекрасном, богатом и храбром иностранце. Всякий кто его видел, даже побежденные — все восхищались им. Его хвалили, о нем толковали даже при нем самом, в лавке Калум-Бека. Жалели только, что не знали где найти его.

На следующий раз приготовленное платье было еще великолепнее, оружие еще богаче прежнего. Полгорода сбежался на игры, даже сам калиф вышел на балкон, посмотреть на славного иностранца и по окончании состязания повесил ему на шею золотую гривну. Понятно, что вторичная победа вызвала общую зависть и негодование. Поднялся ропот. «Какой-то чужой, пришелец невесть откуда — и не дает нам ходу, ему и честь и похвала, за ним и слава и победа! И он будет хвастать в других городах, что в Багдаде не нашлось никого, кто бы мог осилить его?» Так говорила молодежь и решено было в следующий же раз как бы случайно в играх одолеть, его напав на него сам-четверт.

Такое неудовольствие не ушло от зоркого глаза Саида: он видел как побежденные стоя в куче вели долгие переговоры, заметил неприязнь их к нему и даже сын визиря и брат калифа, относившиеся к нему по видимому дружелюбно, надоедали ему своими расспросами, где он живет, чем занимается, что ему в Багдаде больше всего нравится и т. д.

Странно, что самый злой враг Саида-Альмансора был тот самый покупатель, которого он так ловко повалил, вступившись за хозяина своего; точно будто он узнал Саида, с такою завистью он смотрел на него. Этого человека боялся теперь Саид, ему все приходило в голову, не узнал ли он его, может быть по голосу и по росту, если не по лицу. Такое открытие было бы для него пагубным, тогда бы он не ушел от насмешек всей толпы. Условленное нападение товарищей прошло очень удачно для Саида как благодаря его личной храбрости, так и заступничеству друзей его, сына визиря и брата калифа, которые, увидав Альмансора окруженного шестью воинами, старавшимися его сбросить с лошади — подлетели к нему на помощь, разогнали напавших, пригрозив им, что за это их могут впредь исключить из игр.

Так прожил Саид уже более четырех месяцев, как однажды возвращаясь с состязания поздно вечером, он услыхал разговор шедших перед ним людей, на знакомом ему наречии разбойников. Испугавшись он было хотел от них укрыться, но одумавшись он решил лучше подслушать их и этим быть может предупредить какое-нибудь несчастье. Так он и сделал: нагнав их, он стал прислушиваться.

— Привратник сказал, что сегодня ночью он с великим визирем будет в той улице направо от базара, — говорил один.

— Визиря, положим, бояться нечего, — говорил другой, — он уж стар да и не герой же он, а вот калиф другое дело, и сам он люто дерется да и не поверю я, чтобы где-нибудь издали за ним не следили с дюжину здоровенных телохранителей.

— Нет, — перебил третий, — это верно, он ходит одинешенек, разве с визирем или с каким придворным. Не уйдет от нас, сегодня же будет нашим; только чур не убивать его!

— Нет, лучше всего петлю на шею да живым взять, коли убьешь, так выкупу не дадут.

— Стало быть решено: до полуночи мы соберемся! — покончили они и разошлись в разные стороны.

Саид был поражен; он бросился ко дворцу калифа, тотчас предупредить его и рассказать ему все слышанное; но дорогою вспомнил слова доброй волшебницы, что калиф не расположен к нему, и потому решил лучше остаться до ночи, подкараулить разбойников и лично защитить калифа. Так он и сделал. Он не вернулся к Калум-Беку, а дождавшись ночи, прошел мимо базара в условную улицу и там спрятался за выступом дома. Так простоял он около часа, как вдруг увидел двоих людей, тихо подвигавшихся вперед. Сначала он думал, что это сам калиф с визирем, но один из них захлопал в ладоши, и на зов этот явились еще двое. Пошептавшись они разошлись и спрятались в разных местах неподалеку от него, один же из них стал прохаживаться взад и вперед по улице. Ночь была темная; Саид стал вслушиваться.

