home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

Loading...


Холодное сердце

(Окончание)

Сказки Вильгельма Гауфа
понедельник утром Петер пошел на завод и нашел там не только рабочих, но и других людей, не особенно приятных, а именно исправника и несколько полицейских. Исправник вежливо поздоровался с ним, спросил как он почивал, затем достал длинный список — в нем все значились его долги.

— В состоянии вы заплатить, или нет? — сурово спросил исправник. — И нельзя ли поскорее? У меня времени мало.

Петер растерялся, признался, что у него ничего нет, и предоставил полиции описывает и завод, и дом, и конюшни, и сараи — все, все. Когда исправник со своими помощниками занялся этим делом, он про себя подумал: — «В бор недалеко. Если Стеклушка меня надул, попробую с Чурбаном». Он побежал так быстро, как будто гналась за ним по пятам. Когда он мчался мимо того места, где он в первый раз говорил со Стеклушкой, ему показалось, будто невидимые руки старались удержать его; но он вырвался и добежал до границы, т. е. до рва, который он хорошо запомнил. Едва он успел прокричать, еле переводя дух: «Чурбан! Господин Чурбан!» — как великан с багром уже стоял перед ним.

— Ага! Пришел небось? — захохотал Чурбан. — Что, брат? Облупили молодца? Ну полно, не тужи. Все твои беды от этого дрянного Стеклушки. Если уж дарить, то надо дарить не скупясь, не так, как этот маленький скряга. Пойдем ко мне; потолкуем и посмотрим, сойдемся ли в цене.

«В цене сойдемся ли?» — подумал Петер. — «Что может он у меня потребовать? Что я могу ему продать? В кабалу, что ли, возьмет меня, чтоб я ему отслужил?» Они сначала шли круто в гору, потом вдруг очутились на краю глубокого, отвесного обрыва. Чурбан спрыгнул с него как ни в чем не бывало, но каков же был испуг Петера, когда его проводник вдруг вырос перед ним с башню, протянул ему ладонь, такую широкую как стол, и пригласил его сесть на эту руку! Однако не время было рассуждать: Петер сел на руку и зажмурился, а когда почувствовал под собою землю и открыл глаза, увидел Чурбана в прежнем виде, а в нескольких шагах — обыкновенный крестьянский дом. Светелка, в которую они вошли, отличалась от других только тем, что в ней, по-видимому, никто не жил. Все же убранство — деревянные стенные часы, широкие лавки, полки со всякой утварью — было такое же как везде. Чурбан усадил гостя к большому столу, вышел и воротился с большой кружкой вина и стаканами. Он налил гостю вина и завлек его в разговор о всякой всячине, и сам тоже много рассказывал о чужих краях, о прекрасных городах и реках — да так его разохотил, что он прямо признался, что смерть хотелось бы попутешествовать.

— Отчего-же, — с притворным добродушием возразил ему на это Чурбан, — можно и попутешествовать, и делом позаняться; мало ли что можно бы, только храбрость нужна, твердость, спокойный дух, а против этого есть помеха — глупое сердце. Вспомни-ка: сколько раз ты ощущал и в голове и в груди мужество и силу на какое-нибудь предприятие, а сердце завозится, заколотится, ты и струсишь, смутишься. А оскорбления? Незаслуженные обвинения? Не стыдно ли обращать внимание на такие пустяки? Разве тебе в голову ударило, когда тебя вчера обвинили обманщиком и негодяем? Или живот заболел, когда исправник пришел описывать твое имущество? Скажи сам — где ты почувствовал боль?


Сказки Вильгельма Гауфа

— В сердце, — отвечал Петер, прижимая руку к высоко поднимающейся груди; ему и теперь казалось, что сердце у него то куда-то глубоко западает, то выскочить хочет.

— Ты перебросал много сот гульденов на всяких нищих и попрошаек — какая тебе от этого польза? Пожелали тебе всяких благ и здоровья, но разве ты от этого стал здоровее? За половину этих брошенных денег ты мог бы держать хорошего доктора, а это для твоего здоровья было бы полезнее. А что тебя заставляло доставать из кармана деньги каждый раз, как нищий протягивал к тебе свою изодранную шапку? Сердце, опять-таки сердце, а не глаза и не язык, не руки и не ноги. Ты, как говорится, слишком все принимал к сердцу — так или нет?

— Но что же мне делать? Как это изменить? Вот хоть бы теперь: я всеми силами стараюсь его сдержать, а оно бьется до боли.

— Понятное дело! — засмеялся ужасный хозяин, — где тебе справиться? А ты вот отдай его мне — увидишь как тогда будет хорошо.