Прошло еще около получаса; со стороны базара снова послышались шаги; разбойник тихо скользнул мимо Саида. Шаги приближались, и уже Саид различал темные человеческие облики, когда разбойник захлопал в ладоши и в ту же минуту трое остальных выскочили из засады.

Казалось, что и оборонявшиеся были вооружены, потому что слышались удары мечей. Выдернув саблю, Саид бросился на помощь, с криком: «Да здравствует великий Гарун!» и одним ударом повалив нападавшего разбойника, бросился на двоих других, которые только что закинули петлю, готовясь обезоружить жертву свою. Саид хотел перерубить закинутую веревку, но попал разбойнику по руке и отсек ее; разбойник с криком упал на колена; тут подоспел на помощь четвертый, боровшийся с другим прохожим, но тот, на которого была закинута петля, увидав себя освобожденным, бросился в свою очередь Саиду на помощь и вонзил кинжал в грудь третьего разбойника. Увидя это, четвертый, бросив саблю, бежал.

Не долго был Саид в раздумье, кого именно он спас.

— Я не ожидал такого нападения, но еще меньше мог надеяться на чью либо помощь, — сказал освобожденный. — Кто ты, говори, и почему ты узнал меня? Слышал ты раньше о заговоре? Отвечай.

— Я шел сегодня вечером по улице Эль-Малек, позади четырех людей, говоривших на особом мошенническом наречии; когда-то я учился ему и понял, что они сговаривались схватить тебя и твоего достойного визиря. Предупреждать было уже поздно, и я решился идти сюда, подстеречь их и спасти тебя.

— Благодарю тебя, — сказал калиф. — Вот тебе кольцо, с ним ты придешь завтра ко мне; а теперь пойдем отсюда, здесь не следует оставаться дольше: того гляди — негодяи снова сойдутся и тогда от них не уйдешь. Мы после поговорим о награде твоей.

С этими словами он подал Саиду кольцо, уводя за собою визиря, но тот остановился и подав удивленному Саиду тяжелый кошелек с золотом, сказал ему: «Калиф властен награждать тебя как хочет, даже может назначить тебя моим преемником, если желает; я этого не могу и, чем откладывать до завтра, отдам тебе лучше сегодня: возьми этот кошелек и помни, если бы тебе когда понадобилась моя помощь — я всегда готов к твоим услугам».

Саид был вне себя от счастья. Но дома его уже ждали. Калум-Бек беспокоился о нем и стал побаиваться, не пропал ли его доходный красавец; а потому он с бранью встретил Саида. Тот не вытерпел и, зная, что подарок визиря и обещанная награда калифа, вполне обеспечат его обратный путь — объявил тут же своему хозяину, что покидает его.

— Эх ты оборванец! Да куда ты сунешься? Кто тебя поить и кормить станет? — злобно кричал на него Калум-Бек.

— Не беспокойтесь, сам позабочусь, — дерзко отвечал Саид, — а вам желаю счастливо оставаться, прощайте.

И с этими словами, он выбежал из лавки. Калум-Бек не мог опомниться, так это поразило его; когда же он хватился, то Саид был уже далеко.

На следующее утро он разослал своих сидельцев по городу отыскивать беглеца. Посланные вернулись к нему с ответом, что видели Саида, выходившего из мечети, шел он к караван-сараю, в богатой одежде, с дорогим оружием и не походил на бедного Саида, работника Калум-Бека.

Купец взбесился. «Он меня обокрал! Негодный! Старый я дурак, не догадался раньше!» И он бросился к начальнику полиции просить заступиться. Полицейские знали, что у Калум-Бека родственник важное придворное лицо, и приложили все старания, чтобы разыскать вора.

Саид сидел спокойно, ни о чем не заботясь, в караван-сарае, толкуя с каким-то купцом о путешествии своем в Балсору, как вдруг его схватили и связали ему руки назад. В ту же минуту явился Калум-Бек и, запустив руки в карманы Саида, вытащил оттуда большой мешок с золотом.

— Смотрите сколько наворовал, — кричал он. — Это он крал у меня исподволь! И весь народ кругом дивился и с ужасом повторял: «Такой молодой! Красавец! А уж какой испорченный! Судить его! Судить!» И его повели на суд.

Саид хотел оправдываться, но ему не дали говорить, выслушав только купца. Судья объявил: «На днях вышел указ калифа: кто совершит воровство на сто золотых и притом на базаре — тот ссылается на пустынный остров. Уже девятнадцать воров у нас сидят, этот двадцатый составит полный груз барки, а потому завтра она отправляется в путь».

Саид был в отчаянии; он умолял, чтобы его выслушали, чтобы позволили только слово сказать калифу — но напрасно, его отвели в тюрьму. Калум-Бек также вовсе не желал такого приговора, ему хотелось удержать у себя Саида, и он было заступился за него; но судья объявил приговор окончательным. «Ты получил свои деньги, иди и будь доволен, иначе я взыщу с тебя штраф».

Калум-Бек ушел недовольный, а Саида отвели в мрачную, сырую темницу. Там валялись на соломе девятнадцать приговоренных, которые приняли нового пришельца с насмешками и бранью. Как ни ужасно было положение Саида, как ни грустно ему было расставаться с родиной, но он рад был покинуть эту страшную темницу и сменить ее на какую бы то ни было свободу. Однако он ошибался. На судне ему было не лучше. Всех их спустили вниз, в тесную и темную каюту, где поднялась ссора и драка из-за мест. Кормили их по разу в сутки хлебом, овощами и поили водою. Это делалось при огне: так темно было в каюте. Через каждые два-три дня умирало по одному человеку от дурного содержания и душного спертого воздуха. Благодаря своему крепкому здоровью, Саид перенес все это.

Так прошло две недели. Однажды утром заключенные почувствовали сильную качку. Саид радовался приближению бури, надеясь, что смерть избавит его из этого ужасного заключения.

Сильнее и сильнее били волны, крики и вопли доносились с палубы. Вдруг все стихло, и в то же время, один из ссыльных заметил течь. Тогда они стали стучаться в дверь, но ответа не было. Вода прибывала; в отчаянии заключенные бросились к дверям и общим напором выбили ее вон. Выбежав на палубу, они изумились: команды более не было, все люди спаслись в лодках, покинув их на верную смерть.

Не прошло и получаса как судно затрещало, и новый порыв бури разбил его вдребезги. Саид, крепко ухватясь за мачту, сидел на ней верхом, волны бросали его из стороны в сторону; но он, гребя ногами, снова выплывал поверх воды. Так бился он около получаса, как вдруг свисток его снова выпал из-за пояса. В последний раз хотел он испытать силу его, и ухватясь одной рукой за мачту, другою взял свисток, поднес к губам, дунул и раздался чистый, звонкий свист. Волны улеглись, буря успокоилась, и Саид вздохнул свободно; он стал оглядываться, не виднелся ли где берег, и вдруг почувствовал, что обломок мачты будто вырастал под ним и шевелился. Саид взглянул: то была более не мачта, а огромный дельфин. Он испугался, но увидя, что дельфин плывет гладко и ровно, успокоился. Он понял, что это была добрая волшебница, спасавшая его, и Саид громко послал ей горячее спасибо.

Дельфин мчался как стрела, к вечеру показался берег; они завернули в устье реки. Но против теченья плыли медленнее. Проголодавшись, Саид пожелал поесть и снова свистнул. Дельфин остановился: из воды поднялся накрытый стол, сухой, будто целую неделю простоял на солнце. Он был обставлен самыми отборными яствами. Саид с жадностью накинулся на них: давно уже не наедался он досыта. Поев вдоволь, он проговорил «спасибо!» — стол исчез, и толкнув ногой дельфина, Саид поплыл дальше.