— Вам? Сердце отдать? — в ужасе воскликнул Петер, — да ведь я тогда сейчас умру! Ни за что!

— Ну конечно, если бы кто из ваших хирургов вздумал вынимать у тебя сердце, ты умер бы непременно. А я — дело другое. Впрочем ступай за мною, убедись своими собственными глазами.

Чурбан встал и повел Петера в небольшую каморку. Сердце его судорожно сжалось, но он о нем забыл, так удивило его то, что он увидел. На нескольких деревянных полках стояли стеклянные банки, наполненные какой-то жидкостью, а в каждой банке было по сердцу; кроме того на банках были наклеены ярлыки с именами; на одном написано было: «Сердце исправника Ф.», на другом — «сердце Толстого Исака», на третьем — «Сердце Богатого Плясуна», далее — «Сердце Длинного Шмуркеля», тут были сердца шести хлебных торговцев, ростовщиков, сердца восьми маклеров, сердце главного лесничего, словом сказать, коллекция знатнейших сердец в околотке.

— Видишь? — сказал Чурбан, — все эти люди сбросили с себя всякие тревоги и заботы; из этих сердец ни одно уже бурно не бьется, и бывшие владельцы их вполне довольны, что отделались от неспокойных жильцов.

— Но что же, однако, у них теперь в груди вместо сердца? — спросил Петер, у которого голова кругом шла от всего, что он видел и слышал.

— А вот что, — и он подал ему из ящика каменное сердце.

— Вот что! — молвил Петер, и мороз невольно пробежал по его спине. — Каменное сердце! Однако, г. Чурбан, ведь от такого сердца должно быть холодно в груди? А?

— Не то что холодно, а приятно прохладно. Зачем сердцу быть непременно теплым? Зимой оно все равно не согреет — рюмка водки в десять раз больше поможет от мороза, нежели самое горячее сердце, а летом, в жар — ты не поверишь как славно, свежо от этакого сердца. А главное — ни страха, ни испуга, ни глупой жалости, ничего такого не делается при каменном сердце.

— И это все, что вы можете мне дать? — недовольным тоном спросил Петер, — я у вас прошу денег, а вы мне даете камень.

— Ну, сотенки тысяч гульденов, я полагаю, хватит тебе на первый раз. Если ловко пустишь в оборот, можешь сделаться миллионером.

— Сто тысяч! — воскликнул, ушам не веря, бедный угольщик. — Ну, ну, не стучи так — скоро расстанемся. Хорошо, я согласен: дайте мне камень и деньги, а эту вечную помеху можете взять себе.

— Я так и знал, что ты малый не глупый, — ухмыльнулся Чурбан. — Пойдем же, выпьем еще, а там — денежки отсчитаем.

Они опять сели к столу, и пили до тех пор, пока Петер впал в глубокий сон.

Он проснулся от веселых звуков почтового рожка. Он сидел в богатой дорожной карете, катил по широкому шоссе, и когда выглянул из окна, то завидел горы Чернолесья далеко назади, в синем тумане. Сначала он не верил, что это он сам сидит в карете. И платье на нем было не прежнее. Но он так ясно помнил все, что с ним случилось, что наконец убедился и очень обрадовался. Только ему странно стало, отчего это ему ни капельки не жалко родной стороны, родных гор и лесов, из которых он уезжал в первый раз в жизни; даже когда он вспомнил о старухе матери, которая сидит одна, в нужде, в горе, да еще убивается по нем, не зная, что с ним сделалось — у него не нашлось ни слезинки. «Ах да! — спохватился он, — слезы и вздохи, грусть и жалость, это все из сердца, а у меня, по милости Чурбана, спасибо ему, сердце каменное, холодное».

Он приложил руку к груди — там было совсем спокойно и тихо. — «Если он на счет ста тысяч так же сдержал слово, как на счет сердца — славно!» — подумал он и начал осматривать карету. Ему попадались белье, платье всякого рода, но денег он долго не находил. Наконец он открыл сумку, а в сумке много и серебра и золота, и кредитных писем на имя первых банкиров во всех главных городах. — «Ну вот, теперь все устроилось так, как мне хотелось», — подумал он и ловко уселся в покойной карете.

Два года ездил он по свету и ничего не видал кроме почтовых станций, домов по сторонам в городах, да вывесок гостиниц, в которых он останавливался; впрочем он всегда нанимал человека, который показывал ему достопримечательности каждого города. Но его ничто не радовало, не занимало: ни дворцы, ни картины, ни музыка, ни театры; его каменное сердце ни в чем не принимало участия, его глаза и уши притупились ко всему прекрасному. Ничто не доставляло ему удовольствия, кроме еды и спанья; так он и жил: без цели ездил по свету, со скуки ел и со скуки же спал. По временам он припоминал, что ему было лучше и веселее, когда он был бедняком, и должен был постоянным трудом кормить себя и свою мат, что в то время его радовал каждый прекрасный вид, что он любил слушать музыку и пение, что он часто по целым часам радовался приходу матери в лес, к угольной куче, с незатейливым обедом. Когда он думал о прошлом, его особенно удивляло, что он теперь не может даже смеяться, тогда как прежде хохотал от всяких пустяков. Когда другие смеялись, он из вежливости растягивал рот, но ему совсем не было смешно. Он себя чувствовал необыкновенно спокойно, но довольным не мог назваться. И не тоска по родине или печаль одолели его, и просто пустота, скука, бесцельность. Наконец он решился ехать домой.

Первое, что он сделал — отправился к Чурбану, который принял его по-приятельски.

— Ну, — сказал он ему, — путешествовал я, всего насмотрелся: все глупости, скука одна. Вообще должен я сказать, что этот камень, который вы положили мне в грудь, пренесносная вещь. Он избавляет меня от многого; я никогда не сержусь, не огорчаюсь, но и не радуюсь, не веселюсь, точно живу на половину. Нельзя ли сделать его поподвижнее? А то, всего лучше — отдайте-ка мне мое прежнее сердце. Оно хотя и беспокоило меня подчас, а все же оно было живое, веселое, доброе, словом — хорошее было сердце.

Леший злобно засмеялся.

— Ну нет, погоди; как умрешь, тогда тебе возвратится твое живое, чувствительное сердце, — на радость или на горе. Это уж ты там увидишь, а здесь на земле не получишь — и не думай. Только вот что: ездил-то ты ездил, да без толку. А ты вот что сделай: поселись где-нибудь тут, построй себе дом, женись, пусти деньги в оборот. Ты до сих пор жил без дела, от праздности соскучился, да и сваливаешь все на это невинное сердце.

Петер согласился с Чурбаном, что он хандрит только от праздности, и тут же решил посвятить себя исключительно увеличению своего состояния. Чурбан подарил ему на разживу еще сто тысяч гульденов, и они расстались приятелями.

Скоро по Чернолесью пошла молва, что Петер воротился и стал еще гораздо богаче. Все у него пошло по прежнему. Его принимали везде, льстили ему, почтительно смотрели как он играл в большую с толстым Исаком. Только он теперь завел не стекольный завод, а лесную торговлю, впрочем больше для вида; а в сущности он промышлял тем, что отдавал в рост хлеб и деньги. Половина Чернолесья понемногу задолжала ему, и он драл с бедных немилосердные проценты, а хлеб отпускал им по тройной цене. С исправником он вошел в тесную дружбу, и как только кто не платит ему в срок, так исправник мигом налетает со своей ватагой, все опишет, оценит и выгонит все семейство в лес. Сначала это доставляло богатому Петеру некоторые неприятности. Несчастные, ограбленные им, толпами осаждали его дверь, мужчины умоляли об отсрочке, женщины старались умилостивить каменное сердце, дети плакали и просили Христа ради кусочка хлеба. Но когда он завел себе пару больших, сердитых псов и стал натравливать их на кого надо было, эта «кошачья музыка», как он выражался, разом прекратилась. Всего более досаждала ему «старуха» — так называл он свою мать. Она осталась без всего, когда продали дом и завод, а сын ее, возвратившись богачом, даже не осведомился о ней. Больная, слабая, одряхлевшая, она притащится, бывало, с клюкою к нему во двор. Войти в дом она не смела, потому что ее уже три раза оттуда выгоняли, но ей больно было существовать подаяниями чужих людей, когда родной сын мог бы доставить ей безбедную, спокойную старость. Но холодное, каменное сердце не могло быть тронуто бледными, знакомыми чертами, укорительно просящими глазами, протянутой исхудалой рукою. Иногда он, сердито ворча, завертывал мелкую монету в бумагу и высылал ей чрез слугу; он слышал ее дрожащий голос, когда она благодарила и желала ему всякого благополучия, слышал как она, покашливая, уходила — но он думал только о том, что опять понапрасну истратил несколько грошей.