Солнце уже садилось, когда вдали показался город; его высокие мечети напоминали Саиду неприятный для него Багдад. Но он верил, что его сильная, добрая заступница не отдаст его во власть злому, ненавистному для него Калум-Беку. Не доезжая города, у самого берега стоял великолепный загородный дом; к удивлению Саида, дельфин плыл прямо на него.

На крыше виднелось несколько человек богато одетых; у берега множество слуг в удивлении глядели на него. Дельфин остановился у мраморной лестницы, сходившей в самую, воду и едва ступил на нее Саид, как дельфин исчез.


Сказки Вильгельма Гауфа

Несколько слуг спустилось к нему, приглашая его войти в дом от имени своего господина. Они подали Саиду сухое платье на смену и затем повели его на крышу.

Там стояло три человека; самый рослый и красивый вышел навстречу.

— Кто ты, странный незнакомец, — начал он, — который повелевает рыбами? Ты ездишь на них как лучший ездок на своем послушном рысаке. Скажи, волшебник ты или смертный, как и мы?

— Если вы желаете, то я расскажу вам все мои похождения, — сказал Саид, — плохо мне жилось последнее время!

И он стол рассказывать все, что с ним было от того самого дня, когда покинул родительский дом, и до его чудного спасения. Слушавшие часто перебивали его удивляясь ему. Когда же он кончил, то хозяин дома спросил его:

— Я верю тебе, Саид, но ты говорил, что получил на состязании в награду от самого калифа цепь и затем кольцо; не можешь ли ты нам их показать?

— Конечно могу; я свято храню их на груди, берегу как дорогую мне память. Я считаю самым славным подвигом своим, что я спас великого калифа от рук злодеев.

— Это оно! Мое кольцо! — вскричал хозяин, осмотрев кольцо Саида. — Обнимем его, визирь, и поблагодарим за спасение жизни нашей.

Саиду казалось, что он бредит. Сам калиф обнимал и целовал его вместе с визирем; как только опомнился Саид, он вырвался из их объятий и, бросясь наземь, просил у калифа прощенья, что не узнал своего господина и властителя, великого Гаруна Аль-Рашида.

— Считай меня отныне своим другом, — сказал ему калиф, — оставайся при мне, ты будешь моим самым близким человеком. Не всякий придворный сделал бы для меня то, что ты сделал. Ты доказал мне свою верность, я могу на тебя положиться.

Саид благодарил его, обещаясь век свой служить ему; но просил только позволенья съездить наперед к отцу, который о нем наверно беспокоился. Калиф отпустил его, указав ему наперед целый ряд великолепных комнат, которые отдавал Саиду, обещая при этом со временем построить ему особый дворец.

Как только весть о прибытии Саида разнеслась, так брат калифа и сын визиря поспешили к нему; они благодарили его за спасение жизни дорогих им людей, прося его быть друзьями. «Мы давно друзья», — отвечал он им и показал цепь, полученную им на состязаниях. Оба слушавшие остолбенели от удивления. Они не верили глазам своим: неужто это был тот смуглый чернобородый незнакомец, который побеждал их так искусно во всех играх? В доказательство он спросил тупое оружие и тут же побил своих противников. Теперь его признали за непобедимого Альмансора и с новою радостью обнялись со своим старым другом.

На другой день, когда Саид с великим визирем сидели у калифа, главный придворный Месрур вошел к калифу.

— Я пришел просить милости, — сказал он.

— Говори, — отвечал Гарун.

— Я привел брата двоюродного, славного купца Калум-Бека, окажите милость, рассудите вы его с балсорским купцом, сын которого был у Калум-Бека в лавке; за воровство он был сослан, но дорогою бежал, теперь этот человек спрашивает с Калум-Бека своего сына. Откуда же ему его взять? Он просит твоей милости, рассуди их своим светлым умом.

— Хорошо, я готов, — сказал калиф. Пусть брат твой и противник его придут через полчаса в суд.