Наконец ему пришло в голову жениться. Он знал, что во всем Чернолесье каждый отец охотно отдаст за него свою дочь, но он был очень разборчив. Он объехал весь лес, поглядел всех невест и ни одну не нашел достаточно красивою. Вот однажды говорят ему, что первая красавица и самая хорошая девушка во всем Чернолесье — дочь бедного дровосека, живет безвыходно дома, на танцы не ходит даже в самые большие праздники, и вдобавок отличная хозяйка. Узнав об этом чуде, Петер тотчас же решился на ней посвататься и поехал. Отец красавицы Лизы очень изумился посещению такого знатного господина, но еще более изумился, узнав, что это богач Петер, и что он желает сделаться его зятем. Он не думал долго — как было не схватиться за такое счастие! Он был уверен, что наступил конец его бедности и заботам, и дал слово, даже не спрашивая дочери, которая, из покорности к отцу, беспрекословно пошла за богача.

Но невесело зажилось ей, бедной, в богатом доме мужа. Она считала себя хорошей хозяйкой, однако ничем не могла ему угодить. Ей было жалко бедных, и зная как богат ее муж, она не считала преступлением дать старухе грош или старику рюмку вина; но когда Петер это однажды заметил, то грубо крикнул на нее:

— Как ты смеешь бросать мое добро всяким бродягам и оборванцам! Сама нищая, так и принимаешь нищих? Смотри у меня, чтоб этого не было, не то…

Бедная Лиза долго плакала в своей комнатке, но не смела ослушаться жестокого мужа, и скоро прослыла еще более скупою, чем он. Но однажды она сидела на скамейке у крылечка, пряла и напевала песенку. Она была веселее обыкновенного, потому что погода была отличная, а Петер уехал в лес. Вдруг видит — идет старичок, а на спине у него большой, большой мешок, и издали уже слышно, как он тяжело дышит. Лиза с участием поглядела на него и подумала про себя, что такого старика грех так нагружать. Только что она это подумала — старичок перед самым домом споткнулся и чуть не упал со всем мешком.

— Ах, сжальтесь, хозяюшка, вынесите мне глоток воды! — заговорил старичок, — я дальше не могу идти, жажда замучила.

— Как можно в ваши годы носить такие тяжести! — сказала Лиза.

— Да, кабы не бедность! А то надо же жить, — ответил он, — такой богатой женщине где знать каково бедным, и каким благодеянием бывает глоток свежей воды в такую жару!

Она побежала в дом и налила в большую кружку не воды, а вина, да еще положила сверху небольшой круглый хлеб и вынесла старику. Тот поглядел на нее с удивлением, и на глазах его навернулись слезы.

— Я уже очень стар, сказал он, — но немногих видал людей таких добрых и сострадательных. За это вам будет хорошо и здесь и там. Господь не оставит вас без награды.

— И даже не долго заставит ее ждать! — раздался страшный голос за ними, — они оглянулись и увидели стоявшего тут Петера с налитым кровью лицом. — Так ты лучшим вином моим поишь бродяг? Да еще из мой собственной кружки? Вот тебе за это!

Лиза упала к его ногам и умоляла о прощении, но каменное сердце не знало жалости; он перевернул в руке кнут и с такой силою ударил ее в лоб кнутовищем, что она упала, бездыханная, на руки старику. Тут Петер все-таки как будто испугался; он наклонился, посмотреть жива ли она, но старичок заговорил знакомым голосом:

— Не трудись, Петер — ты сломал прекраснейший, благоуханнейший цветок всего Чернолесья, и он более никогда не зацветет.

У Петера вся кровь отхлынула к сердцу.

— Так это вы, господин Стеклушка? — сказал он в смущении. — Впрочем, что сделано, того не переделать — верно так надо было. Надеюсь, что вы на меня не донесете в суд?

— Негодяй! — возразил Стеклушка. — Какая мне нужда отдать твое тело виселице? Не земных судов тебе надо бояться, а других, более строгих, потому что ты продал душу свою нечистому.

— А если и продал, — закричал Петер, — то никто этому виной, кроме тебя, с твоими обманчивыми богатствами. Это ты сгубил меня своим коварством; по твоей милости я должен был искать помощи у другого, и на тебе ответ за меня.

Но едва он это сказал, как маленький леший начал расти и дуться — вырос большой, большой, глаза как плошки, изо рта пламя идет. Петер упал на колена и дрожал как лист — и каменное сердце не помогло. Леший точно тисками схватил его за ворот, повертел его, как ветер крутит сухую былинку, и бросил его оземь с такой силою, что ребра затрещали.

— Червь презренный! — загремел он, — я бы мог на месте разбить тебя, но ради этой невинной мертвой женщины, которая меня накормила и напоила, даю тебе восемь дней сроку. Если ты тогда не обратишься к добру, я приду и раздроблю тебя, и ты умрешь на веки во всех своих грехах.