— Человек этот, наверное, твой отец, Саид, — сказал калиф как только Месрур вышел из комнаты, — хорошо что я знаю все до мельчайшей подробности, я могу судить теперь судом Соломона. Саид, спрячься за занавесь моего трона, а ты, великий визирь, позови мне полицейского, так поспешно осудившего.

Оба исполнили приказание калифа. Сердце Саида громко забилось, когда он увидел вошедшего в комнату старого хилого старика: то был отец его. За ним шел Калум-Бек; с самоуверенной улыбкой поменялся он взглядом с Месруром, и досадно стало на него Саиду.

Зала была полна народу; все сошлись слушать суд калифа.

Калиф сел на трон; великий визирь вызвал истца с просьбою.

Калум-Бек вышел смело и начал свой рассказ.

— Несколько дней тому назад стою я перед своею лавкою, — говорил он, — идет мимо меня человек с кошельком в руках и кричит: «Вот награда тому, кто укажет мне Саида из Балсоры!» «Я знаю где он, давай сюда!», — отозвался я. Тогда он обрадовавшись — зашел ко мне в лавку и весело стал меня расспрашивать.

— Ты отец его Бенезар? — спросил я.

— Да, — отвечал он, и тут я рассказал ему все подробно, как я нашел Саида покинутого в пустыне, как спас его, привез в город; в радости старик подарил мне кошелек с деньгами, но странный человек! Когда я ему сказал, что сын его служил у меня, что себя дурно вел и, наконец, обокрав меня, бежал, — то он не поверил мне и вот уже несколько дней, как требует от меня своего сына и данный мне кошелек с деньгами. Я ему конечно ни того, ни другого вернуть не могу, потому что, во первых, не знаю где его сын, а во вторых, деньги заслужил, сказав ему о нем.

Затем стал говорить отец Саида. Он описал своего сына как самого честного, хорошего человека, который никогда не мог унизиться на столько, чтобы стать вором. Он просил калифа произвести следствие.

— Надеюсь, ты как должно было, заявил полиции? — спросил калиф истца.

— Конечно заявил.

— Привести мне полицейского судью! — приказал калиф.

К общему удивлению, судья словно вырос из земли. Калиф спросил его, помнит ли он это дело, и тот отвечал утвердительно.

— Сознался вор на допросе? — спросил Гарун.

— Нет, он даже ни с кем не хотел говорить кроме вас.

— Но я его не помню что-то.

— Вы и не видали его, — сказал судья, — если бы я стал водить к вам всех, кто желает лично говорить с вами, то вам бы день-деньской отбою не было от просителей.

— Ты знаешь, что я готов выслушать всякого, — сказал Гарун, — но вероятно улики были слишком ясны, оправдания ни к чему не служили. Были у тебя на то свидетели, Калум, что именно эти деньги были твои?

— Свидетели? — повторил тот несколько смутясь, — нет, свидетелей у меня не было, да и к тому же ведь все деньги равны, кто же может быть свидетелем, что у меня недостает именно этих ста золотых.

— В таком случае почему же ты знал, что эти деньги украдены у тебя?

— Я узнал свой кошелек.

— Он у тебя с собой?

— Вот он, — отвечал купец, вынимая кошелек и вручая его великому визирю для передачи калифу.

— И этот кошелек твой, говоришь ты? — вскричал визирь в удивлении и негодовании. — Скотина ты эдакая! Мой это кошелек, я своеручно отдал его полный золота человеку, спасшему мне жизнь.

— И ты готов в этом дать присягу? — спросил калиф визиря.

— Да, отвечал визирь, — это работа дочери моей.

— Так как же это, стало быть, тебя неверно известили? С чего ты взял, что кошелек этот купца Калум-Бека? — продолжал калиф допрашивать судью.

— Он мне сам клялся в этом, — отвечал робко судя.

— Стало быть ты ложно клялся? — загремел калиф, и Калум-Бек задрожал перед грозным судьею.