Поздно вечером, прохожие завидели богатого Петера, лежавшего замертво на земле. Они его долго переворачивали со стороны на сторону и не могли разобрать, есть ли в нем еще жизнь. Наконец один вошел в дом, принес воды и спрыснул его. Тогда Петер глубоко вздохнул, открыл глаза, долго озирался, и наконец спросил про жену — но никто не видал ее. Он поблагодарил прохожих за помощь, потихоньку побрел в дом и стал везде искать — но жены его не было нигде: то, что сначала показалось ему безобразным сном, оказывалось действительностью. Ему начали приходить странные мысли. Чувствовать он не мог ничего — на то у него было каменное сердце, но умом он припоминал, что такая жизнь, какою он теперь живет, не ведет к добру — он это не раз слышал, да и видел на других. А между тем, он никого не знал, на ком лежало бы столько слез, проклятий, отчаяния, и наконец — убийство! И кого? жены! Доброй, покорной, невинной! Сердце не говорило, потому что у него уже не было более сердца, но голова работала; он провел мучительную ночь, а когда заснул прерывистым, тяжелым сном, его ежеминутно будил тихий знакомый голос — голос убитой жены его, — который говорил ему: «Петер, достань себе сердце потеплее!»

Следующий день он провел в трактире, чтоб заглушить докучные мысли, но они не отставали от него. К этому прибавилось новое беспокойство. Он всем говорил, что жена его ушла к больному отцу на побывку, и ему конечно поверили; но ведь должны же были наконец узнать, что ее там не бывало, а тогда что? Да и страшная угроза, оскорбленного им лешего не выходила у него из ума.

Так прошло шесть ужасных, бесконечных дней. А по ночам, все тот же голос твердил ему, да так ласково, так жалостно: — «Петер, достань себе сердце потеплее!» Наконец на седьмой день он не выдержал: оделся в лучший наряд, отправился в еловую чащу и нерешительно проговорил заклинание.

Стеклушка тотчас же явился, только не ласковый, приветливый, как в первый раз, а мрачный и печальный; он был весь в черном, а на шляпе развевался длинный черный флер. Петеру не нужно было спрашивать, по ком он надел траур.

— Чего тебе надо от меня? — спросил он тихо.

— Ах, господин Стеклушка! Ведь мне осталось еще одно желание, — ответил Петер с опущенными глазами.

— Разве у каменного сердца могут быть желания? У тебя все есть, что требуется для удовлетворения твоих низких наклонностей. Я едва ли исполню твое желание.

— Но ведь вы предоставили мне три желания; одно по уговору еще за мною.

— Да, но я тоже имею право не исполнить его, если оно безрассудно. Говори.

— Возьмите у меня этот мертвый камень, отдайте мне мое живое сердце!

— Да разве со мной ты сторговался? Чурбан я, что ли, который дарит богатства и каменные сердца? Ступай к нему, у него требуй своего сердца.

— Увы, он его ни за что не отдаст!

— Ты мне жалок, при всей твоей испорченности, — сказал Стеклушка после некоторого размышления. — Твое желание не безрассудно, поэтому я не могу отказать тебе, по крайней мере в моей помощи. Слушай же. Сердце твое ты никогда не получишь никакими силами, а хитростью — может и удастся, потому что Чурбан глуп, хоть и считает себя ужасно умным.

Леший дал Петеру крестик из чистого стекла и научил его, что ему делать.

Петер отправился прямо в трущобу к Чурбану.

— Что? Жену убил? — встретил его тот с ужасным смехом. — Дело житейское — да и поделом ей: зачем мотала мужнино добро. А только тебе придется теперь на время уехать за границу, и ты пришел за деньгами, так, что ли?

— Отгадал, — ответил Петер, — только давай побольше — до Америки далеко.

Они вошли в хату. Пока Чурбан доставал из сундука свертки золота и раскладывал их на столе, Петер заговорил:

— Как ты, однако, ловко надуваешь, Чурбан! Уверил же ты меня, что положил мне камень в грудь, а мое сердце у тебя!

— А разве не так? — с удивлением спросил Чурбан, — разве ты чувствуешь свое сердце? Разве оно не холодно как лед? Разве ты ощущаешь страх, или печаль, или раскаяние?

— Ты только отупил мое сердце, но оно все-таки у меня в груди, и у толстого Исаака есть — он мне сам сказал. Где тебе незаметно вынуть у человека из груди сердце! Для этого надо быть колдуном.

— Но уверяю же я тебя, — с досадой возразил ему Чурбан, — что у тебя и у Исаака, и у всех богатых людей, которые имели со мною дело, все такие холодные, каменные сердца, а настоящие у меня здесь хранятся.

— Какой ты однако мастер врать! — засмеялся Петер. — Неужели, ты думаешь, я в чутких краях не видал таких фокусов? Сердца у тебя из воска поделаны. Ты богат, это так, только уж никак не колдун.

Великан осердился и бросился к своей каморке.

— Иди сюда, — крикнул он Петеру, — прочти-ка все ярлыки: видишь — вон и твое сердце. Видишь как его дергает? Разве так можно сделать из воску?

— Да уж из воску! — дразнил его Петер. — Как ты себе хочешь, а уж ты не колдун: фокусник — пожалуй, только не колдун.

— Да я тебе докажу! — сердито крикнул тот. — Сейчас сам почувствуешь, твое это сердце или нет.

Он проворно расстегнул Петеру камзол, вынул из груди камень, взял из банки настоящее сердце, дохнул на него и ловко положил на место; в ту же минуту Петер почувствовал, как оно забилось.

— Ну что? Теперь каково? — спросил Чурбан с усмешкой.

— Твоя правда! — ответил Петер, тихонько доставая из кармана крестик. — Ну, признаюсь, — я бы никогда не поверил!

— Вот видишь ли, что я настоящий колдун! Однако, давай-ка его назад.

— Позвольте, позвольте! — отстранил его Петер, отступив на шаг и подняв перед ним крестик. — Этого хочешь? Что? Попался? — и он начал читать все молитвы, какие только приходили ему на память.

Чурбан начал ежиться, жаться, сделался совсем маленьким, упал на землю, валялся и вился у него в ногах как червь, и так стонал, что кругом все сердца затрепетали и застучали — точно часы у часовщика. Петеру стало страшно, он выбежал вон из хаты, вскарабкался, сам не помнил потом как, на отвесный обрыв; он слышал как Чурбан поднимался, топал ногами, метался, проклинал его, — но он благополучно добрался до верху и побежал прямо к чаще. Разразилась ужасная буря, гром перекатывался не переставая, молнии направо и налево от него падали на деревья, но он, невредимый, добежал до владений Стеклушки.

Его сердце радостно билось, только потому, что оно опять билось. Но вдруг он с ужасом припомнил всю свою жизнь за последние годы: припомнилась старуха мать, брошенная на произвол нужды, красавица жена, убитая из скупости! Он сам себе казался отверженцем из людей и горько плакал, когда дошел до ели Стеклушки.

Маленький леший сидел под своей елью и курил маленькую трубочку; лицо его было ласковее, веселее.

— О чем ты плачешь, Петер? — спросил он. — Или не получил обратно сердца?

— Ах, тогда я бы не плакал, — вздохнул Петер, — когда у меня в груди лежал камень, глаза мои всегда были сухи, как земля в поле. В том-то и дело, что я получил обратно свое настоящее сердце, и оно разрывается на части, как подумаю, что я наделал. Ведь я людей грабил, да еще травил собаками, а жену — вы ведь сами видели!..

— Петер, ты великий грешник, — торжественно сказал Стеклушка, — деньги и праздность довели тебя до того, что сердце у тебя сделалось каменное, не знало более ни радости, ни горя, ни сострадания, ни раскаяния. Но теперь ты искренно раскаялся, а это много значит. Может быть, я еще могу что-нибудь сделать для тебя.

— Ничего не надо, ничего не хочу! — отвечал Петер и грустно понурил голову. — Для меня все кончено, в жизнь мою мне не радоваться; что мне одному делать на свете? Мать моя никогда меня не простит; да может быть я ее загнал в могилу. Я изверг, чудовище! А Лиза, моя бедная жена! Лучше убейте и меня, господин Стеклушка, — один конец!

— Хорошо, если непременно желаешь — можно. Топор у меня недалеко.

Леший не торопясь выколотил трубочку и спрятал ее в карман, потом встал и медленно ушел за ель. Петер, не переставая плакать, сел на траву; жизнь ему была противна; он равнодушно ждал смертного удара. Немного спустя он услышал за собою шаги. — «Это он идет», — подумал он, и не шевельнулся.

— Оглянись-ка сначала, Петер! — раздался голос Стеклушки.

Он утер глаза, оглянулся — и увидел жену и мать, которые ласково глядели на него.

— Лиза, ты жива? — радостно вскричал он и вскочил, — и ты, матушка? И вы простили меня?

— Они тебя прощают, — ответил за них Стеклушка, — потому что ты искренно раскаялся; все будет забыто. Воротись в отцовскую хату, и будь по-прежнему угольщиком. Если ты хороший человек, ты будешь уважать свое ремесло, и люди будут тебя более любить и почитать, чем если б у тебя было десять бочек с золотом.