— Всемогущий Аллах! Я не смею говорить против великого визиря, он конечно человек набожный и хорошей жизни, но все же кошелек этот мой, и негодяй Саид украл его у меня. Я бы дал тысячу золотых, если бы Саид был тут налицо!

— Куда же ты девал Саида, — допрашивал калиф судью, — скажи где он, я хочу привезти его сюда, чтобы он сам отвечал мне.

— Я сослал его на пустынный остров, — отвечал тот.

— О Саид! Саид! Сын мой! — воскликнул старик отец его, заливаясь слезами.

— Стало быть он сознался в вине своей?

— Да, помнится, — выговорил с трудом судья после долгого замешательства.

— Но ты не уверен? — закричал калиф грозным голосом, — ты не уверен? В таком случае мы спросим самого его. Выходи, Саид! А ты, Калум-Бек, давай сюда тысячу золотых за то, что он явится сюда.

Саид вышел. Калум-Бек и судья думали, что видят привидение; бросясь в ноги калифу, они просили пощады. Старик отец без чувств упал на руки к сыну, которого он считал умершим. Калиф с непоколебимою твердостью продолжал: — Говори же теперь, сознался он в вине своей или нет?

— Нет, нет! — завопил судья, — я его и не спрашивал, я выслушал только Калум-Бека, как более надежного и видного человека.


Сказки Вильгельма Гауфа

— А разве я тебя затем посадил судить и рядить народ, чтобы ты слушал одних видных да знатных? За это ты сам пойдешь на десять лет на пустынный остров, где можешь обдумывать на досуге о людском правосудии; ты же, низкая тварь, которая спасаешь умирающего не ради его самого, а ради своей выгоды, ты за это уплатишь, как я тебе уже сказал, тысячу золотых.

Калум было обрадовался, что дешево отделался, и хотел уже благодарить калифа, но тот продолжал:

— За ложную же присягу, которую ты принял из-за сотни золотых, тебе дадут сто ударов по пятам, а затем предоставляю самому Саиду выбирать, что он желает получить с тебя за напраслину — лавку ли твою и тебя самого как сидельца в ней, или за каждый прослуженный у тебя день по десяти золотых.

— Оставьте его в покое, — сказал Саид, — мне его добро не нужно.

— Нет, этого нельзя, — сказал калиф, — если ты не хочешь, то я за тебя решу: пусть он уплатит деньгами, а ты рассчитай сколько дней ты у него пробыл. Теперь довольно! Уведите их!

Подсудимых увели, а калиф с Бенезаром и Саидом перешли в другую комнату, где калиф сам рассказал, как храбрый Саид спас ему жизнь. Он предложил Бенезару переселиться к сыну своему в Багдад, на что старик с радостью согласился. Съездив в Балсору, он перевез оттуда все свое огромное имущество и зажил весело и счастливо с Саидом.

Калиф исполнил свое обещание и выстроил ему целый дворец. Лучшими друзьями Саида были брат калифа и сын визиря, и вскоре в Багдаде вошло в поговорку: «быть счастливым как Саид Бенезаров сын».


— Под такую сказку и спать не хочется, — сказал механик, — я бы готов просидеть три ночи, только бы слушать. Был я прежде на колокольном заводе; хозяин наш был богатый человек и не скряга, нечего сказать, а раз как нам случилась спешная работа, да пришлось просидеть ночь отливая колокол, так мы и ждали, что вот он нам поставит вина на угощение, а вместо того обнесли разок да и полно; хозяин сам принялся рассказывать о своем былом, как он странствовал по белу свету, а за ним и старший мастер и потом все поочередно. Ночь прошла; не успели оглянуться как настал день. Тут мы поняли уловку хозяина, потому что как поспел колокол так вина не пожалел он, и дал нам пить в волю.

— Видно, умный человек был ваш хозяин, — сказал студент, — это известное дело, ни что так не удерживает от сна как разговор, потому-то я не остаюсь один, а то как раз задремлю.