Так сказал Стеклушка и простился с ними.

Великолепный дом богача Петера более не существовал: его зажгла молния, и он сгорел дотла, со всеми сокровищами. Но до отцовской хаты было недалеко: все трое направились прямо туда, даже не думая о постигшем их полном разорении. Но как же удивились они, когда, на месте убогой хаты, они нашли красивый, удобный крестьянский домик со всеми принадлежностями, лошадью, коровой, домашней птицей, всякой хозяйственной утварью и запасами! Роскоши — никакой, но все было чисто и удобно.

— Это подарок доброго Стеклушки! — воскликнул Петер.

— Какая прелесть! — сказала Лиза, — и здесь я буду чувствовать себя гораздо больше дома, чем в больших хоромах, с толпой прислуги.

С этих пор Петер сделался добрым, трудолюбивым человеком.

Он жил тихо и счастливо, и впоследствии, когда у него были уже седые волосы, он часто говаривал:

«Лучше довольствоваться немногим, нежели иметь деньги и всякое добро, но при этом — холодное сердце».


Так прошло дней пять, а выкупа еще по-видимому не было. Пленники выходили из терпенья; страшные подозрения начинали мучить их.

— Мне сил нет долее терпеть! — сказал однажды охотник: — я убегу отсюда, во что бы то ни стало. Я решусь на убийство, лишь бы освободиться. Общими силами мы может быть и сладим. Я должен вам сказать, что за разбойниками следят — это выболтали мне бабы; а чуть им придется плохо, они убьют нашу графиню, это я тоже слышал.

Мальчик заплакал, закрыв лицо руками.

— Полно, что плакать, время еще терпит, они не приступили еще к нам с ножом к горлу, мы и сами не сплошаем, — утешал охотник. Слушайте же: как только ночь наступит, я выхожу из шалаша и иду прямо на караульного; он конечно окликнет, а я ему в ответ скажу, что графиня внезапно заболела и, прежде чем он опомнится, я сшибу его с лошади, затем приду за вами и мы все втроем уже нападем на второго, а с третьим и подавно сладим.

Охотник разгорячился, глаза его блестели, мальчику сделалось даже страшно; он только было хотел отговаривать его, как дверь тихонько отворилась и в шалаш скользнул кто-то. Это был сам атаман. Тихонько притворив за собою дверь, он махнул рукою, чтобы пленники сидели смирно, и затем обратясь к мнимой графине, начал:

— Графиня, вы в плохом положении. Ваш муж не сдержал слова и не прислал требуемого выкупа; мало того, он поднял на ноги полицию; по лесу ходят вооруженные люди, разыскивают нас. Одно из двух: или жизнь ваша графу недорога, или он не верит нашему слову. А потому вы в наших руках. Что вы на это скажете?

В недоумении и испуге смотрели пленные друг на друга, не зная что отвечать. Мальчик боялся открыться, чтобы не было хуже.

— Я вас слишком уважаю, и не могу так жестоко поступить с вами. Но спасти вас я не в силах. Вот вам одно средство: хотите бежать со мной?

Такого предложения никто не ожидал.

— Большинство товарищей моих уходит в Италию, чтобы примкнуть к большой шайке; мне же это ремесло не по вкусу; я не могу служить под чужим началом, а потому хочу вовсе покинуть его, избрав себе другое занятие. Дайте мне слово, что вы своим влиянием поможете мне определиться на службу.

Мальчик в смущении молчал. Обманывать разбойника он не мог, признаться ему — не решался.

Разбойник продолжал:

— Я не требую многого, буду доволен всякой службою.

— Я сделаю все что могу, — едва проговорил мальчик, опустив глаза, — и буду утешаться мыслью, что помогла вам бросить это постыдное занятие.

Тронутый словами графини, атаман поцеловал ее руку и, шепнув ей, что бы она была готова через два часа, тихонько вышел вон. Пленники свободно вздохнули.

— Сам Бог послал ему такие мысли! — сказал охотник. — Можно ли поверить, что мы снова будем свободны!

Вскоре атаман вернулся. Он подал графине небольшой сверток.

— Потрудитесь переодеться в мужское платье, — сказал он, — так нам ловчее будешь бежать.

Затем он снова вышел. Охотник едва мог удержаться от смеха.

— Вот так славно! Вторичное переодеванье! — говорил он, — пожалуй это платье будет скорее по тебе.

Переодевшись золотовщик бережно спрятал платье графини, сказав, что желает сохранить его на память такого странного приключения!

Наконец пришел атаман, готовый в путь. Все они вооружились и пошли. Караульного у шалаша их не было, и потому они вышли никем незамеченные. Однако разбойник не повел их обычным путем, а позади шалашей завел в лесную чащу, прямо к крутой, почти отвесной скале. Взобраться на нее почти не было возможности; но вскоре путники приметили веревочную лестницу, спущенную с верху. Атаман шел впереди, подавая графине руку. На верху они нашли тропинку, которая вела прямо к большой дороге, как объяснил атаман. После трехчасового пути они присели отдохнуть, и атаман подал спутникам своим по куску хлеба и даже угостил вином.

— Я думаю, мы через час должны наткнуться на цепь солдат, которою обложен лес, тогда уже я попрошу вашего заступничества.

Отдохнув с полчаса, они пошли дальше. Уже начинало светать, когда раздался голос «Стой! Кто идет?» — и человек пять солдат подошли к ним, с приказанием идти за ними к офицеру и объявить кто они такие. Солдаты стали показываться со всех сторон; офицер сидел невдалеке под деревом. Только было он хотел начать допрос, как один из солдат вскричал:

— Какими судьбами? Григорий, наш охотник! Ты как здесь очутился?

— Я самый! Просто чудом спасся из рук этого народа!

Все дивились такой встрече; охотник же просил переговорить с офицером наедине и объяснил ему кто их проводник. Офицер передал радостную весть о сдаче самого атамана всем солдатам и затем сам повез пленников своих в город. Молодого золотовщика он взял к себе в карету. Весть о его благородном поступке вскоре разнеслась по всему городу, и всякий желал видеть храброго и доброго мальчика. Когда же его привели в ратушу, то его встретил и обнял почтенный человек, сам граф, и благодарил его со слезами на глазах за спасение жены его.

— Говори, что ты желаешь, чтобы я для тебя сделал, — сказал он ему. И мальчик вспомнил разбойнике. Он рассказал графу, что обязан жизнью атаману, который спас его, думая, что спасает графиню.

И граф дал слово помочь разбойнику. В тот же день граф повел счастливого мальчика к самой графине; она не знала как выразить ему свою благодарность. Призвав детей, она указывала на него, говоря: «Вот тот, который меня спас; благодарите его за то, что ваша мать осталась в живых».

После первой радости такой встречи графиня приказала человеку принести платье и котомку мальчика.

— Вот тебе в целости все, что ты мне отдал в ужасную минуту, — сказала она, — но я тебе не верну этого, я спрячу платье на память от тебя, и куплю за ту цену, которая была назначена для моего выкупа.

Мальчик даже испугался таким огромным деньгам.

— Извольте взять мое платье, если вам угодно, графиня, но денег от вас я не приму, а прошу у вас одного: позвольте мне в случае нужды обратиться к вам.

Как ни старались уговорить его, но напрасно, о деньгах он не хотел и слышать.

— Я было и забыл! — вдруг вскричал он. — Я совсем забыл, что в котомке у меня есть чужая вещь, которую я отдать не могу.

— Что такое? — полюбопытствовала графиня.

Мальчик вынул небольшую сафьянную коробочку.

— Это не мое, — сказал он, — я нес эти серьги и брошку моей крестной матери, это ее заказ. Графиня открыла коробочку и вскрикнула:

— Как? Эти камни ты несешь крестной матери своей, она сама тебе их дала?

— Да, и заказала отделать.

— О счастливый случай судьбы! Так ты стало быть Феликс, мой крестник!

— Неужто вы та самая графиня Зандова? И это стало быть ваш замок, именно тот замок, куда я шел? О как я рад! Хоть чем-нибудь я мог вам отплатить за ваши благодеяния!

— Отныне ты будешь моим сыном, — сказала растроганная графиня, — я буду заботиться о тебе как о родном.

И она сдержала слово. Она помогла крестнику стать на ноги, купила ему в городе лавку, дала денег для начала торговли, обзавела его всем; вскоре он разжился и стал известным мастером во всем околодке. Его похождения были всем известны и его уважали не только как искусного мастера, но и хорошего человека. Бывший его попутчик, механик, поместился также у него и часто они вспоминали о былых временах. Студент стал ученым профессором, но он не забывал своего товарища, с которым когда-то бедствовали вместе. Об атамане же разбойников дошли слухи, что он стал хорошим солдатом.

Золотовщик радовался этому; он с любовью вспоминал атамана, хотя и бывшего причиною стольким несчастий, но вместе с тем спасшего его жизнь.


Сказки Вильгельма Гауфа

Сказки Вильгельма Гауфа

Сказки Вильгельма Гауфа


Стинфольская пещера | Сказки Вильгельма Гауфа |







Loading...