— Да это всякий мужик знает, — заметил охотник, — и бабы по вечерам сходятся на посиделки, чтобы не дремать за работою.

— И не задремлешь под их беседу: про такие-то страсти рассказывают, — сказал извощик, — что жутко одному становится ночью; все о чертях, о ведьмах да о привидениях говорят.

— Я ненавижу эти рассказы о привидениях, — заметил студент.

— А я так люблю, — сказал механик, — так страшно становится, что даже дрожь пробирает.

— Что же тут хорошего! — перебил студент, — такими глупостями набивать головы!

— Известно глупости, ведь им и не веришь, а так вот слушаешь как сказку.

— Да, слушаешь как сказку, а сам все-таки трусишь, — продолжал студент. Я помню как еще ребенком слышал такие острастки: «Полно ворочаться, засыпай скорее, не то смотри, придет за тобой черный дядя! Слышишь стучит?» И остается в ребенке безотчетный страх; ему рассказывают о привидениях, и он боится войти в темную комнату; ему чудится, что кто-то сидит в углу; он боится, что вот впотьмах загорятся глаза огнем. Хоть со временем и понимаешь, что все это вздор, но разве мало людей необразованных, которые верят в привидения?

— Да, да, правда ваша, — сказал извощик, — не только, что верят, а беды через это сколько бывало. У меня у самого сестра так умерла.

— Как умерла? — спросили все в голос.

— Да так; собрались они вот также в деревне на посиделки; девки и бабы прядут, а парни сказки сказывают. Вот один и начал рассказывать про старого лавочника, который уже десять лет как умер; и говорит, будто он ровно в полночь встает из могилы и идет в свою лавку, там вешает товар и нашептывает, чтобы полфунта обратились днем в целый фунт. Тут, как водится, нашлись люди подтвердившие это; говорили, что на деревне были люди, которые сами видели мертвеца. Сестра моя стала смеяться над суеверными:

— Все это вздор, — сказала она, — кто раз умер, тот не встанет!

Но к несчастью она сама в этом была не тверда. Ее поймали на слове:

— А если так, то докажи, что не боишься, ступай ночью на кладбище одна! Вот и не пойдешь!

Ее это задело.

— Нет, пойду, это дело немудреное!

— Ну ступай и принеси оттуда цветок, чтобы тебе поверить, а то, пожалуй, обманешь.

— Зачем обманывать! Какой цветок вам принесть?

— Белый шиповник, там только и есть один кустик в цвету на той новой могилке, что возле лавочниковой.

Сестра встала и пошла; парни хвалили ее, а бабы покачивали головами:

— Каково то еще будет? Дай Бог, чтобы с рук сошло!

Полночь приближалась, месяц светил; сестра начинала трусить.

Она уже прошла мимо нескольких гробниц, приближаясь к могиле старика. Наконец, дрожа от страха, наклонилась к кусту и только что хотела сорвать цветок, как услышала за собою шорох; она вздрогнула, оглянулась — с могилы сыпалась в сторону земля и медленно показался оттуда бледный, худой старик в колпаке. Перепуганная сестра не верила глазам своим. Но когда старик, стоя в могиле, хриплым голосом сказал: «Здравствуй, девушка, что поздненько пришла?» — то сестра, не помня себя от страха, бросилась бежать через кладбище и едва волоча ноги добралась до избы, где ее ожидали. От слабости она не могла дойти до дома, ее отнесли; хотя на другой же день мы узнали, что это был могильщик, готовивший за ночь какому-то покойнику могилу, но для нее было уже поздно, она лежала без памяти в бреду и через трое суток умерла горячкою.

Извощик замолчал. Все с участием на него смотрели.

— При этом мне вспомнилось одно предание, также связанное с грустным случаем, — сказал золотовщик, — я расскажу вам, слушайте.

И он начал.



Холодное сердце Сказка | Сказки Вильгельма Гауфа | Стинфольская пещера







Loading...